Анна Теплицкая
Все их деньги

худ. Екатерина Демидова

Москва: , 2024. —344 стр.

ISBN

© Теплицкая Анна, текст, 2024

© Екатерина Демидова, иллюстрации на обложке, 2024

© Издательство бестселлеров АЛЬТЕР ЭГО БУК, 2024

© ИП Дунаева Я. А., Теплицкая А. А., правообладатели, 2024

Все права защищены. Не допускается воспроизведение текста и (или) иллюстраций любым способом без письменного разрешения правообладателей.

* * *

Анна Теплицкая – писательница, кандидат филологических наук

– Мой роман отчасти биографичен. Я росла в окружении выдающихся личностей и хотела написать сагу о бизнес-династии; представить честный портрет первого поколения наших предпринимателей, а ещё ответить на вопрос: что, кроме денег, они могут передать собственным детям?

* * *

Реально крутой роман о так называемых «финансовых элитах»!

[Иван Цыбин, режиссер Первого канала, документалист]

Мы далеко отошли от перестройки. Пора: уже можно и нужно огладываться назад! Роман написан увлекательно, наконец, остроумно. Временами – мощно.

[Михаил Черняк, заслуженный артист России]

Красивая умная женщина написала суровый мужской роман! Это редкость. Ещё реже в современной литературе встречается семейная сага. И совсем редко – сага с динамичным остросюжетным действием. Получил огромное читательское удовольствие.

[Дмитрий Миропольский, писатель, лауреат Национальной литературной премии «Золотое перо Руси»]

Посвящаю самому любимому человеку – моему отцу.

А. Теплицкая

От автора
Что это за книга, или добро пожаловать в открытый социум

В руках читателя не классический роман – это открытый мир, в котором все персонажи равны вне зависимости от того, выдуманы они или нет. События, описываемые автором, лежат в плоскости соприкосновения настоящего и художественного миров. Это создаёт особую форму неограниченного общения между вымышленными персонажами и реально живущими людьми. Упомянутые в романе персоны: Boris Kritik, Рами Зайцман, Юлия Андреева (@Mistika911), Павел Петрыкин (@PavelPK), Степан Торопов (@Karsotel) являются реальными людьми.

Основные действующие герои вымышлены, но любые совпадения с реально живущими людьми неслучайны. За взаимодействие реальных людей и вымышленных персонажей автор не несёт никакой ответственности.

Главные герои

ПРЕЗИДЕНТ – Егор Анатольевич Левкевич

КЛАССИК – Антон Павлович Бажов

БУЛЬД – Аркадий Георгиевич Травицкий

МИХЕИЧ – Михаил Михайлович Орлов

БЁРН – Дмитрий Миронович Бронштейн

СТАРЫЙ – Лев Юрьевич Герцман

Глава первая
2024. Президент

В кабинете остался единственный допотопный сейф, от которого я не избавился. Код от него – дата смерти моей жены.

Здесь аккуратными стопками хранятся все документы по компании: устав, доли, соглашения между партнёрами, финансовые обязательства и займы, права на наследство. Я приподнимаю две трети бумаг, безошибочно вытаскиваю завещание Бёрна и пробегаю глазами ключевые пункты: единственным правопреемником выступает Компания; завещательное возложение – учреждение благотворительного фонда имени Бронштейна (попечителем фонда сделать Бульда); имущество в виде домов, квартир и земельных участков передать в пользование любым детским социальным учреждениям, так-так… обеспечить супругу и сына необходимым прожиточным минимумом на усмотрение Президента. На моё, стало быть, усмотрение.

Как всё изменилось, Бёрн, – подумал я и положил бумагу на самый верх стопки. Ещё несколько лет назад ты доверял мне безоговорочно, а теперь плюёшь на договоренности и не отвечаешь на звонки. Шесть неотвеченных, к такому я не привык.

В попытке сбросить напряжение я взял бодрый темп ходьбы и секунд за двадцать преодолел стометровое расстояние от кабинета до мраморного холла, его уже начало заливать светом восходящее солнце. Самый высокий дом на Арбате под номером 51, корпус 1, между Денежным и Плотниковым переулками. Раньше Плотников переулок назывался Никольским. Именно по этому адресу жил Саша Панкратов, главный герой тетралогии Рыбакова. Несмотря на литературную прописку, в две тысячи восемнадцатом году дом снесли и построили «Арбатскую высотку», где весь тридцать шестой этаж теперь занимали я и моя дочь. Проходя мимо её комнаты, я тихонько постучал в дверь и, не дожидаясь ответа, направился дальше в спортивную зону.

Обычно я сплю четыре с половиной часа в промежутке с трех до восьми утра, затем плавающий отдых по пять-десять минут во второй половине дня. Дочь моя спит по двенадцать-четырнадцать часов вне зависимости от времени суток.

Тягостное ощущение появилось во сне, ещё до того, как я открыл глаза. Потом оно рационализировалось – я вдруг понял, что Бёрн может просто не явиться на ключевое мероприятие, которое мы готовили два с половиной месяца.

Гладкая резина беговой дорожки бесшумно зашелестела, заработала, чего не сказать о хрустнувшем коленном суставе. Я с сомнением глянул на гаджет, сжимающий левое запястье, «услышал» он хруст или нет. Не нужно лечить больного, нужно лишь сделать так, чтобы он вовсе не заболел. Слово «профилактика» слишком стерильно, я смягчил его и назвал домашнюю систему персонифицированной медицины просто Филей.

Из-за неё я весь увешан биосенсорами: на колене эластичный пластырь с микродатчиками, на предплечье – жидкометаллическая татуировка, она выглядит как чёрный квадрат три на три сантиметра, а является при этом точнейшим диагностическим комплексом. Все данные непрерывным потоком передаются в центральную систему диагностики здоровья – Филя напичкан алгоритмами глубокого обучения, посмотрим, отреагирует ли он на проблему с суставами.

Пока я думал обо всём этом, тревога ушла. Ощущение контроля над собственным телом действовало на меня чудотворно. Теперь всё время, что я шёл на скорости 5,5, старательно повторял про себя речь:

«Друзья! Наша Компания – передовой девелоперский гигант, Компания-икона, символ устойчивости и процветания с ежегодным доходом в десятки миллиардов рублей. Как вы знаете, я давно вынашивал идею – построить самый технологичный небоскрёб в центре Москвы, и когда эти планы, наконец, начали воплощаться, то мы предложили проект мастеру хай-тека, японскому архитектору Тэнгэ Ёсиоко».

Здесь я остановился и ещё раз повторил имя: «Тэнгэ Ё́сиоко», главное не налажать с ударением. Так, дальше: «То, что ему удалось создать со своей командой, стало настоящим технологическим чудом – башня высотой в шестьсот метров, сто десять этажей. Я уверен, что придумать грандиозный план – это уже половина успеха, другая, конечно же, – мы сами», а потом можно и про личное: «Нас было шестеро. Шестеро однокурсников, шестеро друзей, шестеро партнёров…» Спичрайтеры настойчиво пихают в обращение слово «однокурсники», потому что, якобы, так лучше звучит. Может, и лучше, только вот Михеич не учился с нами, да и не мог, поскольку года на три старше. У меня простые отношения с правдой: там, где не надо попусту болтать – не стану. Поэтому я с лёгкостью вычеркиваю из речи «однокурсников»: «Нас было шестеро. Шестеро друзей, шестеро партнёров».

Я увеличил скорость до двенадцати километров в час, нормальной скорости бега, утёрся уже мокрым полотенцем и глянул на часы – без пяти восемь. Нужно поторопиться, чтобы не пропустить завтрак: «Мы – единственная компания в России, в которой за все годы своего существования не поменялся совет акционеров». Пока что это правда – он не менялся, только вот Бёрн хочет продать свою долю и забыть лучших друзей как страшный сон. Если он не придёт на сегодняшнее мероприятие, как же я смогу сказать, что «нас было шестеро…», если на сцене стоят всего пять человек без этого д’Артаньяна?!

Строительство Башни будет, пожалуй, самым большим достижением за мою карьеру, если только карьерой можно назвать дело всей жизни. Кажется, вот он, тот самый момент, теперь я вижу свой потолок таким высоким, каким даже не представлял. Я всегда обожал своё детище, свою Компанию, но идея построить высочайшее сооружение захватила меня целиком. Как писал Жванецкий про Нью-Йорк: «уж больно сексуальный город, всё стоит, всё торчит…» Так и башенка моя, торчащая, аж возбуждает. Лихорадка зажгла и не отпускала: я чувствовал, что не способен остановиться, пока не увижу её на горизонте, сверкающую своими точно спроектированными боками.

Впереди ещё несколько лет строительства, и тут я не уверен, что подстёгивает меня больше, сама Башня или весь процесс её создания: пыль, инвестиции, переговоры, бесконечная работа. Пока моя фантазия существовала только на бумаге, но уже всем нам было очевидно: такие финансовые вливания влекут за собой грандиозные риски. Цифры не способны в полной мере описать масштабность идеи, но, по предварительным подсчётам, мы затратим на это порядка ста шестидесяти миллиардов рублей, а на самом деле ещё больше, ведь я был уверен, что сверху вылезет эдак …дцать, надо сплюнуть. Ещё никогда мы не вкладывали в проект так много, рискуя порвать штаны.

Я быстро принял душ и, проходя мимо Сашиной комнаты, опять негромко постучал. Тишина, спит значит… Поколение бездельников. Если бы я был такой в двадцать пять, ничего бы этого у меня не было. «Время было другое», – объяснил я сам себе.

На подходе к кухне до меня донеслись оживлённые звуки, я вошёл и поздоровался:

– Доброе утро, Гульнара.

– Доброе утро, Егор Анатольевич, – она изобразила, что рада меня видеть.

Я мог бы позволить себе выстроить здесь целый ряд персонала. Привести в этот дом поваров, уборщиц, прачек, секретарей, отчитывать их по мелочи каждое утро и каждый вечер, но всё же предпочитал относительную уединённость. В тишине думалось гораздо лучше. Своей немногословностью, граничащей с немотой, Гуля весьма и весьма подходила мне по темпераменту. Мой любимый друг Классик как-то сказал, что помощницу по дому нужно выбирать внимательнее, чем собственную жену, с этим я абсолютно согласен.

Я молча ел завтрак. С утра мне готовят овощные оладьи, реже – трёхминутное отварное яйцо с лососем, по вторникам – пшёнку с изюмом. Моя дочь не завтракает – она берёт капучино из кофейни по пути на работу. К слову, работаем мы в одном и том же здании на Тверской.

Торжественная речь воспроизводилась в голове: «Каждый из нас имеет особое мнение по любому вопросу, собственно, именно это и привело нас к ошеломительному успеху». Сюда прямо-таки просится шутка, например: «Каждый из нас имел особое мнение, но теперь все наконец-то поняли: главное мнение – моё» или «У каждого Абрама своя программа». Немного подумав, я решил оставить всё, как было.

– Гуль, мне должны были принести костюм для вечера.

Она испарилась и вернулась через несколько минут, в её руках была вешалка с шёлково-шерстяным пиджаком и брюками роскошного тёмно-синего оттенка. Костюм был именно тот, что я заказывал, а беспокойство из-за Бёрна нарастало: я привык быть в курсе того, где в любой момент находится каждый из нас.

Недолго думая, я набрал Бульда:

– Ты давно видел Диму?

– Несколько дней назад, а что?

Его ответ тоже не прибавил оптимизма. Бульд дружил с Дмитрием Бёрном больше тридцати лет и на данный момент стоял к нему ближе всех из партнёров.

– И не созванивались?

– Нет.

– Поссорились, что ли?

– Не сошлись по некоторым принципиальным вопросам, – уклончиво ответил Бульд.

Бесспорно, Бёрн был самым эксцентричным из всех нас – так исторически сложилось, а в последнее время творил вообще невесть что. Показателен случай на прошлой неделе.

У нас новая земля в Южно-Портовом и в Раменском, новый проект в Измайлове – всё гладенько, едем подписывать финальный договор на ярдовую сделку в Хамовниках. Серьёзная встреча – совет директоров во главе со мной собирается с нужными людьми из аппарата президента, в том числе с руководителем администрации Керченским. Для нас уже не существует другого закона, кроме нашего собственного, но для такого случая я настаиваю на официальном дресс-коде: «Парни, знаю, что мы это не любим, но костюм и галстук, будьте добры».

Даже Сашку взял с собой: дочь моя будет идти по моим стопам, будет продолжать моё дело, с той разницей, что ей не придётся совершать собственных ошибок. Жить с детьми, это как будто иметь настоящую мафию и поддержку во всём. Я всему научу, всё передам. Я подстрахую. Только будь рядом и смотри, чем мы занимаемся, смотри, как я веду бизнес, слушайся меня.

В строгих костюмах, до блеска начищенных туфлях, с тщательно приглаженными волосами широкоплечие румяные мои парни сияли, как положено сиять настоящим московским олигархам. Пальто из мягкой шерсти у Бульда, Михеич завернулся в дублёнку свободного покроя, Классик в куртке за миллион рублей, в общем, выглядели на редкость представительно. Решили подъехать вместе, двигаясь кортежем, но Бёрн… Бёрн заявил, что приедет отдельно.

Я увидел его ещё издалека. Он стоял, широко расставив ноги, в желтой мотоэкипировке – байкерская кожанка с ремнём, перчатки, чёрные джинсы, глянцевый шлем в руках – и щурился на полуденное солнце. Новенький чёрный спортбайк Ducati Panigali, на котором он приехал, занял центральное место, позади красовался «Гелендваген» его охраны.

– Не все герои носят плащи, – завидев нас, крикнул Бёрн, широко улыбаясь. – Я ношу кожаную куртку поверх футболки!

Обычно я хорошо владею собой, но тут меня накрыло: я придвинулся к нему вплотную и от гнева перешёл на шёпот:

– Да что ты творишь, в конце концов. В таком виде ты не пройдёшь к Керченскому.

Бёрн продолжал улыбаться, как ни в чём не бывало:

– Не надо быть таким серьёзным, живём-то один раз! Чего надулся, Презик? Весело надо жить, легко. – И добавил радостно. – Я был уже у Керченского. Подписал и сваливаю.

Он подошёл к спортбайку, ловко перекинул ногу через сиденье, надел шлем и подмигнул:

– Пока!

Двигатель мотоцикла взревел, одновременно с ним глухо завёлся «Гелендваген», и Бёрн с сопровождением укатили в только ему известном направлении.

После недолгих переговоров мы поехали ко мне в офис. Молча, торопливо поднялись по широкой мраморной лестнице, прошли в просторную приёмную, через арочные окна которой хорошо просматривалось здание Правительства Москвы. В приёмной за стойкой сидела новая секретарша лет двадцати шести, с длинным лицом. Она испуганно встрепенулась и поднялась.

– Здравствуй, – не останавливаясь, я махнул рукой, прошёл к своему кабинету, приоткрыл дверь. – Никого не пускай и сделай всем кофе.

– А мне с коньячком, – подмигнул Старый.

Девушка придержала дверь рукой, пока мы, один за другим, проходили в просторный кабинет. Я долго работал над дизайном своего рабочего пространства в стиле техногенного минимализма. До меня дошли слухи, что все остальные считали его максимализмом из-за обилия деталей: посетителей смущали плазменные экраны на стенах, их было много, и они мерцали, демонстрируя благодарности от Правительства Российской Федерации и глав регионов. Напротив входа на стене – плакат: я на обложке русского «Форбса» лет пять назад, держу табличку с надписью «Левкевич: Инноватор Года».

В центре кабинета вместо типичного для помещений такого рода круглого «рыцарского» стола располагалась аскетичная металлическая пластина, каждое место за столом оснащено встроенным дисплеем.

Я стоял у окна, пока остальные рассаживались:

– В общем, Дмитрий решил выйти из бизнеса.

Все переглянулись:

– Оба-на, – сказал Старый.

Классик поджал губы:

– Стоило этого ожидать, он ещё долго продержался.

– Непонятно, что с ним такое творится, теперь вот новая блажь, хочет забрать свои активы. Мне кажется, с ним я отрабатываю карму терпения, – развёл я руками.

– На кой черт ему столько бабла? – поинтересовался Михеич.

– Он со мной не делился, – сказал я.

Классик задумался:

– Бёрн хотел купить команду Формулы-1 или выдвинуть свою Borsun Motors…

– Это миллиарды, – фыркнул Бульд.

– Вот они у него и будут. Бёрн – личность публичная, давно серьёзно занимается автопромом, – сказал Классик. – Конечно, пол-Москвы считает его городским сумасшедшим, но другая половина – его фанаты и странные задумки поддерживает…

Бульд покачал головой:

– Формула-1? Чёрт знает, реально ли это, вообще…

Старый поднял руки:

– Успокойтесь, Бёрн не такой дурак, как кажется. Он всю жизнь строит свой имидж на эпатаже, мы наблюдаем очередную выходку.

– Возможно, ты прав, но его поведение уже сказывается на репутации Компании, – проговорил я.

В дверь постучали.

– Входите.

В проёме показалось длинное лицо:

– Я кофе принесла, можно?

Я махнул рукой. Секретарша распахнула дверь, и в кабинет вошли две другие, неся подносы с чашками. Старый потёр руки в ожидании кофе с коньяком.

– Продолжаем, – нетерпеливо сказал я. – Основная проблема в том, что его уход может слишком дорого нам стоить. Мы контролируем миллионы квадратных метров торговых площадей, и если раньше этот бизнес принадлежал разным тревожным пацанам, то уже давно он только наш. Я всё подсчитал.

– И сколько Бёрн запросил? – отхлебнув из чашки, поинтересовался Старый.

– Кстати, адекватную сумму – свою долю по нашему стандартному механизму расчёта – прибыльность за год, умноженная на семь лет, – я наклонился к столу и взял в руки всем хорошо известную синюю папку с финансовыми отчётами, именуемую нами Тетрадкой. – Приблизительно сто двадцать миллиардов, и эту сумму нам нужно вытащить в течение полугода, а впереди затратное строительство Башни и ещё проекты на Таганке и Боровицкой.

Классик нахмурился:

– А заложить банкам под кредиты вместо него я должен буду собственную задницу?

– Боюсь, что не только тебе. И не только задницу.

Кто-то за столом присвистнул:

– Вопрос этот надо ещё обсосать.

Именно поэтому в свете недавних событий внезапное исчезновение Бёрна в этот важный день вызывало нешуточную тревогу.

Я вытер руки салфеткой и, аккуратно сложив её, положил рядом с блюдцем.

– Гульнара, спасибо.

– Выпейте ещё и это, – она пододвинула ко мне мерный стаканчик с густой эластичной массой. – Филя сообщил, что нужно пройти курс профилактики дегенеративных изменений в суставах.

«Скоро мне и врачи не понадобятся, – подумал я и ещё. – Что же всё-таки произойдет, если Бёрн не приедет на открытие Башни?»

Глава вторая
2024. Бульд

Мы продали нашу новогоднюю ёлку тридцатого декабря. Собрав всё имеющееся во мне мужество, семилетний я снимал игрушки, заворачивал в бумагу и бережно складывал в коробку, стараясь не услышать тонкого звука соприкосновения стекла о стекло. Я целиком сосредоточился на этой задаче, она помогала мне не думать о том, как тоскливо будет завтра сидеть за праздничным столом и не видеть ёлки в центре комнаты. От этой мысли на глаза набежали слёзы, я незаметно смахнул их и взял двумя руками хрустального лебедя в белой глазури – только бы не уронить.

– Как у нас дела? – довольный отец вошёл в комнату и заметил моё кислое выражение лица. – Ничего, сынок, подумаешь, ёлка. Зато на вырученные деньги получишь тот набор, обещаю.

