Светлана Ненашева
Сказки бурого болота. Часть 1. О чём молчала Чёрная речка

Глава 1

На Родину..

       Ничего он не чувствовал, вяло, безо всякого интереса смотрел на проносящиеся мимо пейзажи. Ничего особенного, все, как везде: то же небо, солнце, та же трава; деревья, быть может, несколько иные. Зато уж российские дороги сумели здорово удивить! А дед так восторгался своей исторической родиной, буквально бредил ею. И все его рассказы ( выдуманные или реальные) всегда сводились к России, к самому ее сердцу – глубинке с удивительным и милым названием – Сапожок.

       Потому он с раннего детства мечтал увидеть эту странную, интересную, опасную, но такую притягательную страну. Дед не препятствовал ему смотреть телепередачи о России, не прогонял, когда долгими зимними вечерами его солидные подгулявшие друзья вовсю костерили варваров-русских. Он не заступался за своих бывших соотечественников, молча ухмылялся в усы. А потом, далеко за полночь, спрятавшись от Марго  (нет, не бабушки, Боже избави!), в полумраке освещенного лишь старинной зеленой лампой кабинета, закутавшись в шерстяной плед и прихлебывая душистый чай с чабрецом (с трудом доставлявшимся из любимой России и бережно хранимым), убедительно парировал для своего светловолосого любимчика-внука все их яростные выпады. И после того все эти важные  и напыщенные фабриканты и банкиры казались ему не более, чем дураками.

       Россия манила все больше. Только все эти хлопоты, связанные с неожиданной поездкой, нервозная поспешность, с которой все организовалось, накопившаяся усталость никак не давали ему расслабиться и подумать, зачем он, собственно, едет в какое-то захолустье.

       В их огромном, старом, темноватом доме, где прошло все его детство, всегда было очень много занимательных для ребенка вещей. И дед, и Марго (не бабушка!) слыли в их городке странными, неразборчивыми коллекционерами. Благо, деньги всегда водились (у деда был небольшой, но стабильный бизнес), они могли скупать всякую  «ерунду», как говорила горничная, вынужденная очищать все это от пыли и расставлять по местам. Статуи и статуэтки, картины и посуда, мебель, ковры, гобелены, книги и рукописи, ювелирка. Всего было полно  и хранилось, хоть и без четкой системы, но в относительном порядке.

       Все вещи были старинными и несли на себе печать прошедших времен, что истинный коллекционер чувствует сразу. И далеко не все можно было считать хламом. За некоторыми из них велась настоящая охота среди ценителей раритетов. Но дед никогда ни с чем не хотел расставаться. У всех вещей было нечто общее – все они были из России, и на всех  так или иначе изображена сова. Это было как-то связано с их фамилией – Совински. Приобретая каждый предмет, дед долго его рассматривал. В это время он был каким-то радостно возбужденным. Потом его настроение угасало и он терял интерес к очередному предмету. Тот находил себе место среди других и жил дальше в этой «большой семье».

       Дед никогда не вел каталога. Но он говорил, что все его приобретения очень ценные и могут помочь в жизни. Марго (не бабушка, Боже избави!) тогда бросала на него быстрый и какой-то тревожный взгляд, и дед надолго умолкал.

       Это было хорошее, беззаботное время – его детство в старом венгерском городке с его размеренным бытом, где никогда ничего не происходило, и каждый знал обо всех все на годы вперед. Потом длинная школьная история, нудная и серая, скучная и бесконечная. Именно в один из таких унылых дней он, вернувшись из школы, застал Марго растерянной (чего с ней никогда не происходило), заплаканных повариху и горничную. И сразу в голове пронеслась мысль, что деда он больше никогда не увидит…

       Он смутно помнил, как будто сквозь звенящий колпак, обращенные к нему слова, попытку Марго обнять, и как деревья старого парка хлестали его по лицу, смешивая слезы с дождем. Как долго, совершенно вымокнув и замерзнув, сидел на замшелой каменной скамейке на берегу маленького паркового пруда и не воспринимал ничего, кроме истеричного крика вспугнутых диких уток, устроившихся в непроходимых камышах.

       Почти сразу он уехал в колледж. И совсем другая, непривычно живая студенческая среда как-то сразу сделала и его другим – веселым и бесшабашным. Иные события и ценности завладели им. И только, приезжая на каникулы к Марго, он снова становился послушным и серьезным, никогда не нарушавшим запретов мальчиком. Правда, более высоким и широким в плечах. А Марго и дом казались потерянными во времени, ничуть не меняясь. Они не согнулись под тяжестью лет и оставались такими же – высокими, прямыми и гордыми, и вели свою привычную жизнь вполне довольные друг другом. Марго занималась собой, о доме заботились слуги.

       И вот однажды, много лет спустя, Марго совершенно неожиданно стремительно появилась на пороге его кабинета, чуть не сбив с ног секретаршу. Элегантное голубое, безупречного покроя английское пальто было расстегнуто, маленькая шляпка-таблетка сбилась набок, выпустив из прически длинную черную прядь, а яркие и яростные глаза в обрамлении щеток нарощенных ресниц метали молнии.

       Отпустив с извинениями бедную секретаршу, усадив нервно озирающуюся Марго в кресло для гостей  и в третий раз подливая ей в бокал коньяк, он слушал какую-то белиберду и ничего не понимал: опять какой-то аукцион с какой-то очередной рухлядью, за которую Марго сражалась, аки лев, приобрела ее и уже везла в свой дамский клуб похвалиться перед подружками.

       И вдруг, совершенно наглым и жутким образом  ее любимую «букашку» угнали, когда она в кафе наслаждалась беседой  со старой знакомой. И бедная Марго без документов, без денег, которые оставались в сумочке, а сумочка в «букашке», осталась одна в центре города. И ей пришлось пешком (!) пройти большое расстояние до офиса ее любимого внука, который, конечно же, ее спасет, отыщет «букашку» и накажет жутких грабителей. А Марго отвезет-таки в клуб.

