Иные судьбы
Александр Кагор

© Александр Кагор, 2025

ISBN 978-5-0065-3285-4

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Иные судьбы

Предисловие

В разные периоды развития человечества авторы в своем литературном творчестве пытались разобраться в сущности проблемы одиночества. В широком понимании слова – это социально-психологическое явление, которое, прежде всего, связано с отсутствием близких и тесных контактов с другими людьми. Казалось бы, все просто и понятно, но какая палитра чувств скрывается в нем: боль, трагичность, пустота, отчужденность, опустошенность, отрешенность, равнодушие, страдание, а может, следование моде, аристократическое позерство, уединение, умиротворение, романтичность, служение высокому. Именно в силу этого разнообразия и полярности много жизненно важных вопросов до сих пор не нашли своего однозначного ответа: можно ли одинокому человеку быть счастливым; можно ли быть одиноким, если рядом много людей; как победить одиночество; как понять одиночество; как принять одиночество? Рассказы, представленные в сборнике, дают возможность читателю поразмышлять о них, задуматься о современной действительности, в которой цифровизация обрекает человечество на утрату потребности в душевном общении, изменить взгляд на тех, кто рядом, научиться ценить и любить жизнь во всем ее многообразии. И если прочтение книги позволит впустить в свое сердце немного тепла, добра и искренности, может быть, душевная гармония и всеобъемлющее счастье станет намного ближе.

Одинокость

Глава первая

Анне Кашкиной, выдающемуся поэту…

Отец умер неделю назад… Я никак не мог смириться с этой мыслью. За три дня до этого навещая его в больнице, я видел перед собой крепкого мужчину, случайно лежащего на койке и говорящего всем своим жизнеутверждающим видом: «Протяну минимум сто лет – на меньшее не согласен!» – но утренний звонок лечащего врача подвёл черту под шестидесятилетней жизнью отца. Он так и не успел подержать на руках внучку…

В связи с этим печальным событием мы были вынуждены приехать из Петербурга в родной Челябинск, и, пока жена с дочерью пытались успокоить мать, я, чтобы излишне не тревожить и так измученное тоской сердце, решил посетить знакомый сквер, завсегдатаем которого был отец.

Шагая, мне казалось, что он, как в детстве, окликнет меня: «Мишка, холодно уже, надень шапку!» – и я, не без возмущения повиновавшись приказу, пойду на зов бархатного баритона, в котором нежность, победившая строгость, ложилась бальзамом на душу… Но ничего подобного не было: ветер сотрясал воздух, отнимая у деревьев последние пожелтевшие листья; да какой-то мужчина звал непослушного сына, который, как и я тридцать лет назад, искал острые ощущения.

Ещё мне показалось, что оставленные на тротуаре следы отображают протектор отцовской подошвы. Но я не мог удостовериться в этом до конца, потому что откуда ни возьмись пошёл колющий каплями дождь, смывая грязь в одно большое месиво и морозя мои и без того онемевшие пальцы, – я был вынужден направиться в сторону избегаемого мной дома.

Я шёл быстро, глядя под ноги, и опасался зацепить взглядом деревья, напоминавшие мне кладбищенские, с располагающимися между ними крестами, которые наряду с похоронной процессией наводили ужас даже на самое чёрствое и бессердечное существо… Я до дрожи боялся, что, забывшись, случайно подниму голову и вновь увижу ту самую картину. Но вдали уже виднелся дом. Я стал сильнее размахивать руками, пытаясь как будто бы взлететь, чтобы скорее выйти за границы ранящего меня мира…

Наконец я подошёл к дому. Это был многоквартирный пятиэтажный дом со шлакоблочными стенами, именуемый в народе «матрасиком». Немного постояв около подъезда, я подумал, что в квартире мне станет легче; открыв дверь, я неохотно взобрался по ступенькам, с каждым шагом оттягивая роковую минуту объяснения с матерью, и, заставив себя подняться на лестничную площадку четвёртого этажа, позвонил в звонок.

Дверь открыла жена, две недели не отходившая от моей матери. Я был поражён тем, насколько скорбь исказила её милые черты лица.

– Как мама? – спросил я, прорезывая голос сквозь образовавшийся в горле комок.

Но за глупостью вопроса ответа не последовало. И я был безмерно благодарен ей за это! Действительно, как может чувствовать себя человек, привыкший на протяжении сорока лет совместной жизни опираться на плечо близкого, поверяя ему даже такие секреты, о которых можно было бы рассказать только Богу, – а сейчас всё это рухнуло в одночасье.

Я, взяв Наташу легонько за руку, притянул её к себе и поцеловал в лоб, после чего она, постояв немного, ушла к матери. Меня словно током ударило – в памяти всплыл эпизод, как я теми же губами целую отца, лежащего в гробу. Оторопев от внезапного сравнения, я мигом направился в ванную, умылся, стремясь отогнать сильно терзавшие кладбищенские мысли, и вышел оттуда.

Из зала показалось лицо матери, скрывшееся обратно со звуком моих шагов. Мне хотелось верить, что никакого лица не было и всё это продукт моего расстроенного воображения, или, даже если лицо и было, то спряталось оно совершенно по другой причине, – но я слишком хорошо знал, что и лицо было, и причина его исчезновения – я.

Как мне объяснить матери, почему мы все эти годы обещали приехать к ним, но между ними и отдыхом в Турции выбирали последний? Сказать, что всё это Наташа, а я, мол, ни при чём, заложник ситуации?.. Но разве не я бронировал номера в отеле, а по приезде первым делом не отправлялся на пляж плескаться в солёной воде и дышать одурманивающим морским воздухом?.. Каждый вопрос ложился на совесть непосильным грузом.

Из зала выбежала дочка. Маша была единственной из нас, сохраняющей радостную улыбку в силу четырёхлетнего возраста, оберегающего её психику от понимания происходящего. Она стояла и немного смущалась белоснежного локона, непокорно выбивающегося из-за уха и не желающего подчиняться движениям пухленькой ручки, тщетно пытающейся обратно его завести. Я взял Машу на руки и поцеловал – она словно и ждала этого. Дочь крепко обхватила мою шею и беспомощно повисла, находясь в таком положении около нескольких минут, – до того момента, пока мой взгляд не остановился на двери отцовского кабинета. Я поставил Машу на пол, а сам подошёл к двери.

Не хотелось заходить в кабинет отца… Изначально я был твёрдо уверен, что отец вылечится и опять сутки напролёт будет сидеть в кабинете, а теперь у меня сжималось сердце, – но я понимал, что рано или поздно это придётся сделать, и, проявив волевое усилие, открыл дверь.

Те же обои, не выдерживающие критики, ещё не осознав утраты хозяина, продолжали безмятежно висеть. Зеркала деревянного шкафа отражали солнечные лучи, а на большом массивном столе лежали учебники по физике, вызывавшие интерес у отца до последних дней жизни.

Я сел за стол и вытащил из ящиков папки, среди которых попалась ветхая тетрадь, недовольно выругавшаяся шелестом истрепанных листов, после того как я случайно уронил её на пол.

Разложив всё бумажное наследие по стопкам и решив про себя, что на сегодня хватит волокиты, я увидел всё ещё смиренно лежащую на паркете тетрадь, взял её, неторопливо открыв, и начал читать… пытаясь понять: откуда взялась здесь эта тетрадь?.. чья она?.. и кто эти люди, о которых в ней повествуется?..

Мартиролог

Посвящается Леночке Воронцовой,

которую, надеюсь (знаю – не переубедите), увижу!

С почтением, уважением и признательностью,

С.Е.

2 сентября.

Здравствуй, Елена! В будущем – дорогая. Нужно, чтобы время прошло (для приличия). Предупреждаю сейчас, а то потом забуду и окажусь в неловком положении! Решил писать эту тетрадь для тебя (точнее – к тебе). Это не дневник и не исповедь. Не дневник, – отсутствие перечислений бытовых забот. Не исповедь – недостаток предельно сентиментальных формулировок. Назову это – мартиролог (то есть, повествование о пережитых страданиях). Краткость – сестра таланта, а сокращение – брат речевой бедности. Поэтому – то есть, а не т.е.! Я – поэт, страдание – второе имя. Всегда будет, о чём рассказать! Клянусь – использую всю мощь словарного запаса, очищу все резервы и погреба! Без крика – поэзии нет. Нет силы, способной вырвать талант наружу. Всё творчество – от боли! Посему считаю – название удачное. Хочу писать тебе в форме писем, не требующих ответа. Я сам – письмо, потерявшееся… Жанр – эпистолярный (для истории – как знать…).

Не знаю, был ли это рок судьбы, или я выбрал тебя, движимый душевными терзаниями, но очень надеюсь на твоё понимание данного фатального выбора…

Наша первая встреча до сих пор стоит у меня перед глазами…

Я помню Вас идущей в летнем свете,
взирая на могучие холмы, —
увидев, не нуждался я в ответе,
мне было ясно – стихотворец Вы!

