Геката
Альберт Олегович Бржозовский

© Альберт Олегович Бржозовский, 2025

ISBN 978-5-0065-3080-5

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Глава 1

Она сказала: «Вот подумай, вернуться на двадцать лет назад, имея в голове все, что есть сейчас. Прожить снова до сегодняшнего дня, и вспомнить вообще нечего будет». Она сидела, поджав ноги, и перебирала пальцами. Ее звали Лэйлой, ей было двадцать семь лет, и она выглядела именно на этот возраст.

– Лэйла, – сказал я ей, – я отвезу тебя в твой родной город.

– Ну, – она немного смутилась и зарозовела, – нет. Я бы хотела посмотреть на него. Но оказаться внутри – нет. Представляешь, сколько ножей разбросано по этому городу? Должно быть, один из них – мой. Ждёт, когда сможет войти в мою плоть.

Мы сидели нигде. Это такое место, которое не запоминается из-за неважности, потому что важнее, с кем. Лэйла Баньяра. Мы ютились на изогнутой под форму тела скамье, но сидеть на ней было неудобно, поэтому Лэйла поджимала ноги – искала позу.

– Я не могу там спать, – сказала она, – к тому же, они все еще экономят электричество. Уже все вернулись к нормальной жизни, а там как будто время застыло. А стены? Да, это монумент перенесенным тяжбам и все такое, ну, героизму простого человека, но угнетает он страшно. Их видно отовсюду. Город прекрасен снаружи, но если смотреть изнутри, ничего, кроме уныния и желания выбраться он не вызывает. Настоящее произведение искусства. Ты же не лезешь в головы к писателям и художникам, а просто слушаешь музыку и читаешь книги. Вот и я не хочу лезть внутрь. Хочу просто посмотреть со стороны. Когда выезжаем?

Лэйла Баньяра:

«Вы бы только видели, как робок и искренен он был. Почти до смешного. Но что-то все равно подкупило меня. Иногда случается – во время того, как смотришь кино или слушаешь музыку, например, – вроде ничего особенного, так, на разок… А потом вдруг понимаешь, что тебе уютно. Или спокойно. Или что бы то ни было – и хочется вернуться и послушать еще раз. Поверить и открыться. Вот и в нем было то же самое. Может быть, ни с кем другим я и не поехала бы. Теперь уже не узнать».

Я не думал, что она согласится. Мы с Лэйлой Баньярой не были любовниками, парой или друзьями. Мы просто одиноко бродяжничали по своим маленьким мирам и иногда встречались на улице, потому что в наших личных маленьких мирах были пересекающиеся тропинки.

– Мне нравится с тобой говорить, – сказал я.

– Почему?

– Ты говоришь не о том, о чем говорят все.

– Ну, люди любят других за то, что любят эти другие.

Лэйла пожала плечами и подтянула воротник пальто к скулам. Я уже почти не видел ее лица, и оттого очень хорошо ее слышал. Вокруг не было никого. Где-то гудела мобильная аптека.

– Мы бы могли просидеть так десять миллиардов лет. Знаешь что? Видел, как в кино друзья договариваются пожениться, если не найдут себе пару до сорока?

– Нет.

Конечно, я видел. Но меня пугало то, в какую сторону развивается ее мысль, и я отрицал все.

– Давай договоримся о том, что когда мы умрем, и станем чистой энергией, вернёмся сюда и будем здесь? Посмотрим, чем это все кончится.

– А если мы не умрем?

– Тогда все равно придём сюда. Думаю, лет через двести нам жутко наскучит все это дерьмо. Не будет разницы – быть всегда тут или в разных местах. Вечная жизнь не так уж прекрасна. Как цель – интересно, потому что кажется недостижимой, но если этой цели достигнуть – то что?

– Пожмём руки?

– Я что тебе, деловой партнёр? Давай лучше поцелуемся.

И мы поцеловались. Это было очень приятно, но естественно, в порядке вещей. Как лечь в чистую постель после большого трудового дня.

– Ладно, я ещё хотела успеть посмотреть на проституток у дороги до отъезда. Пойдёшь со мной? – Спросила Лэйла.

– Нет. Я пойду домой. Съем что-нибудь. Ещё машину надо заправить.

Лэйла сказала мне адрес и попросила заехать за ней через час. Она не оставила мне своего номера телефона и выбора, но ни то, ни другое мне было не нужно. По дороге домой я видел прекрасные мечты и слышал прекрасную музыку. Поле зрения затянулось виньеткой, проявляющей реальный мир – огромный и чистый. Я знал, что он таков, но уже давно не видел его таким.

Около моего подъезда маленькие – по размеру, а не возрасту – япошки курили опиум. Они все были одеты в идеальные, почти гладкие костюмы и вызывающе-белые рубашки.

– Вы к чему тут столпились? – спросил я.

– Пазаласта, идти своей дорога, дорогой друк. Спасибо. Спасибо.

– Поделитесь?

– Мы строить будусее. Мы устали. Мы давно не были дома. Пазаласта. Спасибо.

– Вы жадные ускоглазые морды. Хотите чаю? Я тут живу, могу вынести вам в термосе.

За кожистыми щелками век их глаза выглядели огромными, потому что отражали весь свет уличных фонарей, и излучали собственный, внутренний. Свет безмыслия и отдыха. Маленькие япошки не понимали, почему этот хмурый европеоид грубит им и предлагает угощение в одной фразе. Они молчали. Я открыл дверь в подъезд и поднялся домой пешком. Лифт выглядел неприветливо. Дома не было ничего интересного. Дома и не должно быть ничего интересного. Там должно быть спокойно. Но я не хотел спокойного, поэтому наскоро поел и поехал к Лэйле по адресу, который она мне дала. Там не было жилого дома. Там вообще не было ничего, кроме неё и таблички с адресом. Больше я ничего не видел. Лэйла ела большой разваливающийся сэндвич, причмокивая и подмазывая мизинчиком соус из уголков губ. Я стоял молча и смотрел, как она ест. Она иногда улыбалась мне, но я думаю, что она улыбалась тому, что сэндвич был очень вкусным.

– Хочешь чаю? – Спросил я.

Я взял с собой термос, чтобы отдать его маленьким япошкам, но когда вышел из дома, их уже не было около подъезда. Может быть, они подумали, что я спутал их с китайцами, предложив чай. Обиделись и ушли. Но я не спутал. Просто мне больше нечего было им предложить. Термос лежал у меня в машине.

Маленькие япошки:

«Мы не хотеть много. Только спокойное место, где отдых. Двенасать часов труда. Двенасать! Мы знаем, что обладать работоспособность и ум, и поэтому нас любить на производстве. Мы знаем, что мы гости. Уважать страна. Но, драть это все в горло, почему нельзя проходить мимо без слов? Иди своя дорога, пока она есть! Молча! Мы искать немного молчания в районе, где спать. Все спать! Пей свой чай сам, любопытная сабака!»

– У тебя есть чай? Хочу, – сказала Лэйла.

Она положила рюкзак с кислородным баллоном на заднее сиденье моей машины, и мы сели внутрь. Я налил чай. Запахло цветами и теплом, и этот запах сразу связался с Лэйлой. Я ещё никогда не оставался с ней один на один в столь замкнутом пространстве. Ее латиноамериканский профиль смуглел перед окапленным стеклом, за которым плавал туман.

Либо все на этом свете – чудо, либо чудес не существует вовсе, мистер Эйнштейн.

Через час молчаливой дороги мы подобрали попутчика. Он плёлся по обочине – хилый, сырой и слабый – и неловко держал левую руку навесу. Лэйле стало жаль беднягу, а я не боялся поздневечерних бродяг, и он оказался на заднем сиденьи моей машины.

– Меня зовут Луи. Куда вы держите путь? – в голосе было железо и рэкающий акцент.

– В мой родной город, – сказала Лэйла.

– А чо уехала оттуда?

– Не было смысла оставаться.

– Лошадь сдохла – слезь. Ну прально. Я ваще места найти не могу после этого всего.

– А ты куда едешь?

– На запад, в общем. Просто пилю через континент. Жизни хочется, понимаешь? Той, которую я помню. Не выживания, а жизни. Я в футбол играл, писал стихи, девчонок обожал до одури, гудел, как оголтелый со своими хеповыми кошаками. А теперь бухло только по случаям, и то исподтишка. Футбол ваще разве что в записях.

– Думаешь, на западе по-другому будет?

– Пойди угадай, как оно там будет. Нет – так в Мексику дёрну. Я только с горы слез, шестьдесят три дня пожарным дозорным оттрубил в хижине.