От того, что я представил целых шесть оловянных индейцев в дополнение к имеющимся солдатикам, мне заметно полегчало. Даже руки заработали быстрее, и уже через несколько минут все украшения аккуратными рядами лежали внутри коробки на положенных местах. Отец заглянул внутрь и показал мне большой палец.

Наши соседи снизу – состоятельные москвичи с квартирой в два раза больше нашей – неожиданно решили встречать Новый Год в Ленинграде и предложили за нашу ёлку баснословные деньги, как сейчас помню, шестнадцать рублей. Конечно, она была хороша, и по мне так стоила ещё дороже: трёхметровая, без проплешин, с правильной зёленой пирамидкой вверху. Именно тогда отец дал мне второй за всю жизнь совет: «Не упускай возможностей». В первом я путался, он звучал так: «Ты должен хорошо учиться и быть порядочным». Отец не объяснял, что это значит, а просто говорил лозунгами. Хорошо учиться мне нужно было, чтобы не попасть в советскую армию, где, как еврею, было бы тяжеловато. Здесь ещё более или менее, но вот вторая часть совета обросла тайнами многозначности: где заканчивается порядочность? Честный советский гражданин и честный человек – разные вещи или одни и те же? В итоге, второй совет мне тогда понравился больше, он был, в отличие от первого, понятным и практичным.

Папа служил начальником отдела в проектно-изыскательском институте с месячным окладом в «двести двадцать рублей плюс надбавка», но знал жизнь изнутри, всю юность провёл в экспедициях в тайге, за что был награждён медалью «За строительство БАМа», но так и не получил полагающуюся ему от государства машину. Просто ему не повезло, он родился в блокадном Ленинграде, и возможностей у него не было совсем. Не то, что у нас – последнего советского поколения.

Сегодня я бы ему сказал: «Пап, ёлку можно было бы и не продавать, понимаешь? Ведь, несмотря на то, что за шестьдесят лет все мы упустили тысячу возможностей, благодаря нашей дружбе и партнёрству мы оказались там, где и хотели». Да он бы и сам понял это, если б только увидел бы меня, стоящего рука об руку со своими лучшими друзьями, презентующего самое крутое сооружение во всей Москве. Да что там, во всей России! Это непременно обрадовало бы отца, будь он жив.

– Мы сделаем это, друзья! – сказал я в микрофон, и мой голос, многократно усиленный, прокатился по просторному тёмному залу, увенчанному стеклянным куполом.

Мы впятером выстроились в шеренгу на высокой сцене, и теперь каждый из нас должен был произнести свою часть официальной речи, которую нам раздали заранее. Мельком глянув в листок, я прикинул цифры и считал, что готов к этому испытанию публичностью.

Позади какой-то умник-декоратор разместил наши застывшие в разных позах фигуры в полный рост. Я не успел хорошенько их рассмотреть, но было похоже, что нужно занять строго определённое место и оказаться прямо перед своим двойником. Кажется, мне об этом говорили. Я окинул взглядом свою копию снизу вверх: картонный Бульд уткнул одну руку в бок, а вторую в задумчивости поднёс к подбородку. Как только я сделал то же самое, в зале зааплодировали.

– Мы правильно встали? Это точно я? Мне кажется, я всё-таки повыше…

Послышались одобрительные смешки.

– Ладно, приступим к делу. Поздравьте нас! Теперь Компания станет абсолютным российским лидером по объёму торговых площадей.

Софит был направлен прямо в лицо, и я сощурился. Ассистентка оператора замахала руками, свет сместился. Сегодня мы сняли Four Seasons Hotel Moscow целиком, и почти все рожи, что я видел, были мне знакомы. Некоторые из них – влиятельнейшие люди страны: члены правительства, губернаторы регионов, теневые авторитеты, – огромный зал просматривался как на ладони. Я уже заприметил столик с двумя вице-премьерами с советниками, рядом с ними – вся, так называемая, банда разумовских в полном составе. От этого я ошалел. Не пригласить их было нельзя – обидятся, но отсадили бы подальше от госсектора, додумались, тоже мне. Прямо у сцены сидел российский ястреб – секретарь Совета Безопасности в окружении молодых чинуш, я удивился, что Президенту удалось его заполучить, этот тип редко притаскивался на такие мероприятия. В список приглашённых включили членов совета директоров, топ-менеджеров Компании, наших инвесторов и партнёров, личных друзей акционеров. Задние ряды занимали представители, кажись, всех СМИ без исключения, меня уже подбешивали фотоаппаратные вспышки и глазки телекамер.

В руках я до сих пор держал лист с заранее подготовленным текстом, но по пунктам не шёл, только украдкой сверился с цифрами. Всеобщее внимание будоражило, я чувствовал, что нащупал нить и на кураже импровизировал:

– Уберём скромность. Мы и раньше были крупнейшим девелопером по этому показателю, ведь общая площадь наших торговых объектов порядка двух и шести миллионов квадратных метров. Башня даст нам прирост сразу в семьсот восемьдесят тысяч!

Снова громкие хлопки.

– Последние два года мы занимались только редевелоп ментом и реконцепцией действующих торговых центров, но теперь нам удалось создать нечто новое, абсолютно потрясающее. Проект полностью готов, и он до сумасшествия высокотехнологичен, за что спасибо нашему дорогому другу – Тэнгэ Ёсиоко.

Прожектор высветил немолодого японца, который сидел за столиком вместе с главными подрядчиками. Он встал и сдержанно поклонился.

– По поводу особенностей технологий вам лучше расскажет Антон Павлович, это по его части, – я состроил обворожительную улыбочку всем красивым женщинам в зале, если они там были, и передал микрофон стоящему справа от меня Классику:

– Спасибо, Аркадий. Это, действительно, моя область, моя сфера интересов. Мы с Тэнге проектировали всю, так сказать, начинку, и я с гордостью могу рассказать о том, что в строительстве будут использованы самые инновационные японские технологии! Строительные блоки будут выполнены из морской соли и эластичного самовосстанавливающегося бетона. Атриумы башни вынесут к фасаду и превратят в тепловые трубы, благодаря чему здание не будет охлаждаться в зимнее время года. А ещё мы готовим разработку умных систем использования дождевой воды; вентиляцию – тончайшими эластичными солнечными батареямии и даже самовосстанавливающийся бетон… Москва такого ещё не видела. Всё строительно-монтажное оборудование будет производиться нами же в Токио. Башня это не просто сооружение… – Классик сделал многозначительную паузу. – Это настоящий символ био-тека, символ будущего!

Под мажорный аккомпанемент зелёные лазерные лучи, имитирующие фирменный цвет Компании, заметались по сцене, разрезая наши картонные фигуры. Микрофон переместился к Президенту, он весь светился от удовольствия, и его голос как-то особенно громко раскатился по всему залу:

– Успех нашей бизнес-империи складывался из многочисленных инноваций, которые сегодня считаются неотъемлемой частью девелоперского бизнеса, но не менее важным является стратегически грамотное управление. Нас было шестеро. Шестеро друзей, шестеро партнёров. Между прочим, мы – единственная компания в России, в которой за все годы своего существования не поменялся совет акционеров. Конечно, мы долго не могли договориться о роли каждого из нас в компании, о назначении на руководящие посты… Каждый имеет особое мнение по любому вопросу, но именно это, я считаю, и привело нас в итоге к ошеломительному успеху!

После того, как все высказались, мы неспешно спустились со сцены и заняли места за центральным круглым столом компаньонов. В чётком соответствии с программой на сцену вбежал длинноволосый парень в блестящих леггинсах. Широко взмахивая руками, он скалился под примитивный хит, бьющий поп-рейтинги.

– Кто это? – спросил Старый.

– Это певец, очень известный. Он сам так сказал, – ответил я и добавил. – Лажает.

– Я бы сказал – ошибается, – Классик улыбнулся и сразу превратился в другого человека; улыбка наполнила лицо добротой и сделала из серьёзного предпринимателя мальчишку, но вот она погасла, и передо мной опять сидел мужчина с уставшим от постоянной работы лицом, седыми волосами, одетый в очень дорогой костюм. Загорелое лицо Классика обрамляла ухоженная щетина, и, когда он смеялся, то подворачивал губы, демонстрируя всем желающим свои, по-американски крупные безупречные зубы, отдающие жемчужной белизной. Когда он не шутил, то смотрел по сторонам без тени малейшего любопытства, но с вежливой доброжелательностью.

Иногда мне кажется, что мы совсем не изменились, а бывает, вдруг увижу абсолютно чётко, что мы поменялись кардинально. Наш Классик, как и прежде, мало говорит, предпочитает пользоваться афористичными высказываниями, облачёнными в бескрайние паузы, во время которых он оставляет собеседника в полном одиночестве для лучшего осмысления. Остроумие в его случае не имеет никакого отношения к шуткам и анекдотам, а заключается в особом видении мира. Своё прозвище он получил за говорящее имя-отчество русского писателя и за уникальную способность к постоянному производству афоризмов высоких лингвистических стандартов. Президент даже выпустил сборник его цитат, у меня был один, но я, кажется, его потерял.

В разговор вклинился Михеич:

– Так надо спросить с него по полной: сначала как с понимающего, потом как с симпатичного, – сострил он.

Шутки Михеича и по смыслу, и по форме остались в далёких девяностых, в то время, когда он был по-настоящему счастлив.

Я отрицательно покачал головой.

– Вы о чём? – спросил Старый.

– Проехали, – сказал я.

Президент нахмурился:

– Парни!

Я жестом показал, что виноват Старый, тот в пантомиме оправдался. Президент укоризненно покачал головой и жестом кивнул официанту:

– Долей.

Я смотрел на лица моих друзей и испытывал полнейшее спокойствие наряду с ощущением теплоты, даже их клички вызывали прилив несвойственной мне нежности: Классик, Старый, Президент, Михеич, Бёрн, который так и не пришёл. До их появления в моей жизни тридцать пять лет назад я и не подозревал, насколько одинок. Потом они ворвались в мою жизнь, все, почти одновременно, такие разные, но совершенно мне необходимые. Я знал их семьи почти всю свою жизнь, мы были связаны не просто узами партнёрства, но и крепкими нитями времени. Каждый занимал уникальное место на нашей математически точной парадигме и выполнял строго отведённые функции. Мы любили называть Компанию «государством в государстве».

В этот знаменательный день все пришли с семьями: в центре стола восседал Президент, по правую руку сидела его двадцатичетырёхлетняя дочь Александра. Она сосредоточенно отрывала кусочки от своей салфетки, складывая их в горку перед собой, и, казалось, целиком и полностью отдалась этому занятию, иногда, правда, распрямлялась, задирала прямой нос кверху и смотрела по сторонам. Как мне казалось, она ощущала свою принадлежность к фамилии Левкевич существенно глубже, чем это возможно на интеллектуальном уровне. В своём понимании она уходила в бессознательные сферы восприятия; из-за этого отец и дочь были похожи даже внешне: у обоих глаза странного стального цвета и одинаковая манера жестикулировать, постоянно прикасаясь пальцами к высокому лбу. Интересно, куда её заведёт генетический троллинг: внешность отца – характер матери.

– Нет, – строго сказала она официанту, который предложил ей шампанское.

Но я знал, что сегодняшняя Саша, серьёзная и холёная молодая женщина, – заслуга Президента. Её поведение бывало безобразным. В старших классах Президент распустил её настолько, что она полностью отбилась от рук. Естественно, начались проблемы и с алкоголем, и с наркотой. Родители любят искать длинные оправдания для объяснения самых гнусных поступков своих детей: «виноват, сам этим грешу», – вот и Егор тянул ниточку к Сашкиному распутству от неожиданной смерти её матери. Конечно, мы не знаем, какая бы она выросла при матери. Важен результат – в шестнадцать лет Саша сутками не появлялась дома, и её поиски стали обычным занятием сотрудников службы безопасности. Раз за разом они доставляли её домой, почти всегда в состоянии полной невменяйки.

Президент места себе не находил, пробовал разговаривать с Сашкой в свойственной ему рациональной манере, но она смотрела на отца с откровенной досадой, при этом каждый следующий её загул был хуже предыдущего. Отцовский запас доверия был исчерпан через два года. Зимой Сашка пропала на целую неделю, её искали по всему городу, но тщетно. На Президента, уже потерявшего одну любимую женщину, страшно было смотреть.

Я посоветовал обратиться к болгарской ведунье Бинге, которая в то время считалась в Москве хитом сезона. Москвичи вообще на такие вещи падки. Уверен, живи Ванга в наше время, у неё была бы процветающая экстрасенсорная клиника именно на Патриках. С другой стороны, поразительно, но у многих, даже богатых людей, я обнаруживал к мистицизму довольно снисходительное отношение, и это почти всегда приводило к плачевному результату. Следует с уважением относиться к разного рода сверхъестественным проявлениям. Я, как и многие другие влиятельные люди, ищу смысл во снах, альтернативной медицине, экстрасенсорике; мы более чувствительны к порталам в другие миры: на определённом уровне самосознания близость к мистике осязается почти физически, но для этого должны быть способности. У Михеича их нет. Михеич, лишь услышал о Бинге и её магическом калейдоскопе, покрутил пальцем у виска и направил на поиски своих людей. Он, как бывший авторитет, располагал бόльшими возможностями в этом деле, чем любой из нас. Смог подключить и ментов, и воров в законе.

Сашку нашли в Архангельске, в жутком притоне, в окружении обдолбанных подростков, она еле говорила, блевала пеной, не помнила, как её зовут. Тогда Президент поместил её в лучшую реабилитационную клинику где-то в Израиле. С ним и раньше было особо не поговорить о личном, а после всего этого он совсем закрылся.

Трудно сказать, что главенствует в становлении ребёнка – воспитание корректирует генетику или генетика доминирует, – но когда я снова увидел Сашу через несколько лет, всё как будто бы нормализовалось. Отец устроил её работать в Компанию на начальную должность в пиар-отдел, это как-то связано с её заочной специальностью. Она стала выглядеть лучше, но всё равно отличалась излишней бледностью и нездоровой худобой. На работе у девчонки сразу выявился основной талант – раздражать сотрудников Компании. Ей дали кличку «президентская ищейка» из-за того, что она была немногословна и недружелюбна, смотрела на всех свысока, умела быть одновременно везде и знала всё про всех. Не уверен, болтала ли она Президенту о том, что видела, но прозвище прилипло к ней намертво.

Заметив, что я на неё смотрю, Саша вопросительно приподняла брови, я помотал головой и, улыбаясь, поднял бокал с вином, как бы чокаясь с ней. Она сердито отвернулась в другую сторону.

Я переключил внимание на своего друга Старого, который с возрастом всё больше стал напоминать стареющего еврейского ростовщика, что, впрочем, было недалеко от истины. Гладкая упругая полнота давно была его визитной карточкой. Я прозвал его Толстым, но Президент посчитал, что эта кличка недостаточно представительная, и мы оставили «старый вариант». Круглое лицо, лоснящиеся щёки, маленький, вечно улыбающийся рот и выпуклые глаза, которые смотрят на людей с одинаковой теплотой, – в этом весь Старый. Словно поняв, что за ним наблюдают, он посмотрел на меня и причесал брови ногтями.

Сегодня мой друг впервые пришел на официальное мероприятие с новой женой Светой, от чего, судя по всему, она была в полном восторге. Я бы вручил ей награду «Самый молодой обитатель клана». Окинув взглядом присутствующих, и навскидку вспомнив их возраст, пришёл к выводу, что не ошибся – даже самому младшему из наших детей исполнилось двадцать два, тогда как Свете было уж точно меньше двадцати. Сама девушка была тонкая и невысокая, то есть полная противоположность своему мужу, но безупречно красивая, с совершенно ангельским личиком и большими фиалковыми глазами. К её рукам намертво прилип телефон, которым она снимала всё подряд и постила в сети, уморительно надувая губки. Сейчас она с усердием выкладывала в своей тарелке крупинки чёрной икры, окружая ими тарталетку с осетриной. Потом, игнорируя вилку, достала помидорину и медленно притопила её в соусе. Противно облизав пальцы, она взяла в руки телефон и начала с умилением фотографировать свою инсталляцию. Я вспомнил, что это называют фуд-порно, и был совершенно согласен с формулировкой. Старому так не казалось, ему происходящее явно нравилось: он приобнял жену, с резвостью голодного пингвина схватил тарталетку и запихнул себе в рот. Света притворно вскрикнула и, дико хохоча, руками полезла разжимать его челюсти, чтобы отобрать остатки еды и водрузить их обратно.

– Глянь на них, – ткнул я Классика в бок. – Как тебе, кстати, новоиспечённая супруга Старого?

Несколько минут он молча разглядывал Свету. Я уже даже забыл, что задал ему вопрос, как вдруг с непроницаемым лицом он сообщил, что по этому поводу у него двоякое мнение, которое при определённых обстоятельствах может перерасти в однозначное.

На этот эпизод с фуд-порно обратили внимание не только мы. На Старого и Свету с одинаково презрительным выражением лица смотрели две его дочери от первого брака – старшая Карина, ей недавно исполнилось двадцать восемь лет и раскабаневшая Поля, на пару лет помладше. То же презрение читалось и во взгляде жены Михеича Эллы. Она сидела напротив Герцманов и строго смотрела на парочку, потом деликатно коснулась руки мужа, выглядевшего усталым и напряжённым:

– Ты что-то совсем ничего не ешь. Не голоден?

Михеич покачал головой и, заметив мой взгляд, с надеждой сказал:

– Эй, Бульд, выпьешь? А то бабки общаковские влили, а никто вусмерть не катается.

– Выпьем, Михеич. Сейчас отолью и выпьем.

Михеич обречённо откинулся на спинку стула и прикрыл глаза, его массивная ручища с татуировкой крепко сжимала стакан с двойным виски.

Я отодвинул стул и, огибая столы, направился по направлению к выходу. По пути я вынужден был периодически останавливаться, принимая поздравления и обмениваясь со знакомыми дежурными фразами, стараясь не ввязываться в продолжительный разговор. «Приветствую, огромное спасибо, рад вас видеть», – говорил я, дружелюбно пожимая руки всем вокруг. Наконец удалось выйти, и я вздохнул с облегчением, отгородившись от шума вечеринки дверью, почти заглушающей громкие звуки.

В туалете никого не было. Я ополоснул лицо прохладной водой и, расстегнув ширинку, услышал короткий смешок. Повернулся и увидел Сашу, прислонившуюся к косяку входной двери. Она была очень хороша – платье из тонкой кожи плотно облегало её ещё по-девчачьи тонкую фигуру. При взгляде на это платье мне пришла на ум калифорнийская королевская змея красно-жёлтого окраса с полосками, бликующими на солнце. Саше понравилось бы моё сравнение, но, если бы только она знала, что такая змейка считается одной из самых послушных в своём роде, то вряд ли была довольна произведённым эффектом.

Я застегнул молнию на брюках и невозмутимо поинтересовался:

– Я что, перепутал туалеты?

– Нет, не спутали. Это я спутала. – Она говорила медленно и с расстановкой.

– А-а-а-а. Ну, тогда, будь добра, выйди.

– Нет. Я хотела поговорить.

– Прямо здесь? – я развёл руками.

– Ага, тут.

– Я писать хочу.

– Меня стесняетесь?

– Ты пьяная, что ли, Саш?

Я начал злиться, а она сощурилась, подошла близко и, уткнувшись яркими, страстными, как из романа Фицджеральда, губами в рубашку, сказала:

– Вы мне нравитесь. Очень.