Скользил Ваш взгляд по саду и аллее,
рисуя светлый образ и любя,
одев деревья в тёплые хореи
скамейку, трясогузку и меня…

А я смотрел исподтишка, угрюмо
и думал, не смогу заговорить,
но понимал, что сквозь людского шума,
мне очень нужно с Вами рядом быть!

Я подошёл, Вы не смутились даже,
Вы словно ждали этого всю жизнь,
и в унисон сердца забились наши,
когда сказали робко: «Улыбнись!»

Прости мне «Вы». Стихотворение написано, когда мы ещё были на «Вы». Переделывать не стал – ты поймёшь меня как поэт.

Жалко, что ты не смогла дать мне свой адрес (причина уважительная – не обижаюсь). Зато у тебя от меня – тетрадь, вложенная в сборник Роальда Мандельштама. Это здорово!

Пишу и вижу, как ты уже читаешь следующим летом. Сегодня – вступительная часть. Далее – от возможности до возможности. Надеюсь, мой почерк читабелен. Это не будут отписки – всё развёрнуто, без купюр и обиняков. Надеюсь, тебе понравится и этот труд станет настольной роскошью!

С уважением,

С.Е.

9 сентября.

Здравствуй, Елена! Прогуливался по парку навстречу сентябрьскому ветру. Смутил его любознательностью. Заметил – осень наступает сверху вниз. Взгляни: макушки деревьев уже одеты в жёлтый цвет, а растущая под ними трава ещё пышет зеленью в неведении. Все это напоминает наступление человеческой старости: седина благородно покрывает голову, а тело ещё не думало дряхлеть и отдаваться минорным мотивам возраста! Знаю, в будущем стану таким же. Единственное – пусть душу никогда не покидает весна, а всё остальное может смело поглощать осень!

Год умирает в ноябре, чтобы воскреснуть первым декабрьским снегом! Прошу, сидя за очередным новогодним столом, слыша, как кто-то прощается со старым годом, – если не поправь его, то сама не поддайся нелепости. Ещё лучше – предварительно, 30 ноября, пройдись по улице, поскорби у каждого дерева, кустика. Раздели их жалкую участь!.. Это верный способ провода старого года!

—

Впрочем, осень только наступила – давай же думать о ней! Это время года, когда выживает исключительно верующий в Бога. В такие минуты остро понимаешь собственную уязвимость перед природной силой. Большинство – отпустили восвояси улыбки, сделали «кислые лица» и, кажется, слезами помогают дождю размывать дороги. На их фоне особенно ярко видны немногие сохраняющие бодрость духа – их расправленные спины возвышаются в толпе согнувшихся и осунувшихся, их решимость завораживает – они близки к истине!.. Понимаю, что я в большинстве… Меня эта очевидность расстраивает – захожу домой, избегая зеркал, падаю в подушку и… плачу. Не могу жить в осени и не чувствовать осень! Хотя – всё оправдание…

Уж отблеск пламени на листьях
сжигает их зелёный цвет, —
мне хочется взять в руки кисти,
чтоб проронить весенний свет!

На окнах ангел разрисует
сюжеты из библейских книг.
Всё ожиданьем околдует —
проснёмся под сосулек крик!

И в зеркале поры осенней
не будет моего лица, —
средь заунывных настроений
и злополучного конца!

Пускай сентябрь губит травы
и ткёт соломенный ковёр,
срывает крыши для забавы
и наполняет грязью двор…

Октябрь пусть ломает ветки,
всё превращая в сухостой,
в боязни шепчутся ранетки,
и издаёт рябина вой…

А под ноябрьской печатью
оставят место декабрю —
ворвётся он со снежной ратью,
развеселит страну мою!

—

Извечное состояние сна. Весна – против сна. А осень – за! Засмотришься на её величие – моментально усыпит. Поэтому держу руку на пульсе, пощипывая запястье. Но осеннее убаюкивание ничто в сравнении с монотонным голосом педагога.

Я – поэт по природе своей. Рядом со мной – совершенно далекие от творчества люди. Зовут их – одноклассники, одногруппники, коллеги… Где бы мне было комфортно? В твоём обществе и в обществе таких же, как ты… Но, к сожалению, на нас не учатся – нами становятся!..

Вспомнилось… Учебный материал знаю хорошо. Но это знание никогда не шло мне на пользу в глазах окружающих…

Например: биология, учитель: – Как переводится «Homo Habilis»?

Я: – Человек умелый.

Результат – она в ступоре, двадцать семь человек, находящихся в классе, – в оторопи.

Не отчаялась, спросила: – Где находится самое старое захоронение человеческих останков?

Я: – В Кении.

А тут – поникла! Сняла маску интервьюера – надела чтеца. Раскрыла учебник, начала бурчать себе под нос что-то про древнего человека, беззастенчиво удивляясь прочитанному. Подождёшь чуть-чуть – и день прошёл.

Сидишь на уроке, не знаешь чем себя занять. Может, у кого-то что-то занять? Хоть какое-то разнообразие! Кто-то бесцеремонно спит на парте, а кто-то, положив голову на руки, имитирует ученическое прилежание… Но, по факту, бдящих нет!

Висящие как дамоклов меч неотложные дела заставляют закончить сегодняшнее повествование.

С уважением,

С.Е.

17 сентября.

Здравствуй, Елена! Тоскую ли я от наступления осени? Нет! Мне кажется, тоскуют от того, чего нет, а когда что-то есть – унывают… Я же тоскую от отсутствия тебя перед глазами! Тебя – букв, строчек, стихов, предложений. Тебя – голоса, фотографий. Тебя – поэта, человека. Последнее – болезненно и абсурдно, за ещё нескорым наступлением!

А осень – люблю! Есть некоторые эстеты, рассуждающие об осенней красоте. Ложь! Красуются! Осень лишена красоты! Весну – любят за красоту, а осень – за то, что осталось вместо (в месте?)!.. Я люблю природную неряшливость: слякоть, холод, обездоленность, каскад падающих листьев, пронизывающий ветер, потрескивающий будущим морозом дождь, – вроде бы всё описал, ничего не забыл!.. И, созерцая осенний московский вечер, наблюдая, как помутневший, возгордившийся небесный океан монотонным бесконечным потоком, не стремительно, а медленно, заунывно растянув удовольствие на дни, часы, минуты, нещадно заливает обнаженную землю, – невозможно не вдохновиться:

Звёзды – умершие души,
что мерцают нам из рая, —
взгляд опустишь – их потушишь,
вновь поднимешь – всё сияют!

Пролетит в ночи комета,
рассекая небосвод, —
может, падший ангел это
в землю грешную идёт?

Запятнает чёрный кратер
блеск серебряной луны —
будто страшный узурпатор
захватил её пласты!

Мировое покаяние
только вызволит луну,
и тогда её сверканье
одолеет светом тьму!

—

Настроение – скверное! Вспоминаю… Готовлюсь к экзамену по истории России – голимое противоречие! Россию – люблю, историю – терпеть не могу! Первая – живая, нерушимая, великая; вторая – чёрствая, относительная, мёртвая, развевающая прах в ту или иную сторону, в зависимости от преследования частных интересов… В истории – у каждого своя правда, а поэт – глашатай правды! Поэзия – абсолютна, история – cмутна! Воспламеняюсь, слыша слово «Россия», угасаю во время перечисления дат, с ней связанных. Даты – бесчувственны и недостойны событий, за ними закреплённых! Вообще, цифры – зло! Раньше людей считали «душами», а теперь – статистическими цифрами! А дальше – больше! В России – язык, в истории – цифры! Художественная литература и поэзия вырвали человека из истории, чтобы его не поглотила значимость военных сражений, пактов и договоров… Поэтому – я поэт, а не историк! Но историю знать нужно – из её побед, достижений, ошибок, крови и предательства, торжества справедливости и заслуженной гордости складывается великая и красивая общность, да и каждый из нас несёт на себе отпечаток прошлого…

—

Ещё – для размышлений! Позавчера звонила семилетняя племянница, поступившая в первый класс – вся в слезах! Ей в школе педагог запретила говорить «люблю» всем подряд! Это, по её мнению, неприлично! Недопустимо! Я – научил, а учитель (запретитель) – запретила! Я всю жизнь говорю «люблю», не представляя случая, когда бы отказался от такого удовольствия! Если с малых лет не научить любить – всё уйдёт в ненависть! Прощаем мы – умом, принимаем – умом, ненавидим – всем нутром! Ненависть – неукрощённая любовь! Любить, любить, любить – всех и вся, направо и налево, безмерно и безнадёжно – это мой девиз!

С уважением,

С.Е.

30 сентября.

Здравствуй, Елена! Над последующими отрывками буду обозначать дату написания. Так ты лучше поймёшь хронологию развития моего нынешнего упадничества. Не знаю, по какой причине всё это может пройти. Какое чудо произойти?! Буду писать откровенно – как гений гению (что-то откровеннее представить сложно)! Готовься!

25 сентября.

Выходные провёл на даче. Утро – серое, мрачное. Смахнул с глаз остатки сна – синхронно пришла мысль: «Животные бездушны! Душа – это разум и чувства. Чувства – относительные понятия, возможные для выражения при наличии разума. Выходит, круговая порука!» Уточнил в энциклопедии – там были написаны радостные строки, возвещавшие о том, что к такому же выводу давным-давно пришёл Декарт. Я – заразился радостью строк, удваивая осознание тем, что не придумал ничего нового!