       Вздохнув, он оставил Марго утешаться коньяком и шоколадом и набрал номер. Вся прелесть маленьких городков в том, что все здесь друг друга знают – либо учились в одной школе, либо входили в одну компанию, либо жили неподалеку. Трубку снял сам начальник полиции. После взаимных приветствий и традиционных рассуждений о погоде он вкратце описал ситуацию и долго слушал удивленные причитания старого друга. Ведь в их образцовом городке такое происшествие! Немедленно отряд самых лучших полицейских найдет негодяев и упрячет за решетку пожизненно. Обожаемой Марго, перенесшей ужасные страдания, ее авто в целости и сохранности вернут.

Что в скором времени и произошло. «Букашка» – красный Феррари – обнаружилась в одном из проходных дворов тихой, сонной улочки. Сумочка, деньги, документы были на месте, из чего доблестные полицейские тут же сделали вывод, что озорные подростки взяли машину покататься, а потом бросили, опасаясь наказания.

       Марго безумно обрадовалась, радушно пригласила главного героя-полицейского на ужин с подружками. За радостными хлопотами не сразу поняла, что в «букашке» не было пакета с ее новым приобретением…

Глава 2

Ценою жизни

1657 год.  Переславль Рязанский

       Дождь уже не радовал, не приносил измученным телам ни долгожданной прохлады, ни облегчения. Ноги  не шли по раскисшей под слоем опавших листьев земле. Глаза заливала вода вперемежку с потом и кровью из расцарапанного лица. Звон в ушах сменялся шумом дождя, с трудом пробивавшегося сквозь густые ветви вековых деревьев. И не видно конца пути, этого пути…

       Все произошло так быстро, что Мишка ни понять ничего не успел, ни расспросить. Отец, рыча, как огромный раненый зверь, из последних сил отдавал ему приказания – молчать и запоминать. Дрожащей рукой гладил по плечу, другой крепко держал за локоть и говорил, говорил… Из уголка рта уже показалась кровавая пена. Она пузырилась, при каждом вздохе отца увеличиваясь в размерах, и шапкой обваливалась на объемистый живот. Потом он, задыхаясь и спотыкаясь, одной рукой зажимая раненый бок и приволакивая перебитую ногу, тащил бедных растерянных парней через разгромленный двор, горящие службы и мечущуюся челядь к потайной незаметной калитке в плотном заборе из плохо тесанных щелястых дубов.

       В этом глухом проулке было пока тихо. И они еще долго оглядывались на родной дом, все более затягивавшийся клубами дыма, и отца, пытавшегося непослушными ногами растрепать траву, примятую копытами их лошадей, и запирающего калитку. Да нет, не могли они, конечно, за толстыми бревнами увидеть, как отец заметает их следы, спасает их от погони, тащит свое могучее истекающее кровью тело как можно дальше от калитки, чтоб не догадались злодеи проклятые, не нашли…

       Не было у братьев Мишки и Олега времени, чтобы даже думать, изо всех сил прокручивали они в голове слова отца, чтобы не забыть, не сбиться. Ни останавливаться, ни спрашивать у кого-то дорогу было нельзя. Попадаться кому-то на глаза опасно. Все сейчас работает на злодеев, везде у них глаза и уши.

       А у Зосима они бывали еще детьми, правда, гостили недолго. Не было у них и нужды запоминать дорогу. Как и полагается княжеский отпрыскам, везли их в отдельном возке, чинно и благородно. Олег, будто был уже большим, сидел в подушках прямо, головы не склонял, посматривал на все из-под опущенных ресниц снисходительным взглядом. Родители и сестры, хоть и посмеивались над ним по-доброму, но всегда говорили, что Олежек настоящий будет князь. Мишке это было обидно, но недолго. С егозиной натурой своей он никак не мог усидеть на месте хоть сколько-нибудь продолжительное время, не сотворив какую-нибудь шалость.

       Вот и в тот раз тоненьким прутиком шебуршил он вознице и воспитателю своему дядьке Савосе то за волосатым ухом, то по заросшей сивой щетиной шее. Дядька смешно отмахивался, будто от оводьев, и очень уж сильно ругался. Даже настоящий князь дозволял себе слегка растянуть губы, но быстро спохватывался. Так что дорогу парни не помнили. Само место их теперешнего стремления отложилось в детских головах роскошными лесами, вкусной едой, веселыми дворовыми хлопцами, лошадьми да разного рода шкодами. И теперь им надлежало прибыть в Кривель одним, голодным и холодным. Не было с ними доброго шумного Савоси, который и уложит, и разбудит, и оденет, и накормит, и присмотрит, и утешит. Лежал Савося нынче на дворе в луже собственной крови, разрубленный почти надвое…

      Мишка же, хоть и был младше, хоть напуган и потрясен, стиснув зубы, гнал лошадь впереди причитающего брата. К его седлу отец пристегнул торбу с сокровищем и ему наказывал исполнить последнюю волю свою. Мишка как-то сразу, в одночасье, почувствовал в себе способность и силу, чувствовал ее, видно, и отец, причем, гораздо ранее.

       Трое суток они полями, лесами да болотами, почти наугад, подчиняясь какому-то внутреннему Мишкиному чутью, шли уже к Зосиму. Шли и не знали, что ждет их там. Благо, теплое время стояло, еды в лесах русских вдоволь, сыроежки всякие да ягоды, в поле зерно молочное. Ночевали в совсем уж глухих местах, больше даже чтобы лошадям отдых дать. Спрашивали дорогу только у детишек и баб, ну и поплутали, конечно. И вот теперь этот сырой и неприветливый лес был последним на их пути к цели. Но тут, кажется, заблудились окончательно. Лошадей, совсем выбившихся из сил, пришлось бросить уже давно, расседлали их, чтобы не опознали. Прибьются к кому-нибудь до холодов, домашняя же скотина.

       Временами казалось, за стеной дождя видны признаки жизни. Ан нет, сосны это, старые сухие сосны, сами себя задушившие самосевом непрореженным, так были похожи на старый забор.

       Сколько метались они, пока не свалились обессиленные под огромное поваленное и обросшее мхом дерево, где дождь почти не доставал. Мишка только успел прикопать бесценную ношу свою среди корней в куче прелой листвы, как здоровый молодой сон свалил их. Ни холодные струи, ни гулкий шум летнего ливня, ни многозвучие русского леса уже не смогли разбудить парней. Лишь на утренней зорьке молодой и потому очень любопытный и бесстрашный волчонок, до того долго тянувший носом воздух с незнакомым и манящим запахом, лизнул все-таки руку Олегу.