Я не хотел слушать его историй, вопреки устоявшемуся мнению, что попутчиков подбирают именно за этим. Все устоявшиеся мнения – чушь. Меня утешало лишь то, что Луи не нашли волки, которые теперь бежали по бокам моей машины. Они гнались не за нами и не за Луи, а за светом фар. Лэйла смотрела на волков, пока попутчик вываливал болтовню на сиденья и резиновые коврики под ногами. Отмывать салон от неё будет ещё неприятнее, чем от блевоты. Мы с Лэйлой не перебивали Луи, потому что были вежливы, а он не видел волков. Они бежали смирно и слаженно, будто хотели покинуть тьму. Будто их мышцы никогда не знали боли и усталости, желудки – голода, а глаза – цели. Как только лесной массив оборвался, погоня прекратилась. В зеркале заднего вида я заметил, как Луи глядит на небо. Под его склерами скопились большие слёзы.

– Мы перестали давать кому-либо отчёт, – сказал Луи, – мы не горячие и не холодные. Мы перестали замечать, что спичка в кубике льда – это огромный смысл. Мы перестали выбирать яблоки по вкусу и сразу берём ящик тех, что стоят поближе. Так нам что угодно можно подсунуть.

Ни Лэйла, ни я ничего ему не ответили, потому что она думала о своём, а я думал о ней. Я включил радио – мне захотелось услышать ещё чей-нибудь голос. Диктор передавал срочные новости о торнадо, надвигающемся на родной город Лэйлы. Мы тоже надвигались на ее родной город.

– У меня есть пять сестёр, – сказала Лэйла, – они все там. Я волнуюсь о них, потому что у них нет мечты. Они просто жрут, срут и тратят время на работе. Вдруг, стихия пришла за ними? Мир больше не может терпеть биомассу.

Ни Луи, ни я ничего ей не ответили, потому что Луи не знал, что сказать, когда дело касалось не его персоны, а я не мог ничем ее успокоить. Ее предположение казалось мне слишком правдоподобным.

Когда родной город Лэйлы показал свой скупой свет внизу холма, она попросила остановить машину. Я съехал на обочину и сказал Луи, что мы не поедем дальше. Он поплёлся прочь недовольный, потому что не получил отклика на себя. Есть люди, которые скорее предпочтут быть сожранными волками, чем встретиться с равнодушием к своей персоне.

Луи:

«Не вижу ничего сложного в вежливости. С другой стороны, ее присутствие – вопрос, видимо, врожденного характера. Либо люди чувствуют ситуацию в согласии с вежливостью, либо нет. Невозможно обучить человека вежливости. Невозможно создать пособие или методичку, в которых будут указаны все возможные варианты бытовых событий. А если бы это было возможно, то на заучивание материала ушли бы бесконечные часы. Удивительно и то, что ни ему, ни ей не пришло в голову подумать обо мне. Вы ведь уже согласились подвезти меня. Невербальный договор заключен. Выполните свой долг до конца! А иначе лучше и не начинайте вовсе».

Дождь не переставал. Он был мелок и сыпуч, почти незаметен, и оттого раздражал. Сквозь мокрую рябящую дымку скудная городская иллюминация совсем теряла определённость. Город-искусство. Город-призрак. Город-хер-знает-что-ещё. Суббота подходила к концу. У меня остался один выходной день. Я стоял в двух сотнях километров от своей квартиры, своей кухни, своей кровати, своего балкона, своего покоя, и ждал.

– Нам надо пойти туда? – Спросила Лэйла, – знаешь про Зов пустоты? Когда смотришь в пропасть, и она затягивает.

– Знаю, – сказал я, – это граница бытия и невозможность сделать очень простое действие – шаг.

Лэйла Баньяра:

«Меня не пугало то, что он интересовался Зовом пустоты и знал о нем. Наоборот, этим он звал меня так же, как звала пустота».

Ветер ещё не резал, но уже касался влажными лезвиями наших кож. Как будто примерял, куда лучше обрушить удар остриём, когда накопит достаточно сил. Когда торнадо приблизится. Лэйла посмотрела на город. Она хотела что-то спросить у него. Точнее, получить ответ, не задавая вопрос. Мы все хотим этого. Из-за темных спин домов вышел трамвай – без освещения в салоне и кабине, с выключенными фарами. Проходя стыки контактной сети, он просыпал искры, которые вспышечно вынимали из темноты контуры его мокрого металлического тела. Большой вьючный механический зверь, послушно обходящий доверенный ему отрезок бесконечных дорог.

– Мама не выдержала последних родов, – сказала Лэйла, – ей надоело. Она хотела сына.

– Поехали. Почтим ее память. Я вытащу тебя, если дело запахнет керосином.

– Нет. Лучше пойдём.

– Я не могу оставить машину здесь.

– Тогда езжай. Я пойду пешком. А там найдём для него парковку.

– Для него?

– Он не похож на девочку.

Лэйла шла по обочине. Я ехал рядом с ней – со скоростью ее шага. Мы спустились с холма и пересекли осыпающуюся бетонную стену, расписанную бранью. В черте города Лэйла села в мою машину и сказала: «Зайдём куда-нибудь, мне надо высушить голову». Капли вырастали и плыли по чёрным волнам. Я остановился около кафе «Красный слон». Мы вошли внутрь, в угрюмую тишину, в низкий бурый полумрак, в великолепный запах простых блюд. Лэйла оставила меня одного среди чужих людей, среди чужих стен, среди чужих обычаев, и ушла в уборную в поисках воздушной сушилки. Подошёл официант и спросил, голодны ли мы. Я кивнул. Он плавно, как дым, указал мне стол, положил на него открытое меню и маленький диодный фонарь. «Пожалуйста, когда определитесь с выбором, верните фонарь вместе с меню. В ином случае его стоимость будет включена в счёт». Официант говорил почти шёпотом. Даже голос ведущего новостей из телевизора в другом конце заведения звучал громче. «Ураган «Каруна» приближается к северной гряде Стоун-Шолдер. Министерство Стихийных Бедствий настоятельно рекомендует жителям города Маунт-Гейт переместиться в туннель «Голден Баррел». Как вовремя мы приехали. Бармен выключил звук на телевизоре и крикнул: «Нас вскормила беда!».

Бармен:

«Нас вскормила беда!»

Посетители вскинули руки и откликнулись: «Ху! А! Ар!». Все вместе, почти боевым воплем – здоровый дровосек у окна, хилая бабуля с искусственным глазом, группка подростков в плешивых кожанках, чьи-то выгнутые спины, владельцев которых я не мог разглядеть. «Бой обнажит силу!» – рявкнул бармен. «Ру! Ра! Е!» – отозвались посетители, сжав кулаки. «Раб страха падёт!» – рвал глотку бармен. «Ар! А! Рррра!» – взревели посетители. Тишина вернулась так же мягко и быстро, как пропала. Я не заметил, как Лэйла села рядом со мной, но ее появление растворило все вокруг меня. Все вокруг меня стало незначимым – так я понял, что Лэйла вернулась – так же мягко и быстро, как тишина. Ее волосы были почти сухими. Она зажгла свечу в середине стола.

– Мы сидим на их костях, – сказал она.

– Кто они такие?

– Вон та хилая бабуля с искусственным глазом – Миссис Кэллэхан. Родственникам не понравилось как она составила завещание, и ей вставили в затылок спицу, пока она ждала напиток у бара.

– Вы готовы заказать? – спросил силуэт из мрака.

Лэйла опустила пальчик на развёрнутое меню, а потом показала два пальчика официанту. Она была готова заказать ещё прежде, чем увидела меню. Лэйла Баньяра отдала диодный фонарик силуэту руки, проступившему из мрака и посмотрела на меня. Посмотрела на меня. Посмотрела на меня.

– Здоровый дровосек у окна – это Чип Борденбейл. Мощи в нем было немерено, как у лошади, хоть и был слаб на голову. Как стейнбековский Ленни. Я сама видела, как Чип вытолкал снегоуборочную машину из кювета. Поскользнулся на мокром кафеле и разбил голову о писсуар. И кафель и писсуар заменили, но Чип остался.

– Ты знаешь всех, кто живет здесь?

– Нет. Только тех, кто умер.

– Почему они здесь?

– А где им ещё быть?

Официант:

«Я не жалуюсь на „Красного слона“, но хочу сказать, что не каждый сможет здесь работать. Пожалуйста, не подумайте, что я боюсь конкуренции или что-то в этом духе, но, если вам все же покажется, что улыбка и услужливость – это все, что нужно, чтобы подзаработать здесь, то помните, что вы заблуждаетесь. Здесь многое произошло и, я уверен, еще многое произойдет. И вы станете частью непростой истории этого места. Обязательно станете. Чем раньше вы это примите, тем более мягкими будут последствия. Пожалуйста, помните об этом».