Не отчаялся – решил нагулять умные мысли! Взял мусорный пакет, пошёл выбрасывать. Вышел за калитку – увидел овчарку. Она увязалась за мной. Пришёл, накормил её колбасой и ушёл в дом, погрузившись в дела на весь день. Вечером вышел, а собака до сих пор верноподданно лежит около забора. Грудь у неё – бередит душу. Глаза – наполнены всепонимающей человеческой тоской. Как поверить, что у животных нет души? Увиденное разрывало мое сердце на части! Человек может сказать, объяснить, закричать о своей беде! А животное… У меня всегда вызывали острую жалость женщины, затравленные житейскими трудностями. А тут – и женщина, и собака – две беды в одинокой беспомощности! Собака создана, чтобы дарить радость человеку – и она не отказывается от своего предназначения, она готова искренне, без остатка отдать свою жизнь на служение, но человек не готов принять, оценить этот замечательный дар природы, становясь после этого даже не животным, а бесчувственным предметом, без привязанностей, ответственности и любви. Собака не в силах ничего исправить, предпринять – только смотрит щемящей надеждой и ждёт… нежности!

Почему до боли её понимаю? Страдаю, сильно страдаю от отсутствия нежности! Боюсь кому-либо сказать – клеймом обернётся! Родители – не балуют объятиями. Наверно, им кажется, что прижать взрослого ребёнка – показать слабость всех участвующих в этом семейном действе! Забота от них и к ним – колоссальная, любовь – неземная, а нежность – низведённая в рамки социальных приличий (выдуманных кем?). Кого могу безгранично обнять, приласкать? Изредка появляющуюся младшую сестру. Когда приезжает – подолгу висит на моей шее, а я… плачу! Голос пропадает, лицо заливается краской – теряюсь, смущаюсь, тушуюсь. Тебе – пишу (ключевое слово), потому что не вижу! Напомню, мне по паспорту – 28, по виду – всего 20, в душе – маленький, робкий ребёнок, не готовый принять жестокий мир… Все переживания – в творчество! Знай: ни один страстный поцелуй не заменит душевные объятия! Поцелуй – механика, объятия – высшее слияние. Первое – частичное соединение, второе – полное поглощение! В своих поисках нежности похож на воздух, бьющийся в стенах закрытого помещения и потому становящийся истощённым и спёртым в этой бесперспективной борьбе…

Моя жизнь – поиск нежности
среди чёрствых людей,
среди будничной серости
и нелепых идей!

Продвигаясь колоннами
и не мысля назад,
совершаю покорно я
каждый шаг точно в такт!

Обернувшись на голоса
расщепляющий звук,
посмотрю, только искоса —
может, это мой друг?

– Это ветер сентябрьский
мою душу дробит,
извлекая клок радости,
грусть зашить норовит!

И в заплатках прохожие
словно ветошь вокруг.
Выход в нежность возможен ли
или замкнутый круг?

27 сентября.

Днём ходил на местную речушку. Скорее, уютное болотце – вся в ряске и в мошкаре. Томик Ахматовой – в мошкаре, я – в мошкаре, – красота неописуемая! Московская городская природа – как бельмо на глазу! Деревья обволакивает серая пыль, делая их сталагмитами! Засыхаю от однотипности – многократно пережитые эмоции и впечатления – вот простор для вдохновения! Я как Кнорозов,¹ ждущий поездки в Мексику, чтобы посмотреть на потомков тех, чей язык он разгадал. В городе – квартира – чудесная, выдержанная в лучших литературных традициях. Разноцветные обои – единственное разнообразие, которым располагаю. А так… нудно! Да, в общем-то, дело не в природе или квартире… а в городе, обрамлённом пределами, узником которых являюсь на протяжении четырех лет! Это – пытка калёной столицей!

29 сентября.

Вернулся в город. Утром встал с трудом – голова долго искала геометрическую фигуру, способную лучше передать её состояние. Вечером сидел на балконе, пытаясь что-то написать. Представлял тебя… Чувствую – горячее дыхание. Воображение укутывает меня в приятную негу – твоё! Хочу положить голову на плечо… Сумасшедший? Нет. Несчастный! Боюсь признаться в этом себе. Родители с раннего детства говорили: «Руки, ноги есть – счастлив!» А я не чувствую этих ног, когда не на что душе опереться. Не чувствую этих рук, когда им не за кого держаться… Сижу как истукан – не исполин. Исполин – смешение колен Сима и Хама. Я – целиком и полностью Сим, без права выбора. Выходит – самый настоящий истукан!

Я устал от дрожания мира,
от спокойствия облачных гор,
что так мало дышащих эфиром
и идущих судьбе напролом!

Разорвётся земное ядро,
опалит голубой небосвод,
мы уснём – и проснёмся потом
в окружении райских широт…

Мы не будем как прежде людьми,
облачимся в овец и козлов,
разбредёмся в свои колеи
по природе свершённых грехов!

И двенадцать Израильских колен
упокоятся Божьим крылом —
в мир вернется добро насовсем,
взявши верх над смертельным одром!

С уважением,

С.Е.

9 октября.

Здравствуй, Елена! Я… тоскую по тебе…

Посуди сама: прихожу на работу, радостно: – Всем привет!

Коллега, мрачно, через губу: – И тебе не хворать!

Остальные – безучастное молчание. За что мне это? Я – будто против законов физики. Всё должно к чему-то притягиваться, а я – невесомый! Всё должно на что-то опираться, а я балансирую, судорожно ища помощь. Человеческое плечо заменяет дверной косяк. Не жизнь – метание. Броуновское движение меня в их городской среде. Метание мной бисера перед ними…

А недавно в обеденный перерыв написал стих девушке – новой сотруднице, за которой наблюдал несколько дней.

Ваш лик скреплён Ахматовской печатью:
и нос с горбинкой, и овал лица…
Смотрю на Вас и вдохновляюсь, – знайте, —
и упиваюсь грустью без конца…

Уста колышет робкая улыбка,
рука проводит утренний обзор.
Фальшивит осень на душевной скрипке,
мажоры модулирую в минор…

Но Вы спокойны к мировым порывам,
всё так же пропускают кудри свет —
их ветер снова путает игриво
и улетает провожать рассвет.

А Вы сидите, сохраняя август,
сентябрьскую отрицая боль —
от Вас исходит подлинная святость,
Вы ждёте лето – как ждала Ассоль.

Писал на клочке бумаги – черновик. Перенёс на красивую бумагу. Выписывал каждую буковку и вымерял одинаковое расстояние между строфами – потрачено два часа! Вдохнул уверенности, стал подходить к ней и… разочаровался!

От Ахматовой у неё – нос горбинкой. А так – квёлая, дебелая и косолапая!

Каллиграфически исписанный лист застыл у меня в руках. Бумага размякла от пота, чернила размазались… Пульс – метроном! Побежал неведомо куда, ступая наугад, надеясь дойти. Чувствовал, как спину прожигает презрительный взгляд коллег, – оттого она невыносимо чесалась.

Правы ли мы с ней? Нет. Оба – невиноваты! Она – живёт в неведении, я – вижу её неведение и пытаюсь как-то жить с этим! Не могут два противоположных мира на одной планете мирно сосуществовать!

Боль – внутри меня. Страдания – внутри меня. Слёзы – на лице, кажется, застыли каплями ледяного отчаяния. Потому что: мои слёзы, моя боль, мои страдания. Моё – не отдам! Не дождутся – не увидят! Расстроился не понаслышке!..

Люблю человечество в совокупности, но каждый отдельно взятый чаще всего – мерзок. Ты его рихтуешь, выкристаллизовываешь – от любви к нему, дураку, не ценящему твоих страданий и душевных терзаний. Не способному оценить! Примитивизм и ограниченность пищат, да лезут в нём! Всё безуспешно – всё в пустоту! Мой крест – тяжёл.

На такой ноте заканчиваю.

С уважением,

С.Е.

17 октября.

Ехал в библиотеку на трамвае. Рядом сидела семья: мама и две дочки пяти и двух лет. Расположил в порядке убывания – заметь! Старшая – смотрела в окно. Младшая – юлила, привлекала взоры пассажиров, капризничала. Мать – всячески ублажала младшую, не обращая внимания на старшую. Было очевидно, что для этой семьи такая ситуация статичная и привычная. От мамы исходила глубокая жизненная усталость, которая, видимо, и была причиной обделённости старшей дочери. В трамвае жарко дышал обогреватель, укутывая сидящих в потоки тёплого воздуха. Мать сняла с сестёр шапки.

Старшая, с неподдельной улыбкой: – Спасибо, мамочка, ты такая хорошая!

Младшая – восприняла всё с королевским достоинством, обнаружив новый интересный для себя объект, начала задирать старшую.

Рядом сидящая старуха, подняв указательный палец, отреагировала на очередную шалость тоном воспитателя: – Деточка, слушайся маму! Нельзя так!