       Медленно дрогнули длинные пушистые, как у девушки, ресницы, лучистые серые глаза княжича все больше распахивались, не мигая, уставились на улыбающуюся волчью морду. Парень приподнялся на локтях, попятился было, да некуда, сдул со лба длинную русую прядь и заорал так, что в лесу мигом поднялся жуткий птичий переполох. Мишка вскочил, больно ударившись головой о свое убежище, зажал Олегу рот и увидел, как волчонок, поджав хвост и сложив уши, совсем по-собачьи подбежал к небольшой, худенькой и растрепанной какой-то женщине, ткнулся носом в подол ее юбки.

       Женщина потрепала зверя по холке, подняла глаза на ребят, поманила их рукой и пошла, пошла вглубь леса. Волк не отставал. Сами не зная почему, братья опрометью кинулись за ней, успев только выхватить сумку из прикопа.

Вроде бы они быстро шли, а женщину догнать никак не удавалось. На вопли братьев она никак не реагировала, все шла и шла, ни разу не обернувшись, а потом как-то сразу пропала за разлапистой елью.

– Завела, завела! Сгибнем тут, сил уж больше нет, – сипел в отчаянии рядом Олег. Мишка растерянно озирался вокруг и вздрогнул от неожиданного легкого прикосновения. Это небольшая, вся в неопрятных клочьях местами вылинявшей шерсти собаченка тянулась ему в сапог мокрым носом. И тут откуда-то сбоку сразу будто открылись знакомые звуки человеческого жилья: кто-то отбивал, видно, косу, кудахтали куры. Парни переглянулись и кинулись в сторону звуков. Так и есть: крепкий частокол.

       Довольно долго шли они вдоль него, пока не увидели, затаившись в кустах, выезжавшую из ворот телегу с бабами. Ворота за ними тут же прикрыли.

И еще долго сидели ребята в кустах, животы уже немилосердно урчали от голода, но ни отойти задами, ни проситься в жилье они не решались. Так и сидели, прижавшись друг к другу. От их влажного платья начал валить пар, животы крутило все сильнее. Но, сидели, сами не зная, чего ожидая.

       Вдруг где-то на подворье послышался смех, даже не смех, а словно раскат грома, который так же, как ор Олега, вспугнул птиц в лесу, а глупые куры на дворе смолкли. Мишка вскочил – так смеялся только один человек. Это был смех из его детства. Сразу вспомнилось и имя. Кузьма, конечно, Кузьма! Один из людей Зосима. И этот громовой смех, и раскатистый бас Кузьмы были тем более замечательны, что сам Кузьма представлял собой малорослого плюгавенького мужичонку, до тех пор, пока не раскроет рта. Если удавалось ему выехать в город, то любил он потешаться над людьми этим своим голосом. И уж совсем было замечательно наблюдать, как иной раз колотит его жена, двухметровая дородная Настя с визгливым тонким голоском цыпленка.

       Ни минуты не раздумывая больше, братья подлетели к воротам и давай лупить колотушкой по бревнам, орать что было сил. Не верилось, что добрались.

       Разомлев совсем от вкусной еды, от ведра выпитого чаю, блаженно валялись они на полатях в подостывшей с вечера бане и даже языком ворочать было им лень.

С ворохом чистой сухой одежды ждал их Кузьма, отправленный Зосимом  с ними на помывку, но с разговорами не лез. Мельтешил только излишне, во всем стараясь угодить княжичам. Хорошо он их помнил: важного очень и оттого смешного Олега, над которым все потешались; сорванца Мишку, будто один из дворовых ребят, бесшабашного и лихого.

       Наконец, обихоженные по старому русскому обычаю дорогие гости вошли в светлую просторную горницу, где за снова накрытым к чаю столом сидел уже и сам Зосим, старый друг и побратим их отца. Заросший весь темными жесткими волосами мужик сильно похож был на него, только ростом меньше и весом не добрал. Расспросив братьев, долго качал головой и молчал, прихлебывая травяной ароматный отвар кружку за кружкой. Тоже, видимо, похоронил уже друга – сокрушался.

       И Мишка, и Олег  прекрасно понимали, что вряд ли отец выжил, вороги эти в погоне за сокровищами никого не пожалели. Благо, мать с сестрами давно уже уехали к тетке в Тверь погостить, не то и их бы погубили. Только теперь, когда трудности пути были позади, на них свалилось полное осознание того, что произошло. Да и Зосим рассказал им кое-что, о чем они и не подозревали.

       Оказывается, семья их уже не первое поколение была хранителем некоей вещи ( какой, никто не знал, поскольку нельзя было открывать странный ящик из тяжелого серого металла под угрозой страшной смерти). Вещь эту прятали от глаз людских с неведомых времен, ибо, попав не в те руки, могла она много страшных бед натворить. И вот эту вещь принесли они сейчас Зосиму, чтобы перепрятать, потому как те, кто охотился за нею, вызнали все же, кто был ее хранителем не одно столетие. Если уж выследили они отца, то и до братьев добраться им большого труда не составит.

       Вот и думал этот похожий на медведя мужик, как уберечь семью хранителя, что делать с сокровищем, как отвести беду от себя тоже. Думал и ничего не мог придумать. А братья между тем, почти забыв о недавних трудностях, с нескрываемым интересом разглядывали снующих по двору девок. Наконец, выйдя из горницы на двор вздохнули они более свободно, тяжело было возле мрачного Зосима.

       По двору сновал с метлой Кузьма и тут же бросился к ним угодить. Принес семян в лопухе и сел тут же рядом на бревнышке лузгать с ребятами. Мишка рассказал, что спешно выехать им пришлось, заплутали, еле выбрались, женщина странная с волком вывела к жилью, а сама исчезла, вот бы увидеть ее, поблагодарить. Услышав про это, у  Кузьмы аж вытянулась его смешная остренькая, похожая на хорькову, мордочка. Чуть не заикаясь, он произнес:

– Это ж вы, ребятки, Алену повстречали. Надо же, давно про нее уж не слыхал. Наши-то ее уж, почитай, годков тридцать не видали.

– Как – 30? Ей же и было всего столько.

