Х. М. Лонг
Дочь Темных вод

Посвящается маме, которая прочитала «Дочь Темных вод» во всех ее формах – от неразборчивых детских каракулей до последнего долгожданного воплощения

Первый роман цикла «Легенды Зимнего моря»

Перевод с английского Натальи Алексеевой

Иллюстрация на обложке ShumsterArt

Иллюстрация на форзаце Полины Левиной

Иллюстрации в книге www.shutterstock.com

© H. M. Long, 2023. All Rights Reserved

© ООО «РОСМЭН», 2024

Часть I

ГИСТИНГ – бестелесное существо из места, известного как Иное. Взращивается в Гистовой Пустоши, где вселяется в деревья различных видов. Древесину гистовых, то есть захваченных гистингами, деревьев преимущественно используют для изготовления носовых фигур на кораблях. Когда гистинг становится частью судна, он обретает цель: помогает своему хозяину и защищает его в суровых условиях Зимнего моря. См. также ЧУЖИЕ, ДРЕВЕСНЫЕ ДУХИ.

Из словаря «Алфавитика: Новейший словник Аэдина»

Первая глава
Песня висельника

МЭРИ

Первый дождь, который я вызвала, был скорее туманом, мелкой взвесью над сланцевыми холмами к востоку от Гистовой Пустоши. Он окутал шпиль каменной церквушки, опустился на крышу гостиницы, а потом стек по конькам и дымоходам домов, разбросанных вдоль реки. Его силы хватило лишь приглушить фиолетово-золотистый цвет неба, рассеять в воздухе первые лучи солнца, превращая их в потустороннюю дымку.

Я помню, каким сладким, дерзким и бодрящим казался мне этот дождь. Помню, как он стекал по моим щекам и листьям тиса над головой. В тот миг я пробудилась, и колдовство впервые вплелось в простую детскую песенку.

Мама нашла меня под тисом, смахнула грязь с одежды и крепко сжала лицо руками. Я смотрела на ее запястья со множеством шрамов, но взгляд то и дело возвращался к ее широко расставленным глазам с голубыми радужками, испещренными серыми прожилками.

– Никогда больше этого не делай, дитя, – сказала она ровным, холодным голосом. Над нашими головами шумел тис, вода безмятежно стекала с его узких листьев. – Если ты станешь так петь, тебя заберут. Хочешь пропасть навсегда?

Я помотала головой, неуверенно и испуганно. Ветер полностью заполнил легкие, и я умирала от желания что-то сказать. Еще больше мне хотелось петь, чтобы усмирить боль в груди. Но когда мама говорила таким тоном, я не смела ослушаться.

– Тогда тихо. – Она провела пальцем по моим губам. Ее кожа, от запястий до плеч, скрытая под отцовским пиджаком, была обветренной и грубой. – Ты же не хочешь закончить так, как твоя мама?

В тот день она должна была вернуться в море. Пришел указ, а значит, деваться было некуда. Мама что-то прошептала на ухо моему отцу, поцеловала его в щеку, а затем подошла ко мне и погладила по волосам. Потом устроилась на рундуке, привязанном позади забрызганной грязью кареты, и вскоре та скрылась из виду на длинной дороге между Гистовой Пустошью и сланцевыми холмами. Мама до последнего мгновения смотрела на меня, в ее взгляде читалось прощание и одновременно напоминание о том, что она сказала.

Она не вернулась. Снова началась война, очередная великая война, и место моей матери было на флоте королевы, в одном ряду с тысячами других мужчин и женщин, защищавших берега Аэдина. Но даже в ее отсутствие я следовала запрету. Я больше не пела, по крайней мере, не так, чтобы повелевать ветрами, облаками и, как утверждали некоторые, самой водой. Я не пела целых шестнадцать лет.

А потом сделала первый шаг по стопам матери, и это привело меня прямиком к виселице и грубой пеньковой петле. Увы, мое падение в омут безнравственности вот-вот должно было оборваться – внезапно и грубо.

– Абета Боннинг, – объявил судья в аккуратном белом парике и черной треуголке с помоста виселицы.

За его спиной возвышалась толстая каменная стена форта Элмсворт. Одинокий солдат в красном мундире вышагивал, опустив взгляд и уперев ствол мушкета в плечо, а дуло устремив в небо.

– Это не мое имя, – упрямо пробормотала я, но сердце колотилось так громко, что я едва себя слышала.

Юбки и лиф были испачканы грязью, а исподнее, несмотря на прохладный осенний день, промокло от пота. Слабая и растрепанная, я дрожала, жалея о том, что когда-то покинула Пустошь.

Судья начал зачитывать список якобы моих преступлений, от холода его дыхание превращалось в пар, но я почти не слушала. Ледяной ветер, как всегда, что-то шептал мне. Он проносился над головами тридцати с лишним заключенных во дворе, одетых в ту же одежду, в которой они были арестованы несколько месяцев или даже лет назад. Мужчины и женщины, угрюмые и хмурые, отчаявшиеся и больные. Дрожащие дети, от которых остались кожа да кости, и лишь огромные глаза выделялись на лицах.

Я прислушалась к ветру, борясь с желанием запеть. Разве это не было бы достойным финалом – спеть под дождем во время казни? Все равно помирать, а значит, ни пресловутый флот, ни пираты-убийцы не смогли бы утащить меня в море.

Вот только я бы не умерла. Сердце сжалось от этой мысли. Стоило мне запеть, и казнь бы остановили, а меня вернули бы в камеру ждать, пока за мной придут флотские или кто еще хуже, как когда-то пришли за моей матерью.

«Бывает судьба хуже смерти, дитя», – услышала я в голове голос мамы. И все же сейчас, глядя в лицо этой самой смерти, я не была уверена в маминой правоте.

Как жаль, что я не смогу увидеть ее снова! Ну почему еще пять недель назад, когда меня вышвырнули в большой мир, я сразу не отправилась на ее поиски? Надо было хотя бы попытаться, какой бы безнадежной ни казалась затея. Однако у меня не хватило ни смелости, ни сил. Теперь я умру, так и не узнав, что с ней случилось.

– И кто же ты, если не Абета Боннинг?

Я не сразу поняла, что вопрос задал не судья в треуголке, а пленник, стоявший рядом со мной. Моему товарищу по несчастью надели мешок на голову, но, судя по голосу, он был молод, к тому же говорил с изысканным акцентом, под стать дорогому сюртуку, бриджам и высоким сапогам. Я с удивлением заметила, что его одежда была абсолютно чистой, лишь сапоги забрызгало свежей грязью, пока он шел через двор.

– Они что, дали тебе переодеться перед… этим? – спросила я, игнорируя его вопрос. На всех в форте нападала глухота, когда я называла свое настоящее имя, так что ни к чему было произносить его и сейчас.

Судья все еще продолжал перечислять многочисленные преступления Абеты Боннинг, которой, как я уже говорила, я не была. И эти преступления не совершала. По крайней мере, не все. Некоторые относились и ко мне, но это совпадение. Святой мне свидетель, у меня действительно были все шансы умереть сегодня.

Пленник вытянул вперед связанные запястья, и в скудном солнечном свете блеснули серебряные пуговицы на манжетах.

– Одежда – так, небольшое одолжение.

– И у тебя мешок на голове.

– Верно. Охраняют тайну личности, видать, мешаю кому-то. Давай говори, как тебя зовут, пока мы не предстали перед Святым и он не испортил сюрприз.

– Сомневаюсь, что мы предстанем перед Святым, – пробормотала я. Мне пришлось прижать связанные ладони к желудку, чтобы усмирить его и удержать на месте. Интересно, мой собеседник слышит, как колотится мое сердце? Уверена, что да. – Когда этот люк откроется, мы провалимся прямиком в ад.

– За себя говори… – Он сделал паузу, давая мне возможность вставить имя. – Элизабет?

– Мэри, – призналась я и тут же разволновалась, сама не понимая отчего. Я перевела взгляд на судью, который как раз читал длинную молитву о милосердии к проклятым. Странно, а ведь он не огласил имя моего соседа по виселице и не перечислил его преступления.

– Доброго вам дня, Мэри. – Мой собеседник произнес это церемонно, словно мы были на званом обеде. – Меня зовут Чарльз.

– И вам доброго дня, Чарльз.

Я почти рассмеялась, хотя по звуку это больше напоминало приступ удушья. Я моргнула несколько раз, но с каждым мгновением происходящее казалось все менее реальным. Ветер был таким холодным, что у меня свело мышцы, а кожу щипало. Остальные заключенные молчали, их унылые взгляды были обращены к моему лицу.

Ну конечно, я сплю. Нет никакой петли на шее, никакого палача в черном балахоне, который стоит возле виселицы и держит руку на длинном железном рычаге.

Я опустила глаза вниз, к люку, который располагался как раз под моими потрепанными ботинками и щегольскими сапогами Чарльза.

– Мэри, – снова произнес Чарльз, но уже нерешительно. Я подняла глаза и увидела побелевшие костяшки пальцев, которыми он вцепился в пуговицы на сюртуке. Полоска кожи на шее между петлей и галстуком, единственное обнаженное место, покраснела от холода и волнения. – Не могла бы ты… отвлечь внимание?

Я вдруг испугалась, что охранники услышат нас, и окинула взглядом двор.

– То есть?.. – прошипела я.

– Я набросал план побега… Так, в грубых деталях. Но мне не хватает отвлекающего маневра, – сообщил Чарльз приятным, хоть и слегка напряженным голосом. – Видишь ли, я задолжал самым разным людям в этом городе, включая нескольких солдат в форте. Все они потеряют кучу денег, если я сегодня умру. Поэтому мне надели мешок на голову, хотят избавиться без лишней огласки. До меня дошли слухи, что пара солдат готовы открыть ворота, что выходят на берег реки, чтобы я смог сбежать. Но туда надо еще добраться. Я возьму тебя с собой, если сможешь отвлечь внимание.

Ветер растрепал мои волосы, и каштановые пряди упали на лицо. Я вдыхала холодный воздух, позволяя ему полностью заполнить легкие и раздуть искру… надежды? Ну нет, надежде здесь не место.

Тем не менее ветер продолжал завывать, а искра стала разгораться, превращаясь в чувство, которое я не подпускала к себе с того дня, когда еще ребенком стояла под тисом. Это было так захватывающе и безрассудно, так маняще и совершенно естественно.

Колдовство.

– Я бы могла. – Мой голос прозвучал чуть хрипло. – Но с чего тебе брать меня с собой?

– С того, что ты – не Абета Боннинг, печально известная разбойница, убийца и наперсница леди Адейл Дебо. Может, я и преступник, но не могу допустить, чтобы ты умерла вместо нее. – Чарльз заговорил быстрее, спеша закончить до того, как судья дочитает молитву: – Так что, если бы ты сейчас закричала и призналась, будто ждешь ребенка, я был бы тебе очень обязан.

Безусловно, заявление о беременности могло отвлечь внимание и даже дать временную отсрочку от казни, вот только ветер уже стал частью меня, и я была способна на большее. Это означало нарушить обещание, данное матери, рискнуть и заполучить участь, которая якобы хуже петли. Но жажда жизни уже пылала в моей груди.

– Тогда приготовься.

Я набрала в грудь побольше воздуха и начала петь:

– Когда на борт она взошла, сверкнула сабля, по бокам…

Ветер взметнул бумаги судьи во внезапно потемневшее небо. Серые тучи клубились, с каждой секундой все больше наливаясь и темнея, словно их питал подземный родник. Воздух стал холодным, арктическим, заключенные заметались по двору, истошно вопя, а судья прижал треуголку к голове и начал орать на ошеломленных охранников.

Я едва расслышала, как Чарльз выдавил из себя:

– Да ты – чертова погодная…

Я продолжала петь:

– Два пистолета да кинжал – нет краше девы на войне…

Краем глаза заметила, как солдат в красном мундире, который вышагивал на стене, направил на меня свой мушкет, а к нему уже спешили еще полдюжины охранников. Их двубортные мундиры пылали предзакатным алым на фоне темнеющего неба.

В ушах загудел предупреждающий набат, но я его почти не слышала. Холодный ветер трепал юбки и выдергивал пряди волос из туго стянутого пучка.

– «Но смерть подарит вам не сталь, – сказала дева морякам, —

Мой голос принесет вам смерть и сила, что живет во мне…»

Стремительно обрушившийся снегопад сильно хлестал по лицу, а затем все вокруг погрузилось во мрак. Наступила темнота, густая и жуткая, но я ухмылялась. Вот она, сила. То, чего я была лишена все эти годы, проникло под кожу, очистило разум и обострило чувства. Ветер унес мое дыхание, песня умерла, но теперь это не имело значения. Буря пришла, и она разыгралась.

Кто-то крикнул мне в самое ухо:

– За мной!

Чарльз? Точно, пора бежать.

Мои руки все еще были связаны, но я нащупала петлю на шее, перекинула ее через голову и схватила Чарльза за руку. Мы вместе кинулись к краю виселицы, пытаясь спастись от дождя и случайных мушкетных пуль. Он спрыгнул на грязную землю, затем его руки – чудесным образом ставшие свободными – подхватили меня, и я прыгнула следом.

Под ногами захрустела ледяная корка, и мы бросились наутек. Мимо нас проносились другие пленники, безликие в этом хаосе, и я вцепилась в руку Чарльза. Нельзя было отстать и потеряться.

Я увидела красный мундир, который явно выделялся на снегу. Это был солдат. Я вскрикнула, споткнулась, как новорожденный жеребенок в грязи, но мужчина только отступил назад и махнул рукой одному из своих товарищей, и тот открыл перед нами тяжелую наружную дверь.

Грязь под ногами сменили булыжники. Мы едва успели проскользнуть в дверь, как она снова захлопнулась. Какофония эха пронеслась по каменному проходу, наши шаги и неровное дыхание заполнили пространство.

Чарльз с силой толкнул другую дверь, но она не поддалась. Стоило мне только представить, что она заперта и сейчас придут солдаты, выстрелят из мушкетов и… Я запаниковала. Однако через несколько мгновений дверь с грохотом распахнулась. Чарльз выскочил наружу, и буря снова закружила нас вихрями ветра и снега.

Здесь вдоль форта тянулась каменная набережная, а за ней – река и окраины портового города Уоллума. Четыре приземистых, закрытых речных судна покачивались у причалов, одно из них – с зажженными фонарями, двумя десятками весел, направленных в небо, и открытой дверью. Чарльз бросился к нему, и я поспешила следом.

Прежде чем мы добежали до баржи, Чарльз прокричал сквозь бурю:

– Теперь решай: дальше ты сама или пойдешь со мной?

Юбки прилипли к ногам, готовые запутываться при каждом шаге, а холод пробирал до костей.

Я стиснула зубы и зло посмотрела на него:

– В смысле?

Он повернулся ко мне:

– Не могу обещать, что ты будешь в безопасности на этой барже!

Я едва могла разглядеть его лицо сквозь пелену снега, хотя он был всего в паре дюймов от меня. Но я услышала напряжение в его голосе и огляделась. Вдоль крепостных стен тянулась тропинка, покрытая грязью, слякотью и ручейками воды. Я могла бы пойти по ней, но не представляла, куда она ведет. Я также не представляла, что ждет меня на судне, кроме людей, сомнительных с точки зрения морали, которым был обязан Чарльз, совершенно незнакомый мне человек.

Сверкнула молния. Я впервые отчетливо разглядела Чарльза: взъерошенные светлые волосы, большие, почти женские глаза. Лет двадцать пять, с мягкими щеками и плавной линией подбородка – не красавец, и лицо слишком нежное для преступника. Мелкие снежинки кружились над ним и застревали в волосах.

Воздух становился холоднее с каждым мгновением. К этому моменту все в городе уже, наверное, знали, что погодная ведьма оказалась на свободе.

– Мэри! Отвечай! – закричал Чарльз. – У нас мало времени!

Я могла бы сбежать. Но не успела опомниться, как выбор был сделан за меня. Из люка баржи выскочили двое мужчин и втащили нас внутрь.

Вторая глава
Имя матери

ШТОРМОВИК, ШТОРМОВИЧКА – человек, обычно женщина, который может управлять ветром и погодой с помощью своего голоса. Гильдия штормовиков была основана в 1221 году и упразднена в 1693 году королевой Мод II после потери острова Якорный, принадлежавшего Аэдину. Это произошло во время войны Непогрешимых Святых – морского конфликта, в котором штормовики отказались участвовать. Приговоренные к кабальному труду за измену Короне, все члены гильдии были официально приняты на службу в Королевский флот Ее Величества, хотя многие из них впоследствии стали жертвами злодейств. См. также ПОГОДНАЯ ВЕДЬМА, ПОГОДНЫЙ МАГ, ВЕТРЯНАЯ ВЕДЬМА.

Из словаря «Алфавитика: Новейший словник Аэдина»

МЭРИ

Под бурные протесты Чарльза нас швырнули в самое чрево баржи[1]. Я сильно ударилась и теперь валялась, разглядывая чьи-то ботинки, штаны и лодочные скамьи. Вскоре Чарльз присоединился ко мне.

Ему удалось уцепиться за какую-то балку, прежде чем он споткнулся о мои ноги. Я откатилась в сторону и попыталась связанными руками убрать волосы с лица и расправить юбки. Мужчины на скамьях – двое из них держали по длинному веслу – молча наблюдали за происходящим.

Я подтянула ноги и вжалась спиной в кучу ящиков. Огромный, как бык, мужчина легонько толкнул Чарльза в грудь, и тот с размаху впечатался в переборку. Великан схватил моего спутника за горло и стал поднимать вверх, пока носы промокших сапог с пряжками не начали бешено стучать о палубу.

– Чарльз Грант, – прорычал мужчина. Судя по его молочно-белой коже, склонной к солнечным ожогам, это был типичный выходец с юга Аэдина. Они краснели при малейшем изменении погоды или настроения, особенно в гневе. И мужчина становился очень, очень красным прямо на глазах. – Ты заплатишь втрое больше и вдвое – за девку, кем бы она ни была.

Речное судно начало двигаться, подгоняемое бессловесными гребцами. Дерево стонало, скрипели весла в уключинах, и кто-то на палубе начал отсчитывать ритм, перекрикивая вой бури. Качка немного улеглась.

– Неважно, что там с девкой, – пробурчал кто-то другой. – Важно, чтобы он смог заплатить.

Неподалеку стоял мужчина более скромных габаритов, черноволосый, с красным носом, похожим на морковь. В руке он держал трубку, а плащ прикрывал нож и два кремневых пистолета на поясе. Пара масляных фонарей, свисавших с потолка, освещала его мерцающим оранжевым светом. Мерное раскачивание фонарей, четкий ритм весел, громкое дыхание и редкие вспышки молний действовали гипнотически.

Я вжалась поглубже в ящики. Я боялась, и вполне обоснованно, но страх давно стал частью меня. А именно с того дня, как я покинула Пустошь, опозоренная и одинокая. Сердце колотилось, пока я рассматривала мужчин и проклинала себя за то, что не пошла по тропинке вдоль реки. Как только судно причалит, я сбегу.

Громила ослабил хватку и опустил Чарльза на пол. Молодой человек наконец смог прохрипеть:

– Я смогу. Смогу заплатить, Каспиан. У меня есть заначка в Лестеровой Пустоши…

Каспиан, который оказался тем самым мужчиной поменьше, поднял брови и задумчиво почесал трубкой подбородок.

– Ты про заначку в святилище пилигримов? В том, которое названо в честь Леонардуса Благочестивого?

Лицо Чарльза исказилось от ужаса.

Плохой знак. Я незаметно натянула веревки на запястьях. Они оставались такими же тугими, как и тогда, когда солдаты тащили меня к виселице. Что бы ни использовал Грант, избавляясь от собственных пут, мне он не помог. Выронил нож в давке? Возможно…

Я постаралась успокоить сбившееся дыхание, запихнув подальше тревожные мысли.

– Ну, – вздохнул Каспиан, – это прискорбно. Твой тайник нашли и конфисковали в пользу Короны для финансирования военных нужд. Официально и публично. Только не говори, что это все, что у тебя есть.

Чарльз посмотрел на меня, затем на Каспиана и перевел взгляд на мужчину, чья рука все еще сжимала его горло, словно ошейник.

– Конечно нет! – Чарльз блефовал, и это было видно. – Всегда есть еще.

– В твоем распоряжении? – поинтересовался Каспиан.

Он подошел ближе, его свободная рука легла на кривой нож, который висел на поясе и всем своим видом призывал кромсать и потрошить. Явно дорогой, как и длинный сюртук Каспиана, украшенный серебряными пуговицами. Кем бы ни был этот мужчина, деньги у него водились.

– Нет времени ждать, пока ты украдешь. Стволы Королевы, знаешь ли, охотятся на таких, как ты, и отстреливают, словно бешеных псов.

Стволы Королевы. Я-то точно знала, что Стволы Королевы прямо сейчас охотятся на преступников в Лестеровой Пустоши, именно они арестовали меня там две недели назад. Выходит, Каспиан намекает, что Чарльз тоже преступник вроде меня. А не просто азартный игрок, которому не повезло. Настоящий разбойник.

Я опять попыталась ослабить веревки и покрутить запястьями, но не вышло.

Дожидаясь ответа, Каспиан медленно затянулся и выдохнул струйку дыма. Чарльз же смотрел на него молча: то ли не мог ответить, то ли не хотел.

– Если у тебя нет денег, – продолжил Каспиан, – я перережу тебе глотку прямо сейчас, а завтра утром снесу твою голову в форт. За тебя положена награда, так что смогу возместить расходы. Рябой, ты пилу захватил?

– Только топор, – ответил громила. – Трудновато будет работать. Простите, хозяин.

Каспиан нахмурился, но кивнул:

– Ладно, сходи и принеси.

– Клянусь кровью Святого, я могу заплатить! – закричал Чарльз, перекрывая шум весел, шорох мокрого снега на крыше и стук моего сердца. Его обезумевший взгляд остановился на Каспиане, и мой страх усилился.

Чарльз не смотрел на меня. Но я узнала этот наклон подбородка, эти напряженные плечи. Точно так же выглядел мой отец, когда его новая жена запихивала меня в повозку с одной только сумкой и той одеждой, что была на мне.

Я оказалась права. К несчастью.

– Женщина – вот моя плата, – сказал Чарльз. – Хватит, чтобы покрыть все мои долги.

Рябой и Каспиан повернулись в мою сторону, даже кто-то из гребцов покосился.

Я же могла только таращиться на Чарльза. Его неожиданное предательство пронзило меня, словно нож. Хоть я и знала этого человека всего пару часов, но мы же оба смотрели в лицо смерти. Я спасла ему жизнь. Он спас меня. А теперь…

– Эта? – спросил Каспиан. – Парень, она даже не красотка.

Судя по тому, как громила Рябой пялился на меня, он был не согласен. Мне захотелось провалиться сквозь землю.

– Она – штормовичка. – Чарльз, похоже, решил окончательно погубить меня. – И к тому же сильная. Эту бурю вызвала она.

Каспиан внимательно разглядывал меня. Он двинулся вперед, задумчиво наклонив голову, его трубка едва тлела.

– Штормовичка. Это правда, женщина?

Я сделала глубокий вдох, мечтая, чтобы время остановилось и я успела привести в порядок мысли. Но все, о чем я могла думать, – это покрытые шрамами запястья моей матери и предостерегающий взгляд ее голубых глаз.