Младшая затихла, явно не ожидая такого поворота событий, выпучила глаза. Испугалась – то ли грозящего пальца старухи, то ли раздувающихся при улыбке впалых старухиных щёк.

На остановке к этой случайно сложившейся компании присоединилась еще одна старуха. Вторая – мало отличалась от прежней, разве что кожа у нее была более желтая и смуглая. «Ой, какая девочка красивая!» – обратилась присоединившаяся к младшенькой, и все рядом сидящие пассажиры согласились с её словами.

Старшая девочка ревностно отнеслась к похвале в адрес сестры. Решив, что тоже может рассчитывать на признание, тихонько запела: – Ля-ля-ля, – видя, что не достигла желаемого эффекта, затянула громче: – Ля-ля-ля, ля-я!

Но окружающие были равнодушны к её душевным порывам. Присущая возрасту непосредственность младшей сестры брала верх, оставляя глубокие раны в душе ребёнка старшего, непонятого, недолюбленного, недоласканного…

Тянет дочь за куртку мамы,
хочет быть гвоздём программы,
но несметливая мать
не желает замечать!

А девчонка так и лезет,
напридумывала песен, —
тянет звонко нотку «ля»,
только нет внимания!

Как же можно не заметить?
Нас в вагоне мало едет:
даже птицы за окном
подхватили в унисон,

даже бабушка напротив
подпевает этой ноте, —
скоро запоёт трамвай —
так что, мама, замечай!

Трамвай подъехал к нужной остановке. Мать – застегнула дочерям куртки.

Старшая, не теряя надежды, стараясь быть образцовым ребенком: – Мамочка, а ты шапочки нам наденешь?

Но житейская усталость снова взяла верх над материнским пониманием. Женщина – пробурчала что-то невнятное. Вытолкала дочерей на улицу – всё!

Мне было жалко старшую. До боли знакомо её одиночество. Её душа – в оковах непонимания. Сердце – в ранах безразличия. Близкие люди, словно чужие – не вникают. Жаль, что не имею возможности забрать ребёнка к себе и окружить всей нерастраченной нежностью и заботой… А может, мне всё это показалось? Может, и нет его, этого детского одиночества? Может, это моё одиночество искажает представление об окружающем мире, ища схожести, проводя параллели, рисуя жизненные драмы?..

—

В библиотеке. Победил сотню ступенек в поисках нужного этажа. Подошёл к столу. Библиотекарь: на вид – пятьдесят, по паспорту, наверно, где-то тридцать. Общество книг явно прибавило ей лет двадцать. Вот она – сила книги! Женщина стояла и любовалась полками с многочисленными собраниями сочинений. Наверное – это её единственная любовь. Безымянный палец правой руки отчаялся быть окольцованным! Я попросил у неё выдать мне книгу Хайдеггера.

Она, растерянно: – К сожалению, у нас такой книги нет.

Я, отступив: – Жаль, очень хотелось прочитать… Ладно – буду искать!

Она, воодушевлённо: – Ой, что вы! А вы поезжайте в Санкт-Петербург. Там наверняка… наверняка есть!

Я, шутливо: – Спасибо за совет! Обязательно поеду!

Она, более воодушевлённо: – Съездите, возьмёте! А когда её прочитаете, можете оставить книгу у нас в библиотеке, чтобы два раза не ездить. У нас единая библиотечная сеть – мы сами обратно передадим!

Я, еле сдерживая приступ смеха: – Да что вы! Мне в Санкт-Петербург за радость два раза съездить!

Позже, идя по улице, я вспомнил растерянного библиотекаря. Мне стало её жалко. Наверняка не от хорошей жизни… Бедная… И я ничем не могу помочь ей…

Ладно. Пойду спать.

С уважением,

С.Е.

24 октября.

Совещание. Сижу рядом с коллегой. Та положила голову на стол и стала томно дышать в мою сторону. «Влюбилась!» – первая мысль! Думаю – заговорю. Спрашиваю – мнётся, отвечая… Стесняется, значит! А потом начала бойко рассказывать про своего молодого человека… Я поддержал разговор. С бухты-барахты нельзя обрывать! Глаза отвожу в сторону. Замолчала – выдохнул. Остался с болью наедине. Зачем она так сделала? Она явно вдыхала для себя, а выдыхала для меня – на меня! Я вдыхаю и выдыхаю в пустоту – не придерёшься! А она – на меня! Уверен – умышленно! Профиль говорит больше, чем анфас. А профиль у неё – ординарный. Не знала, что я поэт? Не знала, что я ранимый? Не знала, что влюбляюсь мгновенно и до гроба? Ложь! Решила потешить самолюбие! Ещё недопонимание: зачем он ей? Он – обычный. Я – поэт. Скажешь: «Никто насильно не заставлял влюбляться!» Правильно – обязывал! Я без любви не могу жить. Мне – жизненно необходима забота. Я посвящаю стихи человечеству, а кто-то должен посвятить жизнь мне. Жертва своими интересами с её стороны – оправдана. С моей – непростительна! У меня иное предназначение!

—

Сегодня целый день кряхчу с недовольством. Невидимая паутина опутала меня. Горло обросло бугорками, через которые проходит кашель. Состояние – вязкое и вялое. Нос не дышит – пыжится. Сердце устало ишачить, поэтому по старой памяти норовит задеть лёгкие редкими ударами. Я не болею – изнемогаю. Когда болеют – лежат в постели, ноют, капризничают. А я – на работе – вникаю, пишу, отвечаю. Думаю, это аллергия на образование! Пишу эпиграммы:

Без платочка плохо очень,
насморком я озабочен.
***
Рядом кашляют на славу,
накрывает словно лава…
***
Начал я давать ответ:
насморк есть, а звука нет!

—

Ещё новость – пропал голос. Он даже не стремился это сделать – я всё сделал за него! Связки сковал коварный ветер, – теперь они ощущаются как бамбуковые стволы…

Болеют ветки за окном,
трясясь от сдавленного кашля.
Лекарства – снова да ладом —
бесславят стол. А я – неряшлив:

летит с таблетками флакон,
с собою взявши спрей для горла —
всё бьётся вдребезги об пол,
и ждёт, чтоб тряпку взял, подтёр.

Воробушек на проводах
кричит о новой пандемии.
Ворчат старушки: «Ох, да ах,
где мы простуду подцепили?!»

А я – лечусь, а я – творю,
пишу про зиму и про сосны,
кричу: «Я выздоровею
и встречу будущие вёсны!»

Писать в таком состоянии – тяжело. Но никаких отсрочек быть не может – долг перед потомками! В обычное время – мысль зарождается и распускается. А сейчас – зарождается – надувается – взрывается – разлетается, – и пытаешься собрать осколки в пазл. На совещании – сижу с тетрадкой и записываю. Конспект? Стихи! Свой конспект! Главное – иметь постоянную возможность записать!

Пришёл домой. Пойду лечиться. Как соберусь с мыслями – напишу.

С уважением,

С.Е.

31 октября

Здравствуй, Елена! Всё плохо. Ты даже не можешь представить – насколько. Поэзия заболела. У меня тоже тридцать восемь. Из дома не выхожу, и стихи на бумагу не ложатся… Они… умерли? Не знаю. Порою мне кажется, что с неба сыпет их прахом… Изнуряю себя, как могу. Всё угнетает. Ум напирает, разум отступает – уникальных мыслей нет. Ничего не радует – сжимаю, сжигаю, выжидаю (разрешения?)…

А с нынешним насморком ни на что уповать не приходится – третий день бездельничаю! Ты не представляешь, как сурово я себя корю за лень! Истязаю мучительно и нещадно – смотрю на часы и жду, когда проснётся совесть…

Холод внутри откликается на стук холода снаружи. Озяб, лежу под одеялом – состояние отрешённое! Смотрю на окружающее грустным взглядом. Радует, что взгляд грустный – значит, мой. Значит, я сохранил себя. Не поддался общему одурманиванию пустым весельем!

Может, я просто разучился писать стихи? Зачем духовная смерть при физической жизни? Мёртвым смерть не страшна! Не должны карать убившего исписавшегося поэта! Он поступил благородно – литературный санитар!

В такие минуты рядом со мной должен быть Человек! Он меня – человеческой любовью, я его – нечеловеческой. Если я когда-нибудь сделаю предложение девушке, то скажу: «Хочешь ли ты со мной страдать: и в горе, и в радости; и вместе, и порознь; и близко, и далеко…» Стра-адать! Искренне, глубоко, от сердца – пока всю душу слезами не омоешь! Я такой, какой я есть – не навязываюсь и не вверяюсь.

Если не сейчас – умру рано. Кто-то скажет: «Прерванный полёт!» Неправда. Я даже не взлетел! Гению жить долго – маяться. Идей – нет. Желание – есть. В результате – профанация! Нет – не я должен взлететь, а меня должны возвести на поэтический пьедестал. Наивно – жду благодарности от человечества. Сокровенное желание!