Заказ Лэйлы принесли очень быстро – как будто и они были готовы к ее заказу ещё прежде, чем увидели ее. Она показала мне все десять пальчиков. Это значило, что блюдо нужно есть руками. После еды ее глаза заблестели уютной сытостью. Волосы совсем высохли. Я заплатил за ужин, чем сделал вечер ещё более похожим на свидание.

– Поедем в «Голден Баррел», – сказала Лэйла Баньяра, облизывая губки между словами, – город выстоит и без нас.

Мы сели в машину и Лэйла обернулась к заднему сиденью.

– Ты убрал мой рюкзак в багажник?

– Я его не трогал.

Хоть машина и была моей, вещи Лэйлы не принадлежали мне. Если бы я захотел убрать ее рюкзак с кислородным баллоном в багажник, она бы первой узнала об этом.

– А где же он?

Я немного помолчал, осмотрел коврики задних пассажиров, на которых липко поблескивала болтовня нашего недавнего попутчика, и сказал:

– Наверное, у Луи.

– Бродяжий ублюдок! – Она вспыхнула и положила ладони на затылок.

Лэйла сказала себе: «Тише, дорогая. Посмотри, как птички пляшут на ветвях, на ветвях. Знают птички песню нашу про тебя и меня. Мы однажды вмести с ними полетим, полетим над деревьями большими. Кто нам запретит?»

Лэйла попыталась успокоить себя, но из этого ничего не вышло, и она стала захлёбываться. Страх забрал у ее тела силы для такого легкого процесса – дыхания. В клёклом скрипе ее трахеи я услышал слова: «Вдохни в меня». Мне уже приходилось ее целовать, поэтому я без колебаний вжался в ее рот своим ртом и вдохнул в Лэйлу Баньяру. Ее грудная клетка расправилась, как воздушный шарик, но потом снова сжалась. Лэйла положила ладони на мой затылок и снова вжала свой рот в мой. Я вдохнул через нос, и отдал ей дыхание. Она все ещё пахла блюдом, которое нужно было есть руками. Хоть оно и было вкусным, но теперь его запах вызывал у меня неприязнь, так как я был сыт. Лэйла стала дышать сама. Очень несмело и хрупко, но сама. «Вызови аптеку, – сказал она, – мне нужен баллон». Я позвонил в СМФ и назвал адрес кафе «Красный слон».

Луи:

«Давайте не будем уподобляться моралистам. Я не лицемер, и поступил по справедливости. Можно назвать это компенсацией морального ущерба. К тому же, откуда мне было знать, что лежит в этом рюкзаке? Может быть, там оказалось бы бесполезное тряпьё или дорожный перекус. В этом случае риск был бы неоправданным. А от кислорода можно словить неплохой кайф».

– У меня нет денег на баллон, – робко сказала Лэйла.

– У меня тоже.

Я ответил таким тоном, которым обычно окрашивают фразу «Мы так похожи!» Вечер все больше походил на свидание, но им не являлся, поэтому мне не было стыдно признаваться в лёгком кошельке. Тем не менее, я вышел из машины и из неловкого молчания. Ветер бесчинствовал, перебирал провода, рвался в окна, качался на фонарях, шумел и гасил зажигалку, которой я чиркал у сигареты. Он принёс скользкие зелёные блики мигалок из-за поворота и вслед за ними появился фургон СМФ. Я поднял руку, и ветер тут же ухватился за неё. Он хотел отвести меня домой. Я хотел, чтобы он отвёл меня домой – туда, где нет ничего интересного. Фургон остановился у бордюра и стекло водительской двери опустилось прямо передо мной.

– Здрасьте! Чем помочь? – На бейджике было написано: «Тайт Слинкер. Служба Мобильной Фармацевтики», – вам бы двигаться в туннель, мистер. Ща грянет.

– Да… – потянул я, оценивая крепкость швов и плотность ткани униформы Тайта Слинкера, – Мне нужен кислородный баллон…

– Порция, мистер? Литр? Пять литров? Двадцать?

– Литр.

Тайт Слинкер змеино скользнул в кузов фургона – внутри был проход прямо с водительского места, точно, как в самолёте.

– Литра нету, мистер, – крикнул Тайт из глубины фургона, – пять или двадцать?

– Пять.

Он вернулся на водительское сиденье, держа аккуратный блестящий баллон в вакуумной упаковке, и сказал:

– Пятьдесят-девять-девяносто-пять. Налик или карта?

– Карта.

Шестьдесят баксов за каплю сжиженного кислорода. Деньги, сделанные на болезнях. В открытом окне водительской двери показался терминал для оплаты, сжимаемый напряженной рукой, и я вцепился в жилистое запястье Тайта Слинкера. Через тридцать шесть часов я должен быть на работе – верстать инструкции для бытовой техники.

– Ты чо, дядя? – Рявкнул Тайт Слинкер.

Моя вторая рука сжалась на крепком плотном воротнике его униформы, а одна из ног – не помню какая – уперлась в дверь фургона. Все вместе – мозг, надпочечники, мышцы, глаза – они действовали сообща, они изъяли Тайта Слинкера наружу, они помогали мне помочь Лэйле. Тайт Слинкер вывалился на асфальт и ухватился за колено. Вокруг пальцев его руки – не помню какой – блеснули четыре кольца. По одному на каждом пальце. Я не знал что делать дальше совсем недолго – всего одно мгновение, развеянное прыгающим и волнующимся вокруг нас ветром. Я не знал что делать дальше до тех пор, пока не понял, что четыре кольца, обрамлявшие пальцы Тайта – это кастет. Мозг, надпочечники, мышцы, глаза – все они бросились на руку с кастетом и повлекли меня за собой, и я последовал их зову. По счастливой случайности Тайт Слинкер оказался худее и хрупче меня. Он кряхтел, рычал и рявкал на мокром асфальте, а потом вдруг завопил:

– Эй! Эй! Уоу! Смари туда!

Его вторая рука, свободная рука, рука без кастета, была устремлена в сторону моей машины. Несмотря на стычку и возню, я продолжал чувствовать, где она находится так же, как вы продолжите чувствовать где находятся ваши конечности даже если окажетесь в темноте и невесомости. Передняя пассажирская дверь была открыта, и Лэйла Баньяра судорожно дергалась на коленях и соскабливала с себя одежду. Я не слышал ее из-за ветра и грохочущего под барабанными перепонками пульса.

– Она задыхается!

– Твоя девчонка? – спросил Тайт Слинкер. Он вывернул шею и смотрел на извивающуюся Лэйлу Баньяру.

– Моя.

Я не знал, говорю я правду или лгу.

– Слезь нахер, – сказал Тайт, – я возьму баллон.

– Отдай мне кастет.

– Слезь, болван, задохнётся девка!

Тайт Слинкер:

«Даже не представляю, чем я заслужил попасть в СМФ! Серьёзно, мне много чем приходилось заниматься в жизни. Замешивал тесто в пекарне, развозил газеты, крыши латал. На голяках даже пытался работать официантом в „Красном слоне“, а тут такая удача. Не знаю, что здесь самое лучшее – целыми днями кататься по городу, базарить с кем ни попадя или сталкиваться с разными чудаками. У нас их принято называть „клиентами“. Все больны по-своему, да? А, к тому же, еще и деньги платят, ну! Зуб даю, когда этот парень меня схватил, я понял, что сейчас-то моя копилочка пополнится еще одной историей. Обожаю!»

Ветер подгонял меня в спину, когда я бежал к Лэйле. Ее пальто блестело подкладкой в стороне. Блузка приняла вид ветоши и лоскутов и не скрывала белья. Лэйла задрала юбку и рвала колготки.

– Лэйла, перестань!

– Нет, я могу… дышать… через кожу, – она говорила сквозь тугие свистящие вдохи, – слышишь… какой ветер?

Тайт Слинкер приближался к нам из темноты мягкими прихрамывающими прыжками, как уличный голодный кот. Он опустился на корточки рядом с Лэйлой и дал ей пластиковую маску кислородного баллона.

– Меня зовут Тайт, – сказал он.

– Ага, – ответила Лэйла.

– Чо ты не объяснил? – Спросил меня Тайт Слинкер, – я бы помог. Мы все в одной каше варимся.

– Ага, – сказала Лэйла.

Она не верила бескорыстию Тайта, потому что знала, что все добро воздаётся, а зло – карается. Она верила мне, моему мозгу, надпочечникам, мышцам и глазам. Я закрыл пассажирскую дверь машины, поднял пальто Лэйлы, набросил ей на плечи и снова сел рядом с ней на тротуар.