«Шесть лет в цепях, солнышко, – раздался голос мамы в голове. – Прикованная к переборке. Или к мачте. Я пела, и флот шел в бой. Я пела, и добрые люди отправлялись на дно морское. Бывает судьба хуже смерти, Мэри».

Теперь меня постигла та же участь: запястья до крови ободраны грубой веревкой, я стою, окруженная чужаками, на судне, в свете качающихся фонарей. Что, если она была права? Меня будут передавать из экипажа в экипаж, каждый следующий хуже предыдущего. И раз война в Зимнем море еще не кончена, я запросто могу оказаться в руках мерейцев или даже обитателей Мыса. Меня станут использовать против моих же земляков, может, против матери, если она все еще жива и плавает где-то там.

Но бывает ли участь хуже смерти? Сегодня я посмотрела смерти в глаза, ощутила петлю на шее, и было бы невыносимо снова встретиться с ней лицом к лицу. Не сегодня. Жажда жизни все еще горела во мне, теплая искра, готовая вспыхнуть.

Как штормовичка, я была ценной добычей. Я буду страдать, но останусь живой. И пока это так, у меня есть шанс сбежать. Не знаю, как и куда, но это можно решить потом.

Я встретилась взглядом с Каспианом и подумала о своей матери, о том, какой сильной она была, вспомнила ее волевой подбородок. И вместо родового имени отца произнесла ее имя, какая бы судьба в нем ни таилась.

– Да, – ответила я. – Меня зовут Мэри Ферт, и я штормовичка.

Третья глава
Четвертый мужчина

ВИДЯЩИЙ – маг, обладающий извращенной способностью вызывать видения и проникать в Иное, задерживаться на границе между мирами, где может наблюдать прошлое, настоящее и грядущее. Также способен видеть и отслеживать души всех прочих магов. См. также ПРОВИДЕЦ, СТУПАЮЩИЙ ПО КРАЮ, МЕРЕЙСКИЙ ПРИЗЫВАТЕЛЬ.

Из словаря «Алфавитика: Новейший словник Аэдина»

СЭМЮЭЛЬ

– Это подлость, и я не стану в этом участвовать!

Я уставился в окно в задней части большой каюты. За покрытыми инеем решетчатыми стеклами виднелось скопление узких домов, магазинов и складов Уоллума. Покосившиеся здания походили на пьяниц, опирающихся друг на друга. Между ними сновали портовые рабочие, лоточники и горожане. С неба валил снег, несмотря на то что было слишком рано для этого уголка на побережье Зимнего моря. Его вызвала женщина, которую я защищал.

– Мы не можем взять на борт штормовичку. Не против ее воли. Следует дождаться официального контракта от Короны.

– С нами контракт никто заключать не будет, мистер Россер.

Капитан Слейдер отложил пистолет, который полировал, и взялся за следующий, парный. Отставной капитан Военно-морского флота был таким же проницательным, каким его и считали, смотрел на мир с прищуром, а еще обладал повадками старого кота.

Он взял отвертку, свинтил замок с пистолета, а само оружие передал мисс Хелене Фишер, старшему помощнику капитана и моему заклятому врагу.

– Мы – каперы, так что едва ли у нас приоритет при заключении контрактов.

– Не стану я в этом участвовать, – повторил я.

Фишер тихо фыркнула. Она приподняла бровь, тонкую и черную на фоне ее светло-коричневой кожи, и намотала лоскут сукна на конец шомпола[2]. В ней, как и в Слейдере, чувствовалось что-то кошачье, а еще у нее были проницательные карие глаза и тонкие изящные пальцы.

Закончив с шомполом, она продолжила:

– Нет никаких шансов схватить Лирра без штормовички. Вы же сами понимаете, как все устроено.

Я постарался сохранить невозмутимый вид, но знал, что Фишер права. У Сильвануса Лирра, пирата, военачальника и объекта нашей охоты, на борту был погодный маг. Мы же без мага сильно рисковали: Зимнее море могло разнести наш корабль во время погони или же маг Лирра мог потопить нас колдовским ветром. У Лирра было много преимуществ, но все же шанс у нас оставался.

Капитан Слейдер протирал тряпкой замок пистолета.

– Мисс Фишер права. Да, аукцион – дело сомнительное. Но этот Чарльз Грант показался мне вполне порядочным человеком. Думаю, что с женщиной хорошо обращались.

Я возмущенно уставился на него.

– Хорошо обращались? Вы знаете, как они находят штормовиков, сэр, и что с ними делают, если они недостаточно сильны.

– Нам нужна эта ведьма. – Фишер смочила сукно, протолкнула шомпол в ствол пистолета и добавила крайне выразительно: – Если наши методы так неприятны, возможно, вам стоит вернуться на Королевский флот, лейтенант.

Слейдер смазывал механизм замка пчелиным воском, явно ожидая моей реакции. Наступила тишина. Наверняка они думали, что я взорвусь, так что я сделал глубокий вдох и подавил злость, сосредоточившись на шорохе снега за окном да чистке пистолетов. В нос ударила отвратительная смесь запахов старого оружия, жира и воска.

Разочарованная тем, что ей не удалось меня спровоцировать, Фишер размотала грязное сукно и принялась наматывать новую тряпицу, чтобы насухо протереть ствол.

– Если аукцион – наш единственный вариант, хорошо, – неохотно сдался я.

– Славно. – Слейдер взглянул на смазанный замок и отложил его в сторону. – Пока вы свободны, мисс Фишер. Мистер Россер, останьтесь.

Фишер как будто хотела возразить, но лишь молча передала пистолет и шомпол Слейдеру и, элегантно взмахнув бордовым подолом своего платья, вышла из каюты.

Когда дверь закрылась, капитан окинул меня взглядом снизу вверх, начиная с пряжек поношенных черных ботинок и заканчивая растрепанными волосами.

– Я говорил это раньше, но скажу еще раз, мистер Россер. Ваше прошлое никогда не покинет вас, как и не оставят в покое люди, подобные мисс Фишер. Вы должны примириться с обстоятельствами, иначе потеряете место на этом судне. Как уже случилось на предыдущем.

Я снова заставил себя посмотреть в окно и кивнул.

– Что касается штормовички, – продолжил Слейдер, принявшись за сборку кремневого замка, – я разделяю ваши принципы. Знаю, что вы жаждете искупить свою вину перед миром, и уничтожение Лирра, конечно, отличная возможность сделать это. Но чтобы преуспеть, нам нужен погодный маг. В любом случае в нашем экипаже ей будет намного комфортнее, чем в других. Или вы предпочтете, чтобы она попала на службу к пиратам? Святой мне свидетель, на флоте есть куда менее щепетильные капитаны, чем мы. У вас есть три тысячи солемов для аукциона, используйте их разумно.

Гнев сменился покорностью. Так был устроен мир, такова правда жизни на Зимнем море. Когда-нибудь я снова возвышусь. Когда-нибудь верну свое честное имя и предстану перед семьей без стыда. Но пока я должен выполнять поручения Слейдера.

– Будет сделано, сэр.

* * *

Когда я спускался по сходням, Фишер уже ждала меня на заснеженном причале, засунув руки в карманы плаща, а ее треуголку припорошил снег. Она бросила на меня испытующий взгляд и поспешила вперед, прежде чем я ступил на причал.

Я, в свою очередь, даже не старался догнать ее. Вместо этого поднял воротник, застегнул верхнюю пуговицу и напоследок посмотрел на «Оленя». Это было солидное судно: сорок два орудия за выкрашенными в белый цвет люками, три мачты, и каждый парус аккуратно свернут. Бывший военный корабль пятого класса из аэдинского флота, его списали и продали Слейдеру около двадцати лет назад после того, как судно в одиночку потопило три мерейских шлюпа. «Олень» тогда едва уцелел и стоил не больше, чем гистинг, обитавший в его носовой фигуре.

Во время ремонта Слейдер убрал отличительные признаки военных кораблей Аэдина, в том числе и декоративную окраску, которая когда-то украшала его квартердек[3], – синюю, красную или белую, в зависимости от флота, с цитатами Святого, написанными неразборчивыми золочеными буквами. От старого «Оленя» остались только черный корпус, белые люки и носовая фигура.

Под бушпритом[4], откинув голову назад в беззвучном крике, красовался олень, в честь которого и был назван корабль. Его шерсть была окрашена в приглушенный красно-коричневый цвет, а белые рога закрывали нос корабля. Бесценную гистовую древесину, из которой вырезали фигуру, дополняли другие, более простые материалы.

– Как вы, мистер Россер? – спросила меня Хелена.

Я посмотрел в сторону корабля и прибавил шаг, чтобы догнать ее.

– Не делайте вид, будто вам не все равно.

– И вы еще удивляетесь, почему мы так и не стали друзьями, – прошипела она, спрыгнув на причал, причем оба ее каблука стукнулись о землю одновременно. – Правда же, Сэм?

– Никогда не задумывался об этом.

– Ни разу?

– Ни разу.

Мы оставили «Оленя» позади, пробираясь через штабеля товаров к главной улице. Из таверн доносились запахи готовой еды и горячего глинтвейна, местные жители толпились под закопченными балками вперемешку с моряками и путешественниками. Из окон лилась музыка – лютни, барабаны и дудки, а я вышагивал вслед за Фишер сквозь слишком раннюю зиму.

Холод пробирал до костей. Я засунул руки в карманы, и пальцы нащупали очень старую овальную монету. Я провел пальцем по ее истертой поверхности и сразу успокоился. Тихий гул, постоянно звучащий в глубине моего сознания, затих.

Нас ждали в большом трактире, расположенном на некотором расстоянии от причала. «Колокол и курган» считался одним из лучших заведений в Уоллуме, его стены не выглядели обшарпанными, их даже покрасили в приятный цвет морской пены. Светлые ставни, на которых изображались сценки из жизни порта: причалившие корабли, торговцы, рыбаки, влюбленные, встречающие и провожающие друг друга, закрывали каждое окно.

Жена трактирщика открыла дверь и, заправив седые волосы под аккуратный чепец, жестом пригласила нас на второй этаж. Поднявшись по лестнице, мы с Фишер оказались перед открытой дверью, за которой находилась комната с пылающим очагом, столом на шесть персон и двумя окнами, выходящими на гавань.

– Лейтенанты Фишер и Россер. – Стройный мужчина с черными волосами и мелкими зубами жестом пригласил нас войти в комнату. – Я Каспиан. Проходите, пожалуйста.

Я замедлил шаг, пропуская вперед Хелену как старшего офицера. Она пожала руку Каспиану и приветствовала его, пока я разглядывал нашего хозяина.

Каспиан был одним из самых могущественных криминальных лидеров Уоллума. Любой пират, заходящий в порт, любой разбойник, сто́ящий своего пороха, или мадам, желающая сохранить своих шлюх, знали Каспиана и оказывали ему все возможное почтение. Я же его презирал. Но охотники за пиратами в глазах всего мира стояли ненамного выше пиратов, и поэтому капитан Слейдер – а значит, и я – вел дела с этим остроглазым ублюдком, подобно всем прочим.

В комнате, кроме Каспиана, собрались еще четверо. Один из них, жилистый парень в парике не по размеру, сидел спиной к пылающему очагу. Он смотрел на меня с неприкрытой враждебностью. Судя по раскрасневшимся щекам, он уроженец Уоллума, их легко узнать. Второй тоже был из Уоллума, как и великан, созданный природой, чтобы волочь плуг или ходить на медведя с голыми руками, – явно человек Каспиана. Он стоял рядом с молодой женщиной, привязанной к стулу. Я сразу понял, что передо мной штормовичка, за которой мы пришли.

Одежда женщины была поношенной: юбки, возможно, когда-то из желтой и белой бязи, лиф, наполовину прикрытый длинный мужским плащом. Темно-каштановые волосы убраны под белый чепец, а лицо, насколько я мог судить, казалось красивым. Его наполовину закрывала маска, которую обычно надевали на штормовиков, чтобы их челюсти оставались неподвижными.

Внутри меня все сжалось, и я отвернулся. Нет, не маска. Это кляп. Сила штормовика заключалась в его голосе, и кем он был без него? Обычным, избитым до синяков человеком со впалыми, полными гнева глазами.

Я чувствовал на себе ее взгляд, пока рассматривал последнего участника аукциона. Он казался знакомым, хотя я не сразу узнал его. Мужчина стоял рядом с дверью, на нем был длинный, до колен, распахнутый настежь сюртук насыщенного сливового цвета, на поясе виднелись пистолет и абордажная сабля. Его руки были покрыты шрамами, а выбеленные солнцем каштановые волосы были собраны в короткий хвост. Чисто выбритый, с глазами не то серого, не то зеленоватого цвета и кожей такого же мягкого коричневого оттенка, как у Фишер. Несомненно, родом он с северного побережья, потомок тех самых завоевателей, которые когда-то наводнили Аэдин, заставили всех славить Святого, а язычников, поклонявшихся гистингам, – к слову, среди них были и мои предки – вытеснили в леса на южных берегах.

Он заметил меня, и его губы тронула спокойная улыбка. Мы не были знакомы лично, но я полагал, что он пробыл пиратом достаточно долго, чтобы распознать флотского с первого взгляда. Даже если тот находился в опале.

Я же слишком часто видел его изображение на листках о розыске, чтобы не узнать.

– Что вас привело в порт? – поинтересовался я у знаменитого пирата Джеймса Элайджи Димери.

Я устроился рядом с ним, а Фишер заняла место за столом и поприветствовала всех собравшихся от имени нас обоих. Она могла сколько угодно задевать меня, когда мы находились на борту своего корабля, но в подобных ситуациях оставалась профессионалом, проявляя сдержанность.

Джеймс Димери принял ту же позу, в которой стоял я: выпрямился и спрятал руки за спину. Его голос был низким и приятным:

– То же, что и вас, полагаю.

Отвечая, он даже не посмотрел на штормовичку. Похоже, его куда больше интересовала открытая дверь.

Сомнения, зародившиеся на улице, обрели смысл, превратились в предупреждающий шепот, что звучал в голове. В этом человеке было скрыто нечто большее, чем казалось на первый взгляд. Он не был магом, по крайней мере, этого никто не знал, но он занимался своим ремеслом десятилетиями. Ни одному пирату не удалось протянуть так долго. Неудивительно, что вокруг него крутилось множество слухов. Обычно их источником становились испуганные жертвы, рассказывавшие о кровавых схватках с его участием, дерзких побегах, связях с самыми влиятельными особами, его холодной манере поведения и расчетливых поступках.

Я почувствовал, как волосы на затылке встают дыбом, но смог расправить плечи и встать ровно. Каким бы дружелюбным ни казался Димери, это был очень опасный человек.

– Мы ждем еще одного гостя, – объяснил Каспиан, наполнив стакан виски и передав его своему грубоватому собеседнику. Тот осушил его наполовину одним смачным глотком, а вторым прикончил.

Напротив свободных кресел стояли еще два стакана – для нас с Димери, но мы к ним не притронулись. Я настороженно смотрел на пирата, пытаясь понять, что именно в нем и в этой встрече так встревожило меня. Ну, помимо его репутации.

Димери снова поймал мой взгляд.

– Недолго осталось, – тихо произнес он. – Надеюсь, ваша охрана ожидает неподалеку.

В горле внезапно пересохло. Охрана? Зачем мне нужно было брать охрану? Вероятно, Димери намекает, что могут возникнуть осложнения. Но почему? Из-за него, итога встречи или же причиной станет опаздывающий гость?

Я окончательно убедился в неизбежности происходящего. Это было знакомое, уже привычное мне чувство, как гнев или печаль, и мне потребовалось сделать над собой усилие, чтобы не потянуться за старой, потертой монетой в кармане.

Я поспешно изобразил легкое нетерпение, за которым, как за фасадом, спрятал панику. Вежливо улыбнувшись Димери, поинтересовался у Каспиана:

– Надеюсь, ждать не придется слишком долго?

Каспиан склонил голову и посмотрел на тикающие часы, висевшие поверх его сюртука.

– Вряд ли.

Я кивнул, как бы соглашаясь, шагнул вперед и коснулся плеча Фишер. Та раздраженно посмотрела на меня, но, заметив выражение моего лица, сдержалась.

Она поднялась, и мы отошли к двери.

– Что-то не так. Мы должны предупредить Слейдера, – шепнул я. Конечно, выглядели мы как пара заговорщиков, и все в комнате глазели на нас, даже штормовичка. – Здесь Джеймс Элайджа Димери.

– Он маг? – Фишер изо всех сил старалась не смотреть на пирата. – Это заговор?

– Не маг, насколько я знаю. Но он намекнул, что нам не помешала бы охрана. И с последним гостем что-то не так.

– Тогда ступайте. – Фишер кивнула в сторону двери. – Немедленно.

– Лучше вам уйти, – ответил я. – Позвольте мне остаться.

– Я – старший помощник капитана, – холодным тоном напомнила Фишер.

– Несомненно. А я – видящий.

Фишер застыла, и на минуту мне показалось, что она намерена стоять на своем, но вскоре Хелена кивнула и произнесла достаточно громко, чтобы нас услышали все:

– Хорошо, сколько еще надо?

Я с облегчением выдохнул. Значит, я ее переубедил, и у нее хватило мозгов изобразить, будто мы обсуждаем аукцион. Временами она вела себя сносно.

– Столько, сколько даст капитан, – ответил я с напускным спокойствием.

Фишер посмотрела на Каспиана и изобразила вежливую улыбку.

– Прошу прощения, покину вас на несколько минут, – сказала она, после чего поклонилась и вышла из комнаты.

Каспиан выглядел довольным. Он обменялся многозначительным взглядом со своим мускулистым спутником и поднял бокал, глядя на нас.

– За успешный аукцион!

Пять минут пролетели незаметно. Димери сидел в кресле и курил трубку. Откинув голову назад, он наблюдал за поднимающимся дымом, а Каспиан и жилистый мужчина, которого, как оказалось, звали Рэндальф, беседовали о рядовых портовых делах.

Я сидел рядом с Димери и прислушивался к беседе, пытаясь выловить хоть намек на имя незнакомца, которого мы ждем. Одновременно с этим я следил за лестницей и штормовичкой, которая безучастно глядела в окно.

Все было спокойно, пока телохранитель Каспиана, направляясь к окну, мимоходом не погладил ее по щеке. Нога женщины резко распрямилась, удар пришелся прямо по его колену. Здоровяк рухнул, точь-в-точь как мешок с зерном – если бы мешок отрастил бороду и научился орать непристойности. Пленница что-то вызывающе прорычала в ответ, но слов, конечно, мы не услышали.

Смех быстро сменился ужасом. Мужчина выпрямился во весь свой огромный рост и так посмотрел на штормовичку, что я потянулся за абордажной саблей.

Димери взглянул на Каспиана, выразительно подняв бровь.

– Мистер Рябой, – предостерегающим тоном произнес Каспиан.

Челюсти мистера Рябого заскрежетали, голова дернулась, а кулаки сжались от ярости. Он схватил стул и с грохотом переставил его ближе к окну, так, чтобы усесться рядом с девушкой.

– Пусть хоть шаг сделает, – прорычал он, растирая колено огромной ладонью.

– И вы вежливо предложите ей присесть? – предположил Димери.

– А тебе что за дело, пират? – неожиданно вмешался мужчина в парике. Это был Рэндальф.

Димери бросил на него приветливый взгляд. Если его и обеспокоило столь грубое публичное разоблачение, он себя не выдал. Невозможно оказаться в Уоллуме и не столкнуться нос к носу с преступниками всех мастей.

– Да, меня так называют, – подтвердил он.

– Седьмой в списке особо разыскиваемых ее величеством, – услышал я собственный голос. Моя рука все еще лежала на абордажной сабле, но я ослабил хватку и лишь безучастно поглаживал рукоять.

Штормовичка, похоже, заметила это. Она буквально секунду рассматривала меня, а потом перевела взгляд на Димери.

– Всего лишь седьмой? – Пират нахмурился. – Мне говорили, что пятый.

– Теряешь хватку, старик, – ухмыльнулся Рэндальф. – Тут сидит охотник на пиратов, но он даже не взглянул на тебя.

Я уставился на него. Откуда он знает, кто я такой?

Прочитав мой немой вопрос, Рэндальф пренебрежительно махнул рукой.

– У меня все еще торчит пара глаз в черепушке. Я видел «Оленя» в гавани, как и все остальные.

– Я не потерял хватку. Скорее, был занят, – сказал Димери таким тоном, что во мне снова начал оживать видящий. – Нелегко награбить столько табака и патоки, чтобы оказаться достойным места в списке Ее Величества, тем более в мирное время. К тому же, как только поднимаешься выше четвертой строчки, в форте Элмсворт для тебя готовят персональную петлю. Не то, к чему я стремлюсь.

Штормовичка вздрогнула, чем снова привлекла мое внимание. Наши взгляды встретились, в ее темно-серых, как небо во время летней грозы, с синими крапинками глазах все еще плескался гнев. Необычное сочетание, тем более для штормовички. Как правило, у них бледно-голубые глаза, порой совершенно бесцветные, что свидетельствует о слепоте.

А бывало и хуже: штормовиков намеренно ослепляли, пытаясь увеличить их силу. Это редко помогало, скорее давало обратный эффект, что не останавливало алчных работорговцев в их попытках добиться прибыли любой ценой.

Мурашки побежали по коже.

Голос Димери вернул меня к реальности:

– По крайней мере, мистер Россер узнал меня в лицо, не так ли?

Я оторвал взгляд от молодой женщины и кивнул:

– Да, сэр.

– Хорошо. – Димери опять посмотрел на Рэндальфа. – А вы, сэр, контрабандист?

Тот поджал губы:

– Торговец. «Джульетта» – мой корабль.

Димери откинулся в кресле и уперся каблуками в ножку стола.

– Неужели?

Рэндальф закатил глаза:

– Торговец и иногда поставщик товаров, не облагаемых налогом.

Штормовичка уставилась куда-то между ними, и мне показалось, что жизнь в ее глазах погасла. Неужели она только сейчас поняла, насколько безрадостны ее перспективы?

От этого зрелища мое чувство вины утроилось. Я не мог взять эту женщину на борт «Оленя». Глупо было соглашаться на это поручение и думать, что я готов жить в мире, где могу себе позволить обменять на деньги чужую свободу. Не говоря уже о том, чтобы тащить деревенскую девчонку, которой, судя по ее одежде и манерам, она, несомненно, была, на военный корабль.

На лестнице послышались шаги, и все подняли головы. Рука Димери скрылась под сюртуком, каждый мускул в моем теле напрягся. Оставалось молиться и надеяться, что Фишер и охрана притаились неподалеку. Я слегка откинулся в кресле, чтобы видеть таинственного гостя.

На лестнице появился молодой джентльмен, его светлые волосы были стянуты сзади тонкой красной лентой, а щеки разрумянились от холода. На одежде налипло немало снега, который он усердно смахивал.

– Он не придет, – объявил Чарльз Грант, тот самый юноша, что принес нам приглашение на аукцион Каспиана.

Он взял со стола нетронутый стакан с виски и отошел в угол, поближе к огню, но подальше от окна.

На лице Каспиана мелькнуло раздражение.

– Вообще не придет? Или он предпочел бы выбрать другой день?

– Вообще не придет. – Грант держал стакан у губ, отчего его голос звучал неестественно. – А еще он был очень груб.

– Что же… – Каспиан явно расстроился, но взял себя в руки. – Пора представить нашу ведьму.