—

До конца месяца осталось 7 дней, у меня на всё про всё 150 рублей – тяну, как могу. В начале недели было 2000 в кармане, из них 1850 потратил на скупку полного собрания сочинений Маяковского. Тратить все деньги на себя – слишком эгоистично. В покупке книг – самоотречение (телесное самоочищение). А больше мне тратить не на кого и незачем! И не в плане значения «окупится», а в плане: обернётся (чем?). Ничем хорошим не обернётся – люди предательскими поступками научили! Всё во благо расширения знаний! Страницы перед глазами вижу чаще, чем людей. И люблю – людей – в страницах. Там – могу себе нарисовать их безупречными. Только голову поднимешь от книги – чужие, равнодушные. И с ними уже ничего не поделать! Они не умеют полноценно жить – ценить искусство! Без искусства – не жизнь. Никто не просит творить, все требуют понимать. Если не через себя – через чувства других. А если – никак – головой кивать, выражая понимание взглядом.

А ещё теперь я буду стройнее некуда! Ем я два раза в сутки: вставая утром, в 4 часа, поглощаю кашу, а потом – вечером, подъедаю картофельные запасы. Мне лучше воспринимать это как добровольный аскетизм, на самом деле – вынужденная необходимость. Голодаю – не жалею.

Прости за одну прозу – красноречие от горя!

Пойду молиться.

С уважением,

С.Е.

9 ноября.

Мне было грустно. Не вылечился до конца (поэзия тоже ещё болела!). Решил пригласить погулять девушку. Она – одинока. Внешность – неважная, характер – скверный. Не удалась ни в чём! И ведь зарекался с такими не гулять! Но встретились. Она – от безвыходности, я – от безысходности. Заговорили. Я – не в людях. Я – в поэтах. И ничто поэтическое мне не чуждо. Я – про природу, литературу, поэзию. Она – безынициативное молчание. Потом всё-таки спохватилась: «Странный ты! Неужто тебя, кроме поэзии, ничего не интересует?»

Я: – Нет. Живу в хламе и бумажном храме. Много пишу. А что ещё надо?

Она, высокомерно: – А я – общественный человек. Побудешь в моем окружении – поймёшь меня. Люди должны жить в социуме, а не в своём мире!

Я, не теряя самообладание: – А я никому ничего не должен, кроме Создателя! Я со многими общаюсь. Но многие – не друзья. Свой мир – не бегство от людей. Свой мир – искусство! Я всё вижу по-своему. Поднимаюсь в мыслях и скатываюсь в бытовой просак. Понимаешь?

Она: – Нет!

Я, с нарастающим возмущением: – Например, я недавно опоздал на работу, потому что любовался природой, очарованный листопадом. Но сказал, что проспал. Почему? Не поймут. Впрочем, главное – понимание моего творчества, а не меня. Согласен даже поступиться авторским правом – лишь бы печатали! Стихи – смысл жизни!

Она, недоумённо: – А почему ты – не главное?

Я, поражаясь её обыденности: – Убери стихи – это буду не я. Я соткан из этого! Я больше никуда не гожусь!

Она, не слыша моего раздражённого тона и стараясь как бы поддержать, но ещё больше усугубляя положение: – Ты заблуждаешься. Ты – это не только стихи. Если ты не будешь писать – это не значит, что тебя не будет. Творчество – это лишь одна из твоих сторон, но не ты полностью!

Я, наполняя грудь гневом: – Что для тебя является жизненной ценностью?

Она, затрудняясь: – Сложно… ценности меняются…

Я, изумляясь её страшной логике: – Ты могла бы жить, если бы жизнь потеряла смысл?

Она, наивно улыбаясь: – Конечно, ведь можно создать новый!..

Я, сдерживая негодование: – А я вижу себя в стихах! Мучительно жить без них? Это – мой вечный смысл! Есть вещи принципиальные, составляющие сущность человека! Как можно доверять кому-то, если для него смысл – переходящий? Никак!

Она, думая, что всё ещё можно исправить: – Может, зайдём в кафе?

Я, сорвавшимся воплем: – Не-ет! – вспоминая о своих сбережениях, ещё проникновеннее. – Не-ет! Хватит! Я – пожалел тебя. Тебя – никто не звал. Я – посочувствовал на свою голову. Я – добрый и чувственный! Зачем ты сделала мне бо-ольно?

Она, дрожаще: – Я… я не хотела… Ты… ты нравишься мне… Я… я хотела тебя понять… Я думала, что тоже нравлюсь тебе?..

Я, с невинным злорадством: – Понять? Нет – осмеять! Ты унизила меня! Кто ты такая, чтобы нравится мне? Я испытываю отвращение к людям беспринципным и бессмысленным!

Она осталась стоять на месте. Я – удалился. Уходя, заметил, что лицо её залилось слезами. Хотел подойти, обнять… передумал! Вдруг ещё больнее сделает!

Понял – любовь не моё. Я – умею, остальные – нет. Не бывает: любви и нелюбви. Бывает: способные любить и неспособные любить. Она – ярчайший пример последнего, я – редчайший пример первого! Как я люблю? Появляется трепетное чувство. Не из сердечной пены – как Афродита из Эгейского моря, а из головы – как Афина из головы Зевса. Рождается не Афродита – любовь, а Афина – война. И все чувства – сражения – мои поражения! Вот – трагедия!

—

Зашёл в церковь. Лампады бросают блик на святые образы. Пустота… Я встал посередине под куполом Храма и начал просить: «Боженька, верни гений, дай вдохновение! Хочу стихов – идеальных и неповторимых! Дай – или забери меня. Воля твоя! Не хочу быть таким дрянным, как все они. Ты меня создал иным. Не дай сойти к ним – не прощу!» Так – 40 раз.

На колени вставать и в грудь бить? Не дождётесь! Я всё делал, чтобы пришло вдохновение. Я трудился. Я старался. Получается, талант – греховен. Ему и быть судимым! Где он заплутал? Мне раскаиваться не за что – я чист перед всеми! Ещё в оконце влетел чёрный голубь. Чиркнул яростно воздух – улетел. Думал – вдохновение принёс. Нет. Верно – душа заблудшая мечется!

Вышел. Увидел идущего человека. И – случилось!

Чёрным мелом, обречённый,
вышел чёрный человек.
Он чеканил шаг, учёно
поднимал свой взгляд наверх.

У часовни притаился —
напугался чародей,
вот чуть-чуть – и разозлился,
ощетинился злодей.

Очертил – чертою чёрной,
в обруч запер чудака,
а черты его точёны,
жизни ноша нелегка.

В этом чёрном человеке —
дух – чистилище чертей,
он поднял надменно веки
червоточиной своей!

Красота! Мне пора пить лекарство – до следующего письма.

С уважением,

С.Е.

15 ноября.

Здравствуй, Елена! Ура-а! – раскатистым воплем. – Выздоровел! Утром открыл глаза и увидел… свет! Свет – недоступный во время болезни! Настроение – рабочее!

—

Вчера был приглашён на поэтический вечер. Собрались люди, считающие себя поэтами. Ровесники. Заправляла этим сборищем дама бальзаковского возраста, восседающая на байроническом кресле. Впечатление – неописуемое! Стали слушать творения друг друга. Нет, так – их попытки, предвещавшие мои творения! Выступила одна – верлибр – решили обсуждать. Каждый старается казаться неповторимым, ломаться – отвратительно. Начали за упокой – закончили за отпевание! Моя очередь оценивать. Я, простодушно: «Прекрасная проза!» Все – хохот, шептание, снисходительные гримасы, удивление. Оказалось, представленный шедевр являлся стихотворением! После такого конфуза – решили послушать меня. Всё как я и задумал. Прочитал:

Там лист как парусник зелёный
несётся к солнечным лучам.
Там верноподданный влюблённый
взывает к даме по ночам.

Там облаками небо рушит
вершины побеждённых гор.
Там детям надо взрослых слушать
и говорить, куда пошёл…

Там после длительных попыток
заветную достигнешь цель.
В стене лежит забытый свиток —
его замуровал злодей!

Там всё прошло, там всё случилось —
осталось только созерцать.
А коль желанье появилось,
то можно заново начать!

Там ничего нельзя исправить,
и место это – память!

Вновь – удивление. Первое было – от моей наглости, второе – от моей одарённости. По отношению ко мне – только удивление, вне зависимости от побуждений! Тогда я понял: надо требовать не понимания, а внимания! Понять – не способны. Понимает – автор и какой-нибудь счастливец (редко, когда их много). Остальные – внимание. Вздохи – ворчание – замешательство – их предел.

Один встал, сказал: «Очень хорошо!» – сел. Полминуты проглатывали зависть, потом дали слово следующему. Какие они примитивные – неприятно. Рядом со мной сидел словоохотливый пижон. Так франтился, что ни одна дама не удостоила его взглядом. Расстроился – повернулся ко мне – заговорил: «Мы – поэты! Мы должны проявлять политическую активность. Надо больше политических стихов. Да не с буквальным посылом, а с заковыркой. Чтение между строк – что может быть лучше? Вот это – высший пилотаж! Вот таких – я уважаю! Но, мало способных. А вы, думаю, сможете! У вас огромный потенциал! Только всё не о том вы пишете. Кому хорошо от вашей романтики, всяческих сентиментальных оборотов? Это же всё не о том, оно не развивает нашего человека! Наш человек и так лиричен по ментальности, так надо же, в конце концов, пробуждать в нём гражданскую активность, чтобы воспламенился он от словесного накала, готов был к решительным действиям; чтобы ни одна сила не могла сломить его твёрдого настроя бороться за светлое будущее; чтобы…» – далее я уже не выдержал и беззастенчиво отсел.