– Нужно ехать, ребята, – сказал Слинкер.

Он показал в сторону желтого зарева на севере. Вместе со светом до нас доставали длины низкочастотных волн. Там играла музыка.

– Это Бенни Бенасси? – спросил я.

– Ага, – сказала Лэйла.

– Ветер уже сыреет, – сказал Тайт Слинкер, – езжайте за мной. Мало ли что ещё пригодится.

– Ага, – сказала Лэйла.

Тайт Слинкер:

«Какое у этой чокнутой тело!»

Лэйла Баньяра:

«Я видела, как Тайт на меня смотрит. В иных обстоятельствах его цепкий взгляд мог бы польстить мне».

Хорошо, что у неё было длинное пальто, на пуговицах до самого горла. В машине она сняла остатки колготок, скомкала их и сунула в бардачок. Лэйла Баньяра держала кислородный баллон, как младенца и смотрела сквозь стекло, на котором оседала стремительная колючая изморось. Я сыпал песок в пасть дракона, но Лэйла просто сказала «Спасибо». Как будто я размешал сахар в ее чае или нашёл перевод незнакомого ей иностранного слова. Вдоль дороги на тротуарах, под светом каждого фонаря стояли люди – их тела были обращены в сторону надвигающегося урагана и собраны в разные позы – позу супергероя, мечника, молитвенника. Они встречали стихию с доблестью, готовностью и самоотверженностью. Лэйла покачивала на руках баллон и прикладывала к лицу пластмассовую маску. Я держался на постоянном расстоянии от машины Тайта Слинкера, но с каждой минутой ее становилось видно все хуже. Туман густился, дождь усиливался, ветер смешивал их, сжимал и желал соединить. Когда габаритные огни фургона СМФ утонули в вихре влаги, мне пришлось остановиться. Машину раскачивало так сильно, что я почувствовал, как правые колёса на мгновение потеряли контакт с асфальтом.

– Нам нужно где-то укрыться, – сказал я Лэйле.

– Единственное укрытие – это туннель.

– Машину может перевернуть.

Хрен бы драл эти приключения.

Лэйла Баньяра:

«Я никогда не видела Бурю вблизи, хоть и выросла здесь. Родители всячески оберегали нас от того, чтобы воспринимать и принимать ее. Мало что рассказывали о ее причинах и природе. В их словах Буря обретала суть дикого, но сытого зверя. Не могу сказать, что она интересовала меня настолько, чтобы ослушаться родителей, сбежать из-под их пригляда и посмотреть, какая она. Но когда я ощутила ее касания, когда поняла, что граница такой силы и значения уже переступила через меня, все наставления родителей утратили вес и ценность. И напомнить было некому».

– Попробуем попасть в какое-нибудь здание? – Спросил я.

– Наверняка, все уже закрыто. Все в туннеле.

– Нет, нет, нет, брось это, Лэйла. Брось это. Что нам делать? Ты здесь выросла.

– Мы всегда уходили в туннель.

Она говорила так спокойно, как будто ничего и не было.

– Что нам делать?

Она осмотрелась.

– Смотри, – ткнув пальцем в стекло, сказала Лэйла, – они все ещё стоят.

Она показывала на людей под фонарями – на мутные неподвижные силуэты.

– Пойдём к ним?

Этот вопрос походил на приглашение двигаться в сторону света в конце туннеля. Но не того туннеля, в котором хранилось спасение, а того, который есть конец всех начал. Вот я – а вот меня больше нет. А я даже не нашёл себе замену на рабочее место. Лэйла взяла меня за руку – уверенно и настойчиво – и кивнула. Мы выбрались на улицу через пассажирскую дверь, не размыкая союзную хватку. Водоветренный хаос разбрасывал силы во все стороны. Я и Лэйла прорезались сквозь рваные вихри к свету фонаря и оказались под сухим и безветренным куполом неприкосновенности. Здесь стояла девчонка – худая и хрупкая – уже не девочка, но ещё не девушка. Она держала руки на весу, сложив их в чашу. В них содержалось невидимое воздаяние. Девчонка обернулась на нас и будто исподтишка сказала: «Вы стали свидетелями великого таинства, битхо! Проявите уважение, иначе погубите и себя, и меня». Она умоляюще злилась в своих словах. Лэйла Баньяра затянула пояс пальто покрепче и застыла в неглубоком покорном поклоне. Я не знал, что мне делать, и девчонка, воздававшая урагану, поняла это. Она сказала: «Будьте честным».

Уже не девочка, но еще не девушка:

«Я часто встречаю чужаков и недолюбливаю их. Мама говорит, что у каждого есть право на Приобщение. Но еще она говорит, что Почитание только для посвященных. Только для тех, кто живет здесь. Для тех, кто этому учился. Я училась этому и живу здесь, а они нет. Я же не обязана мириться с их невежеством, когда выполняю священный ритуал! Сначала Приобщение и только потом Почитание. Никак не наоборот».

Я поднял правую руку и стал смотреть на часы. Я просто ждал. Ждал, когда буря закончится, и это было честным отношением к «ее величеству». Свет фонаря, укрывавшего нас от стихии, моргнул, и я остался один на один с памятью о кожистых щелках век, за которыми глаза опиумных япошек выглядели огромными, потому что отражали весь свет уличных фонарей.

У меня не стало тела. Я подумал так потому, что перестал видеть свою тень. Еще потому, что слышал, видел и осязал едино. Ни глазами, ни ушами, ни кожей. Но под изменением восприятия окружения, на дальнем плане цвело иное изменение – менее явное, более тонкое, менее понимаемое, более важное. Я перестал чувствовать время. Его постоянный нагоняющий ход затих, истончился и исчез. Я не мог опоздать. Мне не приходилось ждать. Не нужно было торопиться. Оказавшись вне времени, я понял, что такое вечность. Свет собрался в ослепляющую точку, блеснул до самого горизонта, воздух сжался, дрогнул и разжался, вернулось время, тело и его тень. Фонарный свет взмыл в высоту, затмил небо и оставил меня в тревожной бесшумной темнотое, превратившуюся в темноту опущенных век. Кровь снова пульсировала под кожей. Лопатки сводило от холода. Я не открывал глаз, как будто старался удержать неуловимый сон. Было ли виденное сном, откровением, иллюзией? Было ли правдой, метафорой или проявлением? Было ли оно? Моя огромная постигнутая вечность.

Я открыл глаза. Улица была пуста и мокра. Моя машина стояла на месте и приветливо отозвалась на кнопку отключения сигнализации. Я сел на место водителя, открыл бардачок, достал оттуда рваные колготки Лэйлы и поднёс их к лицу. Они пахли возбуждающей солоноватостью. Выезжая из города, я завернул в колготки Лэйлы свои часы и выбросил их на обочину.

Глава 2

Я нажимал на газ, и мотор отзывался ровным тяговитым рокотом. Сгусток памяти, вместивший путешествие в родной город Лэйлы Баньяры, методично удалялся от моего самовосприятия. Слева, над далеким горным массивом восходил рассвет. Все позади. Все почти забыто. Еще чуть-чуть, и все вернётся на круги моя.

Спустя несколько минут стремительной скорости, свет фар выхватил мутный антропоморфный силуэт вдалеке. Он стоял на дороге – на полосе моего движения. Вокруг него асфальт расходился волнами – как концентрический след от брошенного в воду камня. Я посигналил и мигнул дальним светом. Силуэт вытянул руку против направления моего движения. Я перестроился на встречную полосу, потому что не хотел задерживаться в окрестностях Маунт-Гейта ни под каким предлогом. Силуэт перешел на другую полосу вслед за мной. Он совсем не боялся почти двух тонн голодного до скорости металла, рвущегося в его сторону. Я притормозил и снова посигналил. Массив асфальта перед силуэтом потрескался, вырвался из земной тверди, смешался с обочечным грунтом и воздвигся в пыльную тяжелую стену поперек дороги. Я остановился и вышел из машины. Дверь увесисто хлопнула и лязгнула замком. Стена рассыпалась, асфальт осел на места, и трещины зажили. Силуэт, стоявший на дороге в мягкой дымке оседающей пыли, принял четкую форму.

– Значит, видишь, а? – спросил он.

– Вижу что?

– Меня.

– А ты меня? Куда ты лезешь под колеса?

– Добро пожаловать в Джуджион.

– В какой Джуджион? Ты кто такой?

– В мир сна.

– Я не сплю!

– Я знаю. Это и странно.

– Уйди с дороги. Что тебе нужно?

– Вернись в город.

– Пошел на хрен!

– Сам пошел. Девушка доверилась тебе, а ты сбежал, как от пожара.