Я вдруг перенёсся на двадцать лет назад и увидел Сашу, ещё совсем маленькую девочку, большещёкую и кудрявую. Она сидела в детском стульчике, в заграничном розовом комбинезончике и хлопковом чепчике, которые наверняка подарили израильские родственники.

Дети друзей выросли на глазах, и поэтому были все точно собственные. Я даже вспомнил, хоть и довольно смутно, как жена Президента ходила беременной. Они поженились ещё на третьем курсе, свадьба была в скромном ленинградском кафе где-то на Петроградке, денег ни на что другое тогда ещё не было. Вспомнил, как тогда злился Президент, когда мы со Старым и нашим институтским другом Гейбухом через пятнадцать минут после начала торжества в обычной манере засели играть в преферанс за дальним столиком и орали на всё кафе так, что родители молодых недоумённо оборачивались. «У тебя неинтеллигентные друзья, Егор», – резюмировала мать Президента.

Теперь повзрослевшая Саша упражнялась передо мной в соблазнении, это было смешно, хотя и, честно признаться, довольно лестно.

– Вы же давно развелись и всегда один ходите, я никого никогда рядом с вами не видела.

«Ты просто не в те места ходишь, девочка», – подумал я про себя. А вслух произнёс:

– Сколько тебе лет, помнишь? А мне почти шестьдесят.

– Ну и что? Свете, жене Льва Юрьевича, ещё меньше, чем мне.

– Это другое. Я знал твою мать и очень хорошо знаю твоего отца.

Саша презрительно хмыкнула:

– Только не говорите, что вы тоже трус. Испугались папочку.

– Нет, просто ты мне не нравишься, Саша. Слишком ярко красишься.

– Да бросьте врать, – снисходительно улыбнулась она. – Я же видела, как вы на меня пялитесь.

– Не фантазируй.

Саша сделала полшага назад:

– Ладно, если передумаете, звоните в любое время.

– Это вряд ли. У меня твоего телефона нет.

– Уже есть, я вам сообщение отправила.

– Саш, дай в туалет сходить, а?

Она послала воздушный поцелуй, улыбнулась и, наконец, оставила меня одного. Я облегчённо вздохнул. Посмотрел в зеркало и увидел на мгновение предательскую усмешку на своём лице.

Глава третья
2024. Старый

Пока мы со Светой возились как дети малые, тарталетка в её руках хрустнула, и тесто раскрошилось на мой брионевский костюм. Отсмеявшись, я стал отряхиваться и мельком, скорее по привычке, нежели осознанно, глянул на Эллу. Она не обращала ни на меня, ни на мою жену никакого внимания, только лишь говорила с Михеичем, элегантно прикрывшись листочком меню. В этот момент меня пронзил зелёный луч прожектора – на мгновение, на единое бесконечно мучительное мгновение, мне показалось, что я снова вижу пятна света, плывущие по полу и стенам маленькой комнаты в общежитии на Измайловском, где она обняла меня в первый раз.

Большую часть жизни я знал Эллу как жену моего делового партнёра (никогда не повернётся мой язык назвать Михеича другом). Хотя мы были знакомы с ней ещё с университета. Смешливая Элла училась в педагогическом на курс младше, чем вся наша компания. Я всегда думал, что толстые мальчики могут любить красивых девочек лишь в своём воображении, но в нашем случае всё произошло по-другому. Она по-настоящему влюбилась в меня, прямо сразу же. «Точно?» – потом несколько раз спрашивал я себя и всегда отвечал: «Точно». Это было видно по тому, как часто Эллочка прикасалась к моему плечу, упакованному в мешковатый свитер (я тогда немного стеснялся полноты), но что самое важное, в те моменты, когда все смеялись над какой-нибудь шуткой, она искала глазами именно меня, чтобы посмеяться вместе.

Наш роман длился уже несколько лет, и вот настало время, когда мой лучший друг Бульд выразил готовность стать свидетелем со стороны жениха, всё упиралось лишь в меня, а я… Я в то время упорно не хотел жениться. А кто хотел? Ведь шёл тысяча девятьсот восемьдесят седьмой год, только разрешили индивидуальную трудовую деятельность. Мы подвязались в строительный кооператив, это значит, деньги нужны были на объекты, и тратиться на свадьбу не хотелось совсем. В один день Элла внезапно ушла.

В то время мы сблизились с отцом Президента. Для нас он был фигурой загадочной: будучи сотрудником толковым, но наполовину «жидом», как-то сумел получить назначение на должность директора крупнейшего завода сантехоборудования – высшую ступень в советской и номенклатурной системе. Мы видели его нечасто, но могу со всей ответственностью заявить, что ни одно его появление не проходило незамеченным. Он давал нам сверхценные советы. В конце концов, именно отец Президента и привёл в нашу компанию Михеича, которого все мы (и даже я) встретили с восторгом. Ещё бы, мы хорошо знали его историю: десятилетним мальчишкой оказался на грани выживания, торговал на улице, дубасил всех подряд, был голодный, злой и бедный, кое-как окончил восьмилетку.

Первым бизнесом Михеича стали спекулятивные операции у магазинов «Берёзка», там можно было купить продукты, джинсы, видеомагнитофоны – всё, если есть валюта или чеки Внешпосылторга. Получали их «выездные» – то есть те, кто мог по службе ездить в растленный Западный мир: звёзды эстрады и балета, сотрудники БМП (Балтийского морского пароходства), лётчики загранрейсов. Так вот Михеич их ломал, не «выездных», естественно, а чеки. «Ты купишь у меня сто чеков за двести рублей?», – впаривал он. Сами чеки продаже не подлежали, но, разумеется, продавались из-под полы по курсу один к двум или даже к трем. Ломщики тоже обещали два рубля, а давали один. Рупь за рупь. При пересчёте пачку купюр «ломали» пополам, ловко складывали часть денег, откуда и название. Вся прелесть такого развода была в безнаказанности: гражданин не мог заявить в милицию – он бы сам сразу попал под статью за спекуляцию. Да, мы с Михеичем были из разных кругов и двигались в противоположных направлениях, а, как ни смешно, пришли к одному и тому же. Самое привлекательное в нём было то, как он сразу начал таскать нам объекты.

Элла познакомилась с Михеичем, когда он только вышел из тюрьмы. Их роман развивался на моих глазах: она сразу ему понравилась и он окружил её своим хамоватым вниманием. Я с любопытством наблюдал за всеми его потугами, совершенно уверенный в том, что на интеллигентную девушку (к тому же в меня влюблённую) такие приёмчики не произведут никакого впечатления. Элла так откровенно наслаждалась происходящим, что мне казалось, она делает это специально. Да, я самонадеянно думал, что она затеяла всю эту примитивную игру нарочно, чтобы открыть мне глаза на собственные чувства. Видел какие-то знаки… Какой же я был молодой, как же я ничего не понимал…

И каково же было моё удивление, когда через три месяца знакомства они сыграли скромную свадьбу, на которой Бёрн был свидетелем со стороны плотного и раскачанного жениха, а Бульд остервенело лабал на фоно до пяти утра. Я ещё некоторое время не осознавал трагичность упущенной возможности, а когда осознал – не расстроился, а как-то беззлобно и по-философски принял поворот судьбы. Уже став взрослым, мысленно возвращаясь в то время, я думал, что, возможно, в юности я ещё не любил Эллу с тем сумасшествием, которое догнало меня гораздо позже.

Тут Элла задержала на мне взгляд неопределённого характера, но мне показалось, что она вложила в него всё имеющееся в ней презрение, видения мои тут же развеялись, – я насупился под этим пронизывающим лучом осуждения, и, когда она отвернулась, вздохнул глубоко и обречённо. Классик толкнул меня локтем в плечо:

– Смотри, кто идёт!

К нашему столу приближалась мэр Москвы, Саврасова Ирина Сергеевна, за ней следом шли два крепких сотрудника службы безопасности. На неё многие оборачивались: она шла, гордо задрав голову, по мерцающим глазам было заметно, что она не просто очень довольна происходящим, а ещё и выпила пару бокалов шампанского. К мэру часто обращались за помощью, и никому из просителей не случалось уходить от неё ни с чем – она не давала пустых обещаний, внимательно вникала в проблему, немедленно решала её и затем контролировала выполнение процессов до самого завершения. В благодарность Ирина Сергеевна не требовала ничего, кроме безграничного уважения и такого же безграничного процента за свои услуги. Хорошо, что Президент постоянно заботился о том, чтобы у всех нас с ней были безупречные отношения.

Я немедленно вытер руки салфеткой и встал, остальные тоже поднялись.

– Поздравляю вас, господа, – сказала Ирина Сергеевна. Голос у нее был очень приятный, с хрипотцой. – Это действительно прорыв.

– Этого бы не случилось без вашей поддержки, Ирина Сергеевна, – подлизнул Бульд.

Я стоял рядом с самой вежливой миной, на которую только был способен.

– Да, ну что вы, – засмущалась она. – Хотя, конечно, вы правы. – Тут она обратилась к Президенту. – Мы одно с вами дело делаем, Егор Анатольевич.

– Безусловно, – со всей серьёзностью ответил он.

– Я хотела сказать, как всё-таки похорошела Москва при Левкевиче. Приятно здесь находиться, всё организовано по высшему разряду. Как всегда.

– Рад слышать. Вы только приехали из Индии?

– Да, буквально вчера. Надо сказать, контраст между Москвой и Мумбаи просто потрясает. В нашу пользу, естественно.

– Как же иначе, у нас такие талантливые люди в правительстве работают, – сказал Классик, и было непонятно, подтрунивает он над ней или говорит серьёзно.

– В Мумбаи такое количество проблем, причём проблем нерешаемых, в отличие от наших. – На этом моменте она кокетливо стрельнула глазами. – Криминал, трущобы, экология… Всё загажено, везде мусор, перенаселение, транспорт этот специфический ещё. Вы представляете, там меня «послиха» встречала на бричке, – мэр зашлась в смехе. – Так мы на этой бричке пол-Бомбея протряслись. Не хочу показаться неделикатной, но у меня до сих пор от этого ниже пояса всё болит.

Президент от души рассмеялся и поцеловал её руку, затем жестом подозвал ассистентку, взял микрофон:

– Господа, я хотел бы произнести тост!

Для Президента дежурные светские традиции и вежливые обмены официальными речами не составляли никакого труда, у него это получалось ещё со студенческих времён. То есть ещё тридцать лет назад, когда мы не особенно следили за тем, что и кому болтаем, он тщательно взвешивал каждое слово, никогда не говорил лишнего… Что уж говорить о теперешних временах, когда он приобрёл ещё и определённую долю московской респектабельности, его стало совсем сложно превзойти в речистости. Однако мы всё равно это его умение принижали до простого занудства и не уставали тихонько подтрунивать над ним, за глаза, естественно. Вот и сейчас, как только зазвучал твёрдый голос, а в зале воцарилась тишина, мы с Бульдом в предвкушении переглянулись.

– Я бы не хотел подниматься на сцену, скажу так. Все вы знаете, по какому поводу мы здесь собрались, но мне приятно ещё раз произнести вслух, что я и мои компаньоны (он показал на Бульда, Михеича, меня и Классика) будем строить самое высокое здание в Европе. Но не все знают, как мы обязаны поддержке нашего дорогого гостя – мэра Москвы Ирине Сергеевне Саврасовой. Некоторые из вас помнят, что градостроительный комитет Москвы никак не хотел утверждать архитектурный проект, потому что мы, так сказать, не вписываемся в исторический центр города. Им не нравился проект как раз своей технологичностью. Они посчитали его слишком современным. Слишком инновационным. Я знал, технические трудности накладывают ограничения, поэтому мы готовы уже были отказаться от осуществления этой идеи, но тут, как ангел, явилась Ирина Сергеевна. Она поверила в нас и заявила во всеуслышание, что «Башня будущего должна устремляться вверх и тянуть за собой Москву». Поэтому я от чистого сердца…

– Эта бодяга минут на сорок, – шепнул Михеич Бульду так громко, что я услышал.

– Да, – поддержал Классик. – Человек, который не может кончить тост, ничего не может.

В разговор вмешалась его жена:

– Ты-то об этом много чего знаешь.

Классик, самый плодовитый из нас, сегодня пришёл со всем семейством – женой Рудольфовной и их тремя детьми. Семейная жизнь Классика, в общем и целом, складывалась счастливо: полгода назад они с Рудольфовной пышно справляли очередную годовщину свадьбы, то ли тридцать, то ли тридцать пять лет вместе. Эта парочка была вместе так долго, что столько не живут, и в большей степени это была заслуга Рудольфовны, которая снисходительно смотрела на шероховатости: непростой характер Классика, его секс-вечеринки, гремящие на весь город. Она не отличалась молчаливостью и всё это комментировала преимущественно одной фразой: «Лучше быть женой урода, чем женою садовода». Женщина она была большая и белая, без единой розовинки в лице, и смотрела на всех сурово. Честно сказать, мы все её немного побаивались, и от этого шутили над ней с каким-то нажимом, словно проверяя, до каких глубин можно дойти.

Их старшей дочери Майе стукнуло тридцать, она была замужем за приятным молодым человеком, начинающим бизнесменом, в Компанию не лезла, занималась домом. Молодая пара даже отсела подальше от отца с матерью, подчёркивая свою обособленность от семейных дел. Майя влюблённо смотрела на мужа, а он бережно поглаживал руку жены, переговариваясь с её братьями. Парней было двое – старший Анатолий и непозволительно привлекательный Дэвид, они активно поддерживали отца в стремлении развивать Компанию. Но два брата – две крайности.

Анатолий вырос в Штатах, вблизи Бэйфронт-парка, ничего не знал про суровую российскую действительность и любил подчиняться законам правового общества, которого у нас не существует. Кажется, Толька понемногу начал понимать, как здесь всё устроено, но некоторые вещи его по-прежнему шокировали. Классик упоительно рассказывает историю, о том, как коллега Толика что-то там накосячил с техническим заданием: об этом тот моментально доложил старшему менеджеру.

– Ты что, стукач? – Классик был вне себя. – Переделал бы паренёк свое ТЗ спокойно. Он тебе мешал, что ли?

– Ну, не помогал.

– Куда бежишь-то вперёд паровоза? – давил Классик.

– Так ошибся он, па. Надо уведомить руководство, чтобы такого не повторялось.

– У нас в России так не делают. Решают по мелочам сами, а не бегают к начальству.

– Да, я уже вижу, что ответственность за общее дело и умение работать в команде не входят в базовый набор приоритетов россиянина, – сказал Толик с умным видом. – А ещё к нам в офис скрепок не завезли.

Классик опешил:

– Каких-таких скрепок?

– Канцелярских.

– Больших или маленьких?

– Ну, разных всяких, – серьёзно отвечал Толик. – Я думаю, среднего размера. Маленькие плохо подходят для больших бумаг, они врезаются и повреждают документ.

Тут Классик вспомнил Минаева и рекомендовал сыну срочно звонить Скрепкамену.

– Это не смешно, папа. Скреплять-то нечем.

Классик округлил глаза и повёл его смотреть «Служебный роман», а потом «Гараж» и далее по списку. Мы наивно полагали, что доза советской культуры, впрыснутая отечественным кинематографом, может в корне изменить ситуацию, но Рязанов и компания на взрослых американцах работает не так эффективно: еще через неделю Классику передали докладную сына «Мой коллега (такой-то) систематически опаздывает на работу на семь-десять минут и громко слушает музыку на рабочем месте. Мне это мешает. Прошу принять меры». «Дезадаптирован и травмирован» – резюмировал я, и Бульд смеялся над моей шуткой.

Сейчас Толику нашли место, где он сможет проявить западные таланты – он управляет галереей искусств и сам закупает туда скрепки. Фактически галерея – это дочка Компании, она находится под патронажем Классика, но, в целом, является самостоятельной организацией. Классик и сам давно уже в искусстве, я раз сто был у него на московской даче, где на публичное обозрение было выставлено не менее десяти вполне узнаваемых подлинников искусства. Каждая такая находка требовала особого оформления – картины и скульптуры огорожены бронестеклом, рамки снабжены техническими средствами охраны, а на каждом этаже дежурили по паре охранников.

У Толика же есть западные связи и свободный английский, так что никто из совета директоров не был против, чтобы он занял пост управляющего галереей. Денег она, понятное дело, не приносит, поэтому, по большому счету, нам плевать, что там происходит.

Удивительно ли, что общение с младшим сыном приносило Классику куда больше удовольствия. Дэвид был самый младшенький из всех наших детей и потому самый любимый. Старшие брат с сестрой, да и родители баловали его нещадно: к девятнадцати годам у него уже было всё – отдельная квартира, новенький «Феррари», доля в Компании – к тому же парень был невероятно, просто фантастически красив! По слухам, в первый же год своей работы он переимел всё женское население отделов Компании. Нам с Бульдом, естественно, всё это не слишком нравилось, но даже я при разговоре с ним поддавался кошачьему обаянию, чего уж говорить о женщинах. Он боготворил отца, но не идеализировал его. Унаследовал его гибкость и «законам улицы» подчинялся охотно.

Рядом с Рудольфовной сидел её племянник Никита, симпатичный молодой человек лет двадцати пяти, тоже наш сотрудник, айтишник. Из всей семьи он впечатлял меня меньше всех – много не говорил и тихо улыбался, ни капли не взяв себе от жёсткого характера тётки.

– Где ваш Димка Бёрн? – не унималась Рудольфовна. – Даже сюда не смог приехать!

– Милая, ну помолчи, – поморщился Классик. Он навалил себе в тарелку целую горку черной икры и теперь вяло забрасывал её ложкой в рот.

Стол был уже почти пустой, среди закусок остались лишь баклажаны. Я потянулся за ними вилкой и расстроился: порезаны слишком тонко. Кто же так делает?! Баклажанчик – овощ некапризный: любит лучок и подсолнечное масло. Благосклонен к базилику и розмарину, кориандру. Уважает молотый перчик, тимьян, иногда и эстрагона можно добавить, по настроению. И чесночок с ним хорош в любом виде: и натёртый сверху, и положенный зубчиками между баклажанных слоёв. Однако тонкой нарезкой можно всё испортить. Я покачал головой, свернул закуску в рулет и откусил, – съедобно, но не более.

Компания за столом стала изрядно повеселевшей, один только Михеич дремал, развалившись на стуле. Галстук у него почему-то был зажат в левой руке, а воротник белой рубашки распахнут.

Бульд пересел ко мне на свободный стул:

– Слушаете, что несёт Маникеев?

Наши дети все столпились за дальней частью стола, и им разгорячённо вещал подошедший генеральный директор управляющей компании. Они встречали его нетрезвые пафосные реплики снисходительными улыбками.

– Дело в верности, во всех её проявлениях… не только работе, хотя это важно, не спорю. Я говорю… Я имею в виду преданность делу, преданность Родине (тут Поля захихикала и уткнулась Карине в плечо), преданность партнёру. Всё надоедает, это ясно, что-то за неделю, что-то за год, но… – В назидание Вячеслав поднял указательный палец. – Нужно смотреть в самую глубь личности, в самую суть дела, и тогда всю жизнь можно находить там что-то новое и интересное.

– Это правда, – вмешался Классик, повысив голос. – Мой приятель, спустя восемь лет брака, обнаружил у жены новую и интересную племянницу.

Генеральный директор осёкся, а затем громко и подобострастно рассмеялся, содрогаясь как желе:

– Вы так потрясающе шутите, Антон Палыч, ну просто бесподобно! Лучше, чем Райкин и Жванецкий вместе взятые.

От этой неуклюжей высокопарной похвалы за шутку, облетевшую весь интернет, Классик поморщился и отвернулся.