Что меня радует – он притворялся. Мысли – не его. Даже не вычитанные, а выслушанные. О таком не пишут – слишком поверхностно. В книгу вкладывают глубину, а не то, что и без неё в воздухе поймать можно. Поэт и политика – несовместимы. Это лабиринт с тупиком в конце! Разный резус-фактор! Поэт – непостоянство, недосказанность, хрупкий субстрат. Политика – требует убеждений постоянных, конкретных, жёстких. Поэт – противоречивость. Он выхватывает противоречия и страдает – формула создания проникновенного стиха. Поэт – не удовлетворён ничем. А что политика? Зацепится за какую-то идею, реализует и… найдёт отрицательные элементы. Положительное – оно и так есть. Его надо сохранять, а не менять. Поэт призван изменять, корректировать, направлять. Если бы было только исключительно положительное – надобность бы в поэтах отпала. Никогда поэт не найдёт в политике правды – сломает стиль, слог, стержень (и свой, и карандаша).

Мои внутренние упражнения в рассуждениях перебила писклявая поэтесса. Опять дали слово мне – бессмертные!

Я, под воздействие предыдущего промаха: – В стихотворении поэтессы…

Она, апоплексически содрогнувшись: – Я поэт, а не поэтесса. Как вы смеете, наглец!

Я, смотря на её трясущиеся неврастенические конечности: – Не извращайте русский язык. Или… корнет, вы женщина? – взрыв смеха по всему залу. Поэтесса – в слёзы!

После этой выходки меня вежливо попросили больше не присутствовать на подобных мероприятиях. Я ответил, что и сам никогда и ни за что не соглашусь сюда прийти. Поразительно! Раньше было: они – мы. А теперь, я – отдельно! Даже не так: мы и они – против я! Какой поворот. Почему Сократа убили? Ему не могли возразить! Видимо – это удел подлинного дарования! Не скромно…

—

Мне понравилась одна пожилая женщина, читавшая незамысловатые стихи. Было в ней какое-то сочувствие к моему одиночеству.

Я, приветливым тоном: – Можно занять минутку Вашего внимания!

Она, от внезапности: – О! Молодой человек. Признаться, не думала поговорить с Вами в такой обстановке. Я польщена, право! Знаете, мне очень понравилось, как Вы читали стихи. Нет, нет, не смущайтесь, я чистосердечно, – вероятно, она расценила потирание мной носа, как показатель смущения. – Единственное… Вам надо полюбить людей!

Я, изумлённо: – Я и так их люблю. Знали бы Вы как! Только они меня не любят. Бывает – кажется – все!

Она, с минарета житейского опыта: – Пониманию, понимаю… Непризнанный гений. Не Вы первый – не Вы последний. Каждый человек, что-то из себя представляющий или считающий, что он что-то из себя представляет, оговорюсь, второе – это не про вас, – так вот, такому человеку хочется считать себя непонятым окружающим миром и его обитателями, зачастую это желание достигает таких размеров, что и самому себе он кажется непонятым и всецело уповает на собственный талант. Вам надо полюбить… Именно! Посмотреть вокруг не только глазами вершителя человеческой мысли, которому дано вести людей к истине, а глазами обычного человека, мнительного, ошибающегося, обременённого разного рода проблемами, не касающимися творческих интересов. Попробуйте! Вы сразу увидите, что всё обстоит не так плачевно. Вы поймёте, что Вы не один. Есть и Вас понимающие, и такие, как Вы. Может, они пока не пишут таким колоритным слогом, но стремятся, думаю, что за одно это стремление следует их уважать и помогать встать на одну ступень с Вами. Даже если Ваши произведения не затмят остальные, будут не в полной мере оценены современниками и потомками, но, может быть, Вы поможете какому-нибудь человеку, более достойному этой славы, способному её вынести, пускай не обладающему такой лексической живостью, но умеющему совладать и с малой. Я вижу, что Вы немножко обиделись – Ваша растерянность Вас выдаёт.

Правда – я был озадачен. Немного, – но всё-таки…

Помедлив, нашёлся: – Нет, я просто в своих мыслях… Наверное, Вы правы, – сказал от усталости, чтобы не вступать в перепалку. – Какое время года у Вас более продуктивное?

Она, улыбаясь: – Осень!

Я, с иронией: – Болдинская?

Она, смеясь: – «Обалдинская»! От слова «обалдеть»!

Я проводил её до остановки и пошёл домой. Всю дорогу думал о нашем разговоре. Нет – она не поняла меня. Я заблуждался на её счёт… Ни она первая, ни она последняя – её же словами!

Сейчас – дома. Болит голова. Пойду спать.

С уважением,

С.Е.

23 ноября.

Здравствуй, Елена! Видел сон. Ехал в поезде, утомляясь болтовней проводниц. Держал путь – к тебе. Я это понял благодаря подаркам, лежащим на верхней полке. Сплошь – книги. Сплошь – русская классика. Форзацы – сплошь – с моими посвящениями тебе! Купе – как жизнь. За окном пролетали дома, деревья, люди… В этой суматохе я пытался найти тебя, выходя на каждом полустаночке и наивно интересуясь его названием. Поезд нёсся, а рельсы сзади него разлетались в щепки! Смотрел в окно – дух захватывало! Неожиданно – сонливость. Я боролся – сначала напрягая извилины, потом размахивая руками… Темнота – мрак – бездна… Тут уже проснулся. Что передо мной? Улица в окне, покрытая мглой, удручённые потолочные плинтуса, угнетающие белизной… Невыносимо! Я думал не «неужто ли это не сон», а «неужто ли этот сон – мой»?

Во снах сражаюсь с расстоянием, нас разделяющим… Скучаю – очень! Приходится смиряться! Ожидание – впрок. Иначе бы только и писал в эту тетрадь, а поэзию забросил. Моя родная душа… Нет, не хочу изощряться в обращениях – не симпатично! Лучшая неизбитость – в мысли. Ежеминутно заставляю себя думать – сочинять что-то новое. Сочетать – не сочетаемое. Создавать – неведомое!

Ещё – завязываю с влюблённостью. Девятого ноября – в мыслях, нынче – в действиях. Как зародится что-то – растопчу, заглушу, придушу! Всё отдаю и остаюсь ни с чем. Боже – время! Чорт – деньги! Не хочу особого отношения, хочу – любви. Чтобы меня любили, а не только я. Аристотель считал, что лучше любить самому, нежели быть любимым. Жутко – если он в это верил. Жутко – если так и было в его жизни.

Любовь должна быть обоюдна, иначе – мучение. Любишь ты, и не любят тебя – болезнь. Любят тебя, и не любишь ты – несовместимость! Но в обоих случаях – не любовь. Всяческая потребность классифицировать любовь – спекуляция. Спекуляция и для думающего так, и для внимающего это. Нам плохо с человеком – боимся признаться – оправдываем каким-то видом любви! А там – даже почвы нет, чтобы укорениться! Сколько раз так было? Уйма. Либо любовь есть, либо – нет. Наверное, рассуждаю категорично – уступать не в моих правилах!

Простите подростковый слог
за череду случайных мыслей,
что я ищу всегда предлог
для оправданья укоризны;

что я смотрю, порой, не так —
бескомпромиссно, беспощадно:
есть Бог и дьявол, свет и мрак,
а что-то среднее – отвратно!

Не месяц кажется вдали —
робеет грустная улыбка,
маня большие корабли,
на звук их откликаясь зыбко…

Огонь – вода, веселье – скорбь,
добро и зло, слова и дело —
сомнение стоит побороть,
чтоб нужный выбор сделать смело!

На сегодня всё. Вновь пойду одолевать головную боль.

С уважением,

С.Е.

1 декабря

Здравствуй, Елена! Настал декабрь. Утром – на работу. Валит снег. Снег с дождем. Подумаешь, эка невидаль! Я под зонтом. В другое время – без него. Но сейчас я в пальто – пальто жалко! В одном кармане – сок. В другом – булка фаготтини с сыром. Извините – чем богаты.

В обеденный перерыв подошёл коллега. Сгусток общественной активности: – Ты пойдёшь с нами 25 отмечать Новый год?

Я, не отвлекаясь от складывания документов в сейф: – А вы по григорианскому календарю отмечаете?

Он, сконфузившись: – Да…

Я, с ухмылкой, смотря в упор: – А почему тогда 25-го, когда 31-го?

Он, нервно: – С тобой даже поговорить невозможно! Ты начинаешь подтрунивать! Это невыносимо! Ты можешь сказать по-человечески: пойдешь ты или нет?