– Тебе какое дело? Уйди с дороги! Не мешай мне, я хочу домой.

– Охо-хо… надо было раньше об этом думать. Теперь твой дом – здесь.

– Ты кто вообще такой?

– Буря открыла тебе Фактуру?

– Какая нахрен Фактура?

– Я вижу, что сейчас ты не настроен принимать перемены. Возвращайся, когда не сможешь быть в другом месте.

И он исчез – будто за одну двадцать четвертую доли секунды кадр сменился на точно такой же, но без постороннего присутствия.

Часовой Джуджиона:

«Наша задача не сложна, но порой случаются эксцессы. Те, кто подходит к Маунт-Гейту достаточно близко, чтобы почувствовать его притяжение, должны быть предупреждены и настроены. Те, кто его покидает – сопровождены спокойствием и принятием. Машина, которая мчалась по дороге управлялась спящим человеком. Мне так казалось. Люди иногда засыпают за рулём, и я был готов предотвратить аварию. Но это не понадобилось».

Я вернулся за руль и включил радио, потому что окружающая тишина конфликтовала с шумом между висков. Нужно было переключить внимание на внешний раздражитель – обмануть мозг. «Hit the road, Jack. And don’t you come back no more, no more, no more, no more». Дорога звала меня. Механизмы уже успели как следует прогреться и смазаться, и я предвкушал резвую сбитую эластичность движения. Ах, Лэйла, твоя чокнутая прозрачная обольстительность обернулась в перелом, который не спрятать под гипсом. Как я посмотрю тебе в глаза, когда тропинки в наших маленьких мирах вновь пересекутся? Оставайся там, где бы ты ни была, и оставь меня быть в моем месте. Я всецело не желаю нарушать границ зоны комфорта, которые так усердно воздвигал. Это ты, ты вонзила мне в сердце точный увлекающий импульс. Ты наполнила покоящийся парус ветром взбалмошной авантюры. На такой ли исход ты рассчитывала? О нет, Лэйла, ты не рассчитывала ни на что. Тебе просто нужно было что-то делать. Хоть что-нибудь – на поверхности огромной бессонной колыбели, болтающейся в космической темноте. Только так ты чувствуешь, что все еще жива.

Я продолжил путь. Чем сильнее я удалялся от города и чем выше поднимался по небу свет, тем чаще я видел вспышки периферическим зрением. Я путал их с дальним светом, проявляющимся из-за лежащих впереди холмов. Путал с бликами дорожных знаков и сигнальными огнями самолетов. С лопающимися от перенапряжения лампами в фонарях. Зрение подводило меня. В него примешивались порождения неосязаемого таинственного источника, и это дезориентировало меня. Еще через несколько километров вспышки стали превращаться в свечение. Они задерживались в поле восприятия, как хвосты комет, и обретали узнаваемые очертания. Мягкие яркие переплетения, танцующие вне пространства. Я плохо воспринимал дорогу зрительно, но стремление как можно скорее удалить себя от родного города Лэйлы Баньяры преобладало над инстинктом самосохранения. Я вверял жизнь своему водительскому опыту и инстинктам, подчинившим контроль за дорожной ситуацией и доведшим процесс пилотирования до автоматических, рефлекторных действий. Только благодаря им я оказался дома невредимым, но при этом до тошноты изможденным. Переступив порог, я, наконец, мог расслабиться и погрузиться в безапелляционную безопасность. Поддался тяжбам гравитации, и осел на пол. Стены прихожей разверзлись под моими ладонями, и брызнули в стороны мокрой ледяной пылью. Потертый паркет затрещал, перевернулся, высвободил из-под себя скользкие палубные доски. Наш корабль шел прямо по шторму. Молнии резали воздух, ветер вершил хаос и бил волной в борта. Форштевень ревел, сражаясь с толщей черной воды. Я слышал командные крики вокруг, видел юркие стремительные очертания людей, а сам цепенел в бесполезности, но ни на йоту не был испуган, потому что знал, что вокруг – мой дом. Но – вдруг – все прервалось.

В прихожей теплился блеклый рассветный дымок, за стеной шумел водопровод – кто-то принимал душ в своей чистенькой уютной ванной с маленькими бутылочками, мочалочками и отдельным для каждой части тела полотенцем.

Соседка:

«У меня кожа, склонная к куперозу. Очень гадко. И основные пораженные зоны именно на бёдрах. Не самое приятное место, но врачи говорили, что могло быть хуже. На лице, например, или в районе гениталий. То есть, когда я одета, никто и не заметит, что у меня есть какая-то проблема, но когда доходит до интима, я чувствую себя очень неуютно. Дерматолог посоветовал специальную косметику, и мне понравилась идея более глубокого ухода за собой. У меня есть гидрофильное масло для умывания, успокаивающая эссенция, энзимная пудра… Сахарный скраб, питательный гель с липолитическими свойствами, сыворотка для дренажного массажа… Не осуждайте меня. Их использование помогает отвлечься от недосыпания из-за кошмаров».

Я легко поднялся с пола и снял куртку. Но она осталась на мне – на мне, сидящем на полу и облокотившемся на стену спиной. Мои глаза были закрыты, но я ясно видел привычную обстановку. Только один элемент обращал видимое в загадку – я сам. Я списывал смятение сознания на глубочайшее переутомление, поэтому предположил, что уснул, при том так сильно желая оказаться дома, что даже безграничные горизонты сна сводились к родным стенам. Теперь, когда меня окружал защищающий непреступный покой, когда позади остались склоки бессмысленных приключений, когда я стал спокоен за себя – спящего и восстанавливающего силы, можно было прислушаться к простым поверхностным желаниям. Мне хотелось пить. Обычной солоноватой газированной минералки, цепляющейся за горло колючим освежающим холодом. Я оказался перед круглосуточным частным магазинчиком, располагающимся в подножии моего дома. Но его дверь не поддавалась. Она не была заперта, навесная табличка ярко приглашала посетителей надписью «открыто», внутри даже сновали сонные бедолаги, отрешенно выбирающие завтрак, но я не мог открыть дверь. Я брался за ручку, как всегда, как брался за нее почти каждый день, сгибал руку в локте, держась за эту ручку, но дверь не открывалась. Мне нужно было просто зайти внутрь – просто сделать шаг, но это было так же невозможно, как ступить в пропасть, о которой мы совсем недавно говорили с Лэйлой Баньярой. Я постучался. Потом еще и еще раз. Я хотел спросить у продавца, что случилось с дверью, с магазином, со мной, я хотел попросить дать мне бутылку воды хотя бы через окно. ПОЖАЛУЙСТА ДАЙТЕ МНЕ ВОДЫ! Жажда сжимала горло и обращала сухость губ в страх перед летальным обезвоживанием. Мне не оставалось ничего – только ломать дверь. Ее конструкция была формальна и хрупка, потому что помещение охранялось частным предприятием, а товар был застрахован. Никто не боялся грабителей и дебоширов. Ни их экстравагантные угрозы, ни холодное оружие, вымазанное свиной кровью, ни изобретательные решения по демонстрации серьезности намерений. Они больше никого не пугали. Я занес ногу, чтобы ударом выломать запорную планку, но шагнул мимо, будто сквозь щель между дверным полотном и коробкой. Кондиционер мягко обдувал лицо, продавец был одутловат, но добр, витрины пестрили и блестели. Я подошел к стойке и попросил воды. Минеральной, газированной, из холодильника. Мистер Эл Ди Финн, которого я видел почти каждый день и с которым состоял в приветливых, но отдаленных отношениях, не реагировал на мою просьбу. Я повторил утреннее приветствие и снова озвучил пожелание мистеру Эл Ди Финну. В ответ он решительно и умиротворенно игнорировал мое присутствие. Я никогда не нуждался во внимании. Напротив, избегал его при любой выглядящей естественной возможности, но сейчас внимание мне было необходимо. ПОЖАЛУЙСТА ДАЙТЕ МНЕ ВОДЫ! Продавец не ответствовал на мой жалкий надрывающийся вопль. Он даже не моргнул. Я приблизился лицом к его лицу – почти вплотную – и заметил странность в его глазах. Они были чуть обрюзгши, с тонкими розовыми прожилками капилляров, мутноватая роговица, темная каряя радужная оболочка, глубокий внимательный зрачок. Обычные – обыденные – человечьи глаза. Но что-то в них было не так. В них чего-то не хватало. Чего-то, без чего они вселяли в меня удручающую обеспокоенность и ощущение недосказанности. Я вглядывался настолько внимательно, что, казалось, вот-вот увижу глазное дно мистера Эл Ди Финна и, наконец, разглядел. В его глазах не было моего отражения.