Пока Каспиан снимал маску со штормовички, я бросил быстрый взгляд на Димери. Невозможно было понять выражение его лица: ни раздражения, ни разочарования, только несколько морщинок в углах глаз. Возможно… озадаченность?

Когда убрали кляп, штормовичка закашлялась. Каспиан сделал шаг назад, начав заряжать пистолет, и сказал:

– Это Мэри. Дорогая, спой для нас что-нибудь… понежнее. – Он взвел курок пистолета и направил ствол на голову девушки. – Простой демонстрации будет достаточно.

Из-за кляпа ее подбородок покраснел. Она задержала взгляд на направленном на нее дуле пистолета, а затем стала разглядывать каждого из нас с таким выражением, что я сразу понял, как выгляжу среди этого сборища преступников. Как будто я – один из них.

За ее негодованием скрывался страх, и я напомнил себе слова Слейдера. С нами ей будет безопаснее всего. Димери был пиратом. Рэндальф – всего лишь контрабандист, но, судя по тому, как он ухмылялся, его компания была бы немногим лучше.

– Горе – это раз, счастье – это два, – запела Мэри.

Ее голос был низким и мягким, не властным, а располагающим к себе. Ветер за окнами постепенно стихал, снег мягко опускался на землю. Солнце пробилось сквозь облака, яркие радужные лучи падали на воду между припорошенными снегом кораблями.

Трепет охватил меня. Ее голос утихомирил не только ветер. Он убаюкал видящего внутри, и ко мне вернулось ощущение… цельности. Я словно пробудился и ожил, чего не испытывал уже много лет.

Логика подсказывала, что это всего лишь игра моего воображения, но пока я не собирался слушать ее циничный голос. Я наблюдал, как плывут белые хлопья, пойманные где-то за пределами времени, и позволил себе расслабиться.

Штормовичка продолжала:

– На три кто-то умрет, родится на четыре…

Каспиан огляделся, совершенно довольный. Голос Мэри затих, и Рябой вставил ей кляп обратно. Снова поднялся ветер, и солнце быстро скрылось за тучами, но в силе Мэри не было никаких сомнений.

А я? Невесть откуда взявшаяся тоска пронзила грудь, сдавила легкие, совсем как Мэри приглушила ветер снаружи. Больше всего на свете я хотел снова услышать ее голос. Увидеть, как солнце пробивается сквозь облака, а снежинки кружатся в такт ее колдовской песне. Ощутить эту силу. Этот покой – воображаемый или реальный.

Тишину нарушил голос Каспиана:

– Мистер Россер, может, нам стоит подождать, пока ваша спутница вернется?

– Подождать? – повторил я, все еще находясь в прострации. – Нет, не стоит.

Каспиан посмотрел на меня, потом кивнул:

– Тогда давайте начнем с тысячи пятисот солемов.

– Пятьсот, – сказал Рэндальф, задирая нос. – Она кажется мне необученной. Утихомирить бриз и вызвать бурю – это одно. Рассеять шторм и поддерживать попутный ветер все время путешествия – совсем другое.

Каспиан посмотрел на Димери.

Пират небрежно скрестил руки на груди.

– Тысяча пятьсот, – произнес он.

Теперь Каспиан перевел взгляд на меня.

В горле пересохло, все это казалось омерзительным. Я вновь посмотрел на Рэндальфа, Рябого, Каспиана и Димери и опять напомнил себе, что штормовичке будет лучше с нами. Но это было не единственной причиной. Ее голос. Ее песня и то, как она повлияла на меня. Я хотел помочь ей. Мне это было необходимо – даже если сам способ вызывал презрение.

– Мой капитан готов предложить две тысячи, – сказал я.

– Повышаю до двух тысяч пятисот, – спокойно парировал Димери.

За столом воцарилась тишина. Рэндальф скрипнул зубами, явно недовольный ставкой. Каспиан с тихим всплеском наполнил свой стакан и в ожидании откинулся на спинку стула. Что касается самой Мэри, то она побледнела еще больше. Девушка изо всех сил зажмурилась, и ее лицо превратилось в бесстрастный фасад.

Димери это заметил.

– На моем судне с вами будут хорошо обращаться, Мэри. У меня на корабле чисто, запрещено пить, драться и играть в азартные игры. У вас будет своя каюта.

– Пираты-монахи, – пробормотал Грант из темного угла, где скрывался, и я не мог утверждать, что его услышал кто-нибудь еще. – Славьте их.

– Ведьма здесь не для того, чтобы ее уговаривали, – сказал Каспиан. – Три тысячи даст кто-нибудь?

– Четыре тысячи, – выпалил Рэндальф, выплевывая слова так, словно это были выбитые зубы. – Четыре тысячи солемов, будь они прокляты!

Мое сердце рухнуло куда-то вниз. В руке Каспиана задрожал стакан, а Димери медленно повернулся, словно желая получше рассмотреть контрабандиста.

– И что же именно вы возите контрабандой, мистер Рэндальф? – спросил пират мягким голосом, но я заметил разочарование в его глазах. Похоже, он не мог себе позволить перебить ставку.

Как и я. Цифры вертелись в голове, пока я потирал старую монету в кармане. Слейдер не согласится отдать больше трех тысяч. За четыре тысячи солемов можно купить целый корабль.

– По большей части ананасы, – сказал Рэндальф, настороженно смотря на присутствующих. Однако наш потрясенный вид его явно успокоил, и в голосе зазвучали нотки высокомерия. – Вы не поверите, сколько готовы отвалить богачи из Юрри за то, чтобы подать на стол ананас во время приема. А как Ее Величество любит ананасовый сок по утрам! Но они долго не хранятся, так что мне нужна погодная ведьма. Моя последняя утопилась. А без попутного ветра не будет ни свежих ананасов, ни прибыли.

Штормовичка уставилась на него в ужасе. Я разделял ее чувства.

Каспиан довольно рассмеялся. Он даже раскраснелся, а глаза с жадностью поблескивали.

– Итак, Димери? Россер? Готовы повысить?

Димери опорожнил стакан и с глухим стуком поставил его на стол. Выражение его лица оставалось сдержанным, но во взгляде можно было заметить намек на грядущее убийство.

– Нет, сэр.

Видящий во мне ревел, и на этот раз я не мог с ним справиться. Знакомое чувство бушевало и тянуло за собой, прочь из комнаты, в Иное, туда, где обитали сны, где правили духи-гистинги и где томилась в плену моя душа.

Мне привиделось лицо штормовички в зимней снежной мгле, обожженное ветром и отчаявшееся. В видении она как бы двоилась, рядом с живым, дышащим человеческим образом, словно отражение в зеркале, проявилась его призрачная тень.

Я так крепко сжал в кармане потертую монету, что чуть не сломал ее, а чеканка на аверсе – три змеи, кусающие друг друга за хвосты, – впечаталась в кожу. Рев видящего стих, а потом и вовсе пропал.

Я почувствовал облегчение, хотя оно и было отравлено горечью. Я только что заглянул в будущее штормовички, и, что бы оно ни значило, я не мог его изменить.

– Еще предложения? – снова спросил Каспиан, глядя на меня.

Когда все промолчали, он наклонился и наполнил стакан Рэндальфа янтарной жидкостью. Сделка была заключена.

Я встал, скрипнув стулом, и направился к двери, не в силах оторвать взгляд от девушки. Она была потеряна для меня, и это беспокоило больше, чем я ожидал. Чувство вины и тоска ныли в груди. Но все это не имело значения. Я не мог изменить того, что произошло в этой комнате, как не мог изменить своего прошлого.

– Мистер Россер, – обратился ко мне Каспиан, – у меня найдется немало такого, что сможет заинтересовать вашего капитана. Не хотите остаться и выпить со мной?

– Мне пора, – ответил я с натянутой улыбкой.

Напоследок я посмотрел на Джеймса Димери, тот стоял с непроницаемым выражением лица, и шепот видящего снова зазвучал внутри. Я не обращал на него внимание.

– Всем доброго дня. – С этими словами я ушел. И даже не оглянулся.

Девочка из Пустоши

Девочка из деревни, расположенной на Пустоши между сланцевыми холмами, знает, что у гистовых деревьев есть душа. Она выросла в их тени и видит куда больше, чем скрюченные шишковатые стволы и раскидистые ветви, которые не желают следовать временам года, как это делает вся Пустошь. Девочка видит, как падают их тени, подчиняясь движению незримых солнц, и как время от времени шевелятся их листья без ветра.

Каждое лето девочки, каким бы коротким оно ни было на холодном берегу Зимнего моря, наполнено пением птиц и прогулками босиком по мшистым тропинкам. Каждая зима – это поскрипывание промерзших ветвей, журчание погребенных под снегом ручьев, а еще шелест листвы непокорной гистовой березы, что остается зеленой вопреки холоду. Девочка разбивает лед, пьет из замерзших ручьев, питаемых той же водой, которая питает лес, и ест ягоды, растущие между переплетенными корнями. Она принадлежит этому миру.

И когда девочка прикладывает маленькую ладошку к стволу гистового дерева за домом, где живет ее семья, ей кажется, что она слышит шепот. Она знает, что у дерева есть душа, душа, проросшая сквозь грязь, глину и камни. Она тянется из другого мира, с другими законами природы и временами года. Душа, которая теперь обитает в дубе, вязе или тисе.

Эта душа называется гистингом.

Четвертая глава
В компании контрабандистов

МЭРИ

Меня продержали две недели взаперти, прежде чем я оказалась в блестящем обществе Каспиана, Рябого и их гостей. Так что нервы мои к тому моменту изрядно потрепало.

Впрочем, я успела развлечься двумя неудачными побегами. Первый закончился тем, что Рябой поставил мне подножку, когда я бежала по лестнице, и, визжащую, словно ребенка, отнес обратно в комнату. Во время второго я даже добралась до гостиной, где немного отвлеклась на аляповатый портрет Каспиана над камином, но так и не смогла открыть дверь. Я почти распахнула замерзшее окно, но тут вошла жена трактирщика и ударила меня кулаком в живот.

И вот меня усадили с кляпом во рту под оценивающими взглядами всех собравшихся на аукцион Каспиана. Напряжение сковало плечи, как лед сковывает реку.

Я старалась не обращать внимания на мужчин. Какая разница, кто они и что говорят. Какая разница, что тот, кого называли Рэндальфом, показался мне особенно гнусным и мерзким, что Джеймс Элайджа Димери выглядел странно знакомым, а молодой охотник на пиратов смотрел на меня с чем-то похожим на сочувствие. Я все равно не могла выбрать, с кем уйду, и каждый из них мог предложить только еще один вариант ада.

Ночью за мной приехал Рэндальф с эскортом из дюжины суровых матросов. Он с грохотом поставил у ног Каспиана сундук и открыл его. Там было столько солемов, сколько я не видела за всю свою жизнь. Рябой накинул мне на плечи плащ и похлопал по щеке – точнее, по маске штормовика, все еще стягивавшей челюсти.

– Может, и свидимся еще, голубка моя, – буркнул Рябой, натягивая мне на голову капюшон так, чтобы лицо скрыла тень. – Не скучай по мне слишком сильно.

Я пнула его по ноге.

– Сука!

Он отпрыгнул назад. И прежде чем успел дать сдачи, Рэндальф утащил меня в зимнюю ночь. Я бросила на Рябого самодовольный взгляд, но на самом деле даже не разозлилась.

Не обращая внимания на холод, я вдохнула всей грудью. На мгновение мне показалось, что я на свободе: снежинки таяли на лбу, а в лицо дул соленый бриз. Только на мгновение. Во рту под маской тут же стало сухо и кисло, рука Рэндальфа легла на мое плечо, а вокруг маячил эскорт из громил-матросов.

– Вперед, – скомандовал Рэндальф своим людям. – На корабль.

* * *

Корабль Рэндальфа представлял собой изящное двухмачтовое судно, раскрашенное широкими полосами красного и желтого цветов. Это все, что я успела увидеть, прежде чем мы спустились по крутой лестнице, прошли через небольшую орудийную палубу и очутились в узком проходе в кормовой части корабля. Там он запер меня в кладовке.

– Отдыхай, – приказал контрабандист и захлопнул люк.

Тьма окружила меня. Я боялась шевельнуться, все чувства обострились. Я ощущала легкое покачивание корабля на поверхности воды в гавани, слышала скрип дерева, чувствовала запах сырости, соли и конопли. Последний исходил от мотков веревки и связок парусины, которые впивались мне в спину. По всей видимости, это была моя кровать.

Сдерживая отчаяние, я нашла положение, которое можно было назвать удобным, и обхватила себя руками. Несмотря на то что плащ на мне был достаточно плотным, я дрожала от холода. Придется устроить себе что-то вроде гнезда из парусины, иначе замерзну ночью.

Крысиное гнездо. Я мгновенно почувствовала себя опустошенной и зажмурилась. Впрочем, было так темно, что это мало что изменило.

Мне захотелось вернуться обратно в форт. Всего на мгновение я проявила нерешительность, и вот чем это обернулось: кладовкой на корабле контрабандистов, маской-кляпом и будущим, полным страданий, боли и постоянной тревоги.

Пучина отчаяния засасывала меня, но я сопротивлялась со всей яростью и решимостью. В следующий раз, как мне представится возможность убежать, я не буду колебаться. Я убегу, спрячусь, а потом найду свою мать. Как-нибудь.

Наконец я погрузилась в дрему, которая не принесла облегчения. Во сне я видела Пустошь и гистовый тис, что рос позади гостиницы, принадлежавшей моей семье, видела его ветви, залитые светом осеннего утра. Во сне я пряла пряжу из черной шерсти. Веретено закрутилось, нить натянулась, и дух, обитавший в тисе, заговорил со мной. Не у каждого дерева в Гистовой Пустоши была душа, но я всегда знала, что у этого тиса она есть.

«Сестра».

Я проснулась от скрипа дерева. Веревки врезались в кожу, и, когда все ощущения и вся боль снова обострились, я застонала сквозь маску.

«Сестра?»

Я моргнула, не понимая, что происходит. Свет, пробивавшийся сквозь ветви в моем сне, окружал меня наяву. Но он изменился, из золотистого и теплого стал холодным, бледно-голубым, и исходил он от… человека?

Надо мной, зажатая между переборкой и люком кладовки, склонилась женщина. На ней была пышная юбка, ткань струилась поверх ее ног и ложилась на веревки вокруг меня. Форма ее лица походила на сердце, а блестящие бледно-зеленые глаза – на кусочки стекла, обточенного морскими волнами.

Я не могла разглядеть зрачков, похоже, их вообще не было, как и души во взгляде, но мне показалось, что она смотрит на меня оценивающе, со смесью любопытства и сочувствия.

Она шевельнулась, и ее юбка разошлась на части, распалась, превратившись в пучок чего-то похожего на щупальца осьминога. Это был не человек. Не женщина. Гистинг.

Кричать я не стала. В конце концов, я знала, кто такие древесные духи. Я выросла в Гистовой Пустоши. Но это существо не походило на духа, привитого к выбранному им самим дереву и взиравшего с его ветвей с отрешенным любопытством. Она, как и я, была пленницей на корабле, и мне ни разу не доводилось оказаться к гистингу так близко. Чего ей надо?

Гистинг рванул вперед, и я вздрогнула, ожидая почувствовать порыв холода, когда призрачное тело пройдет сквозь меня. Ведь именно так рассказывалось в сказках. Но вместо этого я ощутила на своем лице мягкую руку. Она не была холодной, наоборот, удивительно теплой.

«Сестра?»

Я закричала сквозь маску. Глаза существа широко распахнулись от удивления, а тело стало истончаться. Я перестала чувствовать ее руку на лице, дух окончательно слился с деревом корабля, и голубая аура погасла.

Я погрузилась во тьму, но через мгновение люк кладовки распахнулся, и меня снова залило светом. В проеме люка возник силуэт – видимо, кто-то из команды Рэндальфа, мой охранник, державший в руке качающийся фонарь.

Матрос, который вытащил меня наружу, выглядел устрашающе, но я была слишком потрясена, чтобы пугаться. Он пришел, чтобы спасти меня от гистинга, существа с щупальцами – щупальцами! – вместо ног, или меня ждало кое-что похуже?

Я встала на ноги, но матрос не отпускал меня, наоборот, схватил за плечи и начал трясти:

– И что с тобой, ведьма?

Не сказать, чтоб парень блистал умом: с кляпом во рту я бы все равно не смогла ответить.

Свет фонаря слепил, и я прищурилась. Он был заполнен полудюжиной светящихся стрекоз. Их свечение было фиолетовым или янтарным, в зависимости от пола насекомого, и в данный момент все они источали ярость.

Охранник оттолкнул меня в сторону и наклонился, всматриваясь в гнездо из веревок и парусины.

– Тут ничего нет, женщина. Что за…

И тут меня осенило, что ничто не отделяет меня от прохода, ведущего на орудийную палубу. Я медленно повернула голову, ощутив легкий сквозняк, и увидела, что с одной стороны прохода на меня падает мягкий свет.

Неужели он оставил люк открытым?

Я выхватила у охранника фонарь и ударила им его по голове, после чего бросилась бежать. Стекло со звоном посыпалось на палубу, матрос закричал, а стрекозы вырвались на свободу.

Спотыкаясь, я одолела короткую лестницу. Лунный свет и холодный воздух проникали через открытый орудийный люк. На «Джульетте», корабле Рэндальфа, было восемь орудий, сейчас все они мирно покоились на своих ложах. Обычно палуба была завалена гамаками, где спала команда, но, видимо, в этот раз все матросы отбывали вахту или отдыхали на берегу. За исключением, конечно, моего охранника, который, рыча, как раненый медведь, мчался следом. На палубе над нами загрохотали шаги: кто-то еще услышал устроенный мной переполох.

Три светящиеся стрекозы пронеслись мимо и вылетели в открытый орудийный люк, я бросилась за ними. Высунув голову из люка, я огляделась. Недалеко внизу виднелась линия причала.

Внезапно чья-то рука схватила меня за плечо. Контрабандист, на которого я напала, рывком развернул меня к себе и впечатал в переборку между люками.

– Вот же дрянь! – прорычал он.

Его лицо было исцарапано и залито кровью.

Маска штормовика заглушила бы любой ответ, и это, вероятно, было к лучшему. Мой словарный запас стремительно пополнялся отнюдь не лучшими образчиками.

«Сестра».

Призрачный голос повис в воздухе. По коже поползли мурашки, но я продолжала биться в железной хватке матроса.

На мгновение я замерла, увидев, что существо из кладовки отделилось от деревянного борта рядом со мной. Контрабандист отпрянул назад, захлебнувшись криком. Где-то на самом верху открылся люк, и сапоги загремели по лестнице.

Дыхание сперло, я повернулась и увидела кончик носа гистинга так близко от собственного, что они чуть не соприкоснулись. Глаза-стекляшки озабоченно сузились, а ноги-щупальца снова собрались в подобие юбки.

«Сестра, почему ты не разговариваешь со мной?»

Что? Гистинги и люди не разговаривают, и гистинги не обладают плотью. Тогда как я могла слышать ее и чувствовать руку на своей щеке, как могла чуть не стукнуться с ней носами? Это безумие. Это…

Я настолько увлеклась размышлениями о мифическом существе, что совсем забыла о главном – спасении. Команда Рэндальфа окружила нас.

– Что здесь делает эта тварь? – услышала я шепот одного из матросов.

– Джульетта… – прошептал другой.

– Не разговаривай с этим, идиот!

Гистинг не обращал на них внимания. Призрачная женщина отступила назад и стала рассматривать меня, по ее «юбке» пошла рябь. В глазах по-прежнему не было души, только холодный стеклянный блеск, но когда она заметила мою маску и связанные руки, я вдруг увидела во взгляде понимание.

Мгновение спустя существо исчезло.

– Что происходит? – раздался на палубе голос Рэндальфа.

Он развернул меня лицом к себе, я отшатнулась, но он лишь протянул мне маленький, изящный ключик. Ключ от моей маски.

Я освободилась, и маска с щелчком упала в его ладонь. Я закашлялась и попыталась сплюнуть, вытирая губы связанными руками.

– Что случилось? – повторил контрабандист.

В голове у меня шумело, я старалась придумать какие-то отговорки. Я бы могла начать жаловаться, обвинять охранника в том, что он был груб, – а он не отличался нежностью, – но вместо этого изо рта вырвалось то, что на самом деле хотелось сказать. То, что нужно было сказать.

– Ваш матрос вытащил меня из кладовки, я разбила фонарь ему об голову и попыталась сбежать, – заявила я, задрав подбородок.

– Сбежать? – Рэндальф посмотрел на открытый орудийный люк, затем на матроса с окровавленным лицом. – Ты что, оставил его открытым?

Тот выглядел скорее настороженно, чем сердито.

– Чтобы обменяться сигналами со шлюпкой, кэп.

– Это следовало сделать, когда пробили первую склянку!

Рэндальф, который был куда ниже и мельче своего матроса, сделал достойную восхищения попытку выглядеть грозным. И, судя по реакции всего экипажа, его недовольство вызывало вполне реальный страх.

– Они опаздывают, – попытался оправдаться матрос.

Рэндальф шагнул ближе:

– Значит, ты оставил люк открытым и выпустил штормовичку?

– Капитан, я…

Рэндальф резко повернулся ко мне и протянул маску.

– Мисс Ферт, вот первый урок жизни на борту моего корабля. Делаешь добро – я вознаграждаю. Делаешь плохо – наказываю. Честный договор, верно? Простая система, которую в силах понять даже последний слабоумный тупица из Бэрроусайда.

Капитан посмотрел на матроса, показывая, кто тут тот самый тупица, о котором шла речь. Этот взгляд был таким холодным и жестоким, что я внезапно поняла страх экипажа.

Всякое желание рассмеяться, обозвать или ударить моего похитителя исчезло. Какой бы злой и разочарованной я ни была, следовало сохранять холодный разум. Я обязана позаботиться о себе.

– Понятно, – тихо произнесла я.

– Замечательно. – Рэндальф повернулся к своей команде. – Привяжите этого идиота и принесите мою плеть. И готовьте корабль к выходу в море. Я хочу, чтобы мы покинули Уоллум уже завтра вечером.

– Но, сэр… – возразил другой матрос. – Мы же собирались отчалить только через три дня?

– Уже неважно. – Рэндальф продолжал улыбаться, а когда он вставил мне кляп в рот, его ухмылка стала еще противнее. Мне потребовались все силы, чтобы не начать сопротивляться. – Как только мы окажемся в открытом море, привяжите нашу новую штормовичку к мачте.

Пятая глава
Бухта Антифония

ГИСТОВА ПУСТОШЬ – будучи образованием самого древнего и необычного происхождения, Гистова Пустошь, чаще называемая просто Пустошь, разительно отличается от обычных пустошей. В местах, подобных ей, пересекаются два мира: мир людей и то место, что принято называть Иным. Здесь гистовые деревья уходят корнями в Иное, а вырастают на земле людей. Внешне похожие на обычные растения, они полностью отвергают законы природы: смену сезонов, движение солнца и ветра. Гистовую древесину заготавливают для нужд судостроения, а именно для носовых фигур кораблей. Гистинг, обитавший в дереве, сливается с кораблем и остается там, пока фигуру не перенесут или не сожгут. После этого дух остается на свободе до возвращения в Иное, что может занять столетия. Гистова Пустошь пересекает весь остров Аэдин, смешиваясь с другими Пустошами, не заселенными гистингами, например с Лестеровой Пустошью. См. также ГИСТОВОЕ ДЕРЕВО, МИР ДУХОВ.