– Да и тридцати ей не было, когда пропала она. Бабка еще мне рассказывала, Алена эта, мельникова жена, двоих детишек потеряла в лесу однажды. Малым лет по 9-10 было, наверно. Они, как заплутали, дня два по лесу проходили и на хуторе каком-то оказались, за 20 верст  отсюда. Их потом мужики сюда привезли. Еще через день-два, пока разузнали, чьи они да откуда, да дорога, да то да се. А мать-то отчаялась и, видать, головой повредилась, пока сама искала их. Они уж дома были живы-здоровы, а она так их в лесу и продолжала разыскивать. Найдут ее, приведут домой, она не узнает никого и деток своих тоже. Не доглядят – она опять в лес. Как жила, чем  питалась, неизвестно. Так и сгинула там. Теперь вот кой-когда людям помогает, выводит. Но давно про нее не слышали, давно. Да и лес-то у нас теперь не тот уж стал, не тот. Раньше лес был – это да! А сейчас что? Порубили все, покорчевали. Не тот!

       Даже у отчаянного Мишки меж лопаток мурашки пробежали. Это они за кем же шли по лесу? Это давно сгинувшая покойница их что ли к жилью привела? Да вроде живая была, волка гладила…

       В переглядках с девками местными так и прошел день. А на заре их, ничего не понимающих, подняли, покормили, снарядили, и поехали они верхом на лошадях с Зосимой и еще двоими мужиками в сторону Мурома. Сумка болталась за седлом…

Глава 3.

О вреде кофе

ВЕНГРИЯ.   НАШИ ДНИ

– Марго подняла жуткий скандал, – пряча телефон в карман, поморщился Владимир Совински. Да, всех мужчин в этой семье называли только так. Почему, уже никто не помнил, но традиция соблюдалась из поколения в поколение. Правда, имена троих последних – деда, отца и его самого – произносились с ударением на последнем слоге, отчего это гордое русское имя казалось каким-то ненастоящим, особенно из женских уст.

        Главный полицейский Петер Такаш оправил рыжие усы и усмехнулся. Он знал Марго давно и знал, на что она способна даже в свои почти 90.

– Что на этот раз?

– Оказывается, украли ту картину, которая лежала вчера в машине. Она ее только купила, я ее даже не видел. Но как-то уж слишком Марго расстроена, больше, чем из-за машины.

– Не бери в голову, купит потом очередной шедевр и утешится, – Петер похлопал друга по  плечу и свернул на свою улицу.

       Пару раз в месяц они после работы любили посидеть за кружкой пива в маленьком пивном баре, где хозяйничал еще один их старый друг.

       Неспешно, вдыхая сырой весенний воздух, Владимир шел по знакомым улицам, раскланиваясь с каждым встречным. Все было, как всегда, но недолго…

       Обрадовавшись, что дома тихо – Марго, видимо, успокоилась и висит на телефоне с подружками. Он растянулся на диване в гостиной прямо в одежде, скинув только обувь, и  задремал в ожидании ужина. Сквозь сладкую дрему он слышал шаги через приоткрытую  дверь, но лень было даже приоткрыть глаза. Поэтому не сразу пришел в себя от крика  Елены, экономки, прямо над ухом. Увидев ее белые безумные глаза и перекошенное лицо. сразу понял, что случилось страшное.

       Босиком взлетел по лестнице, понесся к Марго.  Она сидела в кресле у открытой двери  балкона, закутавшись в шаль. Перед столиком дымилась черная ароматная лужа разлитого кофе из валявшейся тут же разбитой чашки. На миг Владимир увидел, как же все-таки она постарела. Ее тонкая белая, в молодости будто светящаяся изнутри, кожа теперь была похожа на смятый серый пергамент. Пушистые черные ресницы, гордый разлет бровей и густая темная челка выглядели теперь гротескно и жутко. Отведя взгляд от лица, увидел руки, худые белые руки с посиневшими ногтями, вцепившиеся в подлокотники кресла. Марго не дремала, она была мертва.

       Мысль прошила мозг острой болью. Не осознавая, что делает, он обошел хрупкий столик  и упал на колени перед дорогим человеком, уткнувшись лицом в еще теплую кисть.

       Колено неприятно попало в холодную жидкость под свесившейся до полу шалью. Опустил машинально глаза – темное пятно на брюках. Марго всегда  пила очень крепкий кофе.

       Так и сидел без единой мысли, пока дом не наполнили медики и полицейские во главе с  приятелем. Кто-то помог ему встать и увел вниз, кто-то сунул в руки бокал с алкоголем и  заставил выпить. В желудок провалился горячий ком, и та первая мысль, почти лишившая  его сознания, снова больно запульсировала синей жилкой на виске и под глазом. Кто-то что-то спрашивал, кто-то чего-то от него хотел. Он отвечал, что-то делал, практически не понимая, что отвечает и  что делает.

       Прошло больше двух недель со дня кончины Марго. Ее трогательные старые подружки уже стали понемногу ослаблять игру в заботу о бедненьком сиротке. Дома стало спокойнее, но все равно не хотелось туда возвращаться. И снова все пошло своим чередом, как сказал бы дед, обожавший русские поговорки.  Дни потянулись похожими  друг на друга. Живые жили…

       Как-то раз он немного проспал из-за старого польского фильма со Станиславом Микульским, на который набрел, листая каналы. Любимый  фильм его детства теперь казался таким наивным. Но Владимир с удовольствием смотрел его до глубокой ночи. А с утра, когда собираться пришлось в большой спешке, что-то  царапнуло сознание. И только вечером он обратил внимание, что брюки-то не его. Точнее, это были брюки от его костюма, но совсем новые, а костюм он приобрел полгода назад, и его уже не раз чистили.

       Он вертел в руках брюки, ничего не понимая, – на том месте, где на поясе крепится металлическая петелька, ткань была без изъяна. И тут же всплыло в памяти, как он чуть не вырвал петельку, резко сдернув брюки с вешалки. Ткань вокруг петельки разлохматилась, хотя снаружи ничего заметно не было. Своим гардеробом он особо не заморачивался, но занимался всегда сам. Надо что-то купить – ехал в магазин готовой одежды, хотя мог себе позволить более дорогие вещи. Надо освежить одежду – оставлял в ванной, а чистую брал из шкафа. Вдруг его осенило – ведь это же те брюки, которыми он угодил в лужу кофе в день ухода Марго. Пятна не было. Удивительно, кому и зачем пришло в голову менять брюки. Ну не удалось отчистить – выбросил бы да и все.