Как раз в это время огромный экран потемнел, и под напыщенную музыку на нём стала проступать широкая дорога, по обе стороны которой появлялись нарисованные фигуры в дурацких костюмах – очевидно, мы. На дисплее были видны только наши спины: один полноватый, другой опирается на трость, у третьего в руках зажата масштабная трехгранная линейка… Президент, – догадался я.

Все прогуливающиеся по залу поторопились занять свои места, даже банда «ростовских» приумолкла и вытянула шеи.

– Похоже, сюрприз от департамента маркетинга, – донёсся до меня шёпот.

Мультипликационные «мы» стоим и смотрим, как строится Башня во сто крат ускоренной версии: вот появляется фундамент, устанавливается стальной каркас, блоками нанизываются уровни, этаж за этажом, так до самого верха, красивая будет зараза. Наметился шпиль, сверху вихрем спустилось остекление. Внезапно трансляция прервалась: мы на экране задёргались в разные стороны, дисплей заморгал и погас.

Я услышал, как Михеич громко выругался.

По залу раскатился низкий голос:

«Приветствую вас, сотрудники Компании и господа акционеры. Хороший сегодня вечер, не правда ли? Агрессивная империя, стремившаяся к глобальной монополии, не гнушающаяся незаконными вливаниями в бюджет, хитрыми схемами, рабским трудом. Потрясающая презентация, впечатляющие цифры, поздравляем, вы привлекли наше внимание».

Сзади повскакивали люди, два техника с ноутбуками побежали за кулисы. Когда сотрудники службы безопасности окружили нас со всех сторон, я понял, что всё пошло не по плану. Суета на сцене привлекла всеобщее внимание: гости стали переговариваться, кто-то недоумённо рассмеялся.

«Прошу вас, примите наши соболезнования по поводу смерти одного из вас. Задумайтесь, вы ещё не начали строить Башню, а уже несёте потери. Не считаете ли вы, что это дурной знак?»

– Господа, прошу прощения, технические неполадки. – Президент взял микрофон и оборвал голос.

Я облегчённо вздохнул и потянул ворот рубашки, чтобы хоть немного воздуха коснулось вспотевшей шеи, промокнул тканой салфеткой мокрый лоб.

К сидящему Бульду подошёл Александр, его начальник службы безопасности:

– Аркадий Георгиевич, у нас проблема.

– Что ещё?

– Дмитрий Миронович Бронштейн погиб, – услышал в абсолютной тишине я и ещё, как минимум, двадцать человек.

Глава четвёртая
2024. Михеич

Сегодня меня разбудил звонок от Ромы, судя по графику, он сегодня в «личке».

– Ну, – недовольно сказал я.

– Просили разбудить пораньше, шеф.

– Точно.

Я ночевал в своем пентхаусе в Сити, который купил всего месяц назад. Место было модное и для меня удобное: недалеко и до штаба, и до «Джона», где я обычно встречаю тёлок или бедолажек. В моей личной классификации тёлками я называл коммерческих, а бедолажками – тех, кто от меня хочет чего-то: гуччи-шмуччи, туфли, сумки там, Бали-шмали. Есть ещё и овцы, шаболды, шмакодявки, даже крокодилы вонючие, но такие барышни в «Джона» не ходят. Элла с Тёмой уехали за город, а у меня дела в городе не абы какие: встречать я должен своих магаданских семейников, мы в восьмидесятых вместе сидели. Я, правда, ещё с воли их знал: серьёзные, «рабочие» такие.

Досчитав до пятнадцати, рывком поднялся с кровати, поставил на пол сразу обе ноги, посмотрел на себя в зеркало. Видок так себе, помятый. Десять минут контрастного душа исправили ситуацию, и я вышел красноватый, но посвежевший.

– Эх, хорошо, – гаркнул я в пустоту.

Похлопал себя по небритым щекам, оделся и открыл входную дверь. Вот и они – Ромка, Генка уже стоят у входа. Кто-то скажет, что это полная хрень: не высовывать нос из хаты без охраны – но этот кто-то просто не был знаком с Дедом Кусо. И не будет знаком, его размазало в две тысячи девятом от самодельного взрывного устройства, или проще – СВУ, заложенного в лифте. С тех пор у моих ребят задание ежедневное – вылизывать каждый уголок парадной, начисто вылизывать, пока не заскрипит.

– Слышь, долго мне ещё ждать? – спросил я.

– Шеф, всё чисто, можете выходить – сказал Ромка.

Когда я брал в охрану бывших спецов, то думал, что они, конечно, быстрые и собранные, но недалёкие и по природе своей полные дебилы. Платил им копейки, часто увольнял, а они по всей России потом рассказывали, что перевозили михеичевские миллионы. Только вот бывший контрактник Ромка был на всё это не похож. Видно, от моего авторитета он стал беззащитный, нерасторопный, всё у него из рук валилось. Хотел его уволить, да тут оказалось, что он нормально рулит и парень хороший, с юморком, так что работает он у меня теперь и водилой, и в охране.

– Куда едем, шеф?

– Приехали ко мне Вадик Петров и Вова Шпак, знаешь таких?

– Знакомые фамилии, – с уважением покивал Ромка.

Я не стал вокруг да около ходить, сказал:

– Едем на Малую Лубянку, там покажу.

– Хорошо.

Затем он помолчал немного и неуверенно спросил:

– Шеф, а можно вопрос?

Я махнул рукой, и мы тронулись, сзади двинулись два джипа охраны.

– Валяй.

– А вы друзья с Вовой Шпаком?

– Друзья, – я крякнул. – Слово-то какое… Землячки они мои. Землячки. Знаешь, тюрьма место ужасное, не поспоришь, но даже там есть место для приколов. Вот, представь себе, барак, кровати в два яруса, человек шестьдесят в одной комнате. Сечёшь, Ром? Был там один мужик, Пономарь. Забегает вдруг довольный и говорит: «Сегодня бухаем!» Мы повскакивали, говорим: «Как, чё случилось?», он отвечает: «У меня сын родился». Мы и говорим: «Слышь, дебил, у тебя сроку сколько?», «Тринадцать», отвечает. «А сидишь сколько?», «Полтора года», «Так какой сын у тебя, баран?!»

Рома радостно засмеялся:

– Надо же! Даже я бы так не облажался.

– Вот-вот, а с Вовой Шпаком была история следующая. В лагерь, когда приезжаешь, на работу надо было ходить обязательно, поэтому я заприметил там цех металлообработки. Там схема такая, первые три месяца ты – ученик, то есть никто с тебя норму не спрашивает, и отказа от работы нет. Вот поучились мы и – на тебе! – теперь типа экзамены. Выходит Коля Магадан – «пять», выходит Вовка – «четыре», выхожу я – и «неуд», не сдал. Так вот эти бараны начинают работать норму, а я нет, я ж ученик.

– Так вы, что ли, специально не сдали? – восхитился Рома.

– Ну! Спецом, естественно! Вадик и Вова тогда уважением ко мне и прониклись, они-то вкалывали как проклятые. Прикинь, прошёл где-то год, когда начальник цеха Андреевский, питерский, кстати, тоже, он и сам пятнашку отсидел; глянул на это всё и говорит: «Я знал, что вы тупые, но что вы насколько тупые? Вы реально думаете, что Михеич станок не может освоить? Да вы откройте его личное дело и почитайте!» Вот и накрылась моя схема.

Я раскинулся на заднем сидении «Майбаха». От воспоминаний захотелось курить, жаль, что уже лет двадцать не курю. Нажал на кнопку и опустил стекло. Мне «мерсы» не очень нравятся, но даже я не скажу, что это плохая машина.

Рома не унимался:

– И что, шеф? Вы работать пошли?

– Да, пришлось… Выбрал тогда токарно-винторезный станок, как сейчас помню – ТВ 320, вот стоишь себе, запчасти пиляешь. Я потом неплохо, кстати, наживать там стал, делал пряжки для джинсов «Ли», «Леви Штраус», «Вранглер», потом их продавал за чай.

– Здорово!

– Ну а как, конечно, здорово. У меня глаз-алмаз был, не то, что сейчас. Там сотки миллиметра надо было ловить.

– А со вторым как?

– С Вадиком Петровым?

– Да.

– Сейчас расскажу. Мне в то время туберкулез лёгких поставили, причем не абы какой, а фиброзно-кавернозный. Ты, если не знаешь, пошурши в интернете потом, болячка страшная. Так вот, а выглядел я абсолютно здоровым, вес девяносто килограмм, мощный такой, щёки румяные. Начальник больнички в шоке, как, мол, так. Даже подходил ко мне, говорил: «Душой чую, что ты врёшь! Но поймать не могу». Вот-вот. А Вадька тоже там лежал, имитировал приступы астмы, только его быстро раскололи. Он потом допытывался у меня, как, мол, ты начальника обманул, ведь на рентгене – реальная дыра в лёгких. «Ты что-то путаешь, – говорю. – Болею я». И только спустя много лет я ему правду сказал.

– И как было, шеф?

– Была такая серортутная мазь, от этих всех, ну, не от мошек, а от этих… короче типа от вшей. А была ещё и белая ртутная мазь на основе ртути, ну вот, этим я перед рентгеном всегда себя и смазывал: спереди, сбоку и со спины. Вот тебе и дыра на всё лёгкое.

– Просто обалдеть, – сказал Ромка. – Много вы всего такого знаете?

– Да ты с моё поболтайся по тюрьмам… Э-э-э жди, ответить надо.

Звонил замначальника полиции по оперативной работе, с недавних пор товарищ мой:

– Михал Михалыч, день добрый! Виктор Давидович беспокоит.

– Вещай, Давидыч.

– Вы просили всё разузнать про ДТП с участием Бронштейна. Дела обстояли так: в дежурку поступил вызов примерно в 20.30, ДТП с летальным на мотоцикле на пересечении Сколковского шоссе и Весенней улицы. На место сразу прибыл сотрудник ДПС и парень из уголовного розыска. Парня я хорошо знаю, Ваней зовут.

– Что говорит?

Событие вроде бы рядовое. Ваш Бронштейн ехал на мотоцикле очень быстро. Двигался по Сколковскому шоссе по направлению в город, а грузовой «Фрайтлайнер» по стрелке поворачивал с Весенней направо.

– Фура, что ль?

– Фура. По отчету – вообще целая, небольшие вмятины на решётке радиатора, а вот чёрный спортивный мотоцикл Panigale V4 всмятку. Залетел под днище.

– Да, Димкин байк. Смерть мгновенно?

– Ну, а как тут иначе…

Я ненадолго прикрыл глаза:

– Что с водилой фуры?

– Ничего, – ответил Виктор Давидович. – Виноват мотоциклист, фура на зёленый ехала.

– Понял… Ты сказал, вроде бы, рядовое. Что не так?

– Рассказываю. Когда уже всё оформили, Иван заметил неполадки в светофорах.

Я нахмурился.

– Оба светофора, на шоссе и на Весенней, на момент ДТП горели зелёным.

– И что?

– Налицо сбой алгоритмов. А значит, есть подозрение на манипулирование системами светофоров на том участке.

– Взломали светофор, что ли? – удивился я.

– Возможно.

– Может, это как-то связано с теми цифровыми полупокерами, которые представление на открытии устроили?!

– Сложно сказать, Михеич. Это уже работа «Управления К», мы всю информацию передали ответственному по городу.

– Кто такой?

– Шеф мой, полковник Плиев, начальник полиции города Москвы.

Глава пятая
2024. Президент

– У каждого из нас есть хобби: кто-то коллекционер, кто-то путешественник, а я – охотник. Охотник в прямом смысле слова, не в метафорическом, – люблю охотиться на кабанов и оленей. Для этого я построил в Карелии свой заповедник, ведь если любишь брать – люби и сохранять.

Я постарался, чтобы всё это прозвучало с оттенком скромной гордости. Передо мной сидела популярный финансовый блогер Юлия Андреева, в интернете известная как @Mistika911, одна из тех, у кого подписчиков больше, чем людей, которых я встречал за всю жизнь. Опыт был для меня новый и пока что приятный – блогерша была очень симпатичная, на вид лет под тридцать.

– Егор Анатольевич, очень рада знакомству и что вы согласились на это интервью. Давайте будем честны, так как далеко не каждому удаётся пообщаться с вами лично. Я бы хотела задать как можно больше вопросов и про бизнес, и про личные аспекты вашей жизни. Думаю, вы и сами знаете, что о вас сейчас говорит практически каждый информационный портал.

– Я так понимаю, вы слышали, что Компании удалось выиграть крупный тендер на строительство башни «Московская Высота»?

– Конечно. О Башне пишут все известные СМИ, они называют её не иначе как «Московская Бурдж-Халифа». Насколько я знаю, дубайская башня проектировалась как «город в городе», с собственным парком, бульваром и прочим. Неужели Москва готова бросить вызов миру и сделать похожий проект? А главное, в какую стоимость он обойдётся?

– Это не просто небоскреб, это целый архитектурный комплекс. В восточном крыле, например, будет располагаться торговый центр, а в северном – роскошная штаб-квартира Компании.

– Я смотрю, вы никогда не забываете, что пришли из холодного Ленинграда?

– Я забыл, вас называть Юлия или Мистика?

– Можно и Юлия Сергеевна, если вам так будет комфортнее. Псевдоним оставим для привычного обращения моих подписчиков.

– Вы очень умны, Юлия Сергеевна, – серьезно ответил я.

Блогерша разулыбалась:

– Спасибо.

– В верхней части здания находится огромный пентхаус стоимостью в пятьдесят пять миллионов долларов. Мы всё ещё думаем, кому бы его подарить?

– Между кем и кем выбираете?

– Между Человеком-пауком и Карлсоном.

По тому, как блогер вежливо улыбнулась, я понял, что она восприняла мою шутку слишком серьёзно. Я сжалился и пояснил:

– Между американскими и шведскими инвесторами.

– Егор Анатольевич, с чего всё началось и как Компании удалось вырасти в условиях жёсткой конкуренции со стороны других игроков?

– Компании уже более тридцати лет, мы вместе с ней прошли сложный путь от небольшого магазина сантехники и светильников до статуса одной из крупнейших девелоперских компаний в стране. Всё дело в партнёрстве. Я убеждён, что крепкая спайка внутри Компании – один из важнейших факторов успеха. Только благодаря нашей стабильности мы обзавелись приличными внешними связями: работаем с банковским сектором, финансовыми и государственными структурами.

– В прошлом Компания предпочитала классический формат «мелкой нарезки» площадей торговых комплексов, при котором места отдаются в аренду частным неизвестным предпринимателям. Почему? Не вредило ли это имиджу Компании?

– Это было очень давно, в те времена, когда арендные ставки при мелкой нарезке были гораздо выше. Все свои ошибки мы увидели и, я считаю, вовремя исправили. Сейчас мы работаем по-другому, абсолютно изменив подход к зонированию торгового пространства. В Башне, например, будут и большие магазины, и для среднего класса, и бутики для премиум-сегмента. У нас уже есть предварительная очередь трендовых арендаторов.

– Продолжу вашу аналогию, вы считаете себя ближе к Тони Старку или Скруджу МакДаку?

– Вот с этими людьми я не знаком, – попытался пошутить ещё раз.

Юлия сочувственно посмотрела на меня, я пожал плечами.

– Скажите, а какой совет вы даёте людям, которые только начинают работать в Компании?

– Я не раздаю советов. Тем более бесплатно.

– Хорошо, вы же не против поговорить про личное? – не дожидаясь моего формального ответа, она продолжила. – Семь лет назад от онкологии умерла ваша супруга, и вы создали крупнейший сертифицированный онкологический центр с десятками подразделений. Можно ли сказать, что именно потеря близкого человека стала своеобразной жертвой, которая сподвигла вас на такие свершения?

Я хотел покровительственно сказать, что раз она выдающийся инвестиционный аналитик, то ей следует поупражняться в алгоритмах поиска связей между событиями, лежащими в абсолютно разных плоскостях, но тут же удивился, что смерть Лилички вытащила наружу несвойственный мне сарказм. Видимо я молчал довольно долго, потому что взгляд блогерши из сочувственного стал озадаченным.

– Я просто увлекаюсь медициной. Если бы не Компания, то стал бы врачом.

– Вы потеряли одного из компаньонов Дмитрия Мироновича Бронштейна. Как это отразится на работе Компании?

Всё это блогерша проговорила так же спокойно, как и остальное, но мне показалось, что именно эта тема ей гораздо интереснее.

– Это ужасная трагедия. Дима был нам настоящим другом и компаньоном, это огромная потеря, но так устроена жизнь, и она продолжается. Нас осталось пятеро, и мы по-прежнему сильная команда. Сами мы уже давно не занимаемся операционной деятельностью, для этого у нас есть управляющая компания.

– То есть вы планируете впускать в Компанию нового акционера? Возможно, кто-то из наследников Дмитрия может представлять интересы семьи?

– В скором времени мы сделаем официальное заявление по этому поводу на основании решения семьи покойного.

– А в чём может быть решение?

– Тут не может быть больше двух вариантов: либо мы выкупим долю Дмитрия, либо наследники войдут в состав акционеров Компании.

– Насколько мне стало известно, полиция рассматривает версию убийства? – она вперилась в меня взглядом.

Вот этого вопроса я не ждал совершенно! Девчонка решила, что она не инвестиционный блогер, а криминальный профайлер, хорошо, позволим ей это, почему нет. Только откуда у неё эта информация? Вопрос в том, насколько самостоятельно она действует. Надо запросить в БУИБ[1] информацию про Мистику911. Проблема блогеров в том, что у них нет ограничений, как таковой самоцензуры. Больше никаких интервью частным лицам. Теперь только официальные СМИ.

– Такая версия мне пока неизвестна, – аккуратно ответил я. – Мы убеждены, что произошедшее является несчастным случаем.

– Есть какие-то факты, подтверждающие вашу убежденность?

– А есть факты против?

– Спасибо, Егор Анатольевич, мне было приятно с вами познакомиться. Видно, вы один из тех людей, которые знают, как добиться успеха.

Я вышел из кабинета взвинченный. Выдохнув, набрал всех по фейс-тайму:

– Через час жду вас в офисе. Срочно! У нас течёт изо всех щелей!!

Глава шестая
2024. Бульд

К моему ресторану «Фонтан» я подъехал за пять минут до назначенного времени и не смог припарковаться. Это и радовало, и бесило.

Мы с товарищами по бизнесу говорим так: у нас есть семья, но никому не запрещается иметь любовницу. Наша семья – это Компания, в которой мы все вместе, но при этом у каждого есть отдельные проекты: Старый несколько лет назад с головой ушёл в ювелирку и рестораны, вместе с Классиком они держат бренд GANSA, а это проектов двадцать, не меньше, открыли всероссийский гастрономический фестиваль «Да, поем!». Сам Классик законнектился с япошками и уже пару лет развивает косметическую линию, успешно или нет, никто не знает, боюсь, даже он сам. Михеич открыл сеть подпольных казино.

У меня в том числе рестораны. Один из моих проектов – сетка японских суши-баров, тридцать шесть точек по всей Москве, никакой лирики, беру количеством, сам суши не ем. Не люблю после того, как попробовал их в Японии и понял, что ничего общего между этими двумя понятиями, кроме названия, нет.