Из словаря «Алфавитика: новейший словник Аэдина»

СЭМЮЭЛЬ

Фишер, прищурившись, смотрела на меня поверх зеленой книги с золотым тиснением на корешке.

– Слейдер все еще в ярости из-за вашей выходки.

Я примостился на дальнем конце скамьи и стянул с головы вязаную шапку, прикрывавшую спутанные грязные волосы.

Мы оба сидели в каюте, которую называли домом. Посередине висела холщовая занавеска, ночью она разделяла каюту на две части, а днем мы ее откидывали. Гамак Фишер свисал с балки на ее половине. Мой лежал в рундуке у переборки за ненадобностью: всю ночь я стоял вахту – мое наказание за то, что мы упустили штормовичку. Слейдер был уверен, что я намеренно провалил аукцион, и то, что я отослал Фишер прочь, тоже сыграло не в мою пользу.

В нашей каюте не было ничего, кроме фонаря, наполненного светящимися стрекозами, стола со скамьей и закрепленной у стены печки. Фонарь считался роскошью, ведь он точно не станет причиной пожара и никакая, даже самая сильная буря не сможет загасить его огонь. Стрекозы, как и все изначальные обитатели Иного, были бессмертны, не нуждались ни в пище, ни в воде, ни даже в воздухе. Когда спали, они светились мягким пурпурным и розовым, а когда просыпались, их сияние становилось ярче.

Фишер накинула поверх рубашки полосатое одеяло так, что на виду оставался только край горловины. Она была не обута и, похоже, утащила пару моих носков и натянула их поверх собственных. Обычно, возвращаясь с вахты, я заставал ее полностью одетой, готовой к выходу на смену. Но сегодня ей не нужно было отправляться на палубу. Ее вахта досталась мне. Как и следующая.

Я стряхнул снег с шапки и откинул волосы назад. Я чувствовал на себе ее взгляд: Фишер словно пыталась прочитать ответ на моем усталом лице.

– С Димери и тем последним гостем было что-то не так, – в который раз повторил я. – Глупостью было бы не послать за охраной.

Фишер опустила книгу на стол.

– Насчет этого у меня нет сомнений. Но контрабандист вроде Джона Рэндальфа никогда бы не потянул ставку в четыре тысячи солемов. Скажите Слейдеру правду. Вы намеренно проиграли аукцион.

– Я не лгу! – Я швырнул шапку в сторону и на мгновение помрачнел. – У него были эти деньги. Надо было мне, а не вам пойти предупреждать Слейдера.

Фишер перебралась на скамейку.

– Возможно. А что с вашими… предчувствиями? Можете предположить, что они означали?

– Не могу. – Я уставился на дверь. Последнее, что мне хотелось с ней обсуждать, так это мое проклятие. – На камбузе еще осталось что-нибудь на завтрак?

– Да. Хэммонд отложил немного для вас.

– Добрый человек.

– Потому что я его попросила.

Я нахмурился.

– И зачем же вы это сделали?

Ее губы сложились в тонкую кривую линию и стали похожи на изгиб кинжала.

– Считайте, это моя благодарность за то, что вы разозлили Слейдера. Теперь у меня целых два дня, чтобы отоспаться, сходить на берег и спустить все полученное за два года на хорошее вино и приятную компанию. Не исключено, что я даже платье надену.

– Можно подумать, оно у вас есть, – огрызнулся я, направляясь к двери.

– Есть. – В голосе Фишер звучало неподдельное раздражение. – Я – дама, Сэмюэль, у меня есть платье. И кое-что еще.

– Что же? Судя по тому, как вы пускаете ветры во сне…

Фишер стукнула меня книгой по затылку, и я выскочил в проход, врезавшись в стенку. Она кинулась за мной и успела стукнуть еще раз, прежде чем я спасся бегством.

– Вы хам, Сэмюэль Россер, – донеслось мне в спину ее шипение.

Я поспешил к камбузу, стараясь не улыбаться слишком широко. Пусть Слейдер злился на меня, пусть гул внутри никак не стихал, но стоило как следует взбесить Фишер, и мне сразу стало легче.

К сожалению, это чувство не дожило даже до конца завтрака. Я уже наполовину одолел миску с бобами, колбасой и ломтем свежего хлеба – настоящей редкостью! – как за мной пришел Уиллоби, стюард капитана.

– Я тут узнал кое-что, – сказал Слейдер, когда я вошел в каюту, спешно приглаживая волосы в тщетной попытке выглядеть презентабельно. Капитан едва взглянул на меня, передал записку и вернулся к окну. Похоже, его больше интересовали доки, чем я. – Прочтите это.

Я пробежался глазами по записке.

– «Безымянный линкор в бухте Антифония». Откуда это?

– От женщины из города, которой я плачу за то, чтобы она держала ухо востро, – сказал Слейдер, отмахнувшись от вопроса непринужденным движением руки. – Собирает для меня слухи. Может, это правда. А может, уловка, чтобы мы покинули порт. О нас начали болтать, а здесь слишком много пиратских судов. Мы им как бельмо в глазу, когда они выходят за новой добычей в открытое море.

Уоллум был аэдинским портом, но преступники вроде Каспиана платили властям хорошие деньги за то, чтобы этот порт оставался нейтральной территорией в войне между законниками и нарушителями закона. Однако за пределами гавани нейтралитет переставал действовать.

Слейдер скрестил руки на груди и сказал:

– Возьмите пять человек из команды, тех, кто умеет ездить верхом, и отправляйтесь на разведку. Главное, помните: на суше осторожность крайне важна! Антифония находится в часе езды к югу. Я послал юнгу, чтобы он нанял лошадей и ждал вас на окраине города.

Мою усталость как рукой сняло. Появился шанс не только искупить вину. Если корабль, за которым мы охотились, действительно стоял в бухте, мы смогли бы выполнить контракт, даже не покидая Аэдина. И штормовичка не понадобилась бы.

– Слушаюсь, сэр, – сказал я, с трудом сдерживая ликование.

Слейдер посмотрел мне прямо в глаза, а затем железным тоном произнес:

– Не разочаруйте меня, мистер Россер.

– Никак нет, сэр.

* * *

Корни и сучья царапали кожу, пока я пробирался по снегу к краю обрыва. Ветки ели, под которой мы укрылись, цеплялись за мою шапку. Я был в гражданском: шерстяных бриджах и плаще из толстого сукна. Прижав к бедру мушкет, я дал моим людям знак остановиться. Убедившись, что все спокойно, мы скатились с обрыва.

Перед нами лежала бухта Антифония. Ее опоясывали смертоносные ледяные скалы и величественные деревья. Они спускались к самому берегу – узкой полосе песка. Устье бухты было таким же высоким и отвесным, и из него открывался вид на освещенное солнцем Зимнее море.

Линкор готовился к отплытию. Беглый подсчет показал, что на нем не менее шестидесяти орудий. Корма корабля выгорела и была тусклого бледно-серого оттенка, без дюйма краски, не было на ней ни витиевато выведенного названия, ни других опознавательных знаков. Мое сердце забилось чаще. Это действительно мог оказаться корабль Лирра. Но, пока я не увижу носовую часть, нельзя быть уверенным до конца.

Под сигналы свистка, звук которого отражался от скал, команда переправляла грузы с берега на корабль. Можно было совершенно отчетливо различить лязг и скрежет, с которым ящики, опутанные веревками, на блоках опускались через открытые люки.

– Три наблюдения, сэр, – сказал один из матросов.

Его звали Пенн, это был сообразительный надежный парень, которого я всегда выбирал в спутники, отправляясь на задания. Дубина, что свисала у него с бедра, волочилась по снегу, а вязаная шапка сползла на самую макушку, являя светлые волосы.

Он оперся на локти и поднял мизинец.

– Во-первых, у этого корабля нет названия, а у носовой фигуры – лица, она как в саване, жуткий вид. Лиррова посудина, точно.

Я кивнул так спокойно, как только мог:

– Очень хорошо, мистер Пенн. И?..

– Во-вторых, – Пенн поднял вверх безымянный палец, – я нашел начало тропы, ведущей туда, а по ней шли полдюжины пиратов. Я оставил Кита наблюдать за ними.

Пенн смахнул со лба налипший снег и поднял третий палец.

– И последнее: по дороге из города сюда едет повозка.

Это означало, что корабль вряд ли отправится в море еще хотя бы несколько часов. Тем не менее у нас не так много времени с учетом всего, что нужно предусмотреть для его захвата.

– Бегом к тропе, и посмотрим, что можно сделать.

Я жестом велел двоим матросам оставаться на месте, а сам отполз от уступа на достаточное расстояние, чтобы подняться в полный рост. Снег сорвался с еловых веток и посыпался мне за шиворот. Я смахнул его и скомандовал Пенну:

– Ведите.

Тропа была скрыта в чаще леса, но Пенн уверенно лавировал между деревьями, мне оставалось идти на звук его голоса. Когда мы наткнулись на Кита и устроились рядом с ним, в поле зрения как раз появились колеса повозки.

– Фитч, парень! Беги и скажи капитану, что «Джульетта» все еще в порту, но ненадолго, – раздался женский голос. Я увидел ее сапоги, когда она спрыгнула с повозки и мягко приземлилась в толстый слой заснеженных иголок. С этого ракурса лицо разглядеть не удалось, но, судя по говору, она явно была аэдинкой.

После ее слов пара сапог поменьше побежала в сторону скал.

– Значит, Рэндальф нашел штормовичку? – спросил мужчина, подойдя к паре женских сапог. Она резко отступила назад, но мужчина снова приблизился и добавил: – Ну что ж, удача нам улыбнулась. Не хотелось бы из-за нее нападать на «Оленя», а?

– Держись от меня подальше, Динс.

Мужчина засмеялся:

– Я видел, как ты на меня смотрела, и должен сказать, что не против.

– Не против, чтоб я вбила обратно в глотку твои мерзкие слова?

Женщина произнесла это ровно и спокойно, голосом, совершенно лишенным эмоций. Тем не менее направление шагов Динса резко сменилось.

Я опустил голову, стараясь не рассмеяться. Позади меня Пенн зажал рот рукой, пытаясь заглушить сдавленный смешок.

– Да я ничего такого не имел в виду, – торопливо сказал Динс.

– Уж будь уверен.

Мое веселье улетучилось, как только до меня дошло, о чем они говорили. Значит, команда Лирра знала, что наш «Олень» стоит в порту. Ладно, мы и не пытались прятаться. Но штормовичка, которую они упомянули, неужели Мэри Ферт? И чего Лирр хотел от нее?

Ответ пришел сразу же. Видимо, именно Лирр был тем загадочным гостем, который отказался от приглашения Каспиана. Он узнал, что капитан Слейдер в порту, и не рискнул появиться на аукционе. Или просто решил, что похищение женщины обойдется дешевле.

Но зачем такому человеку, как Лирр, понадобилось покупать штормовичку? Все знали, что у него уже есть погодный маг на борту, а еще – личное убежище на Южных Мерейских островах, где он жил как король. Может быть, его нынешний маг неожиданно умер и пират из-за этого застрял в Аэдине в начале зимы?

Я оживился. Если у Лирра больше не было погодной ведьмы, наши шансы захватить его сильно выросли.

Женщина снова заговорила.

– Штормовичка должна быть у нас до того, как «Джульетта» выйдет в открытое море, – сказала она безапелляционным тоном и отвернулась, чтобы проследить за разгрузкой повозки.

Я посмотрел на Пенна и по его взгляду понял, что он пришел к тем же выводам.

– Мистер Пенн, пожалуйста, отзовите наших людей и вернитесь к лошадям, – тихо скомандовал я, углубляясь в лес. – Затем поспешите на корабль. Предупредите капитана Слейдера, что наша цель здесь, пират готовится к отплытию и намерен напасть на «Джульетту».

– Так точно. А вы, сэр? – прошептал Пенн.

– А я лично предупрежу капитана Рэндальфа.

* * *

В гавань пришел шторм, и мне пришлось полностью укутаться в плащ. С небес обрушился снежный водопад, он низвергался из тяжелых серых туч, ударяя о волны и вздымая клубящиеся вихри. В них утонули сгрудившиеся в кучу дома Уоллума и покачивающиеся корабли на причалах, рев ветра заглушил все звуки.

Тяжело дыша, я пробирался в конец пристани, где должна была стоять шхуна Рэндальфа. Холод пронизывал до костей и обжигал лицо. Я вскинул руку, чтобы прикрыть глаза, и прищурился, пытаясь хоть что-то разглядеть сквозь бурю. Корабля не было. Когда я понял это, сквозь ветер донесся женский голос, низкий, приятный и печальный. Я опустил руку и уставился на море, пытаясь разглядеть в нем Мэри Ферт, заклинающую голосом шторм и выводящую судно Рэндальфа из Уоллума.

Контрабандист, должно быть, узнал, что Лирр придет за ней. Сначала я почувствовал облегчение, но оно быстро сменилось разочарованием. Я снова потерял эту девушку. Остался только ее голос на ветру – невнятные слова, дразнящие слух.

Постепенно ветер стих, и рядом со мной возник силуэт. Юноша был без шапки, и ветер трепал его светлые волосы. Но в его глазах читалось удовлетворение, мрачное удовлетворение человека, который и выиграл, и проиграл.

– До меня дошли слухи, и я предупредил Рэндальфа, – сообщил Чарльз Грант, засовывая руки в карманы. – Прошу прощения, что испортил ваш героический порыв. На случай, если вас это утешит, скажу, что вы выглядите весьма благородно.

Я открыл было рот, чтобы ответить резкостью, но поймал себя на утешительной мысли: по крайней мере, штормовичка спаслась. Если не от Рэндальфа, так от Лирра точно. И главное, что Рэндальф знал об опасности. А мне пора возвращаться на свой корабль.

Без погодного мага «Олень» не мог победить бурю, но и Лирр не мог. Как только погода улучшится, мы будем готовы встретиться с ним и сделаем все, чтобы он больше никому не угрожал, а мое имя наконец будет ассоциироваться с чем-то хорошим, с чем-то заслуживающим уважения.

– И зачем же, – спросил я Гранта, отворачиваясь, – вы предупредили их?

Грант пожал плечами:

– Мэри Ферт спасла мне жизнь. Я решил, что пора возвращать долги.

Девочка из Пустоши

Однажды девочка из Пустоши решила, что деревья любят музыку, совсем как она. В ее голосе еще нет волшебства, только детский невинный восторг, и она поет все песни, которые знает, сидя среди мхов и высоких папоротников. Девочка уверена, что ветви болиголова тянутся на звук ее голоса, а из-за ивовой завесы за ней наблюдает вурдалак в образе лани. Некоторое время лань идет за ней по пятам, но в конце концов исчезает, оказавшись за пределами досягаемости ивовых корней.

И вот в самом сердце Пустоши девочка обнаруживает новое дерево. Его ветви возвышаются над всеми остальными, а корни так далеко простираются по земле, что она не может найти их конец. Девочка садится в колыбель из этих корней и роется в кармане, набитом лесными сокровищами: желудями и перьями, тонкими птичьими костями и бережно сорванными полевыми цветами.

Вытягиваясь на земляном ложе, она тихонько напевает про себя. И чей-то голос отвечает ей в полной гармонии. Девочка оглядывается по сторонам, хотя точно знает, что одна в лесу. Снова поднимает глаза к огромному дереву, возвышающемуся над ней. И снова поет, и голос вновь отвечает ей.

Она все еще смотрит на дерево, когда из леса выходит ее мать и начинает бранить девочку за то, что та так долго гуляет одна, но когда девочка говорит ей, что дерево поет с ней в унисон, мать замолкает.

– Разве деревья умеют петь? – спрашивает девочка. – Оно особенное?

– Особенное, – отвечает мама. Ее бледно-серые глаза настороженно смотрят на величественное дерево. – Это сердце леса. Материнское дерево. Но оно не может петь, Мэри. Гистинги и люди не разговаривают друг с другом. Ты ведешь себя глупо, и тебе нельзя заходить так глубоко в Пустошь. Возвращайся домой и оставь дерево в покое.

Мэри так и делает. И когда она становится старше, а юбки – длиннее, решает, что, наверное, ошиблась. Материнское дерево не могло присоединиться к ее песне, это было всего лишь поскрипывание ветвей или завывание ветра.

Но иногда, когда она бродит по Пустоши, напевая про себя, ей все еще кажется, что кто-то отзывается на ее песню.

Шестая глава
Неуловимое искусство штормового пения

МЭРИ

Тени парусов медленно расползались по палубе: шел к концу второй день, как мы покинули Уоллум. На безоблачном, но таком холодном и бледном небе солнце клонилось к закату, море покрывала ледяная корка. Ветер холодил щеки, хотя и не так сильно, как это могло бы быть.

Зимнее море стояло на пороге настоящей зимы, которая длилась восемь месяцев в году. Время, когда только корабли с гистингами в носовых фигурах и штормовиками на палубах осмеливались бросить вызов волнам. Время тайных войн и рискованных походов, время страшных штормов, когда предприимчивый контрабандист вроде Рэндальфа мог заработать состояние всего на одной удачной авантюре.

Я сидела на табурете у грот-мачты с потухшим взглядом, кутаясь в свой поношенный плащ. Все мужество и вся глупость, которые толкали меня к побегу в Уоллуме, исчерпались до дна. А всего-то нужно было один день простоять привязанной к фок-мачте, открытой всем ветрам и соленой морской воде. И тогда простой табурет показался мне роскошью.

Временное освобождение от пут не было проявлением доброты или наградой. Сухой расчет: если бы Рэндальф оставил меня стоять еще немного, я бы просто умерла. Поэтому он выдал одеяло и позволил провести ночь у печки на камбузе. С меня сняли кляп, развязали руки, но я по-прежнему ощущала себя пленницей. Теперь стенами темницы служили волны, простиравшиеся до самого горизонта. Вершины скал прибрежной линии Аэдина исчезли из виду, поглощенные морским туманом.

И единственный путь к свободе – головой в волны.

«Моя последняя штормовичка утопилась», – вспомнила я слова Рэндальфа, сказанные у Каспиана, и задрожала. Но какая-то часть меня поневоле прислушалась к этой идее, такой мрачной и безнадежной, и отложила ее подальше, на крайний случай.

Вокруг суетилась команда Рэндальфа. Матросы наблюдали за мной постоянно. По ночам я спала вполглаза, боясь, что в мою кладовку кто-то вломится или же опять возникнет призрачный силуэт гистинга.

Что было еще хуже, меня держали впроголодь. Рэндальф заявил, что еду надо заработать, доказав собственную ценность.

Шторма, который я вызвала, чтобы скрыть наше отплытие из Уоллума, для этого было недостаточно. Оказалось, что вызвать шторм куда проще, чем разогнать его или поддерживать хороший ветер, а я, как и предположил Рэндальф на аукционе, была не обучена. Хорошие штормовики проходили обучение и потом стажировались на флоте еще в юном возрасте, я же, лишенная голоса, всю жизнь пряталась в Пустоши.

Хватило одного часа, чтобы все на борту, включая меня, поняли, что я не имею ни малейшего представления о том, что делаю. Я тихонько напевала ветру, полагаясь только на удачу, но каждый раз, когда паруса надувались, меня начинал мучить голод.

Мимо прошел светловолосый матрос, грызя галету. Я уставилась на еду, а мои глаза, наверное, ярко блестели от голода. Я знала, что не должна пялиться на него, не должна привлекать внимание, но как же хотелось есть!

Когда он заметил мой взгляд, то обернулся, вытряхнул крошки из всклокоченной бороды и, прищурившись, посмотрел на меня. В руке у него оставалась половинка галеты. Такая хрустящая, немного подгоревшая и отчаянно манящая.

– Жрать охота, малышка? – спросил он.

Я перестала напевать, и ветер, вызванный мной, тут же стих. Паруса начали провисать, изменяя зыбкий рисунок теней на палубе. Дым из корабельных печей поплыл мимо нас. Я заставила себя отвести от матроса взгляд.

– Нет, – сказала я и снова начала напевать.

Он присел, и наши глаза оказались на одном уровне. Кончики его усов и бороды были покрыты инеем.

– Я бы мог позаботиться о том, чтобы тебя хорошо кормили, – задумчиво протянул он, отгрызая еще кусок галеты. Крошки посыпались на бороду, упали на палубу, и я чуть не зарыдала: сколько еды пропадает! Моряк ухмыльнулся и уставился на мои губы. – Приглядывал бы за тобой. И за тем, чтобы твой ротик не оставался без дела.

Над нами окончательно опали паруса, лишенные ветра.

– Ведьма! – крикнул рулевой.

Я не успела ответить, как со смотровой площадки на носу корабля раздался еще один крик:

– Паруса! Паруса на горизонте!

Матрос, стоявший передо мной, выпрямился и настороженно посмотрел на рулевого. На другой стороне палубы его товарищи сделали то же самое, и меня охватило тревожное чувство.

– Что за судно? – прокричал рулевой впередсмотрящему. – Какие цвета?

– Никаких, сэр, – последовал ответ.

Я уставилась в сторону загадочного корабля. Холодный ветер пробирал до костей.

– Что происходит? – спросила я у матроса с галетой в руках.

Тот все еще стоял надо мной, глядя в ту же сторону, что и впередсмотрящий. Всю его грубость и браваду как ветром сдуло.

– Судно без флага, значит, кто-то не хочет, чтобы его опознали. Если нам повезет, окажется торговцем, рискнувшим выйти напоследок под твой колдовской ветер. Если нет… Мерейцы? Королевский флот? Пираты? У нас тут врагов хватает.

Его взгляд скользнул по мне, на этот раз без издевки, отмечая круги под глазами и бледность. Он протянул мне остаток галеты, затем достал из кармана еще одну и, убедившись, что за нами никто не наблюдает, пихнул мне ее в руки.

– Сохрани нам жизни, ведьма, – сказал он и побежал по палубе.

Другой корабль. Спасение. Это слово выплыло откуда-то из глубины сознания.

Я спрятала еду поглубже в карманы, на потом. Нельзя, чтобы кто-то заметил, что я ем, учитывая, что Рэндальф приказал морить меня голодом. И едва ли можно рассчитывать на спасение. Даже если судно принадлежит военному флоту, меня опять заставят служить уже на нем. То, что я окажусь на стороне закона, не значит, что со мной будут лучше обращаться. Мама рассказывала о службе пиратам и службе на флоте с одинаково пустым взглядом.

«Бывает судьба хуже смерти, Мэри».

* * *

В тот вечер Рэндальф вызвал меня в свою каюту. Я успела сгрызть галеты, но толку от этого было мало. Стоило мне увидеть заваленный едой стол, за которым сидел Рэндальф, как меня охватил отчаянный голод.

Буханка хлеба, рыба в миске, благоухавшая укропом и маслом, щедрая порция бобов – не самое аппетитное сочетание, на мой взгляд, но я была такой голодной, что съела бы просоленный башмак.

– Давай! – скомандовал контрабандист, махнув рукой в сторону еды, и откинулся в кресле. – Тебе понадобятся силы.

По той же причине меня подкормил матрос, и все это не предвещало ничего хорошего. Но я не собиралась отвлекаться на расспросы. Просто села и принялась есть: рвала хлеб зубами, жадно запихивала в рот рыбу и бобы – да так, что становилось трудно дышать.

Рэндальф с минуту наблюдал за мной, скорчив гримасу отвращения, а затем вернулся к собственной тарелке. За его спиной в окне виднелся носовой фонарь таинственного судна, далекий, как сверкающая звезда, пойманная между ночным морем и облачным небом.