       Неприятное чувство не оставляло его весь вечер. Тяжелая, не оформившаяся мысль вертелась в голове, уснуть никак не удавалось. Далеко за полночь спустился в кухню,включил телевизор и открыл холодильник достать  молоко: с раннего детства горячее,  с толстой желтой пенкой молоко было его самым мощным успокаивающим на ночь.

       Щурясь на свет, в кухню вкатилась Барби (её комната соседствовала с кухней). Так в шутку и всерьез в доме называли эту пожилую маленькую, пухленькую, похожую на свежую сдобную булочку повариху Барбару. Контраст со знаменитой худосочной тезкой был не в пользу последней. Барби-повариха была такой  уютной, очень вкусно готовила и всегда аппетитно пахла ванилью. И сейчас, охая и причитая, отобрала у Владимира бутылку с молоком и загремела кастрюльками. На столе появился кусок штруделя, завернутый в салфетку, хрустящие домашние вафли и вазочка с абрикосовым джемом. Налив Владимиру молоко в огромную пузатую кружку, села за стол напротив, подперев розовую щечку округлой ручкой. Они иногда засиживались так и раньше, угощались вкусностями и весело болтали. А сейчас глаза Барби подозрительно блестели, и предательская слезинка упала все-таки на теплый платок.

       Разговорились, конечно, о Марго. Она ушла так неожиданно для окружающих, поскольку о болячках своих никогда не говорила, и  никто не подозревал, что у нее было, оказывается, очень больное сердце. Вроде бы все и видели какие-то лекарства у нее в комнате, но не интересовались, что это. Марго ведь постоянно принимала витамины, добавки и т.д., пытаясь удержать уходящие молодость и красоту. Она была настоящей леди и очень этим гордилась.

       За разговорами о здоровье речь зашла и о кофе. И тут Владимир с удивлением узнал, что Марго уже довольно долго, примерно с Рождества  не пила его. Убедилась все-таки, что кофе портит цвет лица…

Глава 4.

Нежданчик

1657 год. ДОРОГА НА МУРОМ

       Целые дни тряски в седлах доставили парням мало радости, а впереди еще верст 200. Ехали молча, тягостно. Зосим был хмур, немногословен. Никто не решался с ним заговаривать. Так и двигались уже двое суток, но по дороге, не скрываясь. В селах,которые были на пути, Зосим непременно шел  к старшинам. Княжичи и мужики в это время ели и отдыхали. Ночлег был тоже относительно комфортным, то в риге, на свежем сене, то в повозке на улице.

       На третий день к вечеру дорога завела в хвойный лес, очень густой. Стало вовсе темно,вековые ели не пропускали свет к земле, заслоняли верхушками небо. Тихо было так, что каждый слышал стук своего сердца. Даже от копыт лошадей ни звука – на ладонь почва покрыта сухой хвоей, как ковром. Что-то не рассчитал, видать, старый медведь Зосим,застала их ночь в самой Мещере, далеко от жилья. Довольно долго еще шли почти  на ощупь, положившись только на лошадей да собаку. Наконец, показался просвет впереди вверху, который становился все больше. Стало видно полную желтую Луну. Заночевать решили прямо здесь, на небольшой полянке у дороги. Где-то рядом звенела вода – ручей или родник.

       Спешились, расположились. Зосим хлопотал у костра, готовя ужин – грел на ветках куски вареного мяса, открывал туески с кашей, квашеной капустой, кипятил воду. Княжичи пошли поить лошадей, мужики сооружали шалаши. Так за хлопотами и не заметили, как совсем опустилась ночь. Один из мужиков, что постарше, остался у костра дежурить,остальные пошли спать. Вскоре все дружно захрапели, только Мишка долго не мог уснуть, но на то была своя причина. Еще в ту ночь, когда бежали они из родительского дома, его немилосердно раздирало любопытство, что же за сокровище такое берег его отец.

       Удельный князь Владимир Головин был богат, но не жаден, много добра делал, верил, что не убудет. Богатством не кичился и состояния своего не прятал. Сыновья знали, чем он владеет, что им перейдет, видели ларцы с золотом и камнями, считали деньги, заносили счет в книги. Отец сызмальства приобщал их к делу, но про какое-то сокровище не обмолвился ни разу. Да что же могло быть ценнее самоцветов и золота? Мишка не был бы Мишкой, если бы, невзирая на наказ отца, не посмотрел на таинственное  нечто. Во время их первого путешествия, улучив момент, когда Олег спал, он отошел подальше и развязал сумку.

       В тряпки был завернут тяжеленный цилиндр из серого металла длиной в локоть. Мишка долго вертел его в руках, пытаясь в темноте хоть что-то рассмотреть. На ощупь ясно было, что на нем  выбиты надписи и рисунки, но письмена разобрать не смог вовсе, а изображения были вроде как  похожи на людей. А может, медведей. На двух ногах – это точно. Ни замка, ни крышки, ничего, никакого зазора нет. Потряс – показалось, что внутри  тихонько звякнуло. Сильней трясти побоялся. Пальцами обследовал весь  цилиндр, ну не может же эта железяка быть какой-то ценностью? Значит, должен открываться, пряча что- то внутри. Но вскоре пришлось возвращаться, потому что услышал, как кличет потихоньку брат, испуганный его отсутствием.

       И вот сейчас, пока все спали, Мишка выдернул сумку из-под головы, решив в красных отблесках костра получше рассмотреть цилиндр. Ведь не просто так Зосим потащил их в такую даль, ясно дал понять – идут прятать сумку. Долго рылся в тряпках и, наконец, коснулся железяки. Будто током пронзило все тело, Мишка чуть не подскочил – это был не тот цилиндр. Уже не боясь никого разбудить, сел, поднес поближе к глазам. Так и есть – в руках была обычная болванка, которых полно возле всякой кузни.

       Погруженный в свои мысли, он не обратил внимания на легкий шорох за  спиной, у задней стенки шалаша. Зато, прежде, чем на его шее затянулась удавка из сыромятного ремня, он успел увидеть, как под ударом дубинки упал дежуривший у костра Василий, а на храпящего у входа в шалаш Зосима набросилась откуда-то сверху огромная черная тень…

Глава 5.