– Эй!

В его глазах не было моего отражения.

– Пить хочешь?

Я хотел. Поэтому обернулся.

– Держи.

– Я где-то видел тебя раньше.

– Ага. Не волнуйся, я знаю, что сейчас ты и у ребенка не взял бы стакан воды.

Уже не девочка, но еще не девушка держала в руке бутылку минералки. Я жадно открутил крышку я сделал несколько шумных глотков. Как водопад наполняет озеро, так холодная газированная вода напитала мое иссыхающее нутро.

– Как тебя зовут?

– Адриана. Но все зовут меня Тенди – по фамилии. Тендерлоин. Вкусно?

– Не очень подходящее слово. Но да.

– Да знаю, – она махнула рукой и хихикнула, – просто прикалываюсь.

– Ты дала мне воду?

– А почему нет? Ты же просил.

– Ты что, работаешь здесь?

– О, нет-нет..

– Почему не он? Почему не он дал мне воду? – Я посмотрел на мистера Эл Ди Финна.

– Потому что ты больше не битхо.

– Кто это?

– Чужак. Ты больше не чужак.

– А при чем тут он? – Я вопросительно выставил руку в сторону продавца.

– Он и меня не видит. Что тут такого? Гляди.

Тенди подбежала к кассовой стойке, перемахнула через нее и крикнула мистеру Эл Ди Финну прямо в лицо: «Эй морда! Ну что, можешь сказать, почему ты меня не видишь? А? Потому что ты не видишь сны, когда бодрствуешь, да? Да, мой хороший, поэтому!» Она наотмашь ударила старину Финна по щеке, но тонкая белая ладонь бесшумно скользнула сквозь его плоть. Продавец вздрогнул и выдохнул. Он взял из-под прилавка пульт от кондиционера и прибавил пару градусов.

Эл Ди Финн:

«Мы недавно закончили ремонт в магазине. Благо, дела идут неплохо. Обновили проводку, напольное покрытие, потолочную шумоизоляцию. Установили несколько сплит-систем. Это оказалось выгоднее, чем ставить промышленный кондиционер. Но я никак не могу привыкнуть к тому, как работают эти штуки. То слишком холодно, то душно, то кочегарит, как топка на тепловозе. Но вот что я вам скажу: такого холода кондиционер не давал никогда. И в ушах из-за него не шумело. И картинка перед глазами не плыла. Я дома температуру мерил, за симптомами следил. Думал, может подхватил какую заразу. Ничего! Хотите верьте, хотите нет, а на двадцать втором канале, похоже, не врут».

– О, видал! «Как будто призрак прошёл сквозь меня!» – съехидничала Адриана и засмеялась. – Обожаю так делать!

– Так, Тенди… тормози.

– Ну что? Мне весело.

– Я же сплю сейчас. Я сам видел, как сплю. Это все – сон. И ты – просто проекция моего подсознания.

– Да ладно?

– Да.

– Ой, ты вроде взрослый, а такой забавный. Ну хорошо. Давай вот что: чего невозможно делать во сне? Первое, что приходит в голову?

– Читать.

– Отлично! Откуда знаешь? Ходил на курсы восстановления?

– Приходилось. От работы направляли. Но знаю не оттуда.

– Ага. Так… – Она быстро огляделась в прищуре, – ты же вряд ли наизусть знаешь, что пишут в уголке потребителя?

– Понятия не имею. Никогда не интересовался.

– О. Пойди-ка, а, поинтересуйся.

Я подошёл к информационному стенду и прочитал: «Лицензия на розничную торговлю алкогольной (с содержанием этилового спирта более 0,5%) продукцией».

– Ну? Прочитал?

– Прочитал.

– Вот. И дверь в магазин ты не смог открыть, потому что она не проекция твоего подсознания. Как и я. А значит, неподвластна твоим действиям.

– А что тогда?

– Она – физический объект материального мира. А мы с тобой – нет.

– А вода? Вода! Которую ты мне дала.

– Вода – нет. Я ее придумала. А ты уже допридумывал ощущения от нее.

– Что… что за фигня вообще?

– Мама предупреждала, что ты будешь потерян.

– Мама?

– Ага. Моя мама.

– А что?..

– Так, стой. Я вот что тебе скажу: чем больше вопросов ты будешь задавать, тем больше их будет появляться. Мы не знаем, что именно с тобой произошло, но точно знаем, что это случилось из-за Бури. Буря – это то, как мы видим это явление в реальном мире. На самом деле, у нее другой смысл. Тебе нужно вернуться в Маунт-Гейт. И чем дольше ты будешь оставаться вне него, тем сильнее будешь запутываться. Башню сорвет, я серьезно. Вернись туда и ляг спать. Мы тебя найдем.

– Тенди, но…

– Нет, нет, нет, никаких вопросов, хватит! Я пока только учусь. Не знаю всех тонкостей. Приезжай в Маунт-Гейт.

Она приложила указательный палец к губам и вышла… Куда-то. Я не видел, как именно это произошло, но остался со стойким ощущением, что Адриана Тендерлоин – уже не девочка, но еще не девушка – куда-то вышла.

Тенди:

«Когда мама узнала, что произошло во время Бури, она запереживала. Это было совсем не похоже на нее. Она сказала, что я должна отыскать „битхо“ и уговорить его встретиться с ней. Почти ничего не объяснила мне, потому что сама мало что понимала. Но это было важно для нее, а я люблю ее, поэтому послушалась. Да и вообще, искать кого-то в Джуджионе – это интересно. Очень просто и очень сложно одновременно, но у меня неплохо выходит. Когда я нашла его, мне очень хотелось побольше поговорить с ним, потому что такие случаи редко выпадают. Обычно те, кто участвует в Почитании без подготовки… Они… Ну, не справляются с этим…»

Я держал наполовину полную бутылку с минеральной водой и смотрел в нее, как в хрустальный шар таинственного доброго колдуна. Соображал. Сосредотачивался. Осознавал. «Засыпая, я нахожусь в реальном мире, как дух, а, бодрствуя, вижу Мир Снов? Джуджион? Другое измерение? Что за буря? Что она такое? Какой это – другой смысл?»

Буря, творящаяся в моей голове и перемешивающая еще оставшиеся здравомысленные крупицы сознания, выглядела гораздо страшнее чем та буря, которая приподнимала от земли колеса моего автомобиля в Маунт-Гейте. Во время Эпидемии Ночных Кошмаров мир людей претерпел уничижительные изменения, и на долю каждого человека в частности выпали суровые истязающие испытания. Нам всем понадобился необозримый объём труда, чтобы вернуться в русло, хоть сколько-нибудь напоминающее привычную жизнь. Но революция уже произошла, и изменения были необратимы. Они расчетливо преследовали нас, чтобы не позволять забыть, как мы беспомощны и немощны на самом деле. Я гордился своими успехами – смехотворными маленькими преодолениями колючих страхов, мелочных сомнений и скупых разочарований. Но последние события отбросили меня на несколько сотен шагов назад, и я снова вспомнил о группе поддержки страдающих от пост-эпидимального синдрома.

Как только я проснулся в своей прихожей, – или вернулся в тело, или что там произошло на самом деле – я позавтракал без аппетита, и отправился в одну из таких групп. Улица встретила меня влажным лесным туманом и жухлыми шевелящимися побегами, пробивающимися по краям бурого ручья. На месте детской площадки в воздухе висело ромбовидное строение с окнами, через которые насквозь виднелось небо, охваченное скользкими тенями безлистых ветвей. У смотрящего в землю нижнего угла ромбовидного строения стояла фигура в черной мантии и красной фарфоровой маске, изображающей любопытную гримасу. «Куда-шшшшш идё-шшшш? Ц-тк-тк-тк… Беда-шшшш, галдё-шшшш! Цк-цк-цк-ссссс».

Я шел по памяти – мне нужно было обойти свой дом вокруг и выйти на пешеходную линию, пролегающую вдоль проезжей части. Маршрут, исхоженный тысячами дней. Ведущий к тысячам целей. На месте дороги лежала пропасть – разлом, уходящий в темную тесную бездну, поглощающую глубиной и свет и звуки. Я шел по его краю, допуская, что бездонная опустошающая мгла не помешала бы моему шагу, и, ступи я мимо видимой тверди, падения не последовало бы. Но мне не хотелось рисковать. Мне хотелось лечь на землю и держаться за нее руками так крепко, как будто сила земного тяготения больше не властвовала надо мной. Преодолевая это желание, я дошел до местечкового культурного центра, скрывшего систему своих низких залов и кабинетов в подвале длинного жилого дома. Лестница вниз была крута и спиралевидна. Спуск по ней, казалось, занял у меня больше времени, чем путь от дома до ближайшего в этом районе места встречи страждущих от бессонницы, нервных расстройств и судорожных припадков. Лестница меняла высоту ступеней под моими ногами, пускала по стенам ворчащий подвижный гул, вспыхивала факелами и дрожала, будто сжималась и утончалась в ритм неровного обратного отсчета. Но я помнил, каким на самом деле был спуск в культурный центр – семь аккуратных ровных ступеней из искусственного камня. Раз-два-три-четыре-пять-шесть-семь простых шагов, обратившихся в торжественное нисхождение в самые недра необъяснимости происходящего.