– А что там за корабль? Мерейский? С Мыса? – спросила я с набитым ртом. – Матросы говорят, вроде большой, может оказаться и военным.

Рэндальф покачал головой и потянулся к кружке, стоявшей на столе. В ней плескался очень крепкий чай с запахом рома.

– Нет. Хотели бы взять нас на абордаж, уже бы догнали. Ловят ветер по пути на запад. Обычное дело, особенно поздней осенью.

И тем не менее меня явно закармливали перед каким-то серьезным испытанием. Я набивала рот едой, не рискуя задать еще один вопрос. Наконец живот так раздуло, что он заболел. Я взяла кружку с водой и стала неторопливо пить, стараясь остаться в каюте подольше.

– А что насчет того пирата? – спросила я. – Джеймса Димери?

Рэндальф задумчиво цыкнул и нахмурился.

– Джеймс Димери не из тех, кто тратит время на добычу вроде тебя. Конечно, штормовики попадаются нечасто, но он не сунется в здешние воды, здесь хватает мерейцев и разбойников с Мыса. Не будет рисковать.

– Ананасы стоят этого риска?

Рэндальф бросил на меня взгляд:

– Прибыль стоит риска. Во время войны и зимы торговля особенно выгодна. Большинство торговцев и пиратов вроде Димери держатся в это время года поближе к побережью. Прячутся в деревнях и на стоянках. Я же – другое дело. Зимнее море только мое.

Это было громкое заявление, но правдивое: пираты действительно уходили на зимовку. В мире, где постоянно шла война и царил хаос, мелкие деревушки заключали сделки с пиратами ради защиты. И давали убежище – как самим пиратам, так и их семьям. В конце концов, как говаривал отец, пираты, по сути, были теми же моряками. Им просто не повезло и приходилось прятаться от Военно-морского флота.

Только самые удачливые пираты могли нападать на прибрежные деревни, разорять их и даже убивать жителей. Я подозревала, что Димери был как раз таким. Он числился в списке Ее Величества и при этом был достаточно богат, чтобы в открытую появляться у Каспиана. Трудно представить, как он зимует где-то в приморской деревушке, сидит в окружении полудюжины детишек рядом с довольной женой да чинит сети.

– Эй! Девчонка! – Рэндальф наклонился через стол и щелкнул пальцами у меня перед лицом.

Я вздрогнула и чуть было не ляпнула какую-то дерзость, но в последний момент сдержалась.

– Послушай, радость моя! – прорычал капитан. – Не боюсь я этих парусов. У них нет штормовика на борту – иначе им не пришлось бы ловить наш ветер. Делай свою работу, и мы прибудем в Десятину уже через три дня.

Вместо ответа я отхлебнула воды. Моих скудных знаний о мире, собранных из обрывков подслушанных разговоров, хватило, чтобы опознать в Десятине вольный порт к западу от Аэдина. Полностью название звучало чуть более романтично – Десятина морю. Вроде там даже была своя Пустошь с гистовыми деревьями.

Рэндальф продолжил:

– Мы загрузим столько шерсти, меха и табака, сколько выдержит этот корабль, а потом отправимся в теплые воды, как я и хотел, по южному проходу.

– Там вы возьмете ананасы и мы вернемся на север? – уточнила я. Еда тяжелым комом лежала в желудке, и мне становилось тревожнее.

Он кивнул:

– Именно. Вернемся в Уоллум через полтора месяца, и у Ее Величества будет ананасовый сок как раз к Фестусу.

У Ее Величества? Мне с трудом верилось, что такой человек, как Рэндальф, поставляет товары ко двору. Я отхлебнула еще воды, чтобы скрыть недоверие на лице.

Уоллум не был местом, способным пробудить во мне – или в ком-то еще – надежду. Но теперь все изменилось. Как только мы вернемся, я попытаюсь сбежать, а потом найду для себя убежище.

Убежище. Я смаковала это слово, пытаясь вообразить, что за ним стоит. Представила освещенные солнцем окна, шелест зеленых листьев. Клавиши клавесина под моими пальцами. Дом.

Я вспомнила маму у двери, ведущей на задний двор, и мое сердце замерло. Где она сейчас? Мама была всем, что у меня осталось. А я даже не знала, жива ли она.

Мне нужно было ее найти, но сначала следовало заслужить доверие Рэндальфа. Значит, нужно выжить.

– Я доставлю нас туда, – сказала я, стараясь, чтобы мой голос звучал уверенно, и неопределенно улыбнулась. Потом отставила кружку и потянулась за хлебом. Рэндальф внезапно схватил меня за запястье и рывком притянул к себе. Столешница впилась в ребро, и я с трудом подавила крик.

– Не стоит смотреть на меня вот так. И держать за дурака.

Меня обдало его зловонным дыханием, смесью уксуса и рома. Пальцы капитана с обгрызенными до мяса ногтями впивались в запястье.

– Прояви хоть немного уважения. Я отвалил за тебя кучу денег и верну их, так или иначе.

– Мне больно!

Я знала, что слова прозвучали жалко, но позволила им вырваться наружу. Оставалось надеяться, что из глаз не брызнут слезы. Если бы только я не была такой напуганной и измученной… Куда подевался мой гнев? Что осталось от моей ярости? Они погибли от голода и холода на зимнем ветру.

– Я все сделаю, – поспешила я заверить капитана, с трудом переводя дыхание. – Клянусь.

Рэндальф уставился на меня, и в его сузившихся глазах мелькнула угроза.

Гистинг корабля, Джульетта, материализовалась у него за спиной. Развевающаяся юбка из щупалец, широко распахнутые глаза – она парила у иллюминатора, не издавая ни звука. Контрабандист ничего не заметил, хотя освещение в комнате изменилось и приобрело едва уловимый голубой оттенок.

– А если не получится, – начал Рэндальф, – ты будешь сама умолять меня привязать тебя к мачте, только чтобы спастись от…

Позади него гистинг указал на иллюминатор. Там, где совсем недавно, подобно далекой звезде, виднелся фонарь нашего преследователя, теперь вообще ничего не было.

Я услышала, как вдали кто-то поет, уверенно и смело, песня пробирала меня до костей. Сразу стало понятно, что это еще одна штормовичка.

Рэндальф проследил за моим взглядом и внезапно вскочил, отпустив запястье.

– Ради Святого…

Над волнами прокатился раскат грома, чуть приглушенный бортом корабля. Я замерла, звук превратился в зловещий свист.

– Да это же…

Руки Рэндальфа безвольно опустились. Он беспомощно смотрел, как гистинг исчезает в вихре призрачного света. И в этот момент каюта взорвалась.

* * *

Чьи-то руки удерживали меня в вертикальном положении. В голове пульсировала боль, мысли метались между инстинктивным ужасом и полным непониманием происходящего – туманящей сознание дымкой. Последняя была куда приятнее и напоминала дым из трубки моего отца. Я выбрала дымку.

Мне плеснули водой прямо в лицо, я пошатнулась, шумно вдохнув, и вернулась в сознание. А затем меня оглушил грохот вокруг.

Я ударилась спиной обо что-то твердое. Мачта? Когда руки, державшие меня, ослабли, я осела, задыхаясь от сдавившего легкие шока. Прокашлявшись, открыла глаза и увидела толпу чужаков – их силуэты выделялись на фоне огня.

Толпа мужчин и женщин громко смеялась, они сновали по широкой палубе, сбивались в кучки и снова расходились, тащили отовсюду ящики и узлы, катили бочки. Еще я увидела пленников – они стояли на коленях, а кто-то уже валялся, весь в крови, на палубе без чувств.

В воздухе засвистела веревка, туго затянулся узел, и над моей головой закачался мужчина, безуспешно пытающийся ослабить петлю на шее. Его крик внезапно оборвался, и слышался только скрип пеньки.

Я была настолько потрясена происходящим, что даже не закричала. Уж слишком глубоко погрузилась во внутренний ужас.

Неподалеку еще один матрос Рэндальфа распластался на палубе. Я узнала его по порезам на лице из-за разбитого о голову фонаря – тот самый болван, который оставил люк открытым и чуть не позволил мне сбежать.

Над ним столпились чужаки. Темноволосый пират рассматривал следы ударов плетью на плечах матроса, бесцеремонно засовывая пальцы прямо в открытые раны, пока матрос выл от боли. Мучитель небрежно перевернул свою жертву на спину и вспорол ей живот короткой изогнутой саблей.

Я видела, как внутренности матроса вываливались наружу и кровь начала хлестать. Видела, как он забился в судорогах, а его глаза остекленели. Видела, как кишки тянулись за ним по палубе, пока чужаки тащили тело, чтобы выбросить несчастного за борт.

Покончив с матросом, пираты рассеялись по палубе. Свет отражался от лезвий абордажных сабель, мачете, стволов пистолетов и мушкетов – мешанина оружия, которое они небрежно засовывали за пояса или закидывали на плечи. Ни цвет кожи, ни выбор одежды не отражали какое-то конкретное происхождение, принадлежность к народу или государству. Нельзя было понять, с севера они или с юга, мерейцы или аэдинцы, с Мыса или из Устии.

Пираты. Это слово вернуло меня к реальности. Пошатываясь, я подалась вперед, готовая бежать, но ноги не слушались. И я споткнулась и снова упала – прямо в подставленные руки. Незнакомые силуэты окружили меня, словно стая волков.

Женщина, которая подхватила меня, прошептала на ухо: «Так хозяина не приветствуют. Стой прямо и следи за манерами, ясно?»

Она рывком поставила меня на ноги, и на этот раз я устояла. Мои похитители расступились, чтобы пропустить темноволосого мужчину среднего роста с короткой бородкой и атлетической фигурой, которую подчеркивали бриджи из оленьей кожи. Из-под распахнутого сюртука торчали рубашка и жилет, шейного платка не было, и хорошо виднелась широкая загорелая грудь. В руке он сжимал абордажную саблю, красную от крови, затем он передал ее стоявшему рядом пирату.

Именно этой саблей только что вспороли живот избитому матросу, и как только я поняла это, к горлу подступил ком. Неподалеку раздавались мерные удары капель. Я подняла глаза и увидела, что повешенный перестал дергаться. До меня донесся запах мочи и крови.

Тотчас меня вырвало. Полупереваренные бобы, рыба и хлеб оказались прямо под ногами у моих похитителей. Мужчина с саблей осторожно шагнул в сторону, ожидая, пока я успокоюсь. Я кашляла, сплевывала и давилась рыданиями, из глаз текли слезы, а волосы растрепались.

– Гистинг сбежал, капитан, – негромко сказал пират, забравший окровавленную саблю. Эти слова, пусть и не сразу, засели у меня в голове. Я же все еще сплевывала желчь и пыталась прийти в себя.

Капитан явно был недоволен. Свет костра отбрасывал тень на лицо, но я стояла так близко, что могла разглядеть его. Мужчина лет тридцати пяти, глаза цвета ртути и изящный подбородок. Его внешность нельзя было назвать красивой, скорее притягательной. В нем чувствовалась сила. Что-то похожее я ощущала рядом с гистингом Рэндальфа или в Гистовой Пустоши. Но эта сила была опасной, как сталь клинка, более приземленной и внушала ужас.

Стоило мужчине заметить, что я рассматриваю его, как он шагнул ко мне, все больше сокращая расстояние между нами.

– Ты, наконец-то.

Его голос походил на летний ветерок, разбивающий морозный воздух, я даже ощутила его теплое касание на щеках.

Так он знает меня? Невозможно. От этой мысли внутри все сжалось. Прочь отсюда! Мне нужно исчезнуть. Но куда? Я все еще была на корабле, в открытом море. А вокруг бушевало пламя…

– Где корабль Рэндальфа? – спросила я.

– Что? – Его брови слегка приподнялись. – Я тебя не расслышал.

– «Джульетта», где она?

Он оглянулся через плечо и посмотрел на огонь. Пираты расступились, и я смогла разглядеть очертания горящего корабля. Несколько человеческих тел висело на реях. Кого-то подвесили за лодыжки, кого-то за шею или связанные руки. И я не сразу осознала, что повешенные еще живы: они бились в конвульсиях и истошно кричали, поджариваясь заживо.

Сердце ушло в пятки. Я не могла радоваться гибели Рэндальфа и его команды и совершенно точно не желала им такой смерти. Слишком много жизней оборвалось в агонии у меня на глазах.

Зачем пиратам сжигать корабль? Да, он был невелик, и дыра, проделанная в нем, безусловно, снижала стоимость, но все же судно стоило приличных денег, особенно с гистингом на борту.

И наконец я поняла, что сбежал тот самый гистинг, который смотрел на меня с сочувствием. Джульетта обрела свободу через огонь, как это случалось с гистингами и раньше.

Мысль о ее освобождении немного успокоила меня, но ненадолго. В нос ударил запах горящего жира, а крик умирающих с борта «Джульетты» перекрыл рев пламени.

Человек, что висел надо мной, двигался под ритм качания корабля, и с него все еще капали моча и кровь.

– Так ты собираешься спросить, кто я такой? – Пират снова заговорил со мной. – А может, ты помнишь меня?

Его вопрос отрезвил.

– С чего мне вас помнить?

Его взгляд опустился, задержавшись на моей груди так долго, что у меня по коже побежали мурашки. Это был не похотливый взгляд, а пытливый, словно он ожидал увидеть что-то на моей грязной, сморщенной от холода коже. Пират протянул руку, отодвинул воротник на дюйм, и его палец скользнул по моему телу.

Бежать! Бесцельно, бесполезно и иррационально, но оставаться нельзя. Попятившись назад, я снова уперлась спиной в грот-мачту. И на этот раз не остановилась, вынырнула позади нее и начала проталкиваться сквозь толпу.

Я выбежала на открытую палубу. Пираты отступили, а их капитан – человек, которого я так и не вспомнила, – следовал за мной по пятам.

– Тебе некуда идти! – крикнул он. В его голосе не было насмешки, просто констатация факта. – Здесь, со мной, ты в безопасности. Не нужно убегать. Больше не нужно прятаться.

Я ударилась о борт корабля и заметалась, как зверь в клетке. Темная вода. Горящая «Джульетта». Извивающиеся тела. Я зажала рот тыльной стороной ладони, чтобы не закричать, и уставилась на волны внизу.

Пират был прав. Бежать некуда. Я не гистинг, что скользит между мирами или плывет по морю, бессмертный и не подверженный тлену. Я всего лишь женщина, живущая в мире, который внезапно стал таким жестоким, что у меня оставался только один выход.

«Бывает судьба хуже смерти, Мэри», – раздался голос мамы в голове.

– Кто вы? – Я выкрикнула этот вопрос через плечо, сквозь холодный ветер. – Кто вы и откуда знаете меня?

– Лирр, – ответил он.

Я почувствовала, что он остановился в нескольких шагах позади. Все замолкли, слышно было лишь завывание ветра и рев пламени.

А затем пират добавил почти умоляюще:

– Вспомни меня.

Я ждала ответа на мой второй вопрос, но его не последовало. Я оглянулась и снова увидела огонь за его плечами. Выражение лица мужчины было почти непроницаемым, но в глазах с темными кругами вокруг таилось нечто похожее на боль. Вот только сам он был живым воплощением опасности и смерти.

Стоило мне запеть, тихо, но настойчиво, как я уловила запах снега, и сердце забилось чаще.

– Ты вспомнишь, – тихо сказал мужчина. Заметив снег, что превратился в густую белую завесу между нами, он протянул руку и добавил: – Пойдем.

Мысли проносились в моей голове, и я не могла собраться. Перед глазами стояло лицо мужчины, а его взгляд манил все сильнее. Я чувствовала себя так, будто снова оказалась на виселице, и мне захотелось провалиться сквозь землю. В ушах раздался звон. И вдруг другая я, дикая, безрассудная, не знающая страха, не подчиняющаяся логике, взяла верх.

Я прыгнула за борт корабля.

Седьмая глава
Мерейская монета

ИНОЕ – второй слой бытия, который находится за пределами понимания обычных людей. Иное является местом происхождения множества существ: гистингов, моргоров, имплингов и гуденов. Иное недоступно для всех, кроме магов, обладающих сверхъестественными способностями, только они могут путешествовать по призрачным тропам Иного. См. также ТЕМНЫЕ ВОДЫ, ВТОРОЙ СЛОЙ, ЦАРСТВО ВЕТРОВ.

Из словаря «Алфавитика: Новейший словник Аэдина»

СЭМЮЭЛЬ

«Олень» продвигался вдоль береговой линии Аэдина, готовый ко всему. Полдюжины матросов с подзорными трубами в руках были расставлены по всему кораблю, на носу и верхней палубе, Фишер дежурила на корме.

Я вглядывался в горизонт – всюду грозовые тучи и ряды волн. Несколько часов назад мы обнаружили, что бухта Антифония опустела, и начали свой поход вдоль берега, но Лирра нигде не было. Всюду виднелись только небольшие одномачтовые суда рыбаков. За ними тянулись порванные и спутанные сети, вчерашний шторм многих застал врасплох.

Над кораблем и над бухтой с криками кружили чайки, время от времени усаживаясь на загаженные ими же скалы.

Лирр исчез. Я чувствовал это так же явственно, как морозный ветер, из-за которого щипало щеки, а дыхание оседало инеем на бороде и тонких волосках в ноздрях.

Я опустил подзорную трубу и снова стал теребить овальную монету в кармане, пытаясь избавиться от гнетущего чувства. Оно стало менее острым, но все же не исчезло.

– Мистер Россер.

Я поднял глаза. Капитан Слейдер стоял в своей привычной позе, сцепив руки за спиной, одетый не по погоде: на мне, помимо обычного сюртука, шарфа и шапки, был накинут теплый плащ, он же вышел в мундире и жилете. Его щеки раскраснелись, а в дыхании можно было уловить запах спирта.

– Найдите его.

Я выпустил из пальцев монету и тут же почувствовал, как напряглось все тело.

– Вы – видящий, – заявил Слейдер и настойчиво посмотрел мне в глаза. Мы были одного роста. – А он – маг. Вы упоминали, что способны выслеживать подобных ему в Ином.

– Только если бы я встречался с ним раньше, – пришлось признаться мне. – Но если до этого мы с ним не встречались и я ни разу не касался его, то не смогу вот так, запросто… найти. Сэр, нам следует взять курс на Десятину. Он погнался за Рэндальфом и той штормовичкой, это очевидно.

– Я определяю наш курс, мистер Россер, – прервал меня Слейдер достаточно громко, чтобы услышали остальные. Ветер на минуту стих, и до меня снова донесся запах рома. Наклонившись вперед, он продолжил так, чтобы слышал я один: – Есть всего одна причина держать тебя здесь, парень. Докажи свою ценность или убирайся прочь с моего корабля.

Я попытался скрыть разочарование и беспокойство, прежде чем бурлящие во мне эмоции взяли бы вверх и вынудили наговорить лишнего.

– Сэр, – невнятно произнес я, сложив подзорную трубу, и спустился вниз.

Печь в нашей с Фишер каюте совсем остыла, но я не стал топить ее заново. Стрекозы в фонаре дремали, света от них едва хватало, чтобы что-то увидеть, но я решил их не будить. Холод и неудобства послужат мне куда лучше, чем свет и тепло.

Я последовательно стал избавляться от верхней одежды, расстегивая дрожащими от волнения пальцами пуговицы на сюртуке и жилете. Снял шапку, размотал шарф – все равно он походил на петлю – и сел на скамью по свою сторону от парусиновой занавески.

Я вертел в руках потертую монету, пытаясь выдавить из талисмана последнюю каплю утешения. Пришедшее умиротворение напомнило о песне Мэри, и моя тревога за нее усилилась.

Я сунул монету обратно в карман, закрыл глаза и погрузился в Иное. Темные воды захлестнули меня, словно морская вода через проломленный корпус корабля. Полночь была наполнена ревом и шипением, могильным холодом и зимним ветром.

Слой мира людей становился все тоньше, пока стены корабля окончательно не растворились. Использованное при постройке судна гистовое дерево все еще можно было различить, но сквозь него виднелось бескрайнее черное море и леса Иного. Стрекозы тоже остались, они дремали и продолжали пульсировать таким же мягким светом, как и в нашем мире.

Любой, кто вошел бы сейчас в мою каюту, не заметил бы ничего необычного. Я по-прежнему сидел на полу, полураздетый, и мерно дышал. Но мой разум, мое другое «я» находилось в Ином.

Я был укрыт лишь зеленоватым свечением видящего. Нагой человек в мире, где ему не место. В мире чудовищ и видений, где прошлое и будущее не имели особого значения. И если бы не монета, я мог застрять там навсегда.

Сквозь призрачную древесину корабля стали проявляться далекие огни. Часть из них качалась на темной поверхности воды. Часть повисла в тумане беззвездного ночного неба. А часть цеплялась за огромные, перекрученные корни, которые образовывали лес, лишенный ветвей и листьев. Мне доводилось бывать в таких местах. Хоть я и не мог разглядеть все детали, было ясно – передо мной Пустошь. Темные воды вечно омывают ее корни, в которых скрывается бесконечное множество чудовищ.

Я сам стал одним из огней этого мира – зеленоватым, как лесная крона. Еще один ясно видимый мне огонек – Олень, гистинг нашего корабля, который излучал мягкий голубой свет.

Свободные гистинги, скользившие по Темным водам, светились нежной сапфировой синевой, а корабельные, запертые в мире людей, – куда более сочными оттенками цвета индиго.

Были и другие огни: янтарные, лиловые, жгуче-оранжевые, белые и серые. Бо́льшая часть обитала в лесу или за его пределами.

Я заставил себя выдохнуть и безвольно осесть. В глубине сознания незримые часы начали свой отсчет, и я принялся за работу.

Лирр. Я пытался вызвать его образ. В моем воображении это был мужчина средних лет, невзрачный, с обгоревшей на солнце кожей, жилистый, как все аэдинские моряки, жестокий и кровожадный. Я представлял себе его жертв, раздувшиеся в воде тела, истерзанные то ли пытками, то ли акулами и моргорами. Сожженные корабли и разоренные приморские деревушки. Изуродованные пленники, отправленные в дрейф в качестве предупреждения остальному миру.

Мои внутренние часы начали бить, и я всмотрелся в огни на горизонте, чтобы убедиться, что они не приближаются. Огни мирно танцевали на волнах, Темные воды Иного омывали борт корабля. Все спокойно.

Хорошо. Я мысленно изменил облик Лирра, пытаясь нащупать ту самую ниточку, которая приведет меня к пирату. Как я уже говорил Слейдеру, это было невозможно. Теоретически я мог увидеть в Ином любого мага, а Лирр был магом. Но мне нужно было хоть раз прикоснуться к нему в реальном мире.

«Докажи свою ценность или убирайся прочь с моего корабля».

Меня охватила паника, и холод пробрал до самых костей. Я мысленно проверил связь с собственным телом в мире людей и погрузился в Иное еще глубже.

Свет становился все ярче. Тело вдруг стало совсем легким. Я застонал, то ли от усталости, то ли от ужаса, и попытался сосредоточиться. Лирр. Огонь. Кровь. Колеблющийся оранжевый свет.

Я подтянул ноги, приподнялся и оперся о стенку невидимой каюты. Стрекозы внутри фонаря проснулись, почуяв мое движение. Их крылья трепетали и гудели, свечение усилилось.