Сомнения

ВЕНГРИЯ. НАШИ ДНИ

      Несколько дней Владимир не мог сосредоточиться на работе. Какое-то доселе незнакомое и непонятное, но очень неприятное чувство все это время не покидало его. Оно свербило в мозгу, не давая уснуть, отзывалось в сердце щемящей болью и противной ледяной лапой сжимало желудок. Но никак не хотело оформиться во что-то внятное. Особенно было тяжело после разговора с Барби, та ночь была самой страшной. В памяти четко отложились яркие кофейные пятна на выбеленном дубовом полу. Пятна  от кофе, который Марго давно не пила.

      Ее подруги о кофе и слышать не хотели, постоянно пребывая на разных диетах, пили соки, воды, отвары.  Они были в курсе всех новых веяний относительно здоровья и красоты, которые отвергали кофе. Марго же принципиально пила кофе, нисколько  не уменьшая ни крепость напитка, ни количество чашек. Она всегда любила выделиться. Но оказывается, что с некоторых пор кофе в  доме пили только он да  Елена. Значит, в  тот день в гостях был кто-то еще, кого угощали? Но кто? Барби в тот день взяла выходной и гостила у сестры за городом. На хозяйстве оставалась Елена. Но Владимир ясно помнил еще дымящуюся лужицу, значит, он непременно должен был столкнуться с кем-то на пути к апартаментам Марго. Но никого не встретил! А может, это Елена пила кофе? Они, бывало, сидя с Марго, перемывали косточки общим знакомым.

      Немного отпустило. Он спросит у Елены про тот день. И все сомнения развеются. Как правило, самым загадочным вещам находится самое простое объяснение. Постойте, а брюки? Мысли снова заворочались тяжелыми жерновами, в который раз прокручивая непривычную ситуацию .

       Владимир аж подпрыгнул от резкого телефонного звонка, не смог сразу схватить трубку, и она упала за стол, едва не утянув за собой телефонный аппарат. Достал ее, приложил к уху и улыбнулся, услышав, как всегда бодрый и жизнерадостный, голос Петера. Поболтали, договорились сходить в бар. Положив трубку, Совински встряхнулся, хлопнул руками по столу, хватит, про штаны он тоже спросит у Елены. Всем в доме заправляет она, ей подчиняются две приходящие горничные, Барби и садовник. Зачем морочить себе голову, выдумывая всякую чушь. Он самому себе боялся признаться, что в смерти Марго было нечто странное, и она ушла далеко не просто так – от старой сердечной болезни .

       Да, была бодра и энергична. Но ведь сколько  ей было лет! В таком возрасте могло произойти все что угодно. И произошло, увы. Все, хватит, занялся бумагами, даже на ланч   не пошел, обошелся кофе и засохшими печеньями, которые обнаружил в хозяйстве находящейся в отпуске секретарши .

      В баре отлегло окончательно. Очень долго в этот раз они «зависали». Петеру уже не однажды звонила жена, и с каждым разом ее голос становился все жестче. Как только Петер с багровым от  смущения лицом прятал телефон, до того смирно молчавшие друзья, начинали неистово ржать, поддевая приятеля. Все в городе прекрасно знали, что у главного полицейского самый страшный начальник не в Будапеште, а дома .

      Ласло, хозяин бара, их одноклассник, всегда заседавший с ними, время от времени подмигивал своей хмурящейся жене, которая в такие вечера вынуждена была крутиться за стойкой одна .

      Только у Владимира не было ни жены, ни детей. Нет, женщины его любили, даже слишком. А что? Высокий, симпатичный шатен, ни толст, ни худ, характер спокойный, обеспечен – со всех сторон выгодная партия. Ну, случались романы, иногда довольно длительные, всегда вялотекущие, о свадьбе речи не заводилось (с его стороны). В конце концов девушки, видя всю бесперспективность такой связи, сами шли на разрыв к великому его счастью. Не нравились девушки? Нравились, некоторые даже очень, но чего-то все равно не хватало, чего – он  и сам не знал. Ни к одной из них он не испытывал той привязанности, которую наблюдал в своей семье .

      Дед и Марго были единым целым, они почти не нуждались в разговорах. Всегда знали, о чем думает другой. Это была неправдоподобная, прямо-таки ментальная связь.

      Причем, она возникла между ними сразу, на грязном послевоенном Одесском вокзале, где дед долго и безуспешно пытавшийся  вырваться из страны, отбил ее у шайки попрошаек. Пожалел, заметив, как трое пацанов месят пинками щуплую фигурку, пытавшуюся закрыть лицо синими от холода руками. Пацанов разогнал в момент, да они бы и не рыпнулись на здоровенного военного, да еще с оружием. Поднял маленькую побирушку из грязи, отер лицо полой шинели, увидел огромные темные колдовские глаза и пропал. Даже большая разница в возрасте не стала для них препятствием .

     Владимир подумал, каково же было Марго, когда дед умер. Тогда он, будучи подростком, ушел в свои переживания и об этом не задумывался. А сейчас вспомнил почему-то. Да, пора собираться домой, пока жена Петера не пришла за ним сама, как уже случалось .

     С утра Владимир немного задержался дома, чтобы увидеть Елену, она приходила позже.

     Елена работала в доме давно, очень давно, даже не вспомнить, сколько. Начинала горничной, совсем молоденькой, под руководством экономки Ханны, своей матери.  Ханна была старой знакомой отца, еще из России. Они встретились на дорогах  войны и дальше держались вместе.

      Между ними было нечто, похожее на дружбу и опеку, причем, больше все-таки со  стороны Ханны. А дед относился к ней как к члену семьи, часто советовался. Платил ей  очень хорошо, с того времени, как дед встал на ноги, и семья Ханны жила очень неплохо.

     Хана умерла даже раньше деда, и ее место заняла Елена, такая же преданная семье  Совински.

     Елену он застал в саду, та отдавала распоряжения садовнику. Взяв под локоток, повел по  дорожке.

– Елена, а в тот день, когда ушла Марго, кто был у нас в гостях, вспомните, пожалуйста .

– Никого, она вас ждала. После ужина собиралась на вечеринку. – Какой-то слишком  поспешный ответ. Владимир даже поморщился.

– А кофе? С кем же она пила кофе?

– Ну что вы, Владимир, Марго кофе не пила. Кофе принесла я для себя, а ей приготовила  свежий сок. Мы хотели посплетничать немного.