Я не ресторатор, законов и правил построения ресторанного бизнеса не знаю. Вот вилочки-ложечки сам подбираю, это да, люблю кормить друзей, это да. С суперуспешным «Фонтаном» мне просто повезло – год назад я случайно познакомился с итальянцем Джованни, подающим надежды молодым шеф-поваром, у которого уже довольно успешно работал один питерский ресторан. Я каким-то чудом выбил просто золотое место на Театральной площади и под этот проект перевёз Джованни в Москву. На таком месте спрос был бы, даже вздумай мы торговать несвежей шавермой, но это не наш метод. Мы с Джованни за полгода построили архитектурное чудо и поставили, на мой взгляд, просто потрясающую кухню – полуавторскую, полудомашнюю с чеком чуть выше среднего. «Фонтан» стал одним из самых модных мест в Москве, четыреста пятьдесят посадочных мест и средняя наценка на блюда порядка пятисот сорока процентов приносила нам оборот в девяносто миллионов за месяц.

– Аркадий, привет! – радостно подбежал ко мне Джованни. Его сильный миланский акцент был естественным: он смягчал почти все согласные, а особенно «л», говорил очень путанно и сложно, заменял обычные слова на странные конструкции, но я уверен, что он больше играл, утрировал речь, делал её гротескной; просёк, как тащатся от всего этого москвичи. А они охотно шли на Джованни, ведь каждого гостя он встречал как лучшего друга и не важно, что уже через минуту не мог вспомнить их рожи и здоровался заново.

Мы проходили через внушительный зал – там я с удовлетворением не обнаружил ни одного свободного столика, потом вышли на открытую, залитую солнцем террасу – «полянку Мидаса», не меньше, именно тут делались основные бабки.

Все гости повернулись ко входу и, заметив Джованни, зааплодировали не хуже, чем рок-звезде. Он, раскрасневшись, поднял вверх обе руки и артистично раскланялся в обе стороны:

– Угосчайтесь, друзья! – громко сказал он. – Ешьте и пейте у Джованни дома!

Все одобрительно зашумели. Я оставил его позади, а сам, радуясь, что надел непрозрачные солнечные очки, с беззаботным видом направился к центральному столику, с постоянным резервом на моё имя. Итальянская звезда скоро присоединилась.

– Рассказывай, Джованни. Как дела?

– Ну как! Смотри вокруг! Идёт, всё идёт. Этот территория, этот место, очень успешно.

– Всегда так? Полная посадка?

– Семпре[2].

Я открыл барное меню, оно пестрело десятками новомодных креативных позиций от шеф-бармена, его довольная физиономия красовалась здесь же, чуть ниже: «Черноплодный космо», «Молоко бешеной коровы», «Голый Чебурашка», «Малина и соль», «Голубой миланец».

– Голубой миланец, это ты, что ли? – подколол я Джованни и подозвал официантку, спешащую с заказом, – Принесите «Американо декаф».

Она ослепительно улыбнулась и засеменила дальше, её оливковая клетчатая юбочка была словно накрахмалена и поэтому слегка взлетала при ходьбе.

– Твоя задумка? – спросил я Джованни.

– Красивый девушки – важная состав бизнеса, Аркадий.

– С этим спорить сложно. По обороту идем по плану?

– Мульто плана!

– Какие замечания по кухне?

Джованни встал и опять обратился к присутствующим:

– Москва, тебе вкусно? Всё хорошо?

Зал огласился криками и женскими хохотками: «Джованни, мы тебя любим!», «Белиссимо!», «Мульто бене!»[3], «Прекрасно!»

Я удивлялся, как при такой активности: встал-сел-встал, туда побежал-сюда вернулся, – он умудрялся не терять в весе, и скорее был похож на хинкали, чем спагетти.

Джованни поблагодарил всех жестами и, разгорячённый, сел на место:

– Видишь? Всё топ. Со дня в день мы ожидаем этого вашего критика… Володимир.

– Бориса, – поправил я.

– Certo[4], Бориса.

Бориса знала вся Москва. Меня нет в соцсетях, но, похоже, все остальные есть, потому что Бориса читают, комментируют и за что-то любят.

– Я подписки сделал на его аккаунт, – Джованни поёрзал и вытащил откуда-то из-под объёмного живота смартфон. – Смотрю там, гляжу. Лица его не видно, но голос-то мы слышим. Я делал запись включённой всем нашим персоналу. Так что мы по голосу его исчислим.

– Не переживай, – я пожал ему руку. – У нас вкусно, персонал вышколенный, ты на месте… Всё шикардос!

– Джованни не парится! Но он написал плохой отзыв на ресторан ваш друга, который Лев Йурич.

– На «Хочу Хачапури»?

– Вроде… или нет… Секундочку, уна секунда. Да, на «Хочу Хачапури».

Судя по аккаунту, Бориса читало более пятнадцати миллионов человек. И в очередной раз мне стало не по себе от всех этих немыслимых цифр. В советское время хороший тираж газеты или журнала был примерно от пяти до десяти миллионов: «Вокруг Света», «Огонёк», «Юный натуралист». Перед глазами возник отец, внимательно читающий «Правду» в своём любимом кресле: его невозможно было отвлечь до тех пор, пока он не прочтёт всё до последней страницы. Был и абсолютный рекордсмен вроде «Аргументов и Фактов», газета, как сейчас помню, в 90-е годы была занесена в книгу рекордов Гиннеса из-за самого громадного тиража в мире – что-то около тридцати миллионов экземпляров. Представьте только это число, тридцать миллионов! В Дели сейчас живёт столько же. А здесь всего один злосчастный критик, который публикует, что его душе угодно. Хоть каждые полчаса, хоть каждые пять минут! При этом аудиторию он имеет всего в два раза меньшую, чем крупнейшая газета в СССР, и работает сам, без цензуры. В поразительные времена живём.

– Во-о-о-от, – прервал мои размышления тягучий голос Джованни. – Смотри, как он придумал!

Шеф-повар протянул мне телефон с текстом:

«Как всегда, дождавшись десятого дня с открытия, наступает время поговорить о новом ресторане известного холдинга GANSA – “Хочу Хачапури”. Изучил новости по ресторанным порталам, подготовился к визиту, помусолил меню и что важно (именно тут!) – винную карту – если я всё верно понял, проект создавали в коллаборации с частной винодельней от Энцо. Коллаборация интересная, на мой взгляд, но и ожидания сразу двойные!

Вечер выходного дня, а бронь – я звонил за сутки – далась легко. Это не странно, ведь ресторан свежий, рекламу ещё не подключали, ну и, конечно, учитываем просто огромную площадь заведения: 520 посадочных мест, если верить сайту, целых пять залов. Гостей много, они делают ресторан дышащим, живым, при этом вакантные места есть. И никто не мешает друг другу. Оживлённая локация, даже козырная, располагает к грузинскому застолью – я насчитал пять небольших банкетов разной степени веселья.

Начинается наше знакомство не очень ладно. Хостес, наверное, прекрасный человек, но… как минимум, уникальна. Она не говорит ни слова после приветствия, которое пришлось отпускать три раза, пока “машинка” не завелась. Как можно не включить гостеприимство, даже банальными фразами про “ВЫ Па-А-аУЖИНАТЬ”? “ВАС СКОКа-А-а?”, “ВЫ Бра-А-аНИРа-А-аВАЛИ”? Не говоря уже о: “Гамарджоба! Вы у нас первый раз? Тогда давайте я вам с гордостью покажу наш ресторан. У нас есть самый большой в городе тонэ, самый опытный шеф-повар, самая большая винная комната и примерно сто пятьдесят залов, куда желаете присесть?”

Проводили, молча усадили за столик без выбора хотя бы из двух вариантов. При таком-то размере! Ладно, смотрим дальше. Два банкета уже горячи и поют песни, почему-то на армянском и испанском, уставшие дети играют в догонялки, а вокруг активно курят кальяны, что для меня так совершенный ад! Спрашиваю: “А где у вас не курят?” Удивляются, нехотя, провожают и усаживают за другой диван, едва в десятке метров от курящих. Думают, наверное, что проблема решена, дым – он дисциплинированный. Ну, да ладно.

Интерьер – дорого-богато, явно кто-то Важный спросил: “А какой у вас самый престижный дизайн ресторана – заверните нам два!” Современно, с использованием высококачественных материалов и с минимальными этно-мотивами. Много кастома, много ткани, много диванов, разная мебель – выбор посадки под разные спины и… не только спины. Слышен приятный джазовый вокал в одном из залов, что для меня совершенно оторвано от кавказской культуры. По виду зала, не зная громкого названия и не заглядывая в меню, не сразу определишь кавказскую направленность ресторана. Наверное, так модно? Так расширяется целевая аудитория?

Первый лёгкий комплЕмент – кусочек тёплого шотиспури с самодельным, как сказали, сацибели. Мило для недорогого ресторана. Слишком просто для такого важного.

Чебурек с бараниной (560 р.). Я, конечно, не спросил, сколько будет в порции, а тихое меню молчит, и крайне удивлён – он один! Так ещё и бедноват: меньше баранины я не видел никогда. Итого: удивил ценой, удивил толстым тестом, удивил бедностью. Нужны репрессии, ох нужны!

Харчо (820 р.). Такой очень… очень усреднённый вариант. Бульон не назвать насыщенным, только аромат обещает радость, грудинки совсем немного, специй едва половина от привычного. И цена при этом… Я не опечатался – 820, я опечалился!

Хинкали – поштучно не продают, только порцией в четыре штуки (750 р.). Надо, конечно, пробовать всё, но пока советую брать те, что в разделе от “шеф-повара”. Сами хинкали небольшие, лепка не кажется ажурной, складки пересчитывать не хочется, чтобы не расстраиваться, но вот тесто реально хорошее, а фарш крупный, не сбивается в котлету. И по пропорциям идеально, бульон настоялся взаперти. Пока “пятёрка”! Из минусов в этом, первом от рождения, меню. Отгадайте, что значит “Хинкали из баранины”? Баранина с говядиной, так придумал шеф…»

От чтения меня оторвал звонок Президента. «…Течёт из всех щелей!!» – интересно, что опять? Я взглянул на часы:

– Ладно, плевать мне на этого Бориса, имел я его ввиду.

Из-за московских пробок я опоздал и подъехал к офису позже остальных. За столом уже переговаривались Классик со Старым, Президент с видом великомученика разбирал бумаги:

– …тогда, в двадцатых числах должно завершиться остекление торгового комплекса «Питер» на Тихорецком бульваре, успеем, – сказал Президент. – Бульдик, заходи! Мы без тебя не начинали.

– Отлично. По какому поводу собрание?

Президент понажимал кнопки планшета, и на одном из дисплеев крупным планом высветилось сосредоточенное лицо Михеича. Мы с Классиком махнули ему рукой.

– Журналистам уже известно, что Бёрна убили, – сказал Президент.

– Этого стоило ожидать, – заметил Классик.

Старый добавил:

– Однако не так быстро…

– Чем это нам грозит?

– Неприятностями. Расследование, проверки, намёки и обвинения в СМИ.

– Да, это неприятно.

– Это больше, чем неприятно, – сказал я. – Затюкают-замучают, как Пол Пот Кампучию.

К этому моменту все уже смирились с фактом смерти близкого друга, и теперь пришло время различных мыслей и домыслов о том, как этот инцидент может повлиять на выигранный тендер и остальные проекты. Лично мне на эти вопросы ответ очевиден – никак не повлияет. Президента, по-видимому, больше всего заботил пошатнувшийся авторитет Компании.

– Чё делать-то? – нарушил тишину изменённый динамиком голос Михеича. – Я, кстати, памятник ему заказал… у этого… Церетели.

После секундного молчания в разговор вступил Классик:

– Выяснили содержание завещания?

– Его так и не нашли, – ответил Президент. – Мы говорили с ним об этом ещё при жизни. Формально у него есть только один наследник – сын. Если бывшая жена и любые третьи лица не упомянуты в завещании, то Борька получит печёнку всю…

– Нам крайне нежелательно, чтобы наследников было много, – сказал Старый.

– Однозначно, – добавил Классик.

– Есть ещё кое-что. Мне звонила жена Бёрна, мало того, что они не могут найти завещание, так и с его личных счетов исчезли все деньги. Их кто-то вывел уже после смерти.

Все реагируют ожидаемым образом: Классик перестаёт жевать, мы со Старым переглядываемся, Михеич не удивляется, видно, Президент поделился с ним информацией как только получил её. Из-за этого только он один выглядит безучастным и продолжает что-то насвистывать себе под нос.

– Да, парни, это не смешно.

– Ты думаешь, кто-то деньги украл? – спросил Старый.

Я повернулся к нему:

– А что, есть другие варианты?

– Я хочу, чтобы мы были предельно честны друг с другом. Вы знаете, что в последнее время Бёрн не доверял никому из нас. Если раньше я хотя бы знал, сколько денег на счету, видел в Тетрадке, то с недавнего времени он перестал делиться со мной и этой информацией. Я только знаю, что он хотел создать трастовый фонд для сына и бывшей жены.

Фонд – это удобно, фонд выступает кошельком, в котором собраны различные средства – движимые имущества, недвижка, даже доли в бизнесе. А самое привлекательное в нём – это отсутствие налога на прибыль, как и то, что имущество в кошельке не может быть арестовано. Надо мне создать семейный фонд, только кого туда включать? Только Макса? С бывшей женой как-то не хочется связываться.

– Пока нет новой, нет и бывшей, – попал Классик в мои мысли.

Я показал ему большой палец.

Из ноутбука послышался голос Михеича:

– Ребят, я это… уже в Питере. Собираю информацию. Скоро вернусь.

Президент махнул рукой, и Михеич отключился.

– Вообще, есть ли вероятность, что Дима жив? – вмешался Классик и, глянув на вытянутые лица акционеров, объяснил. – Чисто теоретически, он хотел выйти из бизнеса, так ведь? Что мы имеем? Личных денег нет, и труп, якобы Димкин, изуродован. А он ли это?

– Не вижу причины для таких инсинуаций, – сказал я. – Ну хотел выйти и вышел бы, кто мешает?

– Согласен, – сказал Президент.

Классик взмахнул рукой: «Это я так. Лирика».

– Хуже всего то, что у Бёрна целых два завещания. Если вы помните, года три назад Димка, разругавшись с родственниками, подписал документ, по которому все его активы после смерти должны быть выкуплены согласно внутреннему распорядку Компании. То есть, исходя из семилетней рентабельности – это ликвидная окупаемость бизнеса, а вырученные деньги должны быть переданы новому наследнику, – продолжил Президент.

– Ну. Справедливо, – сказал Старый.

– Так кто наследник? – поинтересовался я.

– В том-то и дело… Фактически наследником по этой бумаге выступает Компания. Я поясню, по условиям завещания деньги поступают на наш счет с одной оговоркой – мы должны учредить благотворительный фонд имени Бронштейна. Поэтому несмотря на то, что де-юре наследником является благотворительный фонд, он всё равно попадает под доверительное управление Компанией, и, по большому счёту, мы можем делать с деньгами всё, что заблагорассудится.

– Боже мой, – вполголоса проговорил Старый. – Как это похоже на него!

Старый, как обычно, допускал фундаментальную ошибку атрибуции: объяснял поведение Бёрна особенностями его характера, не принимая в расчёт силу внешних обстоятельств. Свои ошибки он, напротив, оправдывал исключительно не зависящими от него факторами.

Президент бубнил, что отсутствие завещания – это нешуточная проблема, а бумага, подтверждающая наши права на деньги Бёрна, вообще сильно усложнит нам жизнь. Закончил он торжественно: «Поздравляю, парни, теперь все мы – партнёры, имеющие просто идеальный мотив для убийства!»

– Особенно вы, господин Президент, – подколол я.

Ещё одна долгая пауза.

– Я правильно понимаю, у семьи теперь денег нет? – спросил Классик.

– Правильно понимаешь.

– Тогда следующий вопрос. Когда займёмся организацией благотворительного фонда?

– Давайте подождём ответа от семьи.

– Все же мы должны соблюдать комплаенс[5]. Надо срочно найти завещание или предъявить куда надо имеющийся у нас документ о создании благотворительного фонда, – сказал я.

– У нас есть два путя, помните такой анекдот? – Президент моргнул и потом сказал: – В общем, надо решать, парни.

Глава седьмая
2024. Старый

В свой день рождения я по обыкновению проснулся очень рано, в семь с половиной утра. Раскинувшись на огромной кровати, Света спала рядом, разбросав свои бесконечные ноги в разные стороны. В её руке был зажат раскрытый блокнот с фиолетовым единорогом, страницы, придавленные ладонью, смялись. Аккуратно высвободив его, – Света при этом сонно вздохнула и перевернулась на другой бок, – я разгладил рукой смятую часть и, не удержавшись, просмотрел страницу:

«Задачи на 27 февраля:

Поработать в YouTube

Сходить к Але на ноготочки

Сделать йогу

Помыть кисти для макияжа

Поздравить лапусика с днём рождения. Стриптиз?

М.б. стишок

Почитать книгу

The end»

Этот милый распорядок дня тронул меня. Она никогда не вставала раньше двух часов пополудни, я к этому времени уже успевал вернуться после совещаний, и целый день мы проводили в родных пенатах, занимаясь каждый своими делами. В правой части здания я оборудовал для молодой жены несколько комнат для съёмок. Она тешила себя надеждой однажды разобраться в сложных алгоритмах социальных сетей и стать моделью ТикТока. «Посмотри на неё, это Кьяра Ферраньи, – на экране профессионально улыбалась загорелая блондинка. – Она великолепна. Она стала гурой моды ещё студенткой!» «Прямо-таки гурой»?! – посмеивался я. – «Смейся-смейся! Миллионы мужчин и женщин платят, чтобы увидеть её лицо и тело. Чем же она лучше, чем я?».

Я тоже не понимал и, видимо, именно поэтому ежемесячно влетал в расходы: раз в неделю домой приходила группа профессиональных фотографов, стилистов, визажистов, они запирались на весь день, работая над её образами. Ещё одно помещение (где раньше стоял мой любимый хрупкий секретер восемнадцатого века) Света определила под обширную гардеробную: с намёком на маниакальный перфекционизм она перевешивала одежду в соответствии с цветовыми палитрами, выверяя оттенки и полутона, и каждая новая шмотка занимала строго определённое место в этой цветовой гармонии. Денег я выкидывал на это прилично, но траты подобного рода были приятны, особенно когда она вбегала ко мне в комнату полуголая, обмазанная бронзовым сияющим маслом, демонстрируя свою потрясающую, хоть и ещё по-девичьи угловатую фигуру.

На столе меня уже ждал пузатый чайник со свежезаваренным чаем, овсянка с клюквой и включённый планшет. Располагаясь в мягком кресле с жаккардовой обивкой, подпирая декоративной подушечкой спину, я представлял себя как минимум викторианским землевладельцем аристократического происхождения, только вместо «Уикли Баджет»[6] моя рука держала айпад, а вместо пенсне я водрузил себе на нос круглые очки от «Баленсиага» с жёлтыми стёклами. С трудом затолкав палец в изогнутую дужку фарфора, я вознамерился проверить почту. Открыл и быстро пролистал несколько отчётов от управляющей компании, не сильно вникая в содержание, а сосредоточив всё внимание на ярком шрифте, отражающем расходы. Удостоверившись, что красные цифры в разы меньше зелёных, я на скорую руку отправил обратно «Принято. Л.Г.» и, наконец, открыл «Телеграм», значок которого нетерпеливо уведомлял о двухстах четырнадцати непрочитанных сообщениях.