Что-то пронеслось по Темным водам мне навстречу, быстрое, как змея в траве, но гораздо крупнее, и с множеством конечностей. Кошмар моего детства, воплощение страхов, одолевавших меня в те дни, что я против воли провел в Ином еще ребенком. Только монета спасла меня тогда, и только она могла спасти сейчас. Но ее не было. Я сунул руку в карман и ощутил лишь холодную призрачную плоть. Слишком далеко углубился в Иное и потерял связь с собственным телом.

Я сделал глубокий вдох, и так до тех пор, пока Иное не исчезло. В ушах стоял рев, сердце колотилось. Последнее, что я увидел, – это как оранжевый свет понесся куда-то на восток.

Я возвращался в собственное тело и тут же терял его. И так бесчисленное количество раз. Сосредоточившись на грани между мирами, на той грани, где время не имело никакого значения, а такие, как я, могли видеть будущее, прошлое и настоящее одновременно, я попытался выскользнуть из Иного до того, как меня захватят видения. Но оказался недостаточно проворен.

Передо мной всплыли различные образы: Мэри Ферт на пыльной дороге, держащая пистолет у головы мужчины, Чарльз Грант с окровавленным лицом, я в летней Пустоши, заросшей гигантскими деревьями.

Я выудил из кармана монету и сжал ее в ладони. Видения рассеялись, мир стал реальным. Я упал на пол и лежал, глядя в потолок, совершенно спокойный.

Видения таяли, но мне удалось удержать последнее, где была Мэри с пистолетом. И это показалось мне странным, ведь ко мне приходили десятки подобных видений каждый день, о ком угодно и о чем угодно, и, как правило, было совершенно бесполезно пытаться разгадать их.

Я отчетливо понял, что не смогу найти Лирра. Может, более сильный видящий был способен найти человека, ни разу не прикоснувшись к нему.

Может, более сильный видящий мог бродить в Ином, не боясь оказаться в ловушке. А может, он даже мог жить на шаг впереди всех прочих и мириться с собственными предчувствиями, неудержимый и куда более ценный.

Я же был таков, каков есть, – несовершенный и сломленный.

И в ловушке. Если я вернусь к Слейдеру без результата, меня завтра же бросят в доках Уоллума, одинокого и опозоренного. Я потеряю единственный шанс искупить вину в глазах мира, своей семьи и самого себя.

Гнев разгорался внутри, и его пламя полностью выжгло тревогу и холод. На смену пришло тлеющее негодование. Я накрыл ладонью пульсирующую от боли грудь и прикрыл глаза.

Что ж. Слейдер угрожал мне и требовал невозможного. Я дам ему кое-что взамен, пусть даже совесть будет мучить меня.

Ложь.

* * *

– Вы уверены, что он направляется на Десятину? – спросил капитан, наблюдая за мной за столом в каюте. Из окна открывался вид на заснеженное побережье, частично скрытое шторами.

– Не могу утверждать со всей уверенностью, – предупредил я, – но в этих местах больше ничего похожего нет.

– Неплохо, – кивнул Слейдер, и я понял, что он доволен, пусть не мной, но этим поворотом в развитии событий. – Проследите, чтобы корабль был готов к отплытию, а затем отдохните, мистер Россер.

Девочка из Пустоши

Девочка из Пустоши тонет. Ее охватила паника, она барахтается голышом в черной воде полуночного пруда.

Руки матери подхватывают ее и поднимают над поверхностью воды. Девочка пытается отдышаться, повиснув у матери на шее. Маленькие руки дрожат.

– Все хорошо, Мэри, – говорит мать, отцепляя от себя руки дочери и опять погружая ее в воду.

Девочка снова барахтается. Пальцы ног едва касаются илистого дна пруда, и она с трудом удерживает рот над водой, откинув голову назад.

– Мама! Я не могу…

– Можешь. Тише… – Мать отступает назад. – Мы же не хотим разбудить мельника, верно? Что он скажет, если увидит нас полуголыми в своем пруду?

Девочка начинает смеяться, но ей все еще страшно. Все же она сумела оторвать пальцы ног от дна и начала грести ногами и руками в ритме, как ее научила мама.

Девочке становится легче дышать, мышцы разогреваются, и мама улыбается.

Девочка начинает улыбаться в ответ, но ее взгляд падает на распахнутый ворот маминой рубашки. Ткань всплыла в воде, обнажив часть ребер, груди и живота. Но не это привлекло внимание девочки.

Она смотрит на глубокий узловатый шрам над сердцем матери, что размером с монету, шрам на упругой коже, опаловый в лунном свете.

– Похоже на полумесяц, – говорит девочка, подрагивая ногами и руками.

Мать улыбается и поправляет мокрую одежду, снова прикрывая шрам.

– Так и есть, малышка. А теперь тащи меня к берегу.

Спустя много лет и миль девочка из Пустоши снова тонет. Мир вокруг состоит из теней, холодная вода вытесняет воздух из легких, которые со стоном втягивают его обратно. Тени освещают лишь далекий свет горящего корабля на волнах. Она совсем одна, если не считать силуэта женщины с копной призрачных волос, детским лицом и стеклянными глазами. Они полны скорбного сострадания. Ее кожа призрачна, а юбка – это пук щупалец.

Гистинг. Девочка и раньше видела таких существ в тени Пустоши, а еще в маленькой кладовке, где спит. Возможно, она видела именно это существо.

Призрак протягивает руки в толщу воды, касается ими лица девочки и говорит:

– Сестра. Дыши.

Восьмая глава
Пираты

МЭРИ

Что-то стукнуло меня по голове. Я попыталась ухватиться за это и устремилась вверх. Оказавшись на поверхности воды, я сделала глубокий вдох и сразу закашлялась, но продолжила сжимать в руках орудие спасения. Наконец я разлепила глаза.

Веревка? Почему у меня в руках веревка? И что я делаю в воде?

Точно, я же спрыгнула с пиратского корабля. От одной мысли, что я все же решилась на такое, пришла в ужас, а затем меня накрыло волной, и я опять ушла под воду.

Конечно, плавать я умела, спасибо маме, но юбки были такими тяжелыми, а вода такой холодной… Легкие горели между приступами кашля, и…

Наконец я нашла конец веревки и крепко вцепилась в него.

– Эй, в воде! – послышался незнакомый женский голос.

Я с трудом смогла рассмотреть сквозь слипшиеся ресницы силуэт у борта корабля, свет фонаря освещал лицо сбоку, так что было видно лишь загрубевшую кожу оливкового цвета.

– Держись, мы опустим лестницу.

– Нет! – закричала я. Желание выжить и страх оказаться рядом с Лирром столкнулись внутри, как сталкивались волны с бортом этого корабля. – Я не собираюсь… Вы меня больше не получите!

– Я тебя спасти пытаюсь, – сказала женщина с легким акцентом, а ее голос казался нежным и слегка певучим. – Или тебе утонуть охота?

– Нет! Да! – закричала я. Рациональная часть моего сознания подсказывала, что у меня истерика, но вряд ли ситуация для нее была неподходящей. – А зачем еще я спрыгнула с этого проклятого корабля?

Над бортом появились новые силуэты. Десяток матросов смотрели на меня, тыкая пальцем и переговариваясь.

– Тонуть хочет, – сообщила женщина одному из мужчин в треуголке. – Говорит, прыгнула с корабля Лирра.

С корабля Лирра? Значит, это другой корабль? Да сколько их тут?

– Мисс Ферт, – обратился ко мне новоприбывший, явно не Лирр. Им оказался Джеймс Димери с аукциона у Каспиана. – Не стоит сегодня умирать.

Смятение охватило меня.

– А где пираты? – крикнула я.

Как долго я пробыла в воде? И где пылающая «Джульетта» и ее вырвавшийся на свободу гистинг с глазами-стекляшками? Призрака тоже нигде не было…

Все исчезло. Море вокруг было абсолютно темным, горели только фонари на судне. Ни обломков, ни спутанных снастей, ни обугленного дерева.

Новая волна паники накрыла меня, а еще я пребывала в полном недоумении. Глаза затуманились из-за слез и холодной морской воды. Что же со мной случилось?

– Где пираты? – передразнил меня один из матросов на борту, и мужчины разразились громким раскатистым смехом. – Мы все пираты, девчонка.

Я попала с одного корабля, полного бандитов, на другой. Сил хватило только вцепиться в веревку и выдавить из себя вместе со слезами одно слово:

– Проклятье.

– Поднимайтесь, и я отвечу на все ваши вопросы.

Димери дал знак, и через борт корабля перебросили веревочную лестницу. Двое мужчин ловко, как акробаты, спустились по ней.

У меня не было сил плыть дальше. Единственное, что отделяло меня от верной гибели, – веревка. И я так замерзла, что почти не чувствовала конечностей.

– Мисс Ферт, – сказал Димери куда более холодным тоном, – Сильванус Лирр отбыл, считая, что вы утонули. Если вы и вправду желаете подобного конца, так тому и быть. Или же вы можете сейчас подняться, отдохнуть и решить все вопросы завтра, когда эта ночь и ее ужасы останутся позади.

Напряжение отступило. Похоже, он говорит всерьез, так мне показалось. А если нет? Но сил на волнение не осталось.

Когда пираты добрались до конца веревочной лестницы, я растеряла остатки воли. Один спустился в воду и притянул меня к себе, обхватив за талию. Потом помог взобраться на первую ступеньку. Я еле замечала, как он отжимал и расправлял мои мокрые юбки. Второй пират подстраховывал сверху, он свесился так, что надо мной оказалась копна его темных кудрявых волос. Втроем, очень медленно, мы начали подниматься.

Я рухнула на палубу, дрожа и обливаясь потом. Команда с любопытством окружила меня, как стая гончих псов. Димери присел рядом, а женщина, чей голос я слышала раньше, повисла над его плечом. Она была одета в мужские брюки и толстый зимний плащ.

– Меня зовут Джеймс Элайджа Димери, а этот корабль – «Гарпия». Женщина – мой старший помощник, Ата Кохлан. Здесь вы в безопасности.

Женщина кивнула, с прищуром глядя на меня. Ей было около тридцати лет, рост – где-то шесть футов, массивная фигура с широкими бедрами и плечами, и предпочитала она мужской гардероб. Но в том, что это женщина, нельзя было усомниться: женственные черты лица, красивые высокие скулы, плавная линия подбородка и глаза медового оттенка, а их очарование подчеркивали густые черные ресницы. Волосы тоже были черными, с намеком на седину, непослушные завитки выбивались из туго заплетенной тяжелой косы. Эти черты в сочетании со смуглой кожей наводили на мысль, что в ней есть кровь сунджи, по крайней мере, со стороны одного из родителей.

– В безопасности? Он тоже так говорил, – выпалила я, потратив последние силы на ярость. На морозном воздухе стало трудно дышать. – Вы – такой же, как он, проклятый Святым пират!

В глазах Димери мелькнуло нечто похожее на протест, но он промолчал. Просто встал и кивнул той женщине, Ате, и она подняла меня на ноги. Я пошатнулась, но она удержала меня своей железной рукой и поставила прямо.

– Что же, мисс Ферт, – сказала Ата, уводя меня в сторону квартердека и мягко похлопывая по плечу, совсем как мать непослушного ребенка. – Пора хорошенько вас согреть.

* * *

Я лежала в коконе из одеял, высунув только голову, которая удобно расположилась на краю гамака. Смотрела, как пляшет огонь за стеклом дверцы дровяной печи, и пыталась представить, что оказалась дома. Переборка и настил вокруг печки были обшиты железом, как это принято на кораблях, сама же печка оказалась маленькой и гасла, если не подбрасывать в нее дрова каждые несколько часов.

Она едва тлела, и холод просачивался сквозь стены. С момента моего появления на борту корабля Димери кто-то приходил подкормить ее по крайней мере один раз. Но время стремительно ускользало, а у меня в каюте не было окна, чтобы оценить, как высоко поднялось солнце.

Я была абсолютно одна. Пока невредимая, укутанная в одеяла, которые пахли солью, лавандой и щелоком. Я мысленно вернулась к аукциону у Каспиана и обещанию Димери, что на его корабле со мной будут обращаться по справедливости. Неужели он не лгал? Да и какая разница. Я все еще оставалась пленницей.

Поглубже зарывшись в одеяла, так, что только волосы торчали на макушке, я размышляла о том, что произошло. Слова Лирра всплыли в моей голове: «Ты помнишь меня?»

Нет, я не могла думать ни о нем, ни о том гистинге, что называл меня сестрой. Призрачная женщина была последним, что я помнила до появления Димери… Но как он нашел меня? И куда делись обломки «Джульетты»? Неужели гистинг унес меня?

Это абсурдно, но не более, чем другие варианты. Едва ли я далеко уплыла от Лирра, и он наверняка искал меня. Он не мог просто так меня бросить, несмотря на снежную бурю, которую я вызвала последним усилием воли. Его погодный маг, кем бы ни была эта бедная душа, запросто усмирил бы ее.

Мне не хотелось думать об этом. И я постаралась успокоиться, вспомнив комнату в гостинице, которую держала моя семья. Детская на третьем этаже, под самым карнизом. Я представила себе, как открываю ставни, чтобы полюбоваться видом на залитую солнцем Пустошь. Вспомнила запахи земли и зелени, навоза, лесного дыма и пекущегося хлеба, которыми была пропитана наша деревня.

Как я упражнялась в игре на клавесине и флейте. Прачка и ее дочь развешивали белье на заднем дворе, простыни развевались на ветру. Они подпевали моей мелодии, пока стирали, полоскали и отжимали белье. Мой отец, Джозеф Грей, бродил по саду за невысокой оградой с трубкой между зубами. Осматривал деревья, примечая сорняки и жуков, от которых надо было бы избавиться. Куры и утки разбегались по двору.

Мне хотелось навсегда остаться именно в том дне, спокойном и размеренном, когда отец не видел ничего дальше ограды сада. И даже не смотрел на дочь прачки, которая потом родила ему ребенка и стала его новой женой. А он отказался от моей мамы, и наш предсказуемый мирок, полный тихих надежд, стал… совсем другим.

Раздался стук в дверь. Я приоткрыла глаза. Затем стук повторился, и, когда я не ответила, дверь открылась. В каюту ворвался дневной свет.

В проеме показалась женщина – не Ата, намного старше, с морщинистой фарфоровой кожей, в черном платье с высоким воротником, какие перестали носить лет пятьдесят назад. Она явно была одной из народа исмани: глаза обрамляли длинные белые ресницы, такие же выбеленные волосы скрепляла длинная сердоликовая заколка. И лишь несколько прядей, блестящих, шоколадно-каштановых, намекали на то, какой эта женщина была в молодости.

– Маленькая колдунья, – произнесла женщина, искоса поглядывая на меня. В руках она держала ворох ткани. Несмотря на очевидные признаки принадлежности к исмани, трудно было уловить, какой же у нее акцент. Она напоминала некоторых путешественников, которые останавливались в нашей гостинице, когда я была ребенком. И разговаривала так же, как они: медленно и отчетливо, чтобы точно быть понятой. – У меня есть одежда для тебя. И сейчас тебе принесут ведро горячей воды. Ты готова привести себя в порядок?

Ко мне с трудом вернулся голос.

– Как вас зовут?

– Мое имя – только мое, а ты можешь называть меня Вдовушкой, – ответила женщина. – Я – стюард на корабле. Капитан хочет поговорить с тобой.

– Значит, у меня нет выбора, – заметила я.

Вдовушка сдержанно улыбнулась:

– Так и есть, дитя. Вставай.

Через двадцать минут старуха исчезла, а я была готова появиться в капитанской каюте. У меня не было возможности оглядеться после того, как я вчера поднялась на борт. Оказалось, что маленькая каюта, в которой я спала, примыкает к капитанской. Вместе они занимали бо́льшую часть квартердека. Здесь же, судя по чудесным ароматам, находился камбуз[5]. В углу разместилась печь, побольше моей, а еще два окна, по обе стороны от двери, ведущей на закрытый балкон. На улице шел снег, хлопья падали вниз и исчезали в волнах.

– Мисс Ферт.

Вошел Димери, за ним показались Вдовушка и девушка лет пятнадцати. Старуха держала в руках кофейник и несколько кружек, а ее помощница – поднос, на который беспорядочно навалили поджаренные ломти хлеба, яичницу с маслом и полоски бекона. Стоило почувствовать эти ароматы, как в животе заурчало. Похоже, ничто в этой жизни не могло повлиять на мой аппетит, тем более что морская болезнь пока не беспокоила.

Поднос с едой поставили на большой стол в центре каюты. Девушка ушла, Вдовушка же села за стол и налила себе в кружку черного кофе. Увидев мой взгляд, она указала на вторую кружку и наполнила ее наполовину, чтобы кофе не выплеснулся из-за внезапного крена палубы.

– Не глазей, как дурочка, – произнесла женщина. – Садись, пей и ешь. Мне не по себе, когда ты так стоишь.

– Надо постараться, чтобы Старая Ворона почувствовала себя неуютно, – сказал Димери, одарив меня рассеянной улыбкой. Он сел напротив женщины, взял тарелку и принялся ее наполнять.

– У нее был приступ лихорадки, – сообщила ему Вдовушка. Она пригладила рукой аккуратно заколотые волосы и заправила выбившуюся прядь. – Не такой сильный, как я боялась, но все же. Возможно, какое-то время от нее будет мало толку.

Мне не нравилось, что меня обсуждают, но ее слова заставили задуматься. Я постаралась собрать разрозненные мысли и села за стол. Лихорадка. Так вот почему я не могу вспомнить, что со мной произошло после падения в воду. Димери пододвинул ко мне тарелку, а Вдовушка еще раз указала на кофе.

– Пей, пока не остыл, и не расплескай.

Я послушно взяла кружку в руки. Мне хотелось пить. Хотелось схватить все, что лежало на столе, и запихать в рот. Но то, как похитители обращались со мной, настораживало.

– Зачем вы так со мной? – спросила я, сжимая в руках теплую кружку. – Почему вы так себя ведете?

– Я же говорил, что на борту моего корабля к тебе будут хорошо относиться, – сказал Димери, наливая себе кофе и добавляя в него кусок коричневого сахара.

– Я же пленница, – напомнила я. – Заключенным не подают кофе с беконом.

Димери размешивал сахар, и его выражение лица оставалось спокойным.

– Рэндальф был сволочью.

«Был». Это стало ответом на мой следующий вопрос. Я смутно помнила тела, свисающие с рей горящего корабля.

– Он точно мертв?

– Скорее всего. Лирр забрал наиболее ценных членов экипажа, а остальных оставил гореть вместе с кораблем. Обычное для него дело.

Не просто оставил. Я изо всех сил постаралась избавиться от воспоминаний о крови, вспоротом животе и выпавших кишках. Поднеся кружку с кофе к губам, я сосредоточилась на его аромате. Лица матросов Рэндальфа, живых и невредимых, мелькали передо мной. Они не были хорошими людьми, но и жестокими не были. Чем они заслужили такую судьбу?

– Кто он? – спросила я. – Лирр? Знаю, был пират с таким именем, но очень давно.

Димери кивнул и оперся о стол локтями. Он принялся за еду, всем своим видом показывая, что не собирается отвечать на мой вопрос.

Вместо него заговорила Вдовушка:

– Он был пиратом десять лет назад. Потом купил у мерейцев титул и поселился на Южных островах. Ускользнул от Стволов Королевы и даже женился несколько раз. Но теперь он вернулся.

– Почему? – спросила я.

Вдовушка и Димери обменялись взглядами. Беззвучный диалог, какой бывает между членами одной семьи или старыми солдатами, служившими вместе.

– Из-за вас, – сказал Димери. – Точнее, из-за вашей матери.

Моя кружка с грохотом ударилась о стол. Горячий кофе обжег пальцы, но я этого почти не почувствовала.

– Не понимаю…

– Ваша мать – его штормовичка, – совершенно равнодушно произнес капитан. Его взгляд опустился на пролитый на стол кофе, затем поднялся вверх, к моим глазам. – Полагаю, она убедила его купить вас или же он намерен использовать вас против нее. Он сделал бы это в Уоллуме, если бы я не появился, мы с ним не ладим. Или если бы Рэндальф не уплыл раньше времени.

Его слова оглушили меня. Мама. Я слышала колдовское пение перед самым нападением и запомнила, какой смелой была эта далекая песня. Но это же не могла быть моя мать, нет!

– Так она была там… – я почти не слышала себя, – на его корабле?

Это уже слишком. Я сидела совершенно неподвижно, сердце клокотало. Мне стало трудно дышать.

Откуда-то издалека донесся голос Вдовушки, глухой и тихий:

– Дай ей время, Элай.

Ответ Димери прозвучал так же глухо:

– Тогда скажи Ате, чтобы она взяла курс на Десятину.

Девятая глава
Десятина

ДЕСЯТИНА – также называемая в народе Десятина Морю. Небольшое скопление островов под властью государства Устии, которое расположено в центре Зимнего моря. Тысячелетиями было местом отдыха мореплавателей. Основано устийцами, которые заключили союз с гистингами, обитавшими в их кораблях, и приступили к строительству домов из гистовой древесины. Впоследствии на Десятине начали расти гистовые деревья, хотя они и не образовали полноценную Пустошь. См. также УСТИЙСКИЕ ЗЕМЛИ.

Из словаря «Алфавитика: Новейший словник Аэдина»

МЭРИ

Четыре дня, которые занял путь до Десятины, я провела в своей каюте в полном уединении. Димери не требовал, чтобы я пела, даже когда погода ухудшилась и ветер так завывал, что не давал мне уснуть. Я все еще находилась в прострации, но ни он, ни Вдовушка не пытались растормошить меня.

Я спала, пока могла, и не видела никого, кроме капитана, Вдовушки и девочки-поварихи. На четвертый день что-то изменилось. Я почувствовала, как судно замедлило ход, услышала крики и лязг якорной цепи, и сквозь дверь моей каюты донесся голос Аты:

– …На берег через час.

Берег. Значит, мы достигли Десятины.

Я выбралась из гамака, разминая затекшие мускулы, и прижалась ухом к дверной щели. Я стояла в одних чулках, ощущая холодную палубу, которая почти не качалась.

– Я загляну к хозяйке порта и заплачу десятину. – Голос Димери звучал рассеянно.

– А штормовичка? – Ата старалась говорить тихо, но я отчетливо слышала каждое слово.

Я замерла. Женщина не могла меня видеть, но я будто чувствовала ее взгляд по ту сторону двери.

– Сойдет на берег вместе со мной, – ответил Димери.

Повисло напряженное молчание.

Ата наконец спросила:

– И вы готовы рискнуть?

– Конечно готов, – резко ответил капитан. – К тому же она не в том состоянии, чтобы сбежать.

Внутри поднялась волна негодования. Да, сбежать было бы непросто, но ничто не помешало бы мне сделать это. Десятина – оживленный порт, наверняка там стояли корабли, отплывающие в Аэдин. Может, мне удастся выяснить что-нибудь о маме. Правду, а не ложь, которую скормил мне Димери.

Мамы не было на корабле Лирра. Я бы почувствовала это. И она разнесла бы судно на части, лишь бы добраться до меня и защитить.

Снова раздался голос Аты:

– Я не это имела в виду.

– Лирр не появится на Десятине в ближайшее время. Спасибо буре, что вызвала Мэри, и вмешательству гистингов. Нам хватит времени уладить свои дела.

Я отшатнулась от двери. Лирр собирается схватить меня? Гистинги помогают нам выиграть время?