      Совински потер переносицу. Что ж, с этим ясно.

– Простите, Елена, а вы не знаете, как ко мне попали чужие новые брюки? Oт серой в  полоску пары.

      И еле успел поддержать споткнувшуюся экономку, поднял с дорожки    упавшую сумочку.

Глава 6

Темный князь

1657 год. МЕЩЕРА

      К окраине Касимова они подошли к полудню. День, хмурившийся с самого утра,  разошелся, и солнце палило вовсю. Обоих покойников, привязанных к лошадям, облепила туча больших зеленых мух, хотя их и обмотали снятыми с себя рубахами. Зосим и Василий, ведущие под узцы лошадей, выглядели не намного лучше. У Василия была  сильно разбита голова, и седые патлы вперемешку с землей, хвоей и засохшей кровью,  представляли собой дикое зрелище. Один глаз у него вовсе заплыл, а заложенный  подорожником и замотанный тряпкой большой порез на предплечье превратил и без того  немаленькую лапу в огромную кувалду.

      Зосим сильно хромал, нос превратился в большую красную лепешку, а на разбитых губах  запеклась коричневая корка, из-под которой при малейшем движении губ обильно  сочилась густая темная кровь, смачивая спутанную бороду. В общем, процессия  впечатляла. Народ, шедший с обедни, хоть и сторонился скорбных пришельцев, но  разглядывал их с жадным любопытством. Такие картины были нередки. Неспокойное еще было время и после смуты. Много в лесах  пряталось лихих людей, сбивавшихся в шайки и грабивших проезжих. Этим двоим  еще повезло, что живы остались, даже вон лошадей уберегли.

      Во дворе старшого Зосим оперся о поленницу совсем без сил – сесть не давала раненая  нога. Вокруг сразу собралась толпа. На шум вышел сам старшой. Коротко что-то сказал  ему Василий, и старшой махнул рукой бабам. Те живо стащили покойников с лошадей и  куда-то отволокли. Остальные занялись живыми. К вечеру оба погибших, обмытые и  обряженные дежали в дровнях. Князь Олег – в сбитой наскоро домовине, на лицо положен ворох свежей крапивы, уж очень порчен был, потек весь. А Митяя, как ему и полагается, завернули в холщевый саван. Хоронить решили тут же. Провожать пошло немного народа: Зосим с Василием, старшой, несколько мужиков да бабы-плакальщицы. Ну и любопытных да ребятни еще немного.

      Заносить в церковь и отпевать было нельзя – смерть от рук разбойников считалась нечистой, и хоронить их предстояло за оградой кладбища. За все время Зосим не проронил ни слова, бросил по горсти земли в каждую яму (не хоронить же князя с холопом!), подержался за простые деревянные кресты, на которых нацарапали имена покойников (нашлись грамотеи) и так же молча удалился. Василий плелся за ним.

      На дворе у старшины по русскому обычаю их встретили бабы с водой и рушником, обмыли руки, сели поминать. Коливо, хоть и не освященное, как полагалось бы, в церкви, окропили святой водой, почитали молитвы и, не засиживаясь долго, разошлись по своим делам.

      Василий, весь измученный, завалился в сенях спать, а Зосим рассказал старшине, что на ночлеге в лесу на них напали. Одного из княжичей, старшего, порешили быстро, в несколько ударов дубиной по лицу. Второй дрался было рядом, а потом пропал. Митяю шею свернули сразу, он и не проснулся, видать. И самим так здорово досталось, что разбойники бросили их, посчитав убитыми. Кладь всю побрали, лошадей трех спугнутых поймали и увели, а две потом пришли на поляну сами, наверно, прятались в кустах недалеко. Собаку тоже, видать, поймали на съедение, сколько ни кликали ее – не объявилась.

      Сколько нападавших было, так и не поняли. Василия свалили с первого же удара, потом уж очухался и пошел на помощь хозяину, которого одолевали двое. Еще один погнался за Мишкой к ручью, а кто-то маленький в  драку не лез, шарил по вещам. В общем, к зорьке мужики оклемались, кое-как зализали раны. Искали княжича везде, но нашли только глубокие, уже затягивающиеся следы на болоте за ручьем. В одну сторону следы,  да всю ободранную до рыхлой земли и сваленную набок кочку на краю трясины. Там, видать, Михаил и остался. Утянула на дно его сумка отцовская, с которой он ни на миг не расставался. Тяжеленная была, зараза.

А шли они в Муром к Даниле Головину, брату их покойного отца, чтобы определить ребят, спасти их. До Данилы Зосим должен был их доставить, а там уж не его забота.

      Такой уговор был у друзей на случай, времена-то неспокойные. Удельные князья часто не ладили друг с другом. Нападения на соседей и  расправы с ними были нередки. Семьи целиком уничтожались, имущество присваивалось. За ребятами могли охотиться, опасаясь мести, потому мужское племя вырезалось даже во младенчестве.

      Еще некоторое время гостили мужики в Касимове, подлечивая болячки, а потом двинулись на Муром, неся Головину еще более печальную весть.

      Две свежие могилки потихоньку затягивались травой. А еще через неделю-другую после хорошего ночного дождя одна старушка, потерявшая кормилицу-козу, увидала, что с одной могилой что-то не то. Княжеский крест накренился и почти касался земли. Бабка, добрая душа, решила, что не христианское это  дело – пройти мимо. Собралась, помолясь, крест поправить. Покойные-то люди пришлые, далеко от дома головы сложившие, некому об их последнем пристанище позаботиться. Подошла подслеповатая бабка поближе, воткнула упавший крест на место, стала присыпать землей и вдруг заметила, что могилка- то опять свежая. Прищурилась – как есть свежая! Сор вон вырытый  не поувял  даже. И тут на сырой земле, прямо под носом узрела отпечаток копыт.

      Этого было  вполне достаточно, чтобы в местном фольклоре появился темный князь, который по ночам встает из могилы, оборачивается нечистью и занимается одному ему ведомыми темными делами. Надо ли говорить, что в сторону странных могил больше никто и никогда не заглядывал.