Я, как само собой разумеющееся: – Нет, конечно! На все предложения – нет. Жирное и курсивом – нет. На всех языках… – не успел докончить, как он вклинился: – Что ты вечно из себя строишь?

Я, с достоинством: – Я – поэт. Строю стихи. Материал – буквы. Примечание – русские! (Примечание немаловажно!) Я из себя ничего не строю – не из чего строить. Всё – стихам!

Он ничего не ответил – ушёл. Зачем подходил? Получил ли, что хотел? Не узнаю никогда! Оно – неважно. Их таких много – достающих из-под земли и возникающих на пути как огненный столп!

На улице – чудно!

Закроет небо крылом лебединым
и белоснежною станет земля,
река проснётся единою льдиной
и заколышут зимой тополя.

Утонут руки в прелестных перчатках,
заменит летнее платье пальто.
Ты побежишь, милый друг, без оглядки,
а перемен не заметит никто.

Они всё также – под мысленным тяглом —
не отдают предпочтенье годам.
Давно в историю канул октябрь,
но в жизни их он совсем не бывал.

Ты зябнешь хрупкая в терпком морозе,
оберегая в ладонях тепло,
а я несу тебе алые розы,
чтобы от них тебе стало светло!

Мы потеряемся в спешке осенней —
в момент, когда она прячет листву…
Хотя встречаемся по воскресеньям —
и в будни жить без тебя не могу!

—

Не хочу жить в настоящем и настоящим. Хочу жить будущим в настоящем! Будущее – манящее, имеющее право выбора. Настоящее – знание, выводимое из опыта прошлого. Им жить нельзя. Знание нужно применять. Вот я и применяю: хожу по проторенной тропе на работу, решаю постылые задачи и сплю на всё той же деформированной кровати…

—

Вспомнилась первая сессия. Программа минимум – дожить до дня рождения. Программа максимум – пережить экзамены. Первое – можно отложить (каждый год есть вероятность осуществить), второе – учить – сдать – спокойно творить!

—

На сегодня – закончу. Под вечер болит голова. Утром – собираюсь на работу. Днём – в работе. Вечером – прихожу в себя от работы и в перерывах пишу тебе. Как ни крути – остаётся только вечер!

С уважением,

С.Е.

8 декабря.

Здравствуй, Елена! Сегодня – воскресенье. Утром – прогулка. Не хожу по снегу, а пинаю снег. Летом – мир в дождевой капле. Зимой – мир в снежке! Передо мной шла пара. Юноша и девушка. Юноша вцепился в её руку. Казалось – раздавит! Миновало!.. Девушка – позволяла, не вырывая сжатой руки. Подумал: «Как это непритязательно! Впиваешься – боишься отпустить? Не любовь – страх. Когда уверен – не держишь. Знаешь – не уйдёт. А тут – буквально – врастаешь рукой в руку, чтобы стать единой рукой – единым целым! Это так заметно – почему люди не задумываются?» Нежность между мужчиной и женщиной не должна выходить за пределы их спальной кровати! Да тут и не нежность вовсе…

—

Ты могла углядеть (мне очевидно), что «а» в «задумываются» вышла косая – непохожая на остальные. Дело в том, что я закрывал дверь за родителями. В кои-то веки выбрались в кино. Парой. Прости, если где-то не дописываю слова. Пишу смазано – много идей, боюсь упустить!

Все орфографические ошибки – целенаправленно! Говорят: «Сверхженская у тебя душа!» Я: «Сверхъженская!» Твёрдый знак – показатель несуразности! Разбивать деепричастные обороты – с особым цинизмом, в память Льву Толстому (не о «Льве Толстом», а «Льву Толстому» – прямо ему в память, чтобы знал – почём фунт лиха!). Запятые – из любви к Достоевскому – он деепричастные обороты не ломал! Тире – «тирроризирование», чтобы не было лишнего – всё лаконично! Впрочем, пунктуация – сугубо личная вещь. Маяковский пера для запятых не марал, прося Брика поставить «запятатки»! А орфография подчиняется единственному правилу – контекстному – всё!

Я в череде талантливых поэтов
забыл страну, забыл себя, и мать,
и критику литературоведов, —
осталась только толстая тетрадь —

сижу над ней – без времени и года,
и каждый день на серый лист похож.
Стихи мои – игральная колода,
нет джокеров, но дам не разгребёшь…

Они везде – и к месту, и не к месту,
не я их ставлю – сами в бой идут, —
и в этот стих одна из них пролезла,
как чувствовал – покоя не дадут!

Используя всю мощь деепричастий,
а также обобщённые слова,
делю и множу целое на части —
уж кружится от рифмы голова.

Вольфрамовая нить пока не рвётся
и рябью не заполнились глаза —
поэзия сама собою льётся,
соединяя точки, полюса…

С уважением,

С.Е.

24 декабря.

Здравствуй, Елена! Недавно читал один роман. Главный герой – писатель. Сразу же – отторжение. Аналогия: пришёл к врачу – он не лечит, а рассказывает о своей профессии. Можно упоминать литературу и писателей, но не во главу же угла ставить! Писать о писателях – признак скупого воображения! Поэты, художники, сталевары, дворники – да. Всегда вдохновляет что-то далёкое, а не ты. Сам ты – механизм, они – перводвигатель. О них можно многое написать, а о себе – отражение в зеркале описать. Ладно: я – тебе – про поэзию. А не: они – про писателей – всем! Я – негласно, они – публично. Какая наглость! Да ведь и читать такое тягостно. Чаще всего – жалобы. Допустим – две-три страницы, а здесь – двести-триста! В обычной жизни – от первого лица, в романе – от лица всех: и тех, кто есть; и тех, кого нет; и тех, кого вычеркнули; и тех, кого придумают… Список – бесконечен! Больше всего смешит смакование личной жизни. Не через один, а каждый – донжуаны! Такие сладострастия, такое прелюбодеяние, такое вожделение… Читаешь – краска на лице… от вранья автора! Хотеть и быть – разные вещи! Они – хотят, не имея опыта, а представление – изменяет. Фальшиво пишут. Всю нравственную испорченность – на лист. Пошло! Не может молодой писатель (сухощавый, замухрышка), случайно выплывший из-за книг, стать женским кумиром, которому каждая хочет отдаться навеки. В таком случае, пишите – сказка, фэнтези. Они – роман. Роман неудачника? Неудачник не герой, а писатель. Писатель так пишет, чтобы убедить себя через других. С каждым прочтением – читательское убеждение, что герой таков (автор, про себя: «Я таков!»). Сам автор – трясётся при виде женщины, его герой – вступает в бой, трясясь от пера автора, о нём повествующего. Автор – сомневается, герой – действует, оглядываясь на робость автора. Автор – любуется изображением пикантных сцен, герой – не верит, что даже он, выдуманный персонаж, способен проделывать такое! Примеры – бесконечны!

Сострадаю тем, кто покупается на такие книги. Соболезную – кто восхищается. Первые – наивные, вторые – искушённые похотливой любовью. Желание пережить в герое то, что не находишь в себе – единственная причина написания и покупки такой книги. Бегство от себя, непризнание себя – богомерзко. Бог – создал – так и быть. А если не быть – не завидовать, а смиряться. Искать в себе что-то, способное скрыть изъян – такое у каждого есть, главное – быть сдержанным!

Вечная проблема – подстраиваться. Не новаторство, а приспособленчество! У них – стилизация, а не стиль. Искусственность, а не искусство. Они – вниз. Если писатель уходит вниз, то потом должен быть скачок вверх. Вниз – навсегда – не выкарабкаться! Надо облагораживать. Не из князи – в грязи. А из челяди – в люди! Тогда – ценность. Тогда – результат. Тогда – не зря прожил жизнь!

– 
Стлался дым от парохода,
растворяясь в небесах.
Я стою и жду кого-то,
а кого – не знаю сам.

На причале толпы стынут,
чемоданы мельтешат,
в суматохе – опрокинут,
к речным кассам поспешат!

Я один, не шелохнувшись,
изумляю стаю чаек.
Где ты, Бог, нас разминувший,
с тем, кого сейчас встречаю?

Подплывает – порт вздыхает —
суета, переполох,
К парапету подбегаю,
не успевши сделать вдох!

Все ушли, а я остался,
не дождавшись никого,
спустя время – догадался —
я не встретил волшебство!

Волшебство – как безуспешно и безнадежно я его жду!..
Впрочем, ладно. Устал.

С уважением,

С.Е.

31 декабря.

Здравствуй, Елена! Ты даже не знаешь, какой сегодня день… Я – знаю – к сожалению… вернуться бы в такой же день на десять лет назад – мне восемнадцать, я послан в этот мир для написания стихов. Совершеннолетие не ощущаю – всё тот же, может, только старее. Ровесники взрослеют, а я – старею…. Друзей нет – выцвели. Раньше, когда общался, думал – дойдёт ли со мной этот человек до смертного одра?.. Сейчас – не думаю – не расстраиваю себя.