Вопросы, которые уже несколько дней вертелись в голове, не давали покоя. Придется выпытать ответы у Димери. Но нельзя быть опрометчивой и верить ему на слово. Особенно когда речь идет о маме.

После недолгого молчания Ата снова заговорила:

– А если он заметил, как мы плелись за ним в хвосте?

– Тогда бы мы уже не разговаривали, – отрубил Димери.

Его шаги приблизились к моей каюте, и я поспешно ретировалась от двери.

Раздался голос:

– Мисс Ферт?

Я шагнула к гамаку и качнула его несколько раз, чтобы было слышно. Пусть думают, что я спала все это время.

– Мисс Ферт, – продолжил капитан, – мы стоим у Десятины, и я хотел бы, чтобы вы сопровождали меня на берегу. Заплатим налог морю, а потом устроим вас в гостинице. Я собираюсь пробыть здесь несколько дней, нет нужды оставаться на корабле.

– В гостинице? – повторила я. – Ну и зачем?

– Вам там будет удобнее.

Я недоверчиво спросила:

– С какой стати вы так озабочены моим удобством?

– Мне хотелось бы видеть вас в своей команде, – прямо сказал Димери. – Я нуждаюсь в услугах штормовика. Я был готов заплатить за вас на аукционе, но судьба распорядилась иначе, хоть и весьма прискорбным образом. Не лучший способ завязать знакомство. Но я хотел бы начать все с чистого листа.

– С чистого листа? – Мой голос дрогнул. – С пленницей?

– С союзником. Мне не нужны ни рабы, ни отношения, выстроенные на страхе. Верность дает куда больше. И я предпочитаю нравиться людям.

Я прикусила язык, но не потому, что поверила ему. Ата была права – если Димери выпустит меня с корабля, шансы на побег возрастут. Я не была настолько глупа, чтобы поверить, будто в гостинице останусь без охраны. Мне предоставляли только иллюзию свободы. Но на суше куда больше шансов освободиться, чем на корабле.

Мое молчание было принято за согласие.

– Одевайтесь и приводите себя в порядок, – сказал капитан. – Я буду ждать в лодке.

* * *

Я настороженно разглядывала причал под ногами, пока команда Димери высаживалась на берег. Капитан разослал часть матросов с поручениями, а трое огромных мужчин были отданы в распоряжение Вдовушки и топали за ней, как гигантские утята за своей мамой-уткой. Старуха накинула тяжелый черный плащ, подбитый белым мехом, поношенный, но все еще красивый, и я была готова поклясться, что видела, как над ее головой кружила белая ворона, сопровождая ее до самого берега.

Вдовушка посмотрела на меня из-под капюшона, прежде чем окончательно слилась с толпой. Я без слов поняла ее предупреждение: «Не вздумай сбежать, девчонка».

С удовольствием бы попробовала, вот только ноги меня не слушались. Ни Вдовушка, ни матросы, похоже, не испытывали никаких трудностей с переходом с корабля на сушу. Широко шагая, они пробирались между штабелями ящиков, громыхающими телегами и трудягами-грузчиками. А вот мой мир кренился и шатался.

Отказавшись от попыток самостоятельно стоять на ногах, я оперлась о причальный столб и принялась рассматривать Десятину. Почему-то я решила, что это будет очередной порт вроде Уоллума, с кучей высоких зданий, выстроенных в полном беспорядке. Но Десятина больше походила на деревню, в которой я росла: только домики из камня под глиняными крышами. Из воды торчало несколько огромных камней, их занесло снегом, а вода вокруг покрылась ледяной коркой. Камни казались очень древними и были испещрены таинственными рунами. Чуть дальше к востоку, на заросшем деревьями холме, виднелись развалины каких-то защитных сооружений – таинственные, скрытые пеленой тумана под низкими, тяжелыми облаками.

– А почему тот форт заброшен? – спросила я Димери, когда он остановился рядом, чтобы поднять воротник. – Разве не лучше использовать его для защиты?

– Десятина не нуждается в защите, – ответил капитан и жестом показал мне, чтобы я шла впереди.

Я оторвала руку от столба, прислушиваясь к ощущениям в ногах. Сделала первый шаг и, поняв, что не упаду, спустилась с причала на берег.

– Разве так бывает?

– Это Десятина. Десятина Морю. Она не принадлежит ни одному государству, разве что Устии, но там свои нюансы.

– Я знаю про Десятину, – обиделась я. – Но какая разница? Порт не может оставаться без защиты. Кто-то да попытается захватить его.

– Ясно. – Димери засунул руки в карманы. Его ресницы совсем выгорели на солнце, но оставались длинными и густыми и красиво обрамляли серые глаза. – Полагаю, вас неверно информировали. Следуйте за мной и следите за карманами. На Десятине спокойнее, чем в Уоллуме, но пара-другая алчных рук найдется в каждом порту.

– У меня нечего красть, – буркнула я, обходя кучу дымящегося навоза.

Стоило нам выйти на главную улицу, как мое внимание неожиданно привлек какой-то блеск, и я подняла голову как раз вовремя, чтобы поймать монету, со свистом разрезавшую воздух. Я уставилась на нее, плоскую, почти с мою ладонь. Солем. Целый серебряный солем, с рельефным профилем аэдинской королевы Эдит. Я всего однажды держала в руках солем, отец подарил мне такую же монету в день, когда я обручилась, – на свадебное платье, приданое и прочие женские прихоти.

Я так и не надела то платье. Может, оно до сих пор хранится на чердаке гостиницы со всеми остальными вещами, которые я когда-то называла своими.

– Вам понадобится новая одежда, – объяснил Димери. Он засунул руку обратно в карман и зашагал по улице. – Не хочу, чтобы мой штормовик выглядел как нищий бродяга.

– Я не ваш штормовик, – пробормотала я, бережно засунув монету в карман короткого матросского плаща, который мне выдала Вдовушка. Если правильно распорядиться солемом, могло хватить на обратную дорогу в Аэдин.

Слово «штормовик» вызвало множество вопросов, и главный тут же сорвался с моих губ:

– Лирр действительно держит на корабле мою маму?

Димери посмотрел на меня, его взгляд был ровным и без намека на фальшь.

– Да. Но улица – не место для подробных разговоров. Завтра или сегодня вечером, если у вас хватит сил, я отвечу на все вопросы. Есть вещи, о которых не следует говорить под открытым небом.

Мои губы сжались. Вопросы не давали покоя, но я сдерживалась, пока мы проталкивались сквозь толпу. Мимо меня проносились ароматы выпечки, глинтвейна, печного дыма, табака и кофе. Вечная прохлада Зимнего моря, лошадиный мускус и грязь. Запахи, свидетельствующие о начале зимы и приближении Фестуса, праздничного месяца, с которого начиналось самое долгое и суровое время в году. Эти запахи наводили на множество приятных воспоминаний и ностальгию по детству.

Но пока мы шли, меня охватило новое, незнакомое до сих пор чувство. Точнее, смутное предчувствие, которое исходило от земли, древесины, которая пошла на балки и перемычки домов. И оно становилось все сильнее.

Когда люди и строения остались позади, мы оказались во дворе церкви в северной части города. Здесь, в окружении надгробных плит и памятников, занесенных снегом, странное чувство окончательно захлестнуло меня. На холме неподалеку возвышался заброшенный форт. Немногие деревья осмелились раскинуть свои ветви среди могил. Но все они были огромными, древними и совершенно точно гистовыми.

В самом центре рос ясень, его полог, не по сезону зеленый и пышный, укрывал половину церковного двора. Но даже если бы он не был покрыт свежей листвой, я бы сразу узнала в нем гистовое дерево. Оно манило меня. Я ускорила шаг и обогнала Димери. Он пропустил меня вперед, и я побежала по хорошо утоптанной тропинке между снежными сугробами.

Остановившись под ясенем, я набрала полные легкие чистого, прохладного воздуха. Мне с детства была знакома энергетика гистовых деревьев – нечто неосязаемое, но притягательное, как тишина пустой часовни или покой погоста. Но этот ясень был… живым, манящим. Как будто кто-то обнял меня и пытался прижать к себе. Самое сильное чувство, что мне довелось испытать среди гистовых деревьев.

А потом я заметила монеты. Сотни – нет, тысячи, десятки тысяч, они вросли в толстую кору ясеня и намертво застряли в ней. Самые разные, большие и маленькие, из золота, серебра, меди, из сплавов, про которые я и не слышала. Монеты покрывали ствол, как чешуйки. Я смахнула снег с корней и увидела, что они тоже усеяны монетами. А когда подняла голову, оказалось, что даже самые высокие ветви покрыты такой же чешуей.

– Что это? – спросила я, как только Димери подошел.

– Десятина, – ответил он, протягивая мне мелкую медную монетку. – Найдите место, куда ее пристроить.

– А зачем?

Я взяла монету, все еще теплую, и держала в руке, пока морской ветер не охладил нас обеих.

– Потому что, если провести ночь на Десятине и не сделать подношения, остров попытается убить вас.

Димери достал еще одну монету и нашел молоток, висевший на кожаном шнуре. Взяв его, он принялся обходить дерево. Наконец мужчина увидел место, где кора наросла поверх других монет, повернул молоток острым концом и сделал зазубрину. Вложив туда монету, он ударил молотком, вгоняя ее поглубже.

Стук нарушил тишину церковного двора. Когда монета заняла свое место, Димери отступил назад и протянул молоток мне.

– Попытается убить? И как же? – спросила я, принимая молоток. – А главное, зачем?

– Сотни лет назад первые поселенцы из Устии начали использовать гистовую древесину не только для изготовления кораблей, а еще для строительства домов. – Димери кивнул головой в сторону крыш и дымоходов прибрежного городка. – Опасное решение. В других местах оно для многих обернулось бедой. Но здесь люди и гистинги пришли к соглашению. Гистинги поклялись защищать город, как до этого защищали корабли, если их не отправят обратно в море. Клятва гистинга не может быть нарушена – разве что другая сторона нарушит соглашение первой. Люди сдержали обещание. А со временем здесь начали расти и гистовые деревья. Теперь люди и гистинги живут вместе, в мире и согласии.

Я задрала голову, всматриваясь в крону гигантского ясеня, раскинувшегося надо мной.

– Деревья, подобные этому ясеню, вырастают там, где в одном месте собирается много гистингов, – продолжал Димери, глядя не на меня, а на ясень. – Материнское древо. Так что теперь каждый, кто высаживается на остров, должен отдать дань уважения его правителям: хозяйке порта и гистингам.

– Все-все? И что, вся команда вашего корабля тоже придет сюда?

– Только те, кто намерен остаться на ночь на берегу, – кивнул Димери.

Он повернулся и показал на другие деревья, росшие во дворе церкви. Блеск монет в их стволах подсказал мне, что и они получили подношения.

– Поэтому Десятине не нужен ни форт, ни замок. Гистинги охраняют это место. И получают за это плату – десятину. Десятину Зимнему морю и Темным водам.

Темные воды. Так моряки называли Иное, место, где обитали гистинги, моргоры, имплинги и даже стрекозы из наших фонарей. Там же штормовики вроде меня черпали свою силу.

Я провела пальцем по чешуе из монет. Ветер шумел в ветвях, но как только я начала тихонько напевать, шум утих. Димери внимательно наблюдал за тем, как я иду вокруг ясеня, проводя рукой по стволу, и как постепенно изменяется сила ветра.

Морозный воздух приятно холодил. Я нашла свободное место на стволе, между мерейской монетой и кругляшом из жести, который трудно было опознать, и стала пристраивать собственную десятину.

Закончив, я протянула молоток Димери, и он вернул его на место, на стальной крюк. Я же, отчаянно мечтая снова оказаться в Пустоши, прижала ладони к дереву.

Я закрыла глаза и инстинктивно прильнула к стволу. Его манящая сила могла показаться пугающей, но, прежде чем я осознала это, передо мной возникло видение. Ангел с крыльями, каждое перо которого было подобно лезвию меча. Благочестивый взор ангела обращен к небесам. Хранитель. Вестник. Воин.

Ладони еще сильнее прижались к коре, покрытой чешуей из монет. Сила дерева затягивала меня все глубже и глубже, и казалось, что между нами протянулись невидимые нити.

Глаза ангела вдруг встретились с моими.

«Сестра».

Дыхание сперло.

Движением, полным грации, ангел протянул руку, которая прошла сквозь дерево, и наши ладони соприкоснулись.

В голове пронеслись образы, настолько быстрые и яркие, что я начала задыхаться. Я видела драккары, джонки и огромные стопушечные корабли Мыса. Видела дым пушек и кровь, Десятину и первые ростки гистовых деревьев на ее берегах. Я видела гибкие молодые стволы, уходящие корнями не в землю, а в Иное. В Темные воды.

«Сестра».

Колени подогнулись, а пальцы сильнее впились в кору. Возникли другие образы, но исходили они уже не от дерева, а от меня: пылающее пламя и пальцы Лирра на моем лице.

– Мисс Ферт. – Чужая рука сжала мое плечо, и я чуть приоткрыла глаза, вглядываясь в лицо Димери. – Что с вами?

– Просто… голова закружилась, – ответила я.

Все равно я не смогла бы описать словами то, что только что произошло. Я и раньше ощущала присутствие гистингов, но впервые мы обменялись образами и чувствами. И еще единственным словом – «сестра».

– Гистинги могут разговаривать? – неожиданно для самой себя спросила я. – Все в Пустоши утверждают, что нет. И моя мама тоже.

Я была готова к тому, что капитан рассмеется или, того хуже, посмотрит с жалостью, как на девчонку, не бывавшую нигде дальше своей деревни. Но вместо этого он спросил, и по голосу было ясно, что он уже знает ответ:

– Ясень говорил с вами?

Я стряхнула снег с юбок. Отпираться было бессмысленно, учитывая, что со мной происходило несколько минут назад.

– Да.

Димери улыбнулся, почти незаметно приподняв уголки рта. Его рука, все еще лежащая на моем плече, разжалась.

– Такое бывает куда чаще, чем все думают. Главное, уметь слушать. Вы – дитя Пустоши, штормовик, связанный с Темными водами.

Я подозревала что-то подобное. Конечно, верить каждому слову пирата было глупостью, но прямо сейчас причин лгать мне не было. Дышать стало чуть легче.

– А вы слышите своего гистинга?

– Гарпию? – Димери засунул руку обратно в карман. – Иногда.

Пока этого вполне хватило, чтобы удовлетворить мое любопытство. Несмотря на головокружение, я стала соображать куда быстрее.

– Вы говорили, что я смогу пожить в гостинице, капитан…

Ветер, который я усмирила, снова усилился. Он растрепал волосы пирата, и пряди упали ему на глаза. За спиной у Димери виднелся город – его занесенные снегом крыши с торчащими дымоходами и спешащие куда-то жители. Я впервые заметила, что серый цвет глаз мужчины обрамлял зеленую радужку. Чем-то они напоминали глаза моей матери, да и мои собственные тоже. Странное сходство, но я не так давно покинула Пустошь, и многое мне казалось необычным.

– Тогда отведите меня, – сказала я, отгоняя ненужные мысли. – И я подумаю над вашим предложением.

Десятая глава
На краю Иного

МАГНИ, МАГНУС – маг, обладающий даром вызывать любовь и преданность окружающих. Этот дар считается одним из самых сложных и, возможно, самых опасных из тех, что подвластны людям. Примером выдающегося магни может служить сэр Уильям Кастон из Меррифолка, который в припадке безумия приказал пяти тысячам солдат идти на верную гибель в Белой пустыне Амбии во время Второй Мерейской войны. Утверждают, что каждый из этих солдат беспрекословно повиновался, отдав свою жизнь.

Из словаря «Алфавитика: Новейший словник Аэдина»

СЭМЮЭЛЬ

Измученный очередным днем вахты, я томился в гамаке, закрыв глаза и сложив руки на животе. Мое сознание то возвращалось в тело, запертое в клетке ребер, то перемещалось в Иное.

Я вздрогнул, сообразив, что оставил старую монету в кармане плаща, на рундуке. И ее нужно было взять, пока меня не поглотили Темные воды. Но усталое тело отказывалось двигаться.

Перед глазами мелькнуло видение: Мэри Ферт на палубе корабля напевает себе под нос:

– Колокол бьет, конец лета грядет…

А затем мелькнуло воспоминание из детства: я сидел рядом с Бенедиктом на скамье в кабинете, отделанном деревянными панелями. Брат прижимал к себе окровавленную руку – работа нашей тети. До меня доносился аромат кофе, старого дерева, воска, пудры для париков – так пах наш дядя, адмирал Джон Россер.

Я услышал голос адмирала:

– Ты старше, пусть даже на несколько минут. Ты в ответе за него и за его темную сторону. Мое имя будет защищать вас обоих лишь до поры до времени.

Потом я услышал дрожащий и слабый голос отца. Одна его ладонь лежала на моей щеке, вторая – на щеке Бена:

– Берегите друг друга, мальчики.

И, наконец, послышался голос матери. Свет свечей озарял ее лицо во тьме ночи.

– Мальчики, мои милые мальчики! Какими сильными вы станете. Как горд будет ваш отец, когда наконец-то вернется домой.

Я закрыл глаза, пытаясь отрешиться от воспоминаний. Тогда я еще не замечал отблеска безумия в ее глазах. Тогда еще не знал, что наш отец мертв, а ее разрушенный горем разум отрицает это.

Но в ту роковую весеннюю ночь, безлунную и темную, я смог предвидеть опасность. У меня был шанс спасти и Бена, и себя. Но я оказался слишком испуган, слишком доверчив, слишком…

– Преклоните колена, смиритесь… – донесся голос Мэри.

Я увидел ее на желто-красной шхуне Рэндальфа. Она была одета в плащ с откинутым назад капюшоном, и темная коса, растрепанная ветром, спадала на плечо.

Я проследил за ее пустым взглядом, устремленным к горизонту. Паруса, три яруса выцветшей на солнце ткани, поднимались, подобно волнам. Позади снежные облака роняли густые хлопья, приглушая розово-золотистый свет заходящего солнца.

В воде что-то шевельнулось. Существо с головой лошади и телом истощенной собаки отталкивалось от воды задними лапами, а когтями передних вспарывало гладь моря, оставляя бороздки пены. Оно двигалось над поверхностью так, словно глубина воды не превышала нескольких дюймов.

Существо не было видением, порожденным моим разумом. Гуден. Обитатель Темных вод. Мои глаза встретились с клубящимися, наполненными светом впадинами его глаз. Он с лязгом открыл челюсти и завыл.

И в то же мгновение картинка рассыпалась, словно кусочки пазла. Я вскрикнул и вывалился из гамака вместе с ворохом одежды. Да еще и с таким грохотом, что с трудом различил звон укатившейся монеты.

Я сел, задыхаясь от боли, и откинул волосы с лица. Никакого гудена не было. Только пот, покрывающий лоб, и холодный след, оставленный монетой между глазами.

– Капитан знает? – прозвучал голос Фишер из темноты.

Я издал придушенный стон и, пошатываясь, поднялся на ноги, сжимая ушибленный локоть.

– Проклятие, Фишер! Нечего подкрадываться!

– Слейдер знает? – повторила Хелена.

Я с трудом мог разглядеть ее в слабом свете дровяной печи и прикрытого куском ткани фонаря. Она была одета в форму, но стояла совершенно босая, в подвернутых до колен штанах.

– Он знает о монете?

Все еще не до конца придя в себя, я с трудом понимал ее слова.

– Прошу прощения?

Фишер нагнулась, подняла с пола блестящий кусочек металла овальной формы и подошла ко мне.

– Слейдер знает об этой монете? – четко, выделяя каждое слово, спросила она.

– Зачем ему? Это же ерунда, – пробормотал я.

Образ гудена все еще стоял перед глазами как тревожное, болезненное воспоминание. Мне пришлось приложить усилие, чтобы не выхватить монету. И было крайне неприятно видеть ее в руках у Фишер.

Монета сохраняла мне рассудок, о чем Фишер… Неужели она знала?!

– Это оберег. Получается, вы используете мерейскую магию, чтобы подавлять свой дар – тот самый, ради которого капитан держит вас на борту. – Фишер наконец отдала мне монету. – Неудивительно, что из вас получился никудышний видящий.

Я не успел что-то ответить. Как только монета коснулась кожи, видения окончательно исчезли, и я принялся глотать воздух большими, жадными глотками.

Одновременно меня озарило: монета не могла оказаться у меня на лбу сама по себе. Выходит, это Фишер положила ее, совсем как священник кладет два гроша на глаза умершему.

– Ну и зачем? – спросила она.

Я вздрогнул и, прищурившись, повторил:

– Прошу прощения?

– Зачем вы творите с собой такое?

Я был благодарен Фишер за то, что она прервала мое видение, но не мог ничего рассказать. Она и так уже знала о монете и ее предназначении. Скажи я еще хоть что-то, мои тайны стали бы открываться одна за другой.

– Мне бывает трудно видеть, – наконец признался я. – Видения и кошмары легко перепутать.

Фишер нахмурилась, она словно решала, стоит ли мне верить.

– И кошмары приходят куда чаще, чем раньше?

Я замер. Хелена не ошиблась. Чем чаще я использовал монету для привязки к миру людей, тем больше я в ней нуждался. Она была как костыль, и чем дольше я на него опирался, тем больше атрофировались мышцы.

Прошло двадцать лет с тех пор, как дядя впервые вложил монету мне в ладонь и тем спас от вечных блужданий в Темных водах. Не знаю, удастся ли мне сохранять здравый рассудок еще двадцать лет.

Но сейчас у меня была монета. И были видения. И я старался использовать все свои силы и любые средства, чтобы я сам и мой дядя могли гордиться своим наследием.

А прямо сейчас нужно отвлечь Фишер.

– Я видел Мэри Ферт, – признался я. Следовало сказать хоть часть правды, чтобы мне поверили. – Ту штормовичку.

Фишер поморщилась, даже темнота не могла скрыть ее презрения.

– Как мило. Прошу воздержаться от подробностей.

– Я видел ее судно, а за ним следовал военный корабль, – уточнил я, пропуская мимо ушей намеки Фишер.

Моя собеседница сделала паузу.

– Это было на самом деле? Ваши видения не всегда…

Теперь, когда я окончательно пришел в себя, должен был признать, что видение было не совсем обычным. Но я так долго подавлял свои способности, что почти не помнил, что значит «обычное видение».

В памяти ярче всего запечатлелись две вещи: свет, падавший на лицо Мэри, и голос дяди.

«Ты отвечаешь за него».

И обе эти вещи больше походили на плод моего измученного подсознания, чем на видение.

– Не уверен, – признался я.

Фишер покачала головой:

– Тогда, может быть, я пригляжу за ней, пока вы будете путешествовать по Темным водам?

– Нет! – Мне пришлось сдержаться, чтобы не сорваться окончательно. – Все в порядке.

– Как вам будет угодно, мистер Россер. – Фишер хлопнула себя по бедру в знак окончательного решения и встала, чтобы исчезнуть за занавеской между нашими гамаками. – Но если вы еще раз разбудите меня, я вас придушу.

* * *

Десятину окаймляла прибрежная полоса природной гавани, окруженной пологими холмами, а вдали виднелся лес.

Все, от домов до тяжелых городских стен и причала, было построено из серого обветренного камня и толстых деревянных балок. Медно-зеленые шпили сверкали под коркой льда, они походили на растущие вверх длинные сосульки. Вдоль набережной из воды выступал ряд древних каменных плит. Улицы были широкими и чистыми, полными народа. Толпу плащей и юбок разбавляли красные солдатские мундиры.