Несколько лет назад стало известно, что в Компании появились корпоративные приватные «телеграм-чаты», связывающие сотрудников разных подразделений. Явление не ограничилось Москвой и Питером, оно распространилось на Краснодар, Екатеринбург, Новосибирск, Казань и Ростов-на-Дону, почти на все крупные города, где имелись наши представительства, и где я, правда, никогда не был. Все эти чаты функционировали обособленно друг от друга, но, в то же время, адекватно отражали общую внутреннюю атмосферу Компании. Они велись без какой-либо цензуры и держались на наивном предположении участников об отсутствии доступа у высшего руководящего состава к частным беседам. Я ни черта не разбираюсь в технических аспектах, но это произошло после того, как всплыла убедительная, но непроверенная информация о том, что Телега защищена надёжным сквозным шифрованием, а великий Дуров не дал мониторить мессенджер российским спецслужбам (сомневаюсь!), интенсивно и продолжительно сбегал от них то в Майами, то в Дубай. Из-за этих слухов «теневая тусовка» Компании покинула публичный «вотс-ап» – канал, в связи со своим официальным статусом и регулярно модерируемый представителем администрации, надо сказать, довольно мёртвый и скучный, и переместилась в Телегу. Где теперь круглосуточно обсуждались все рабочие, а зачастую и личные новости. Как взломать хвалёное сквозное шифрование, я не имел никакого понятия (хотя, по слухам, айтишникам Президента из Бюро это удалось в два счёта). Но доступ все-таки получил.

Моя Света раньше работала в Компании младшим администратором, правда, всего пару месяцев, и исключительно в силу «вселенского» замысла для знакомства со мной. После увольнения из Компании беспечно отдала мне старую трубку с номером и всеми доступами. Я с удовольствием подключился к неиссякаемым источникам, спрятанным под незатейливыми никами, и каждое утро начинал с вдумчивого изучения диалогов. Подавляющее большинство участников чата имело глупость подписываться настоящим именем и фамилией, некоторую часть пользователей, при желании, можно было с лёгкостью идентифицировать с помощью простой логики: pr_Alina – наверняка из pr-службы, ITmaster – кто-то из техотдела, 1С – работник бухгалтерии. А вот бόльшая часть шифровалась, ограничиваясь только именем. Лично я знал только верхушку айсберга – топ-менеджмент Компании и пару тройку сотрудниц, с которыми непосредственно работал.

Проблема заключалась в количестве: только в нашем московском подразделении числилось не менее четырех тысяч постоянных сотрудников, поэтому просто имена мне ни о чем не говорили. Однако если внимательно следить за их репликами, то вычислить конкретного человека было очень даже возможно, при должном усердии и желании, но этого у меня, увы, не было. Мне всё равно было кто говорит, главное – что говорят.

Я открыл канал, чувствуя нарастающее волнение, возникающее как аперитив перед новой порцией информации. Горячее смешанное чувство стыда и любопытства я испытывал в детстве, когда, запершись в туалете, поневоле и по чистой случайности подслушивал, замирая в неудобной позе и боясь шелохнуться, тихие разговоры, предназначенные только для их участников. В цифровую эпоху случайности превратились в комфортный утренний ритуал без потери эмоциональной составляющей процесса.

Алексей Поляков: Доброе утро, товарищи! Тех, кто едет с северо-запада, предупреждаю, на Волоколамском шоссе огромная пробка.

DenysMakogon: Лёх, я только что встал в неё.

Алексей Поляков: Ну, сорян

IeronimBoscho: Проспал, что ли? Чё так поздно?

Lale4ka: Good morning!

Алексей Поляков: Не проспал. Просто не встал по будильнику))

GN: А надо раньше выезжать, братцы. Я вот уже на работе

TanyaKurganova: Девочки мои, кому кофе? На улице солнце!

Vasily: @GN хватит у начальства лизать

GN: Кто рано встаёт…

Nataliia K: Доброе утро всем!

IeronimBoscho: @GN Тот жрать подаёт

Nataliia K: Ахахахаххахахах

Vasily: плюсую

Я неспешно прокручивал весь этот бессистемный поток информации вниз, пока не высмотрел знакомую фамилию.

Georg: А что, есть у кого инфа по поводу нового акционера вместо Бёрна?

Александра: Ктой это?

Georg: Тот, который разбился на мотоцикле

Александра: Аааа, Бронштейн

Zoom: А нечего гонять в таком возрасте

DashaObedina: А причем тут возраст? Молодым можно гонять как будто, не несите ерунду

Zoom: У молодых реакции получше, всё-таки

Nataliia K: Сколько лет было Бронштейну?

DashaObedina: Zoom, загляните в статистику, разбивается по большей части молодежь до 25

DashaObedina: Молодой, около 50

Alex: Птичка напела, что вместо него придёт сынок

_Escargout: Ребят, уже открылся после реконструкции ТЦ Европейский? Посчитать бюджет надо

Katherine: Есть инфа, что Классика разводят, под видом малолеток подсовывают взрослых тёлок!!!

Singularfish: У него же вроде дочка была, не?

Katherine: А сколько сыну лет?

Georg: Там двое детей, насколько я знаю

Nataliia K: @Dasha Obedin а, нуууу 50 это относительно молодой

Vasily: @Katherine Классик мне всегда казался близоруким, но чтобы настолько?!

Дмитрий Александрович: Мало нам президентской ищейки будто бы

DashaObedina: @Katherine До 30 должно быть. Классика понять можно, сегодня малолетки выглядят как тетки и наоборот!:)))

GN: Да, как несправедливо… люди обычные всю жизнь работают, потом приходит сынок олигарха, и вот он уже в совете директоров

Katherine: Побежала покупать платье с декольте ахахаххаа

Singularfish: Я с тобой ахахахах

Alex: @_Escargout: нет в следующий вторник

Алексей Поляков: @Katherine Ставлю на то, что однажды Классик впухнет почем зря! гы

Maxim Gorin: @GN А зря так рассуждаете, умные люди везде есть, вот, например, студент Иванов, как отучился, сразу стал главой юр. отдела в банке или скромная девушка Петрова, с красным дипломом МГУ, возглавила НКО

Katherine: Жалко Классика ((Готова согреть своим вечно молодым теплом;)

Дмитрий Александрович: Да не допустит Президент этого, кинут паренька. Олигархия грёбаная только на этом и держится

DashaObedina: Может же не захотеть купить? Или не бывает такого?

DashaObedina: Сын, я имею в виду.

Georg: Да, черт их знает, надо договор смотреть. Есть кто тут из юр. отдела?

Александра: Так вам и скажут, ага

DashaObedina: А прецеденты-то были?

Alex: Неа, никто из бессмертных не умирал ещё

Сергей Васильев: Компания дала трещину, нужно бежать с корабля

DashaObedina: Ой, да брось

Дмитрий Александрович: А нам-то какая разница? Простым смертным всё равно до этого никакого дела, на нас не скажется

Vasily: Может, зп поднимут

Дмитрий Александрович: Да с хрена ли

Сергей Васильев: Давай премию тем, кто на похороны придет хахаха

Nataliia K: Злые шуточки у вас… мда

Сергей Васильев: Да я его в глаза не видел!

Nataliia K: И что? А как же сострадание элементарное, человеческое?

DashaObedina: +

Александра: +

Katherine: Я бы, кстати, пошла на похороны. Хоть на людей посмотреть

Singularfish: И себя показать хахаха знаю я тебя

Katherine: Типа этика корпоративная, не?

И дальше в том же духе. Злые реплики давно перестали вызывать у меня омерзение и брезгливость, наоборот, этот исследовательский опыт явно пошёл на пользу; благодаря ему я понял, какая грязь ворочается у них в головах, оставаясь незамеченной за вежливостью и учтивыми улыбками. Пустая болтовня продолжалась целый день, иногда я не выдерживал и под ником Sveta2000 писал туда что-то, по моему скромному мнению, мотивирующее, вроде: «Вы вообще работаете? Откуда столько времени свободного?» Но мне не отвечали или отшучивались между делом, оказалось, что авторитет не передаётся пустому нику в чате, кто бы за ним ни стоял.

На экране телефона высветилось уведомление о новом сообщении, оно было от Эллы, жены Михеича. У меня ёкнуло сердце, и я не с первой попытки попал пальцем в иконку «вотс-апа», вдруг ставшую совсем крошечной.

«С днём рождения, Лев Юрьевич! Я решила, что охлаждение в наших отношениях не повод забыть про твой праздник спустя столько лет искренней дружбы. Ты очень талантливый, а с возрастом это качество при должном трудолюбии может превратиться в гениальность. Я горжусь тем, что знакома с тобой.

Ц. Элла».

Я встал и, мгновение поколебавшись, перезвонил. Трубку взяли сразу:

– Да?

– Элла, привет!

– Привет, Лев.

– Спасибо за поздравление. Очень трогательно, что ты помнишь.

– Как я могу забыть?

Я замешкался, наткнувшись на напряжённое молчание, и потом робко поинтересовался:

– Может, пообедаем сегодня вместе?

– В твой день рождения?

– Почему бы и нет?! Я не праздную, а тебя хотел бы увидеть.

Трубка помолчала.

– У меня нет подарка.

– Элла, ну ты что, какие подарки?! Наша встреча будет для меня лучшим подарком.

– Я тебе наберу попозже, ладно? Ближе к обеду.

– Хорошо. Я жду.

Она отсоединилась, а я, повеселев, продолжил завтрак. В общем, я человек позитивный, редко злюсь или впадаю в хандру, не то, что мои друзья. Между делом я открыл на планшете проект нового ресторана, присланный на утверждение – на рендерах[7] всё выглядит потрясающе.

Каждый собственный объект, не связанный с деятельностью Компании, я контролирую лично, особенно много времени уделяю разработке начальной концепции. В наших кругах меня считают «талантливым экономистом, умеющим находить баланс между специфическим собственным вкусом и потребностями социума» (цитата из интервью эксперта в региональной газете), поэтому сравнительно много моих проектов имели коммерческий успех. В тех редких случаях, когда проекты себя не оправдывали, я умел вовремя признать поражение и свернуть начатое, понеся минимальные убытки. Выбирая между двух вариантов цветовых решений входной группы ресторана, я то и дело возвращался мыслями к Элле.

Уже после того, как я женился и родились, одна за другой, девчонки, на очередной конфликтной стрелке какой-то обдолбыш прострелил Михеичу плечо. Рана оказалась серьёзная, была задета артерия, а Михеич госпитализирован в критическом состоянии. В тот момент я даже не удивился, как будто всегда знал, что у нас с Эллой ничего не кончилось; и её брак, её семья с другим, это как-то не по-настоящему.

Я сразу приехал к ней. Трепетал как мальчишка в ожидании Рождества, Элла бросилась ко мне с нескрываемым нетерпением.

– Боже, как это всё ужасно, – она рыдала, обхватив меня, хоть это сложно – замкнуть руки за моей спиной. Я неловко гладил её, утешал, как мог и старался быть искренним. По правде говоря, не было мне дела до Михеича, хотя только из-за него мы с Эллой почти через четыре года после расставания всё-таки оказались в постели вместе. Я так часто возвращаюсь в памяти к той ночи, как будто она длится до сих пор, будто она до сих пор не кончилась.

Их спальня. Я стучусь, прежде чем войти. Ей моя шутка не нравится. Мы валяемся на их супружеской постели и до рассвета не можем наговориться. Элла рассказывает про будущее с восторгом, описывает наш с ней загородный дом у озера, наших двух огромных котов Йосю и Франсика, нашего сына, похожего на меня, и дочь, такую же красивую, как она. Я хоть и слушаю её, но не вдумываюсь в слова, а ловлю только звуки и интонации, она утаскивает меня в свою полуночную песню, убаюкивает и усыпляет. А потом Элла, полностью обнажённая, подходит к широкому окну, выходящему на север, на Манежную площадь, и настежь распахивает его. Студёный воздух, ворвавшийся в комнату, не отрезвляет меня. Некурящая Элла вдруг закуривает, отводит волосы за уши, чтобы не попали в пламя, а я просто смотрю внимательно, стараясь не моргать, и только всё мну простыню, ставшую в моей руке податливой и влажной.

Уже под утро она показала мне гостиную с высокими потолками, со статуями античных богов меж стройных колонн. Посередине залы стоял огромного размера рояль.

– Не знал, что Михеич играет, – усмехнулся я.

Она ходила за мной по пятам, словно боялась, что я развернусь и уйду или просто не хотела оставаться совсем одна. Можно подумать, она не догадывалась, что у меня никогда не хватило бы духу так поступить ни с ней, ни с самим собой.

– Он и не играет, это – часть декора.

Я, весь ещё полный нашего приятного тепла, подошёл к инструменту, погладил его и бережно открыл клап: нетронутые белоснежно-чёрные клавиши разбежались по расширенной клавиатуре, девяносто клавиш вместо стандартных восьмидесяти восьми.

– «Бехштейн» – часть декора?

Фа диез отскочил от стен и звонким эхом прокатился по холлу. Элла присела на краешек кресла и попросила меня сыграть. Я сел на банкетку, рукой отрегулировал высоту, пробежался пальцами. Давно не играл.

– Немолодой и расстроенный.

– Ничего, – она улыбнулась.

– Это я про себя.

Я взял несколько аккордов. Странные ощущения накатывали: я находился в квартире Михеича, сидел за его роялем, к которому он никогда бы и не подошёл, играл для его жены, не осознавая, что она его жена. За окном светало, и я негромко запел:

– Ты у меня одна, словно в ночи луна. Словно в степи сосна. Словно в году весна, – выразительная пауза. – Нету другой такой. Ни за какой рекой. Нет за туманами. Дальними странами…

Я повернулся через плечо, заслышав негромкие всхлипы: она плакала, сжавшись в большом кресле. Мне вдруг показалось, что я большой и сильный, а она маленькая, запутавшаяся в своих эмоциях, девочка, поэтому я встал и обнял её. Что сказать? Время остановилось. Я лишь выдавил из себя что-то типа «Ну чего ты…»

– У тебя такой потрясающий слух, – сказала она сквозь рыдания.

Тут я растерялся и задал вопрос, который прозвучал просто и, на мой взгляд, уместно:

– Почему ты сейчас не выйдешь за меня?

Элла повернулась, и её синие глаза наверняка отразились в толстых стёклах моих очков, такие они были яркие в тот момент.

– Я очень тебя люблю. Ты освобождаешь меня от самой себя. Только дай мне немного времени, хорошо?

Я промолчал. Что ответить? Она в сложной ситуации, её, да и меня тоже тревожит, как на это посмотрят наши друзья и семьи. Однако думать и взвешивать можно всю жизнь, а мне требовался ответ прямо сейчас. Я был уверен в нём, теперь меня интересовал только вопрос «когда?» Тогда я благородно решил подождать и даже не спрашивать, сколько именно времени на это потребуется.

Мы смущённо оделись, как любовники, которым больше нечего друг другу сказать, и одновременно вышли из их дома: я пошел в офис, она – в сторону Фурштатской. Тогда мы неловко поцеловали друг друга в щеки на прощание.

Её ответ, кстати, пришёл довольно быстро, через четыре дня. Она чужим отстранённым голосом сообщила, что беременна. Прежняя самонадеянность дорого мне обошлась – её слёзы ещё долго пылали во мне. Прямо как искры от сердца Данко в легенде Изергиль или как угасшие звёзды в небе; они всё ещё отдают свет, хотя уже мертвы. Как красив… свет ушедшего времени.

Всю следующую часть жизни мы старались не оглядываться на прошлое.

Мобильник звякнул, и я поднял трубку.

Глава восьмая
2024. Классик

Голое пространство строящегося объекта на Боровицкой было совершенно пусто. Сплошной бетон. Я стоял у оконного проёма, курил электронную сигарету, выпуская химический пар на улицу, и думал, в какую же дерьмовую историю, грозившую полной потерей репутации и тюремным сроком, я попал полгода назад. Уже три месяца нахожусь в подвешенном состоянии, не зная, договорюсь ли я о снятии обвинений или сяду по самой позорной статье. Президент был зол и больше отмалчивался, а сейчас, после смерти Бёрна, ему вообще не до меня. «Ну и хорошо», – я поднёс к губам гаджет и жадно затянулся. Почти каждый день просыпаюсь с лающим, как у туберкулёзника, кашлем, который выворачивает наизнанку. «Всё дело в этих электронных палках», – думал я, при этом не переставая парить. Периодами я прямо физически чувствовал, как вязкая жижа обволакивает горло и приторным комком падает в лёгкие.

Как, оказывается, сложно в наше время удалить информацию из интернета! Она распространяется молниеносно, многократно дублируясь на крупных порталах, затем растаскивается по социальным сетям, обсасывается в пабликах и намертво застывает на каналах в кроссплатформенных мессенджерах. Ссылки имеют свойство размножаться, как долбаные мухи. Моя служба безопасности отправила не один десяток жалоб поставщику услуг защищённого хостинга и новостных агентств с требованием немедленно принять меры против издания, опубликовавшего историю. Такие же письма параллельно получили поисковые системы, мол, исключите страницы из выдачи, но, как известно, подобные процессы тянутся месяцами, а за это время информация успевает просочиться во все щели интернет-пространства. Дались же мне эти близняшки?! Ещё как дались!

Наша индустрия управления имиджем развита не хуже, чем в прогрессивных странах, я нашёл приличное количество сервисов по обелению репутации. «Любой человек с деньгами может изменить реальность» – таков их девиз, но это не совсем так, а иногда и совсем не так. Выскрести информацию отовсюду стоит очень дорого, и никто не даёт гарантий, что она, как чёрная плесень, не вылезет в другом месте. Да и как быть с копиями, их успели сделать тысячи пользователей, тот же «Рынок яйценосов»?!

Мы сразу отмели мелкие мусорные компании и оставили только одну серьёзную фирму, гарантирующую успех и мониторинг. Кто бы мог подумать, что такие сервисы – прибыльный современный бизнес?! «Изменить реальность» мне стоило порядка восьмидесяти пяти тысяч долларов, и это, кстати, не предел. В агентство обращаются рестораны с просьбами удалить негативные отзывы, липовые миллионеры, бывшие министры, создатели криптопирамид, ну и удачливые бизнесмены, вроде меня.

Моё имя было известно в экономических кругах. Также меня знали как видного собирателя предметов искусства. А теперь я ещё и извращенец. То есть, узкий круг когда-то признал меня за мои заслуги, но широкую известность я получу благодаря сомнительным привычкам. Мои знакомые будут теперь вспоминать меня, когда речь зайдёт о секс-скандалах. Я живо представил себе, как они переговариваются, смакуя подробности: «Таким приличным человеком казался… а выяснилось, что путается с малолетками. Он им в дедушки годится. Ты слышала, что о нём говорят? Наш Антон Павлович, оказывается, переодевается в женскую одежду и нанюханный хромает по своему замку. Все уже знают об этом». Неужели так и будут говорить? А что скажет моя дочь? Она, наверное, подожмёт губы в неудовольствии и буркнет, что её это не касается. Что скажет моя жена, я и так знал, скорее всего, что-то про «урода-садовода».

Господи, всю свою жизнь я был заядлым любителем запретного, так неужели сейчас, когда я стал миллиардером, у меня не осталось простого человеческого счастья быть забытым? Я бросил вейп на бетон и раздавил его наконечником трости – горчит.

В первый раз я вошёл во Дворец бракосочетания в возрасте двадцати четырёх лет под руку с очаровательной проституткой Мариной. Тогда я ещё соблюдал правило «Сказал слово – женись». Тогда для меня Марина была не проституткой, а девушкой, принимающей финансовую помощь. Ах, ни одна из моих женщин не целовалась так сладко: её рот был мягким и сочным, как огромная, напичканная химозой клубничина, но, воистину, она была монструозна в своём желании обладать мной. Или, может, моими деньгами, поскольку передвигалась она по Москве со скоростью «тысяча долларов в час». «Маринка тебе настолько дорога, что ты найдёшь и подешевле», – с внезапно обнаруженным у себя юмором пошутил Старый.