Во входном холле, вместившем стол администратора, окно гардеробного помещения и пару ветхих, но крепких диванов, у дальней стены за столом сидела девушка. На его шершавой поверхности стояли несколько небрежно покрашенных глиняных кувшинов. По обеим сторонам от стола прямо из кафельного пола росли огромные, тянущиеся по стенам кувшинки со светящимися лепестками. Стена за девушкой была испещрена трещинами и крупные хлопья отшелушивающейся под самым потолком краски переходили очертаниями и текстурой в такие же светящиеся лепестки кувшинок.

– Ясама. Унцу реде-реде помсат? – сказала она.

– Что, простите?

– Унцу помсат? Лерих лерон вазими.

– Я ни слова не понимаю.

Она мило ворковала что-то совершенно незнакомое и оттого выглядела любопытной, но осторожной туристкой.

– Водзюц иссиро лерон пра.

– Что?… Я… Мне нужна группа поддержки.

– Корто!

Она поднялась из-за стола – в длинном мешковатом платье, белая, как новая батарея, и подошла. Мягко взяла меня за предплечье и показала на настенные часы, на которых не было часовой и минутной стрелки. Только секундная – красная и стремительная, как окровавленная стрела.

– Суномигата барте. Арфиол нагада?

Затем она, осторожно – даже сочувственно – повлекла меня к одному из ветхих, но крепких диванов. Я сел.

– Цем лерон циари аротилеш. Велилу.

Мне необязательно было понимать ее слова, чтобы понять ее. Она пригласила меня подождать, потому что сбор начинался позже. Судя по тому, что подождать я мог здесь, сидя на диване, ожидание не заняло бы много времени. Я разместился поудобнее и заметил, что огромные кувшинки пропали. Глиняные кувшины тоже. Весь холл обрел резкость, но при этом и обыденно-непримечательную бытовую бледность. Стены поменяли цвет с иссиня-бирюзового на грязный бежевый. У меня в руке была наполовину полная бутылка минералки – та самая, которую благосклонно передала мне Адриана Тендерлоин. Я сделал несколько глотков. Спустя прошедшее время, вода все еще оставалась холодной, колючей и освежающей. Девушка за столом больше не была одета в мешковатое платье и совсем не выглядела белой и свежей. Она была смугла и устала – внутри темного свитера крупной вязки. Я подошел ближе к столу и осмотрел ее: лицо, засвидетельствовавшее тяжелый опыт болезни любимого человека. Возможно, даже его трагическую кончину. Теперь девушка скорбела и помогала нуждающимся в честь памяти ушедшего. Я осмотрел ее руки – жесткие натруженные руки с мозолями от отвертки на правой ладони и мозолями от гитарных струн на кончиках пальцев левой руки. Девушка не располагала отличительными интеллектуальными качествами, но зато была крепка телом и обладала блестящей моторикой – поэтому зарабатывала ручным трудом и играла прекрасный грубый блюз на своем крошечном открытом балкончике каждый вечер. Я смотрел на нее, и настолько живо представлял ее жизнь, что в какой-то момент усомнился в собственном авторстве этих фантазий. Они были слишком правдоподобны.

Девушка с мозолями:

«Это может быть Би. Би. Кинг или Стиви Рэй Воэн. Ангус Янг. Джон Маклафлин. Называйте сами. Повторить за ними несложно. Настоящая музыка в голове, а не в руках».

В холле появлялись люди. Две женщины, держащиеся под руку и передвигающиеся вдоль стен. Сутуловатый мужчина в узкополой шляпе и жидкой сединой в аккуратной бородке сел вплотную с моим спящим телом, хотя на диванах было еще много места. Молодая пара с бегающими глазами и в свободной, разрисованной вручную одежде скорее напоминали трусливых хипарей, чем страждущих. Куратор появился незаметно. Он принёс с собой сдобное печенье и порционные сливки. Участники группы следили за его движениями, как за руководством к действию, примером для подражания, как за заклинательными жестами, дарующими гипнотическое упокоение. Они уважали его. Куратор подошел к столу и вежливо поздоровался с девушкой, которая была объектом моего изучения. Затем посмотрел на меня – прямо мне в глаза – и сказал: «Подъём». Я встал с дивана осязаемо – подняв всю тяжесть костей, крови и дерьма, накопившегося в моей толстой кишке. Все вместе мы прошли в унылый хореографический зал, окружающий присутствующих выцветшими зеркалами. В середине стояло несколько стульев. Куратор сказал мне: «Я принесу еще стульев, а ты включи кофеварку». Люди пытались обвыкаться и не обращать внимания на неуютную зыбкую прохладу помещения. Здесь пахло детским потом и крысиной шерстью. Кто-то задерживал внимание на своём отражении и замирал, кто-то обходил зал, как будто выискивая затаившуюся угрозу, кто-то облизывался на сдобное печенье. Когда все расселись, куратор сказал:

– Добрый вечер, друзья!

– Здравствуйте! Добрый вечер! И вам того же.

– Я вижу новые лица в нашей команде. Это очень приятно. Для незнающих меня представлюсь: мое имя – Оскар Браун.

– Привет, Оскар!

– Энди, Мария, как вы себя чувствуете?

– Неплохо, мистер Браун, спасибо.

– Миссис Вейнмейер, Вы помирились с мужем?

– Да, Оскар, лапочка моя, спасибо тебе. Он еще, конечно, немного расстроен, но у него есть на то причины. Я очень тебе благодарна.

Оскар Браун:

«Могу поставить деньги на то, что ни один куратор не делает то, что делает от чистого сердца или из благих побуждений. Хрень собачья. Никто не утомляет так, как жалующиеся люди. Знаете, кто они такие – эти жалующиеся люди? Они либо лентяи, либо идиоты. Ни те ни другие не признаются в этом ни себе, ни обществу. Они заняли позицию жертвы, потому что на этой позиции им комфортно. Хотите знать, почему я здесь?»

– Рад, что наши встречи приносят вам пользу, – сказал Браун, – давайте узнаем, кто к нам присоединился сегодня. Мисс?

– Меня зовут Дженна.

– Привет Дженна! Здравствуйте, Дженна! Красивое имя, Дженна.

Дженна:

«Шли бы вы все нахер с глаз моих. Как я согласилась на это дерьмо?»

– Что вас привело к нам, Дженна?

– Не знаю. Что сюда приводит других?

– У каждого своя причина, Дженна. Это может быть поиск понимания, знакомство с новыми людьми, желание стать лучше, получение ответов на неудобные вопросы.

– Пусть будут новые знакомства.

– Прекрасно, Дженна. Молодой человек, – Оскар Браун приветливо наклонился в мою сторону, – давайте познакомимся с вами. Как ваше имя?

– Сэм Тендерлоин. – солгал я.

– Очень приятно, Сэм! Привет, Сэм. Здравствуй, Сэм!

– Вот и новое знакомство, Дженна, – сказал Оскар Браун, – чтобы вам было комфортнее в нашей компании, мы начнем с тех, кто уже привык делиться своими проблемами и способами их решения. Мария? Энди? Расскажите о своем опыте.

– Да, конечно. Здравствуйте все еще раз. У нас с Энди было индуцированное параноидное расстройство. Индуктором был Энди, а я – реципиентом. Так нам говорили доктора.

– Да, они убеждали нас, что мы больны.

– Очень настойчиво убеждали. Мы пили таблетки, на процедуры ходили и делали все, как нам говорили.

– Мария, расскажите что это за так называемая болезнь простыми словами, – попросил Оскар Браун.

– Ну…

– Это когда кто-то один выдумал бредовую идею, а второй поверил в нее и тоже стал ей жить.

– Да, у нас очень крепкая связь, поэтому я поверила. Но получилось так, что дело вовсе не в вере и не в болезнях. Энди как-то сказал, что не может отделаться от ощущения преследования.

– Это, конечно же случилось во время Эпидемии. Я тогда думал, что за мной следят какие-то люди, которые подозревают меня в чем-то. Тогда много кто и много кого подозревал.