Последний, как казалось, настоящий друг был в мае. Познакомились случайно – на выставке картин. Это было – волшебно! Она – моё Alter Ego, я – её. У неё день рождения 21 июля. За неделю до этого, она: «Знаешь, у меня есть одна несбыточная мечта: мне так хочется, чтобы кто-то внезапно, без предупреждения и приглашения, приехал и поздравил меня с днем рождения. Скольким людям я говорила про свою мечту, думала, поймут, догадаются – всё без толку. Не понимают… А так хочется… Хоть на стену лезь! Мне было бы так приятно: торт, воздушные шарики, хлопушки… Я уже и не надеюсь, чтобы лишний раз не огорчаться. Нет, каждый думает только о себе».

Представь – я тронут. Хочется стать волшебником и осуществить её мечту. Но… Адреса не знаю. Спросить у её молодого человека – скомпрометировать себя и её. Решил – спросить у её мамы! Мама – отказала. Оказалось, что она впервые слышала обо мне. Я – фраппирован.² Как так? Я же друг, близкий, настоящий, надёжный!

На следующий день эта девушка позвонила мне и сказала, что наши отношения нужно прекратить… Почему? Я влез в её личное пространство! Как? В чём повинен перед ней, что нет мне прощения? Чем обидел, да так, что вмиг перечеркнулось всё доброе, что было между нами: понимание, поддержка, забота? Захотел узнать её адрес у её же мамы… Захотел сделать ей приятный сюрприз… Осуществить мечту… Что тут такого? Вот ведь, она, видишь ли, не ставит свою мать в известность по всяким пустякам. (Я – пустяк?)

Она месяц назад брала у меня книги – на следующий день, после того как дружба была вдребезги разбита и осколки тщательно выметены, состоялась их передача… Встретились – у неё лицо каменное. «Я не представляю своей жизни без тебя»; «Спасибо, что ты есть»; «Ты мой родненький…» – из её ли уст сыпалось ещё неделю назад? Она ли захлёбывалась от комплиментов, читая мои стихи? Это не сон – мираж! Буффонада!³ Вроде – ты хозяин своих действий. Но – хочешь что-то предпринять – как смирительной пеленой затянуло… Всё же снял перчатку, протянул ей руку… Она? Спрятала свою поглубже, скинув пакет с книгами! Я – не гордый – поднял. Взгляд у неё – стеклянный. Я ей – никто. Не в данную минуту – так было с самого начала! Выражаемое ею безразличие было ужасающе правдоподобным…

Впервые я увидел бездушного, чёрствого человека… Впервые – демоническая плоть! Я не мог смириться с этим… Не мог не столько из-за неё, сколько из-за себя. Очевидность моей очередной близорукости клокотала сердечным рыданием. У неё – холодный разум, впитавший образцы нравственности из художественной литературы. Коварная книгофилка! На умственной заиндевелости осела притворная участливость – до поры! Потом во всей красе предстала подлинность! Полторы минуты встречи иссякли, обойдясь без моих слёз. Я силой воли сдерживал накрывающие потоки разочарования! Приехав домой – в слёзы!

Уходят из молитвы имена
с предательством своих дурных владельцев….
Мне горечь выпало испить до дна…
Нет, чтоб одуматься и приглядеться!

А я гляжу в иллюзию свою
и ею человека одаряю,
а он не ангел – только я люблю,
того, кого по правде и не знаю…

Не хочется себя ломать, дробить,
пытаться уберечься от напастей…
Я не могу, любя, не говорить,
что он есть тот, кто заключает счастье!

И лучше в одиночестве сгореть,
но сохранить всё данное от Бога…
Ведь в час, когда приходит к людям смерть,
всем выпадет достойная дорога!

***

Презираю её? Да! Не презирать – изменить себе. А у меня – частокол из принципов!

Ибо Тот, Кто отдал душу свою за спасение человечества, избавил от недугов прокажённых, послал бесовский легион в стадо свиней, – Тот не простил своего алчного предателя! Он знал, что Иуда видит в Нём царя земного, а не Небесного. Он знал, что Иуда – меркантилен и воровал деньги! Иуда хотел управлять частью земного шара, властителем которого, по его соображениям, должен был стать Иисус. Иуда хотел возвышения израильского народа над остальными. А Иисус обращал к Богу, а не свергал тиранов. Он – совершенство! Скажут: «Иуда хотел не предать, а сподвигнуть Учителя к решительным действиям, чтобы Тот поразил нечестивых…» Ложь! Иуда – сребролюбив! Поступал – предумышленно. Это его сущность. Уберегать его – свою душу убивать! Иисус не ущемлял свободу хотевшего Его предать. Достойная участь!

Тут – так же. Не прощу!

Трясётся древняя осина
в объятьях нового греха…
Кого ветвями зацепила?
Чью душу к небу отвела?

Кто новоявленный предатель?
Кто серебром забил карман?
Кто искусителю податлив?
Кто совесть дьяволу продал?

Упало мертвенное тело —
боятся птицы подлететь —
природа вся оторопела —
и ей очнуться не суметь.

В дупле забились вглубь бельчата,
в берлоге спрятался медведь, —
так от рассвета до заката —
не шелохнуться, не пропеть…

Опять колышется осина
и замерла на поле рожь…
Уж сколько землю окропило?..
Подумаешь – бросает в дрожь!

—

Моя жизнь исчисляется не в годах, а во влюблённостях. Это целые эпохи… Сколько девушек одаривало меня холодностью?.. Несметное число!

Я могу объяснить, но не объясниться! Проще написать, чем сказать. Большинство мужчин в минуты признаний становятся красноречивыми, а я – косноязычным. Движения – скованные, я – к предрассудкам прикованный. Прочитает какая-нибудь моё признание, посмотрит… Я, преданно, подытоживая написанное: «Я тебя люблю!» Она, ехидно: «Ты меня – да!» Женщины – ужасные существа. Им дали свободу из жалости, а они почувствовали себя владычицами мира. Это роковая ошибка. Её уже не исправить…

—

Как сын – удался. Я не прислушиваюсь к родительским советам и подчиняюсь их приказам.

—

Я скромно накрыл стол на двух персон. Одна – ты. Другой – я. Ты не придёшь… Ты и не знаешь… Но, закрыв глаза, чувствую – ты здесь. Я говорю с тобой. Рассказываю о том, что пишу. Вот ты участливо смотришь. Возмущаешься, когда надо возмущаться… Не отрицай! Какая степень понимания в твоём прерывистом дыхании!..

—

Впрочем, не стоит забывать, какой сегодня день… Я поздравляю тебя с наступающим Новым годом. Желаю, чтобы тебе продолжал сопутствовать успех! Идеи для стихов не улетучивались! Я тобой горжусь. У тебя будет великое будущее, как и у меня! Спасибо, что ты есть…

С уважением,

С.Е.

7 января.

Здравствуй, Елена! Проснувшись утром первого января, я решил перебрать библиотеку. Там нашёл книгу Роальда Мандельштама. Вспомнил – от тебя. А там – твоя тетрадь. Как я мог забыть! Как я разозлился на себя!

Что я сейчас читаю из стихов: Ахматову, Маяковского и тебя! Все трое – равноценны. Отрицание тобой этого – тщеславная скромность (гадкий оксюморон).⁴ Поэтому – пойми мой взгляд и, посочувствовав, прими… Чем манит твоя поэзия? Сказочностью! Хотел написать: «Моя Ахматовская нежность». Ахматовская – вычеркнул. Причислять одного к другому – авторитет портить. Они – демиурги, и всё относящееся к ним – их. А к нам – наше. Не надо вплетать друг друга в друг друга! На одну поэтическую ступень – да, но не слияние, а дистанция! Итак, просто – моя нежность. Ты видишь мир тепло, мягко, лазурно – там приятно, уютно находиться. Там – чувствуют, у меня же – вчувствуваются.

Возьмём избитое – любовь. У тебя любовь – доступна, искренна, вся на ладони – и в сердце. А у меня? Где-то глубоко, размыто – и, погружаясь, ты цепенеешь от осознания, что это – нелюбовь (если бы – симпатия или флирт, а то – ненависть!) Сначала нужно читать мои стихи – потом твои. Мои – обнажённая душа несёт крест на Голгофу и бьёт себя в грудь, кается, как и за злодеяния, так и за добродетель; твои – всё хорошо, счастье – в представлении: всё живёт, всё чувствует, всё одушевлённо, – радость непомерная! Твои стихи – на рождество (рождение), мои стихи – на упокой (панихида). У тебя есть и вера, и надежда, и любовь; у меня – только оставшийся в живых ум, держащийся из последних сил!!! Твои – бьют жизнеутверждением, мои – жизнеувяданием… Поэтому, когда плохо, надо читать твои стихи – наверняка выживешь… Не знаю, в каком состоянии должны читать мои стихи… на одре разве что? А вообще, ты моя самая прекрасная мысль – знай!

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Помнишь? Этот тот, кто расшифровал язык племени майя! (Прим. С.Е.)

Вернуться

2

Именно фраппирован – неприятно удивлён. (Прим. С.Е.)

Вернуться

3

Это было как комическое преувеличение. (Прим. С.Е.)

Вернуться

4

Не просто сочетание противоречивых понятий, а именно вопиющее! (Прим. С.Е.)

Вернуться