Я каждый день приходил домой поздно и подвыпившим, иногда за полночь, а по выходным – и под утро, и еженедельно проживал омерзительные или даже позорные сцены. Марина взяла привычку поджидать меня и, когда я, наконец, вваливался в прихожую, обнюхивала меня с ног до головы, выворачивала карманы и устраивала громкую истерику, которую слышно было в Ленинградской области. Однажды после очередной попойки я проснулся и понял, что лежу на кровати абсолютно голый, трусы от Лагерфельда, за триста баксов, между прочим, валяются на полу, а Марина держит ножницы около моего упавшего члена, любовно его поглаживая.

– Как-нибудь чикну наше сокровище, – сказала, как отрезала.

На следующий день я был первым в очереди во Дворец Бракосочетания, чтобы подать на развод, благо детей у нас не было, и всего через год я женился снова. На сей раз моей пассией оказалась рассудительная Рудольфовна, строгая еврейская женщина с высокой кичкой. Хороших качеств у неё было не счесть в буквальном смысле, то есть не счесть ни одного: не интеллигентная, не добрая, не очаровательная, не заботливая, к тому же ещё не курящая и не пьющая, но с каждым днём я всё более чувствовал с ней родство душ. Кроме того, рассудил я, из-за своего характера она будет более расчетливо относиться к браку и позволит мне некоторую степень свободы в обмен на комфортную жизнь без забот. Да, тут я всё верно рассчитал.

В моем случае, эта самая, запланированная степень свободы вышла из-под контроля. Сначала она стала потихоньку просачиваться между шандоров, а затем и вовсе прорвала шаткую нравственную плотину. Хорошо помню, с чего всё началось. Ещё лет пятнадцать назад, когда мы жили в Петербурге, с ныне покойным приятелем сняли трёх тёлок и небольшой коттедж в пригороде на все выходные. Дом был укомплектован, но в разгар веселья вечно что-то кончалось: то презервативы, то бухло, то спешно приходилось завозить ещё дури. Вот с того самого дня в голове прочно засела идея секс-вечеринок. Я не мог спать, ворочался, потому что воображение рисовало мне красочные картины коллективного блуда в роскошной обстановке. Перед глазами стоял бал Воланда и обнажённая Гелла.

Моё возбуждение по резкой траектории незаметно переросло в устойчивое желание, поэтому решиться на первую вечеринку было несложно: дикая потребность, пусть и временной иллюзии, властвования над женским телом и душой подгоняла меня и делала неуязвимым перед страхом разоблачения. Так получилось, что эта первая вечеринка и лишила девственности мою совесть. К сожалению или к счастью для таких, как я, порочные влечения быстро масштабируются и не поддаются контролю. Размах вечеринок становился всё грандиознее, я упивался ими: они длились по несколько дней, скромные таунхаусы сменились особняками. Вскоре о них знала вся Москва! Пришлось разбираться с Президентом и Рудольфовной, которая, скажем справедливости ради, ограничилась малым – виллой в Италии. С Президентом, как всегда, было сложнее.

Я всегда был в курсе всех специфических особенностей своих внутренних ресурсов, включая генетически обусловленные, умел трезво смотреть на себя. С годами научился держать при себе личную информацию, мало говорил, больше слушал и выработал у себя способность только при крайней необходимости и очень избирательно раскрывать собственную подноготную. Это всегда подкупало людей. Именно поэтому, когда скрывать от компаньонов размах увлечений уже было невозможно, я пригласил Президента лично посетить одну из вечеринок. Сказал, что погружение в чувственную сферу – это путешествие. Объяснил, что мне нравится исследовать «ойкумену» современной чувственности, поскольку этого требует мой не обременённый морально-нравственными границами западный модус сексуальности. Президент возразил, что западная сексуальность всё более и более тяготеет к рецессии: подростки и молодые люди всё реже занимаются сексом. На что я ответил, что «на уровне биохимии это никоим образом не относится к зрелым сексуально раскрепощённым личностям». Тем более, чтобы получить контроль над своим самочувствием и самоидентификацией, а также чтобы ослабить контроль разума, скованного нашей весьма активной деятельностью, приходится временно находиться под сексуально-медитативным воздействием. Низкоэнергетическое состояние опасно! Да, такие вечеринки мне нужны для поддержания состояния постоянного сексуального возбуждения, которое, подобно индийским мантрам, даёт заряд для движения вперёд и помогает восстановиться. В отрицании сексуальности нельзя научиться её контролю!

К моему удивлению, после этого диалога он согласился приехать, правда, на особых условиях: не снимать одежду, ничего не употреблять и не быть занесённым в базу данных.

– Куда ты хочешь приехать? – удивился я. – Это мы тебя повезём. Встречаемся ровно в 19.45 на заброшенном железнодорожном вокзале станции «Ленинская».

Вокзал выглядел так, будто его слегка потёрли наждачкой: был весь изношенный, кокетливо запущенный; через это выражалось его особое обаяние. Я нашёл Президента одного-одинёшенького в главном зале рядом с «призраком коммунизма», а именно, рядом с памятником вождю революции без головы.

– Красиво, да? – спросил я. – Потрясающее здание. Настоящее произведение искусства, построено в 1954 году. Эти величественные колонны… Стиль, как ты мог догадаться, – сталинский ампир.

– Владимиру Ильичу ты голову оторвал?

– Что ты, нет, конечно! Мародёры поганые. Здание не охраняется, вот и лезут тут разные. Возьми свой билет. – Я протянул ему типовой проездной документ с указанием даты, времени, номера вагона и штрих-кодом. – Помнишь, я говорил тебе, что погружение в собственную сексуальность – это всегда путешествие? Добро пожаловать на мой «Коморэби». Японцы по части нейминга всегда в топе. В данном случае «Коморэби» – это узор тени при падении солнечного луча на дерево. Это слово, как и я сам, состоит из трёх частей: «побег», «дерево» и «солнце». Тут очень глубоко, я как-нибудь тебе поподробнее объясню эту философию.

Президент кивнул. По дороге на перрон через слегка замусоренный зал ожидания я объяснял, что все приглашённые гости получают такие билеты, они идентичны обыкновенным, и его владелец всегда может заявить жене, что отправляется в рабочую поездку. Раньше у нас были золотые карточки с изображением глаза, но это мало того, что пафосно, так ещё и подозрительно. Приходишь ты такой домой, а жена у тебя из кармана извлекает тиснёную визитку с символами, где был? Сразу понятно, где: либо на собрании масонов, либо на секс-вечеринке, тут выбор небольшой.

– Ты его не теряй, – предупредил я, обернувшись. – У тебя свободный доступ во все вагоны, мало у кого такое есть, так что билетик придётся предъявлять каждый раз, когда захочешь войти, а иногда и чтобы выйти, – против воли хихикнул я.

Президент в недоумении покрутил билет и положил его в правый карман пиджака.

Мы вышли на пустынный перрон, большое электронное табло показывало время без двух минут восемь. Немного постояли под мой бессмысленный трёп о том, что вокзал надо бы в самом скором времени отреставрировать. Я мечтал привезти сюда новые скамейки, вычистить всё до блеска, прикрутить голову Ленину, отштукатурить и покрасить, задекорировать все внутренние помещения, но тогда нужно ставить охрану, а это привлечёт ненужное внимание к моему вокзальчику. В общем, меня разрывали противоречивые чувства, о которых теперь знал и Президент.

Вдалеке показался движущийся поезд, Егор смотрел на него как на новогоднее чудо. Потихоньку усиливался стук колёс, приветственный гудок оживил молчаливую станцию, и, когда чёрный блестящий поезд с золотыми полосами, вздохнув, остановился перед нами, Президент, наконец, посмотрел на меня:

– Ты серьезно купил для секса целый поезд?

– Да. «Коморэби»!

Дверь заскрежетала и распахнулась, проводница, роскошная баба с рыжими волосами, улыбнулась нам и потребовала билеты. Она была одета в униформу, сшитую по моим собственным лекалам. Сами понимаете, на кого она была похожа… на женщину из моих снов.

Президент пошуршал в кармане и предъявил билет.

– Добро пожаловать, господин Президент, – сверкнула глазами проводница.

Я зашёл следом за Егором и незаметно подмигнул ей.

Поезд был воистину помпезный: девять вагонов по аналогии с Дантовым адом, стилизованных под самые сокровенные нужды. Мы оказались в тамбуре.

– Каждый вагон не похож на предыдущий, а в некоторые лучше и вовсе не заходить, – предупредил я.

Поезд тронулся, и мы с Президентом пошатнулись. Он потянул рычаг, и дверь отъехала в сторону, пропуская нас вперёд. Там за столами сидели люди, пили бренди, курили сигары, отдыхали и разговаривали под джаз. Нет, они были полностью одеты. Я называю эту зону входной, здесь никогда не бывает битком, сюда приходят передохнуть или провести время те, у кого нет настроения на погружение. Я даже почувствовал, как Президент расслабился. Наверняка думает, что, в крайнем случае, может отсидеться здесь, пока мы не прибудем обратно на станцию.

– Один мой приятель, – рассказывает джентльмен в кремовой рубашке. – Прилежный семьянин, лет пятидесяти с хвостиком, у него жена и три дочери, но вот как-то раз, когда вся женская часть вернулась из отпуска, то обнаружила использованный презерватив прямо в домике Барби.

Весь вагон утонул в смехе.

Мы двинулись между рядами, нас никто не удостоил и взглядом. Кто-то крикнул:

– А я давно уже предлагаю принять закон, чтобы измену после пятидесяти переименовать в подвиг!

Новый взрыв смеха. Мы подошли к дверям, и провожатый, услужливо поклонившись, впустил нас дальше:

– Восточная комната.

Президент замирает в проходе, осторожно вытягивает шею, пытаясь рассмотреть, что впереди. Широкий тёмный коридор привёл нас в вагон из тёмного дерева и золота. Стены украшены инкрустацией по дереву с китайскими иероглифами, ручная работа. Открытый бар предлагает азиатские закуски и сладкие тягучие коктейли. В полутьме практически ничего не видно. Здесь комната релакса, можно делать любой массаж, пара кушеток свободна, я поискал глазами Эцуко, но её не было видно, жаль, скорее всего, занята. Эцуко, свет моей жизни, огонь моих чресел. Грех мой, душа моя! Э-цу-ко… – примерил я к новому имени любимую реплику.

– Ты чего застыл? – Президент потянул меня за рукав.

– Вагон-ресторан, – объявил провожатый.

В углу – накрытый стол, не хуже, чем в «Англетере». Президент устремился к нему – единственному месту, где одинокому гостю можно было приткнуться без риска выглядеть невостребованным. Рядом со столом разговаривают, держась за руки, две девушки с голой грудью. Они украдкой поглядывают на Президента с презрительным любопытством: он единственный здесь, кто явно чувствует себя неуютно. Только он не знает, куда деть руки, хочет спрятать лицо, словно стесняясь, что оно не закрыто. В этом вагоне вообще много молодых людей: некоторые из них одеты безукоризненно, большинство ходят в неглиже, но общая картина довольно эстетичная, несмотря на многообразие форм и размеров.

Видно хорошо: центр освещён ярко, в глубинах вагона полумрак. Неприличные стоны смешиваются со звуками разговоров и наполняют открытое пространство гулом. Немного в отдалении оживлённо беседует группа: несколько голых мужчин и женщина в коротком чёрном пеньюаре. Женщина немолода, но красива, стоит приосанившись, одной рукой опирается на стену японских махровых камелий, острыми ногтями сдавливая бутоны, другой приподнимает бокал и соблазнительно смеётся. У неё кожа цвета миндального масла.

– Слушай, не так и страшно, Антон Павлович, – сказал Президент.

– Почему должно быть страшно? – обиделся я.

Мужчины активно поддерживают разговор, бесцеремонно разглядывая её округлые бёдра, у всех одинаково голодный, пожирающий взгляд. У кого-то эрекция, но не у всех. Всё же очевидно, что она внушает им отчаянное желание обладать собой.

– Пойдёшь дальше? – спросил я.

– Идём.

Следующий вагон – собрание редкостей. Мой изогнутый антикварный диван, приобретённый во французской деревушке Пюисельси заняла пара: девушка, широко расставив ноги, выставив себя на всеобщее обозрение, нежно поглаживает голову молодого парня, тощего и гладкого, который сосредоточенно облизывает её проколотый сосок. Второй рукой она настойчиво ласкает себя, массирует и погружает внутрь мокрые пальцы.

Ещё двое мужчин внимательно наблюдают за этой картиной. В тусклом свете у одного из них поблёскивают мелкие капли пота над верхней губой, соскальзывают и теряются в чётком контуре жёсткой щетины. Мужчина напряжённо следит за хаотичными движениями, то и дело проскальзывающего в колечко пирсинга языка юноши, крепко сжимающего свой внушительного размера член.

Похоже, открытый вуайеризм возбуждает не менее тайного. Наблюдавший мужчина требовательно обхватывает своего спутника за бедра и опускается на колени. За окном мелькает Москва.

– Дальше? – спрашиваю я.

Ещё через вагон моя любимая комната шибари. Там, под потолком, в лёгком трансе извивается, зафиксированная кручёными верёвками, потрясающая блондинка. Натяжением и гравитацией её предельно изогнуло в воздухе, она приняла максимально незащищённую позу: хрупкие руки крепко связаны за спиной, ноги растянуты в вертикальном шпагате, голова опущена вниз.

Туда допускают не всех, но Президенту с безграничным доступом, естественно, можно будет пройти. Сомневаюсь, правда, что его может такое заинтересовать. С философской точки зрения японское искусство эротического связывания, переплетения и пересечения – всё это о доверии, безграничной передаче власти, подчинении и эстетике. В этом случае мужчина полностью доминирует над женщиной так, что даже её базовая способность в передвижении зависит только от него. Чисто асоциальная форма поведения, хотя, если посмотреть с другой стороны, исключительно социальная, основанная на чутком взаимодействии с партнёром и безусловной эмпатии. Вряд ли Президента может возбуждать беззащитность, он, скорее, обуреваем охотничьими инстинктами: искать, обхитрить, настичь.

Новый вагон и новые впечатления. Нам объявляют:

– Вагон-бар…

Обставленный, как сказал бы Набоков, с привкусом пряного мотовства, – как стопочка густого вишнёвого ликёра, как стодолларовая купюра, оставленная на чай при счёте на тысячу рублей – так официант открывает папку для расчёта, смотрит непонимающе, с трепещущей радостью, а я, благосклонно киваю, круто разворачиваюсь, одновременно накидывая пальто непременно на одно плечо, и выхожу в ночь…

Президент механически берёт тарталетку с чёрной икрой и бураттой, закидывает в рот. В центре стола громоздится большой чёрный фонтан, нежно выталкивая пенистое розоватое вино в пологую чашу с лепестками. Обожаю секс с привкусом готических сказок. Рядом с едой вперемешку стоят продолговатые сосуды, доверху наполненные моим любимым составом, складывается впечатление, что закончиться он, априори, не может. Каждый из гостей имеет при себе набор из позолоченной соломинки, ложечки и пластиковой карты. Люди подходят парами или поодиночке, техничными движениями чертят, вдыхают, втирают. Один молодой парень, потягивающий из трубочки что-то отдаленно напоминающее тягучий апельсиновый ликер, неожиданно смачивает палец слюной и погружает его в емкость. Затем, не говоря ни слова, заставляет свою спутницу прогнуться и обильно смазывает её между ног.

Глаза Президента округляются, он запрокидывает голову и закрывает их – я не могу понять, размышляет он или получает удовольствие.

Недалеко от нас стоят две красотки в абсолютно одинаковых жёлтых платьях, их щёки лопаются от молодости. Одна из них взмахивает светлыми волосами и подходит к Президенту, говорит вкрадчиво:

– Вы часто бываете здесь?

Он не сразу понимает, что обращаются к нему, и в недоумении открывает глаза:

– Я… нет.

Она смеется:

– Я вижу. Это моя сестра.

Она указывает на свою близняшку, и та резво машет ему рукой, – её жёлтое платье сползло наполовину и оголило всю верхнюю часть.

– Прошу меня извинить, – Президент делает несколько шагов назад и поворачивается ко мне.

– Пойдём дальше? – спрашиваю я.

Но Президент не уверен.

Я с удовольствием отмечаю, что он разворачивается и выходит из вагона. Я за ним – и уже не Москва проносится за окнами, а французские деревушки. Президент возвращается обратно в третий вагон, решительно подходит к группе людей, где соблазнительная женщина с бокалом в руках всё ещё находится в центре всеобщего обожания.

Президент подходит, и голые мужчины с раздражением смотрят на него.

– У вас не найдётся сигары? – обращается он к курящему.

– Нет, я курю джоинт, – бросает тот. – Сигары есть в восточной комнате.

– Я забыл, где она, – Президент устремляет прямой взгляд на женщину. Она перестаёт улыбаться и внимательно смотрит в ответ.

Меня в очередной раз восхитило собственное умение сканировать психологическую сущность других людей. Я редко себя хвалю, обычно сдерживаюсь, но здесь просто песня какая-то. Понимаете, есть в этом что-то невероятное… люди, в частности, Президент, думают, что их идентичность всегда под контролем, но я-то знаю, как они меняются, попадая в мой поезд; распутник становится просто путником, девственник – чувственником, лейтенант – доминантом.

Я учёл, что Президент будет находиться в ситуативном контексте, сильно или заметно искажающем его обычное поведение, станет более чувственным и готовым к тактильному сближению. Выбирал среди женщин от тридцати восьми до сорока двух и такую, чтобы обязательно лицо было породистое, немного хищное, вот так и нашёл прекрасную бабу Соню. Сердце коллекционера бьётся быстрее, а глаз горит ярче, когда он видит образец, достойный своей коллекции. Эта женщина словно была рождена для съёмки в рекламе кофе или чего-то такого же эстетичного, обязательно с мерцающими свечами, чашкой горячего напитка или, быть может, тонкой струйкой табачного дыма в полумраке. К декорациям я подошёл как умелый художник-постановщик: разместил Соню в отдалении и окружил мужчинами, в расчёте на то, что Президент обязательно обратит внимание на что-то востребованное, но не выставленное напоказ.

Президент удалился, и я, окрылённый появлением у себя рычага на центр принятия решений, подкатил к близняшкам в жёлтых платьях. Кто знал, что сила рычага уменьшается пропорционально возрасту девчонок?! Тогда, увы, у меня не было времени подумать об этом основательно. Дались мне эти близняшки? Ещё как дались.

Глава девятая
2024. Бульд

Осознание того, что Бёрна больше нет, накрыло меня волной внезапно. Перед глазами пролетали какие-то фрагменты студенческих лет, в то время Бёрн был моим лучшим другом. Даже больше, чем Старый. Мы дружили тридцать лет (тридцать четыре, поправил бы Бёрн, будь он жив). Были на одной волне, молодые, амбициозные, до смерти желающие разбогатеть. Я задумчиво стоял посередине своего просторного холла в совершенном одиночестве.

Корпус дома был прозрачный, как кусок льда, при выключенном свете отражение исчезает и через стены видны и замёрзшее озеро, и теннисный корт, ярко освещённый прожекторами. Я вдруг подумал, что в следующем году следует заняться цветным переостеклением дома. Сейчас особняк растворился в московском снеге и просматривался со всех сторон. Меня уже не заботила собственная безопасность: отдельная территория простиралась на несколько километров и была окружена высокой глухой стеной, весь периметр был утыкан камерами и снабжён датчиками движения, кроме того, охрана патрулировала участок круглосуточно…, но следовало придать зданию более современный вид: классический хайтек стремительно уходил в прошлое.