– Да, поэтому я как бы не увидела в этом ничего странного. То есть, мне было страшновато, но этот страх казался вполне нормальным. А потом он стал развиваться.

– Причём одновременно, у нас обоих.

– Да, ощущение преследования перешло и на сны. Мы уже не знали что страшнее – спать или бодрствовать.

– И не знали, где спрятаться от этого ощущения. Именно ощущения.

– Вот тогда мы первый раз сходили в полицию. Сказали, что волнуемся за нашу безопасность. Нам ответили, что мы ебаные психи и нам надо показаться врачу.

– В тот момент почти любая не наша идея казалось плохой идеей, но ко врачу мы все-таки сходили – к психологу, а он перенаправил нас к психиатру.

– Мария должна говорить.

– Что, простите?

– Да, извините, у меня иногда случается это… Так вот, психиатр очень быстро поставил диагноз, сказал, что явление редкое, но, поскольку мы пришли к нему… это значит, что мы понимаем, что что-то не так и угрозы ни для себя ни для общества не представляем.

– Нам прописали препараты, терапию и прочее, но изменений никаких не было. А потом я вспомнил: если вы нашли под кроватью крокодила, покормите его.

– Да, мы пошли навстречу преследователям. Разговаривали громко и открыто, сняли все дверцы со шкафов, перестали выбегать из вагонов перед самым закрытием дверей и, в общем, действовали напоказ. Интерес преследователей на этом иссяк.

– Им не столько нужно было получить от нас какую-то информацию, сколько иметь откликающийся объект.

– Спасибо, Энди и Мария, – сказал Оскар Браун, – из их прекрасной истории исцеления можно сделать простой вывод: вы нужны вашей проблеме, пока она нужна вам. Давайте сделаем небольшой перерыв. Думаю, кофе уже готов.

Мы все неуверенно поднялись со стульев и стадно направились в сторону стола с печеньем и кофеваркой. Капельная машина наполнила прозрачный чайник, и он аппетитно булькал на подогревающей платформе. Оскар отвел меня в сторону.

– И так, Сэм? Если я могу тебя так называть, – сказал Браун, – у тебя, видимо, случай иного порядка, чем у Энди и Марии.

– Вы видели меня?

– М-да. И что это? Как ты этому научился?

– Хм…

– Значит, сам не знаешь, как это произошло. У ребят все проще – за парнем закрепился кошмар и висел на нем. Энергия в какой-то мере действует по животным, инстинктивным законам. Ты же знаешь, что животные чувствуют страх?

– Знаю.

– И не только страх. Негативные эмоции гораздо чаще имеют более выраженную силу, чем позитивные. И тем самым активнее притягивают себе подобных. А когда Энди перестал бояться «преследователей», и захотел им помочь, подпитываться им оказалось неоткуда. Просто?

– Не очень.

– Но проще, чем то, что испытываешь ты?

– Похоже.

– Поэтому ты соврал о своем имени? Заметаешь следы?

– Как вы узнали?

– Обычно люди стыдятся своего имени. Не потому что оно некрасивое или глупое, а потому что самые близкие и неприятные детские впечатления связаны с полным именем.

– И?

– И? Ты назвался слишком уверенно. Я сходу дал процентов восемьдесят, что имя не твое.

– Ладно, что теперь?

– Мне не нужно твое имя. Эта группа тебе не поможет. Никакая не поможет. Ты не зря пришел, в целом. Этот зал – безопасное место, поэтому встречи здесь и проходят. Можешь, конечно, послушать, попридумывать своих баек, порасспрашивать кого-нибудь, поговорить, но это все будет оставаться на поверхности. Но, опять же, ты все равно не зря пришел. Я знаю, где тебе смогут помочь. Ты же пришел за помощью?

– Видимо.

– Слышал про Маунт-Гейт?

– Кто же не слышал?

– Там есть ребята, которые разбираются в таких вопросах очень глубоко. Я могу дать тебе контакты.

– Откуда ты их знаешь?

– Какая разница… Сэм? Лонгботтом авеню, двенадцать-три. Пайдэ Низами.

– Что такое Пайдэ Низами?

– Это имя. Если спросит, откуда узнал о нем – а он, скорее всего, спросит – скажи, что из второй антологии Мацуо Басё. Называется «Весенние дни», тысяча шестьсот восемьдесят шестой год. Запомнишь?

– Запомню. Но… Басё?

– Это вроде как шифр. Старомодно, но действенно.

Я попрощался с Оскаром Брауном и вышел из унылого хореографического зала.

– Санамо мирту орзили? – Спросила девушка за столом.

– До свидания, – ответил я.

Выйдя на улицу, я увидел темнеющий восковой горизонт, обрисованный контурами Маунт-Гейта, хотя в действительности родной город Лэйэлы Баньяры располагался почти в двух сотнях километров от меня. Но что есть действительность?

Глава 3

На автостанции было темно. Горело всего два фонаря – посредине площадки и у касс. Рейсовый шаттл выплюнул меня наружу, как поперхнувшийся падальщик. Маунт-Гейт – мрачный и бестелесный – окружал прибывших плавающими шлейфами незнакомых загадочных веяний. Большинство людей приезжало сюда ради легендарного «Голден Баррел» – последнего рубежа на пути к океану – и торопились как можно скорее преодолеть расстояние от автовокзала до туннеля. Вот что писали в буклетах, лежащих пачками у таксофонов, касс и крошечных вокзальных забегаловок: «Великая горная гряда отделяла материк от обширного живописного побережья, на котором много лет назад стояла рыбацкая деревня. Деревня превратилась в небольшое портовое поселение, а позже старатели нашли в горах золотые залежи. Стремительно развивавшееся поселение крепло, расширялось, привлекало деньги и потребовало упрощения коммуникации с материковой инфраструктурной сетью. Добраться до Ардавилла можно было только по воде или преодолев объездной маршрут в несколько сотен километров. В подножии гор прорезали туннель на две автомобильные полосы. Уже через полгода эксплуатации управляющие органы поняли, что туннель не справляется с туристическим трафиком и развернули проект по расширению магистрали. На этой почве с материковой стороны гор появился строительный городок, походивший на бразильские фавелы. В этот городок прибывали люди, не чурающиеся тяжелой работы. Они сформировали маленькое общество, и называли себя „привратниками“. Привратники трудились на расширении туннеля, не покладая рук, и тоже находили золотые самородки. За пятьдесят лет непрерывного развития строительное поселение превратилось в прекрасный город, стоящий на страже входа в один из самых красивых и величественных мегаполисов в мире. Добро пожаловать в Маунт-Гейт!».

Привратник:

«Это не туристический город. Здесь нет достопримечательностей или курортов. Вы приехали, чтобы посмотреть на „Голден-Баррел“? Милости просим – направляйтесь прямиком туда. Сделайте вид, что города вокруг вас не существует. Не глазейте по сторонам, чтобы не увидеть того, чего вам не следует видеть. Не заглядывайте в окна, не прислушивайтесь к разговорам. Не ищите новых знакомств и впечатлений. Не задерживайтесь на светофорах. Если загорелся зеленый, езжайте сразу».

Буклеты были пестры и безвкусны. Неизвестно, какую цель преследовал управленец, решивший, что подобный печатный продукт будет уместен в границах грозного таинственного города. Из-за частых бурь и своенравных старожилов Маунт-Гейт укоренился в социальном сознании, как неспокойная, почти опасная периферия Ардавилла. Однако местные гордились этим. Они говорили: «Пусть лучше так, чем жить на географически-безэмоциональной территории». В Маунт-Гейт переселялись и те, кто не мог выносить вопиющего звенящего пафоса прибрежного мегаполиса. В Маунт-Гейте скрывались преступники, психопаты, маргиналы и антиконформисты, и уживались в его границах в удивительной слаженности как друг с другом, так и с обычными добропорядочными трудягами, ценящими домашние ужины в кругу семьи. Но я приехал сюда не ради них. Я смотрел прямо в оранжевый зев заходящего за оснеженную вершину солнца и надеялся узреть в нем будущее, избавленное от тяжелых запутанных перемен.

Автовокзал полнился размытыми тенями, перемешивающимися с дрожащим закатным заревом. Они изгибали длинные тонкие руки и обрушивались на асфальт, разбиваясь на невесомые лоскуты. Тени блуждали между перронов, царапали стены и забирались на покатые крыши. Я сам был не более, чем тенью своей тени. Через стеклянные двери входа было видно, что у дороги дежурили такси. Я направился к ним и назвал данный мне Оскаром Брауном адрес водителю. Моя сумка осталась у меня на коленях, сохраняя воспоминание о том, что случилось с кислородным баллоном Лэйлы Баньяры.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.