Это было спокойное место, устоявшееся за долгие годы и уверенное в своем положении. Оно и на меня действовало умиротворяюще.

Я наблюдал с палубы «Оленя», как наши баркасы переправляли людей и товары на берег и обратно. Стюард и его помощники занимались пополнением провизии, пока более удачливые матросы отправились прогуляться по берегу.

Фишер вернулась на одной из шлюпок. Поймав мой взгляд, она подошла, пряча одну руку под плащом, и лукаво усмехнулась.

– Фишер, – неуверенно поприветствовал я ее.

Когда я вспомнил наш разговор в темной каюте, ко мне вернулся ноющий страх. А вдруг она расскажет Слейдеру о монете?

– Мистер Россер.

Она высвободила руку из-под плаща и протянула слоеное пирожное, завернутое в мягкую коричневую бумагу.

Моя неуверенность усилились.

– Вы на него плюнули?

– Как можно!

Я развернул бумагу и посмотрел на пирожное. От него явно откусили с одной стороны.

– Просто чудо. – Она хлопнула меня по плечу и отошла, чтобы принять командование якорной вахтой. – Вкуснятина!

Я хмуро разглядывал присыпанный корицей десерт, пока не раздался голос Слейдера.

– Отправляйтесь на берег, мистер Россер, – сказал он, не глядя на меня. – Со следующей лодкой.

Я всматривался в его лицо в попытках отыскать признаки прощения или розыгрыша.

Ни того ни другого не обнаружилось. Взгляд под седыми бровями и черной треуголкой выражал полнейшее равнодушие.

– Сэр? – уточнил я на всякий случай.

Фишер, стоявшая на квартердеке, разглядывала ящики с цыплятами, которые стюард принес на борт утром. В курином кудахтанье мне послышалось неодобрение. Фишер наклонилась и слегка пнула клетку. Птицы, нахохлившись, замолчали.

Слейдер повернулся ко мне и понизил голос:

– Джеймс Димери только что бросил якорь.

Я отлично помнил и этого невозмутимого мужчину на аукционе у Каспиана, и то тревожное чувство, которое он у меня вызывал. А потом перед глазами всплыл корабль из видения, сна или кошмара – не важно. Могло ли это оказаться судно Димери?

По коже побежали мурашки.

– Ну и что он тут делает? – спросил я.

– А вот это вы мне скажете, – ответил Слейдер. – Вы же в хороших отношениях с этим человеком?

Я кивнул, решив не говорить Слейдеру о приступах тревоги, которые вызывал у меня пират.

– Ну, мы знакомы, и он не проявлял вражды.

– Хорошо. Тогда ступайте и узнайте, что он здесь делает. – Улыбка Слейдера сменилась кривой усмешкой. – И ради Святого, примите горячую ванну и хорошенько выспитесь на берегу. Вы как натянутая струна.

Я открыл было рот, чтобы возразить, но сразу признал поражение.

– Слушаюсь, сэр. А что за корабль у Димери?

– Улучшенная бригантина, я полагаю. – Слейдер спрятал руку за спину и наконец обратил внимание на выражение моего лица. – Не более двадцати орудий. Если нам понадобится ее захватить, мы справимся.

Значит, судно Димери меньше того, что было в моем сне, но видящий не хотел отступать. Может, это Лирр преследовал Мэри? Тогда я могу подставить под угрозу всю нашу миссию, если и дальше буду молчать.

Я посмотрел на Слейдера, представляя, в какую ярость он придет, если такое случится. Так что мне еще сильнее захотелось оказаться на берегу. Я прикоснулся к треуголке и отвесил капитану короткий поклон.

– Очень хорошо, сэр.

Одиннадцатая глава
Пират и джентльмен

СЭМЮЭЛЬ

«Гарпия» Джеймса Димери оказалась скромным судном, непритязательным и чистым. Она раскачивалась у причала, паруса на двух мачтах были аккуратно убраны. На Зимнее море опускался вечер, и на палубе виднелось всего несколько человек. Струйки дыма от двух печей поднимались в небо. Перемычки и поручни были выкрашены в бледно-голубой, на корме серебряной краской было выведено название, а на носу красовалась поразительно реалистичная фигура гарпии: хищница с недобрым прищуром, обнаженной женской грудью и расправленными крыльями.

Между мной и кораблем громыхали повозки, сновали грузчики, а торговцы рыбой, по мере того как на город опускалась ночь, все больше снижали цены.

Я сидел на стуле у кофейни на набережной, согревая пальцы уже второй чашкой, когда появился Димери. Он вынырнул из толпы и направился к трапу «Гарпии». Я сел чуть ровнее. Мужчина остановился у поручня, перекинулся парой слов с кем-то из своей команды, а потом посмотрел прямо на меня.

Я поднял руку в знак приветствия и сказал себе, что гул в голове – только от переизбытка кофе. Как я и надеялся, капитан подошел. Он расстегнул плащ и, распахнув его, продемонстрировал два сверкающих пистолета.

Я слегка поменял позу, чтобы моя сабля оказалась на виду. Мы показали друг другу, кто чем вооружен, – как это принято у пиратов и джентльменов.

Димери сел, положил ногу на ногу и одарил меня полуулыбкой.

– Уже заплатили десятину, мистер Россер?

– Конечно, – кивнул я и указал на свою чашку. – Желаете выпить?

– Только не в окружении протухшей рыбы. – Димери недовольно скривил губы и оглядел уличную суету – мешанину из грузчиков и горожан, телег и повозок, моряков и резвящихся детей. – Но благодарю за предложение. Могу ли я узнать, почему вы наблюдаете за моим кораблем весь последний час?

– Я надеялся побеседовать с вами, но побоялся, что ваша команда даже слушать меня не станет.

Димери задумчиво кивнул:

– Верное предположение. У меня и моих людей мало оснований для радости, когда вы и ваши матросы появляются у наших люков. Так в чем же дело, лейтенант?

– Мой капитан хочет знать, что вы делаете на Десятине.

Димери посмотрел мне прямо в глаза, изогнув брови:

– А вы не церемонитесь, верно?

– Мне холодно, давно пора отлить, и нет желания тратить весь вечер на то, чтобы выпытывать правду.

В глазах Димери промелькнуло одобрение.

– Что ж, ценю тех, кто не тратит мое время попусту. Я здесь по той же причине, что и вы.

Я взглянул на него с прищуром:

– И?..

– Лирр отплыл на юго-запад из Уоллума неделю назад. – Димери понизил голос, и теперь на лице не было ни тени улыбки. – Он гнался за Джоном Рэндальфом сквозь шторм. Хорошо известно, что Десятина – первый порт захода Рэндальфа. Поэтому всем, кто ищет Лирра, лучше плыть тем же путем. И ждать появления парусов на горизонте. Или слухов.

Паруса на горизонте. И снова в голове всплыл образ Мэри.

– Так вы ждете Лирра? – уточнил я.

Димери пожал плечами:

– У нас есть нерешенные дела, но он не желает встречаться со мной, поэтому я здесь.

У Джеймса Димери были личные дела с Сильванусом Лирром? Я плотнее закутался в плащ и удивленно спросил:

– Какие дела?

Пират подчеркнуто спокойно смотрел на меня. Во взгляде не чувствовалось враждебности, но было ясно, что он не собирается ничего объяснять.

– Рэндальф запаздывает, – заметил он вместо ответа.

Допив кофе, я отставил кружку. В голове крутились возможные варианты отношений между Лирром и Димери. Старые счеты и обиды? Общее пиратское прошлое? Что бы там ни было, это могло серьезно осложнить выполнение нашего контракта.

– Может, новая штормовичка еще не освоилась в море?

Димери неопределенно хмыкнул, но в его взгляде чувствовалась настороженность.

– А может, Лирр уже нашел Рэндальфа, и мы оба напрасно ждем его.

От этой мысли у меня участился пульс.

– И как бы Лирр нагнал Рэндальфа без штормовика? Будь у него погодный маг, зачем нужно было бы охотиться на «Джульетту»? И так чудо, что он смог вырваться из Уоллума во время бури.

Димери встал и начал расправлять плащ.

– А вот тут вы ошибаетесь, молодой человек.

Я тоже встал, поставив свою чашку на подоконник окна кофейни.

– То есть?

– У Лирра лучшая погодная ведьма в Зимнем море, и она с ним уже много лет, – заявил пират, поднимая воротник плаща, чтобы защититься от ветра.

Мне с трудом удалось скрыть удивление.

– Тогда зачем ему Мэри Ферт?

Димери замотался шарфом по самый подбородок.

– Будь я проклят, если знаю.

Засунув руки в карманы, я посмотрел на заляпанную грязью мостовую под нашими сапогами. Значит, мое видение с Мэри было подлинным. Но я настолько отвык от настоящих видений, настолько полагался на мерейскую монету, что даже не понял этого.

– Вы думаете, Лирр догнал Рэндальфа в море? – прямо спросил я. Для меня самого этот вопрос был все равно что удар под дых. Сразу перехватило дыхание от чувства вины, разочарования и чего-то еще. – И забрал Мэри Ферт?

Димери покачал головой:

– Не могу сказать ничего определенного. Либо Рэндальф скоро появится в порту, раненый или здоровый, либо Лирр.

Я посмотрел на него и, переборов себя, снова спросил:

– Капитан Димери, почему вы охотитесь за Лирром?

Он не сразу заговорил. Я наблюдал за ним, пытаясь уловить любое изменение выражения лица, любой намек на правду. Я видел, как распахнулись его серые глаза, как дрогнули губы, но не смог ничего прочитать по ним.

– Как я уже сказал, у нас есть личные дела, которые мы должны обсудить. Но я хотел бы, чтобы и вы, и ваш капитан знали, мистер Россер, что наши интересы не противоречат друг другу. И наши пути могут еще пересечься. Не доставляйте мне проблем, и не полу́чите еще больше проблем взамен. Знаете, как говорят: рука руку моет.

С этими словами Димери вышел на улицу и пересек ее, не оглядываясь на «Гарпию».

Когда на Зимнем море наступил ранний вечер и затянутый облаками западный горизонт приобрел фиолетовый цвет, я отправился на прогулку. Разум оставался чистым, но нервы сдавали, пока я разгадывал загадку.

У Димери были личные причины преследовать Лирра. И в это было не так уж трудно поверить – они оба плавали достаточно долго, чтобы их пути пересекались. Какой бы ни была причина, Димери не лгал, когда сказал, что мы еще встретимся. В зависимости от того, как Слейдер воспримет предложение Димери, эта встреча либо пойдет нам на пользу, либо навредит контракту.

И к этому всему имела отношение Мэри Ферт, хотя я и не понимал почему. Раз у Лирра уже есть штормовичка, значит, вторая ему не нужна. Если только эта девушка не была для него кем-то еще. Сбежавшая возлюбленная? Потерянная дочь? Видящий во мне снова проснулся. У меня не было ответов, но я намеревался их найти.

Двенадцатая глава
Опасные люди

АЭДИН – название «Аэдин» обозначает как собрание народов, населяющих государство Аэдин (называемое на иностранных языках Аэд), так и остров, который они населяют. Это один из крупнейших островов, расположенных в Зимнем море, обладающий богатыми природными ресурсами, в том числе и печально известной Гистовой Пустошью. Аэдин удобно расположен для осуществления торговли между ним и Десятиной, а его побережье обеспечивает прибыльную рыбную ловлю. Остров Якорный, расположенный к юго-западу от главного острова, служит естественной преградой для вторжений со стороны государства Мерей. Жители Аэдина официально поклоняются единому Святому, правят же ими аэдинские монархи, да будут они вечно носить Алую корону. См. также АЭДИН, ОСТРОВ ЯКОРНЫЙ, АЭДИНСКАЯ МОНАРХИЯ, ГИСТОВА ПУСТОШЬ.

Из словаря «Алфавитика: Новейший словник Аэдина»

МЭРИ

Я стояла в комнате с небольшой кроватью и деревянной бадьей перед пылающим очагом. От воды поднимался пар. Впервые с того момента, как меня арестовали за грехи Абеты Боннинг, я оказалась в полном одиночестве. Если не считать шпионов Димери, которые наверняка вертелись где-то неподалеку.

Это была отличная гостиница, с большим общим залом, заполненным состоятельными постояльцами, и чистыми простынями. Следы присутствия гистингов все еще ощущались в деревянных балках, и благодаря этому я чувствовала себя в безопасности. Служанка, говорившая на аэдинском с легким устийским акцентом, наполнила горячей водой бадью прямо в моей спальне.

Такая гостиница стоила недешево. Похоже, Димери твердо решил заманить меня в свою команду. Хотя можно подумать, у меня на самом деле был выбор. Но он настойчиво и последовательно поддерживал во мне эту иллюзию.

Устоять перед ванной, наполненной горячей водой, было невозможно. Я начала раздеваться, снимая одежду слой за слоем, и неприятный запах становился сильнее с каждой расстегнутой пуговицей. Одежда так пропиталась по́том, что я поневоле сморщила нос. Бросив все в корзину, я выставила ее в коридор и потянула за шнур колокольчика для вызова прислуги.

Стоило мне остаться совершенно голой, как я сразу почувствовала себя уязвимой и беззащитной, но одежда нуждалась в стирке так же сильно, как я – в горячей ванне.

Увидев свое отражение в воде, я замерла. Длинные спутанные волосы падали на лицо со впалыми глазами, опускались на ключицы и ребра, которые уж точно выпирали куда меньше, когда я только покинула дом. Вид был болезненный. Такая грязная, голодная, слабая… Не похожа на мамину любимую дочь или на штормовичку. Отчаявшаяся девчонка, которую чуть было не повесили, а потом еще и мучили.

Все, хватит вспоминать пережитое и жалеть себя. В моем распоряжении всего одна ночь на суше. Как только вернут одежду, стоит хотя бы попытаться сбежать.

Я залезла в бадью и опустилась как можно глубже в воду, так, чтобы снаружи торчал только нос. Сделав несколько вдохов, нырнула с головой, и воцарилась долгожданная тишина. Стук сердца сразу замедлился и выровнялся. Вдалеке шумели другие жильцы, ровный гул общего зала доносился сквозь стены. Но здесь, в воде, я была абсолютно одна, погруженная в собственные мысли.

Я старалась избегать навязчивых воспоминаний о матери или Лирре с его тяжелым, неподвижным взглядом. Вместо того чтобы снова проживать все страхи и несчастья, я стала думать о море. О Джульетте, которая плескалась в воде, окруженная гривой волос и юбкой-щупальцами.

Огонь освободил ее, но Димери предположил, что, прежде чем исчезнуть, она как-то помогла мне. Интересно, где она сейчас? Свободна и плавает в глубинах моря? Направляется в Пустошь? Может быть, даже в мою родную Пустошь, куда я так мечтала попасть?

Я смутно осознавала происходящее, но меня охватило странное чувство. Нужно было вынырнуть, но острой нужды я не ощущала. Сердце билось ровно, а легкие не горели. Волосы разметались вокруг головы, легко касаясь щек.

Придя в себя, я поняла, что продолжаю лежать на самом дне бадьи. Гул, доносившийся из общего зала, стих. Странно, ведь время обеда. И ноги мои, свисавшие с края бадьи, почему-то оказались совершенно сухими. А вода вдруг стала… ледяной.

Наконец я открыла глаза и увидела, что отблески очага больше не плясали на поверхности воды и дневной свет в комнате потускнел. Поверхности? Я что, все еще была под водой?

Заорав, я выскочила из бадьи и с грохотом приземлилась на пол. С меня лилось, как с новорожденного теленка. Стоя на коленях, я уставилась на едва тлеющие угли в очаге, который ярко пылал еще пару минут назад. Да и небо уже потемнело, а кожа на подушечках пальцев сморщилась, они походили на сушеные ягоды.

Но я же провела в воде всего ничего! Не может быть, чтобы прошло так много времени. Да я бы уже утонула, глупо и нелепо, принимая ванну на Десятине.

Меня охватила паника. Откинув мокрые волосы с лица, я прижала ладони к щекам. Куда-то делись несколько часов. Я потеряла контроль над собой, и, похоже, это может повториться. Мне нужны были ответы. Тело покрылось холодным по́том, но я постаралась успокоиться и не думать о произошедшем. Я подошла к звонку для прислуги и позвонила.

* * *

Запах еды и звон стаканов привели меня по скрипучей лестнице в теплый общий зал с низким потолком. Я уже оделась в чистое, благоухала лавандой и лимонной водой и без страха пробиралась сквозь толпу посетителей к стойке.

– Простите, – обратилась я к жене трактирщика. Та швыряла дымящиеся тарелки на потертую поверхность стойки, а служанка подхватывала их и уносила в глубину зала. Я не была уверена, что женщина поймет мой аэдинский, но все же продолжила: – Я…

– Я знаю, кто ты, девочка, – произнесла жена трактирщика грубоватым тоном. Как и служанка, она говорила с легким акцентом, и я задалась вопросом – не говорят ли вообще все на Десятине на аэдинском. – Садись, я велю принести тебе поесть. Твой хозяин должен подойти с минуты на минуту.

Я открыла было рот, чтобы спросить, что это еще за хозяин, но женщина исчезла на кухне. Ответ был очевиден, хотя и крайне смущал. Она имела в виду Димери и думала, что я была его любовницей.

Любовница пирата. Что ж, это безопаснее, чем быть штормовичкой, хотя частенько случалось, что и они становились любовницами. Я повернулась, оглядывая зал в поисках свободного столика. Один нашелся у окна, там дуло, но хотя бы было тихо и чисто. Запахнув короткий плащ, я двинулась к столу.

Голоса вокруг слились в единый неразборчивый гул, и я неожиданно мысленно вернулась в трактир при гостинице, где прошло мое детство. Там завсегдатаями были деревенские жители, пастухи, лесники и усталые кучера, а не богатые купцы и офицеры с разных кораблей. Всюду звучал аэдинский, а не странная смесь языков. Но все равно это место напоминало о доме.

Я откинулась на спинку стула, не обращая внимания на порывы ветра, который проникал сквозь ставни. На мгновение мне удалось представить, что я снова в деревне, между Пустошью и холмами. И, конечно, именно в этот момент передо мной появился Джеймс Элайджа Димери с двумя стаканами и бутылкой очень дорогого красного вина.

– Мисс Ферт.

– Капитан Димери, – отозвалась я.

Напряжение не отпускало, но страха не было. Не здесь, в окружении простых и честных обитателей Десятины и тихого гула, исходящего от гистовых деревьев, разбросанных по всему острову.

– Вы выглядите куда лучше, – заметил Димери. Он распахнул плащ, на поясе виднелась пара пистолетов. – Приятно видеть. Надеюсь, вас никто не беспокоил?

– Никто, – спокойно ответила я, но что-то в его позе заставило меня обернуться.

За соседним столом разместилось несколько человек. Они сдвинули его так, чтобы полностью перекрыть мне путь к двери. Или не дать кому-то подобраться к нам с капитаном. Коренастый моряк, которого явно против его воли засунули в дорогой сюртук и парик, приветливо помахал рукой и оскалился в беззубой ухмылке.

– В порту стоит мерейский военный корабль. – Димери, похоже, проследил за моим взглядом. – Я решил, что стоит усилить вашу охрану.

– И заодно убедиться, что я не сбегу?

– А вы хотите сбежать?

И вопрос, и тот факт, что меня окружили со всех сторон, неожиданно лишили меня последних сил.

– Хочу, чтобы меня оставили в покое, – буркнула я.

А еще я хочу найти маму, хотя до сих пор не верю, что она у Лирра. Но этого я вслух не произнесла.

– Никогда не прощу себе, если оставлю вас, мисс Ферт. – Голос Димери был мягким и тихим. – Это все равно что убить собственными руками. Ну и как я могу бросить вас в чужом порту, зная, что за вами охотится Сильванус Лирр?

– Охотится, потому что у него якобы моя мать? – Я покачала головой. – Чтобы поверить вам, мне нужно узнать больше.

Димери осмотрел бутылку вина и откупорил пробку.

– Не знаю, как вас убедить, но она с ним. Вы же видели этого человека собственными глазами?

– И он ничего не говорил о моей матери, – ответила я.

Голос прозвучал на удивление твердо. Не думала, что справлюсь с собой, ведь перед глазами всплыли воспоминания о нападении Лирра и кровавой расправе над моряками. И стоит ли сказать Димери, что Лирр знает меня? Вдруг у него есть объяснение?

– Что бы ни происходило между вами, это не меняет фактов: у него ваша мать, и он придет за вами снова. – Пират наполнил оба стакана вином и пододвинул один ко мне. В его глазах не было ни веселья, ни насмешки, ни издевки. – Интерес Лирра к ней, а через нее и к вам – давний, он тянется еще со времен нашей юности. Мы, видите ли, вместе плавали. Очень давно, когда служили под началом человека по имени Бреттон.

Я даже рот приоткрыла. Вдруг исчезли все звуки, до меня больше не доносились разговоры, шаги и звон стаканов. Я едва замечала порывы ветра, и сквозняк, проникавший сквозь ставни, перестал покусывать щеки. Я видела только Димери и слышала только его слова.

– Бреттон? – повторила я. Мне доводилось слышать это имя раньше, хотя воспоминания были весьма смутными. Может, оно звучало в подслушанном разговоре родителей. – Кем он был?

Димери постучал по краю моего стакана:

– Выпейте и успокойтесь. Сядьте поудобнее, мисс Ферт. Я постараюсь не затянуть свой рассказ, но вы уже бледны как мел.

Я придвинула стакан:

– Рассказывайте.

– Бреттон был пиратом с Мыса, – начал Димери, и его голос окружил меня, словно кокон. – Двадцать пять лет назад он бросил якорь в Калсанке, чтобы набрать команду. В те времена Калсанк был портом, где моряк всегда мог найти место на корабле. Достаточно удаленный и скрытый от чужих глаз, особенно от глаз военных с Мыса, Мерея и Аэда. Это привлекало на остров немало моряков вроде меня.

– При чем тут мама? – спросила я.

– Бреттон уже взял ее в команду, как и Лирра. – Губы Димери сжались в тонкую линию. – Она стала его штормовиком, а Лирр – погодным прорицателем, предупреждающим о бурях, которые должна рассеять Энн. Они работали как одна команда. Энн была молода, ей едва исполнилось шестнадцать. Бреттон не был добрым капитаном, а Энн оказалась достаточно смелой, чтобы начать подстрекать экипаж к мятежу. Но тут Бреттон задумал нечто грандиозное. Разыскать и поднять со дна обломки мерейского корабля, перевозившего сокровища. Мы решили, что сначала заполучим этот куш, а потом перережем глотку Бреттону.

Я видела, как блеснули кольца на сжавшихся пальцах Димери, когда он продолжил:

– Бреттон так и не нашел мерейское судно. И однажды ночью слишком многое себе позволил с вашей матерью. Она убила его на самых подходах к Штормовому Валу.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Баржа – плоскодонное тихоходное грузовое судно. – Здесь и далее примеч. ред.

Вернуться

2

Шомпол – стержень из дерева или дерева и металла для чистки и смазки канала ствола в ручном огнестрельном оружии.

Вернуться

3

Квартердек – приподнятая часть верхней палубы в кормовой части судна.

Вернуться

4

Бушприт – рангоутное дерево, выступающее вперед с носа парусника.

Вернуться

5

Камбуз – помещение на судне, предназначенное для приготовления пищи.

Вернуться