Покрутившись на месте, я пошёл в биллиардную, шаги гулко отдавались в полупустом помещении. «Это могло произойти с каждым из нас», – подумал я и на мгновение неконтролируемо испугался. Вслед за первой мыслью сразу пришла вторая, привычная, что всё это случилось с Бёрном, а со мной этого случиться никак не может. Тем не менее, стряхнуть с себя чувство страха не удавалось. За кофейным столиком сидел, аппетитно прихлебывая коньяк, мой старинный друг Рафик. С ним мы прошли бандитские девяностые. Он жил здесь, периодически то появляясь, то исчезая.

– Опять пьёшь, – поморщился я. – Выглядишь хреново.

– А что ещё делать? Не мог же я оставить тебя одного в трудную минуту.

От нечего делать я отрешённо покатал шары руками, потом взял кий и под небольшим наклоном натёр его кубиком мела. Вытащил телефон из кармана шорт и по памяти набрал номер. Ответили не сразу и раздражённо:

– Да, пап.

Я воодушевился:

– Але, Макс? Привет! Как ты?

– Все нормально.

– Ты должен приехать на следующей неделе, всё в силе?

Через динамик было слышно грохочущую музыку, Максу приходилось кричать, чтобы быть услышанным.

– Да, то есть не совсем, нет… Я немного задержусь в Лондоне.

– Как так?

– Пап, я потом расскажу, ладно? Мы с ребятами зашли в «Барлок».

– Это рядом с «Селфриджес»? И как тебе? Я в прошлый раз не попал туда, потому что…

– Слушай, я сейчас не могу говорить, извини, – перебил меня Макс. «Попроси его денег прислать», – донёсся до меня настойчивый шёпот.

Сдавленным от смеха голосом сын произнёс: «Можешь прислать ещё денег кстати? Бар очень дорогой!»

Я разозлился:

– Ты вообще там с катушек слетел, а? У тебя вообще есть что-то в голове? Двадцать четыре года, а ведёшь себя, как мальчишка. У тебя вообще есть какие-то этические нормы – просто позвонить отцу? Я в двадцать три начал зарабатывать деньги, а ты занимаешься хернёй и просираешь нажитое мною. Вот я к своему отцу так не относился! – я бросил трубку.

– Зачем ты сыну врёшь? – вмешался Раф.

– Ты помнишь ту историю?

Раф кивнул.

Когда мне было двадцать четыре года, мы в очередной раз с какими-то тёлками уехали на пару дней к Бёрну на дачу в Ольгино. Родителям я, естественно, ничего не сказал, да и мобильников не было, а позвонить я как-то забыл или пожадничал… позвонить стоило две копейки. Сижу я, двадцатичетырёхлетний, уже слегка прибалдевший, развалившись у Бёрна в кресле, в зубах зажата сигарета, на столе ящик пива. Две тёлки, не умолкая, ржут над моими историями, я от этого ещё больше вхожу в кураж, размахиваю руками, и в разгар этого веселья в комнату вдруг входит мой папа. Как он нашёл меня, одному Богу известно.

– Чего тебе? – говорю, по-хамски не вытаскивая сигарету изо рта.

– Ничего. Хотел убедиться, что ты жив.

Развернулся и ушёл. А я продолжил сидеть и травить байки, будто ничего и не произошло, хотя на душе после его ухода стало гадко. Прости, пап. Я вёл себя, как свинья!

– Ты Максу можешь сказать, что вырос такой, потому что папаня продал вашу новогоднюю ёлку, – сказал Раф.

– Наше поколение не жалуется на родителей, оно их благодарит. Он научил меня тому, что решения иногда бывают нестандартными.

– Но ёлку ты ему не простил.

– Не забыл.

Я ещё несколько секунд смотрел в телефон, а потом позвонил по другому номеру.

– Алло, у вас там новенькие появились? Мне такую как в прошлый раз, только ноги подлиннее.

– Здравствуйте! Да, секундочку. Изабель, коренная москвичка, окончила государственный университет, изучала языки во Франции.

– Твою мать, ты что, попутала?? Я тёлку заказываю, а не академика вызываю. У вас там нормальные имена есть?

– Простите. Вам сейчас?

– Нет, через год.

– Ещё раз простите. Выезжаем. Везти туда же?

– Да.

Раф в углу заливался нетрезвым смехом. Смех у него был фирменный, такой, к которому непременно хотелось присоединиться.

Через полчаса возле окна остановился «Мерседес», из него вышла шикарная девица лет двадцати и, неловко поднявшись по ступеням на высоченных каблуках, вошла в дом. Омоновец, охранявший периметр, встретил её и привёл в холл.

– Тут есть кто-нибудь? – крикнула она.

Я появился в атриуме, в руке у меня всё ещё был кий, и, в размышлениях о прошлом, я так и не переодел шорты.

– Здравствуйте! Я Изабель, можно просто Белла, – она растерянно оглянулась. – Где можно раздеться?

– Раздевайся прямо тут.

– А музыка есть?

Я усмехнулся и отправился в кинотеатр, взял пульт управления домом, вернулся в холл и потыкал в сенсор. Весь дом наполнился звуками голоса Ланы дел Рей. Изабель начала двигаться в такт, медленно снимать шубу из искусственного меха, кокетливо обнажая плечо. Мех соскользнул на пол, девушка осталась в чёрном бархатном платье без бретелек. Неуклюже повернувшись, она наступила на шубу и, поскользнувшись, начала падать. Неожиданно ловко я сумел подхватить Беллу за талию, но от порывистого движения очки съехали на кончик носа.

– Дякую. Ой, то есть – мерси, – сказала Белла.

Я распрямился и поправил очки:

– Ты с Украины, что ли?

– Je preferemourir dans tes bras que de vivre sans toi[8], – зашептала она.

– Точно с Украины.

– З-під Харкова. А как вы узнали?

Она подошла ко мне вплотную, обняла за шею и попыталась поцеловать в губы. Я решительно отстранил её от себя.

– Погоди, сделаем вот что. Идём на кухню, пожаришь мне картошки с гусиными шкварками, а то мой повар по-хохлятски не умеет.

– Тю-ю-ю, не, я всякие извращения видывала, но это совсем плохо. Если по-хохлятски, надо с салом.

Я покачал головой:

– Евреи сало не едят.

Белла прикрыла рот ладошкой и очень жалостливо сказала:

– Вы еврей?! Никогда бы не подумала. Несчастье-то какое…

– С чего это несчастье?

– Не знаю. Про евреев всякие гадости говорят. А где у вас кухня?

– Про хохлов сейчас тоже гадости говорят. Пойдём.

Белла подобрала шубу и засеменила за мной, с интересом посматривая по сторонам. «Там вон кинотеатр, здесь обеденная, справа тренажерный зал и банный комплекс. Пройдём через бассейн, так быстрее будет».

– Ой, а я плавать не умею, – сказала Белла.

– Если что, я тебя спасу.

В полумраке пятидесятиметровый бассейн мягко подсвечивался синим светом, его глубокая зона контрастнее остальных участков, воздух в помещении насыщенный, влажный, с лёгкой примесью растительных масел.

На кухне я развёл руками:

– Всё в твоём распоряжении. Вон два холодильника, поищи там гусиные шкварки. Картошка в…

И вдруг в дверях возникает эта троица: уверенно ступая, первым в кухню входит мой начальник охраны, сзади маячат двое: оба в чёрных длиннополых пальто. «У моей охраны есть охрана», – вспомнилась мне строчка из песни. Александру было сорок три и, тем не менее, он находился в прекрасной физической и ментальной форме. Рослый – метр девяносто три, если не больше, выглядел как стопроцентный русский офицер. Я к нему привязался, всё хотел за столькие годы найти в нём еврейскую жилку, но, похоже, безнадёжно.

– …погребе, – закончил я мысль. – Что такое? – Это уже в сторону Александра.

– Прошу прощения. – Из уважения Саша выдержал короткую паузу. Он прекрасно знал иерархию и с предельной точностью видел заданную мной дистанцию, никогда не манкировал почтением, а поэтому опустил голову и сделал два шага назад. – Можно вас?

– Ну?

Мы вышли с Сашей, и я плотно закрыл стеклянную дверь. Краем глаза я отметил, что Белла подошла к холодильнику и стала изучать его содержимое.

– Удалось выяснить, что никто из родных в глаза не видел завещание господина Бронштейна. Более того, он не открывал банковских ячеек для документов за последние два года.

– Интересно.

– И ещё. Я лично переговорил с замом полковника Плиева, который ведёт дело о его гибели. Всё вроде бы смахивает на обычную аварию, но Дмитрий, парень из уголовного розыска, доложил ему о сбое алгоритмов светофоров.

– Что это значит? Убили его?

– Пока непонятно, идёт расследование.

– Выяснил что-либо про сожительницу Бёрна?

– Нет, было не дозвониться до паренька нашего из управления. Хотел сегодня к нему съездить, не получилось.

– Плохому танцору, знаешь, что мешает? Яйца всегда.

– Понял, шеф.

– Да ничего ты не понял.

Я вернулся на кухню, где Белла деловито поджаривала гусиные шкварки, Раф уже сидел здесь с доверху налитым, видимо уже вторым стаканом коньяка. Я глянул на свой мобильный, высветилось сообщение от Сашки, дочери Президента: «Добрый вечер, Аркадий Георгиевич)) Чем занимаетесь в поздний час?». Я вздохнул и, не открывая сообщение, положил телефон дисплеем на стол. Вообще я любил всех женщин, особенно молодых и хорошеньких, но Сашка принадлежала к тому типу, с которыми я предпочитал не вступать ни в деловые, ни в личные контакты; главным фактором для этого оказывался всё же Президент, потому что краснеть, каждый раз глядя ему в глаза, совершенно не хотелось.

– В погреб я не пойду, – заявила Белла.

– Боишься, что ли? – я сел рядом с Рафиком. – У меня тут охрана, видела?

– Охрану видела. Только я приведений боюсь.

– А чего их бояться? Вот сидит здесь одно приведение и совсем нестрашное.

Я указал на Рафика, и тот опять рассмеялся:

– Живых надо бояться.

– Это точно, – ответил я.

Белла рассеянно посмотрела на нас и повторила:

– В погреб не пойду.

Я закатил глаза. В который раз за день подумал о Бёрне, вытащил бутылку «Барон Ротшильд» 1982 года и, улыбнувшись, разлил красное сухое вино по бокалам.

Глава десятая
2024. Президент

«Девять вечера» – объявила система нежным голосом моей дочери. Я решил, что если уж заботиться о комфорте, то следует тщательно продумать каждую деталь. Жёсткие голоса роботов раздражали, а вот Сашкин успокаивал, поэтому мы сняли с неё голосовую биометрию, и теперь система легко генерирует любую речь, используя её данные.

Девять вечера – время для спокойных размышлений. В эти моменты я не читаю и не работаю, не играю в азартные игры, а усаживаюсь в кресло в моём кабинете и думаю. Моё кресло – не просто предмет мебели, это навороченный кардиоприбор, который каждый вечер проводит скрининг нарушений сердечного ритма. Пока данные копятся, я смотрю на раскинувшийся внизу город и медитирую.

В моём отношении к Москве смешались сразу несколько чувств, которые, в зависимости от времени года и даже от времени суток, то уходили на задний план, то выдвигались вперёд. Среди них больше всех преобладала благодарность. Есть не так много людей, без которых Москву сложно представить. Это несколько политиков, два банкира, один судья, несколько деятелей культуры, рестораторы и мы. Да, конечно, ещё правительство, включая аппарат президента и Совет Федерации. Мы уже должны были стать символом нового русского капитализма, это не мои слова, я бы так не сказал. Так сказал главный редактор московского Fortunes. А я добавил, что Москва пригласила нас, попробовала и приняла.

Столица – красивый город, с каждым годом становится всё мощнее… Как сказал Михеич, если все деньги мира тут, значит и все мрази мира тут. Наверное, поэтому всё чаще сильно тянет на север, в родной Питер. Как истинный петербуржец, при упоминании Москвы я демонстративно морщусь, словно, забывшись, раскусил горошинку перца из наваристого борща. Я, естественно, высокомерно говорю: «Был бы климат в Питере хороший, был бы лучший город на земле», но не думаю так, потому что у нас не заработать. Если бы мы остались в Петербурге, то влачили бы своё жалкое региональное существование в статусе крупной местной шарашки, да и всё.

Я подумал про Бёрна и ощутил пустоту. Пустоту не от утраты, а другого толка. Если бы двадцатилетним мальчишкой я посмотрел на себя сейчас, на немолодого мужчину с бородой, устроившегося в вычурном раздутом кресле с ничего не выражающим взглядом… От созерцания этого я бы, наверное, завыл от скуки. Испытал бы нарастающее раздражение от того, чем этот человек вынужден заниматься. Ещё больше меня бы потрясла затягивающая рутина и бюрократическая волокита, дела ради дел. Кто-то из наших классиков очень точно называл это состояние неотвязчиво-постылым[9]. Хуже всего, меня бы вывернуло наизнанку от того, что я не понимаю, кто этот человек в кресле? Почему он больше не чувствует всего спектра эмоций – ни хороших, ни плохих, а только спокойное удовлетворение. Возможно, этот мальчишка с теплотой проникся бы к Бёрну, который, в отличие от всех нас, ещё был способен чувствовать.

– Папа, у нас гости! Выходи, хочу тебя кое с кем познакомить.

Сашка выглянула из двери и махнула мне рукой:

– Не работаешь?

– Иду.

Рядом с моей дочерью стоял симпатичный высокий парень с густыми рыжими волосами и неглупым лицом, представился Павлом.

– Хотя в интернете он больше известен как PavelPK, – сказала Саша.

– Прошу прощения?

– У меня свой канал о фондовом рынке, я частный инвестор, уже много лет изучаю рынок ИИ, космических и IT-компаний.

– Он очень известный, пап.

– Да нет, на самом деле не очень, – скромно заметил Павел.

– Я, признаться, тоже увлекаюсь искусственным интеллектом, инвестирую в биотех, когда удаётся что-то понять.

– Да, я уже заметил вашу умную татуировку.

– И что вы о ней думаете?

– Стильная, с хорошим дизайном. Но, честно говоря, всё новое, непроверенное временем в таком роде, несёт риск здоровью.

Мне понравилось, что он осмелился мне это сказать.

Я с удовольствием показал ему квартиру, рассказал, что в прошлом году полностью перепрошил пентхаус: «Смотри, я занимаюсь спортом, а в это время молекулярные биосенсоры фиксируют моё самочувствие и передают Филе. Филя – это сокращение от «профилактики», система мониторинга здоровья, которую я поставил. Он, в свою очередь, запускает хаммам и даёт команду системе кондиционирования охлаждаться до температуры, максимально подходящей для сна. Когда я лежу в постели, гаджет знает, сплю я на самом деле или просто дремлю, смотрю телевизор или читаю. По сердцебиению может понять даже, что именно я читаю – новости, дурацкий детектив или профлитературу. Кровать считывает уровень усталости и стресса, эти два фактора – настоящая чума двадцать первого века, от этого можно легко коньки отбросить.

Телевизор получает автоматически генерируемые данные о моём местонахождении и включается, когда я подъезжаю к дому, в зависимости от моего настроения подбирает музыку и каналы. Как он узнает? Телефон анализирует интонацию моего голоса и передаёт данные на устройства. Один знакомый учёный с мировым именем подарил мне инновационную зубную щётку – она сканирует полость рта, обнаруживает кариес и воспалительные процессы, отправляет отчёты стоматологам в мою клинику».

– Вы про компанию Procter&Gamble? Я отлично заработал на ней в прошлом году. Как раз изучал несколько статей в зарубежных журналах о том, как они разрабатывали эту зубную щётку и как, после презентации, акции компании взлетели вверх. Кстати, в тысяча девятьсот шестьдесят девятом эта щётка побывала на Луне.

– Мне очень нравятся молодые люди, вроде вас, Паш. Вы молодые, увлечённые. Умные, если уже сумели заработать.

– Благодарю вас.

Я провёл его в спальню, показал суперсейф. Павел уважительно зацокал языком, ещё бы, он открывается по биометрической идентификации, причём речь идёт не о каком-то отпечатке пальца, а о целой совокупности характеристик, которые моментально считываются и идентифицируют владельца. Причём, если сейф заметит во мне признаки тревоги, то не откроется, а вызовет полицию.

– Больше не нужны экстренные кнопки. Я могу голосом или даже одним своим самочувствием вызвать одновременно скорую помощь, пожарных, личную и городскую охрану.

Павел был потрясён:

– Технический прогресс идёт полным ходом! Интересно, как вам живётся с ощущением того, что вы пользуетесь самыми передовыми технологиями?

Я сказал ему, что весь дом собирает президентскую биометрию, обеспечивает непрерывную удаленную диагностику.

– В Южной Корее уже давно «умные унитазы», – сказал он.

– Унитазы… О, это богатейшее поле деятельности…

Павел посмеялся:

– Куда потом идут данные?

– Обрабатываются. Обо всех тревожных симптомах Филя незамедлительно сигнализирует дежурным врачам.

После сорока риски инсульта и сердечной недостаточности возрастают буквально в разы, профилактическая работа необходима, но больше всего я боюсь онкологии. Боюсь, что хворь покарает меня из-за Лилички. За год тестирования я познал максимальный уровень комфорта. Если так и дальше пойдёт, помощница Гуля будет мне не нужна, и я, наконец-то, останусь совсем один.

Сашка проводила Павла.

– Это что, твой парень?

– Ещё не знаю, думаю.

– Толковый. С хитрыми глазками, мне нравится.

– Ладно, пап, я – спать. Устала так… Ты не поверишь, я сегодня добиралась до дома на метро. Были такие пробки, что я бросила машину у офиса. Так вот, проезд стоит шестьдесят рублей, не так-то и дёшево на самом деле.

Я пожал плечами.

– Ты вообще хоть раз катался на общественном транспорте?

– У меня иррациональный страх перед метро. Я был там однажды во взрослом возрасте и, когда спускался, держась за поручни, то ужасно боялся, что кто-то сзади столкнёт меня с высоты вниз.

Сашка рассмеялась.

– Знаешь, что?

– Что?

– Какой самый быстрый и верный способ стать миллиардером, знаешь?

– Много работать?

Я даже восхитился её наивностью:

– Конечно, нет. Надо всего лишь получить капитал в наследство. Что, в общем-то, тебе и светит. Но то, что ты работаешь, хоть пока и под моим руководством, позволит тебе в будущем разбираться во всех процессах, потому что ты начинала с самого низа, освоила всю кухню.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Бюро управления информационной безопасности Компании (БУИБ). – Прим. автора.

Вернуться

2

Sempre, с итал. «всегда», – прим. ред.

Вернуться

3

Molto bene, с итал. «очень хорошо» – прим. Ред.

Вернуться

4

Certo, с итал. «конечно», – прим. ред.

Вернуться

5

От англ. compliance, соответствие каким-либо внутренним или внеш-ним требованиям, нормам. – Прим. ред.

Вернуться

6

С англ. The Weekly Budget (букв. «еженедельный бюджет») воскресная газета «Еженедельные новости», 1861–1912. —Прим. ред.

Вернуться

7

Калька с анг. rendering – визуализация (проекта с помощью компьютерной графики). – Прим. ред.

Вернуться

8

Перевод с франц. «Я скорее умру в твоих объятиях, чем буду жить без тебя». – Прим. Ред.

Вернуться

9

«Что-то неотвязчиво-постылое, противно-тяжкое со всех сторон обступило его, как осенняя, тёмная ночь» – цитата из повести И. С. Тургенева «Вешние воды». – Прим. ред.

Вернуться