Глава 7

Новоявленный детектив

НАШИ ДНИ. ВЕНГРИЯ

      Против ожидания разговор с Еленой ничего не прояснил. Про замену брюк она не смогла ничего ответить вообще, более того, этим вопросом была просто шокирована. То есть, кто и зачем повесил в шкаф новые брюки от ношеной пары, он так и не выяснил. Перепутали в прачечной? Вполне возможно. Только кто же сдает туда совершенно новую вещь, да еще отдельно от пары? Допустим, все-таки сдали – по ошибке или еще почему, тогда отчего их там так и не выстирали? Прачечная была с хорошей репутацией, сложившейся за многие годы.

      Положим, брюки испортили при чистке кофейного пятна. Хоть это и трудновыводимые пятна, все же это маловероятно. Но тогда прачечная оплатила бы стоимость вещи по договору. Как ни ломал Владимир голову, ответа не было. Хотя с кофе все более-менее ясно – кумушки хотели спокойно посплетничать… Всю остальную дорогу до офиса он висел на телефоне, а почти целый день на комбинате не дал ни единой минуты для размышлений – один из бухгалтеров, отвечающий за поставки, никак не мог найти папку с важными документами за апрель. Такое случилось впервые. Купленный сразу после войны дедом бизнес был прекрасно отлажен.

Дед на оплату труда не скупился, поэтому люди, начиная от разнорабочего и заканчивая руководящим составом, работой дорожили и относились к ней ответственно. На данный момент необходимо было срочно оплатить поставки, закрыть месяц. Но документы пропали. Перерыли все кабинеты, но папка не обнаружилась. Можно, конечно, запросить у поставщика дубликаты, но тогда пострадает репутация фирмы, что совершенно недопустимо. После бесплодных поисков в течение дня Владимир собрал всех в своем кабинете. Подчиненные не поднимали глаз, хотя знали, что крика и ругани не будет.

– Давайте попробуем вспомнить, кто из вас последним держал папку в руках. Я уверен, что некоторым она без надобности.

      Четверо сразу покинули кабинет, остался несчастный бухгалтер, секретарша и ответственный за склад, он же всегда следил за отгрузкой сырья, регистрировал данные и передавал папку самому Совински для проверки, а тот отправлял бухгалтеру для проведения оплат.

      Зав. складом вспомнил, что нес папку Совински, но по дороге его перехватил мастер из упаковочного цеха, которому приспичило получить прямо вечером упаковку на утро. Он развернулся, увидел шедшую по коридору секретаршу и вручил папку ей. После пояснений зав. складом тоже ушел.

– Итак, давайте мыслить логически. Папку Йожеф вам отдал. Вспоминайте, Илона, что вы с ней делали дальше.

       Все взоры устремились на секретаршу.

– Босс! Это было вечером, почти перед закрытием. Я помню, что шла с ней по коридору, а потом,.. потом… Я не помню.

– Спокойнее, Илона, детально, шаг за шагом вспоминаем, что вы делали дальше.

      Секретарша, глаза которой уже покраснели, заерзала в кресле – только сейчас до нее дошло, что папку потеряла именно она. В голове бедняжки пронеслись безрадостные картины увольнения, а место такое хорошее… Больше ни о чем она думать уже не могла. На нарядную белую блузку закапали серые от туши слезы. Красавица Илона, не стесняясь, рыдала. Владимир махнул рукой бухгалтеру, чтобы тот убирался. Налил коньяк, достал из коробки самую красивую конфету, слегка приобнял секретаршу, заставил отхлебнуть. Успокаивал, как мог. Налил ей еще немного, да и себе тоже. Выпили вместе, секретарша перестала плакать, попыталась улыбнуться.

      -Ну же, Илона, шаг за шагом, шаг за шагом, давайте!  Женщина закрыла глаза.

      -Итак, иду по коридору, в руках отчет из лаборатории и кувшин. Встретился Йожеф, он бежал на склад с мастером из упаковочного, отдал мне для вас папку. Тут позвонила дочка, она вернулась из школы. Я напомнила ей, чтобы разогрела ужин в микроволновке и покормила кота Бучу. Потом я дошла до кулера. Боже, я вспомнила, вспомнила! Илона вскочила и стрелой вылетела из кабинета. Когда Владимир вышел следом, она уже неслась обратно, вся сияя, с папкой в руках.

– Понимаете, я же шла за водой, в руках телефон, я с ним не расстаюсь на работе, и кувшин. Потом еще папка прибавилась. Разговаривая с дочкой, я телефон прижимала плечом, а набрать воду уже не могла и положила папку на кулер. Воду набрала и ушла. А кулер высокий, и папку никто не заметил. Босс, вы гений! Простите, простите меня! – от избытка чувств Илона чмокнула хозяина в щеку.

– Хорошо, хорошо, давайте папку, я сам отдам ее в бухгалтерию. Собирайтесь домой, я вас провожу.

      Вышли из офиса гораздо позже – выпили еще немного за успешное разрешение проблемы. И не могла же Илона выйти на улицу без макияжа! Машины пришлось оставить, а секретаршу отправить на такси. Она долго еще извинялась, пыталась целоваться (ну это скорее коньяк!) и благодарила, что он так легко разрешил проблему, заставив ее вспомнить все.

      Стоп! Вспомнить все! То есть, вспомнить все события, связанные со смертью Марго. Как он раньше до этого не додумался! Владимир остановился и уставился на витрину магазина игрушек. С чего начались странности? Пожалуй, с угона машины. Благо, с этим быстро разобрались, хоть угонщиков и не нашли (Совински сомневался, что вообще искали), все разрешилось благополучно. Ничего не тронули, сумочка Марго с документами, кредитками и небольшой наличностью осталась на месте, в нее, похоже, и не заглядывали.

      Пропала картина, только что купленная на аукционе, но обнаружилось это  только ближе к вечеру следующего дня (это в духе Марго, всегда легко перескакивающей с одного на другое), и тогда Марго начала беспрестанно трезвонить внуку. Владимир был очень занят и не мог подолгу с ней говорить, нить толком не уловил, да и сам разговор в уме не держал. Заметил только, что она еще более взвинчена, чем накануне из-за машины.

      Марго вообще все преувеличивала, драматизировала, поэтому ее словам Владимир значения не придал. После работы, выйдя из офиса, он немного подождал Петера, контора которого находится дальше по улице, они пошли в бар, но в этот раз посидеть им не удалось. Марго позвонила снова и настояла, чтобы он немедленно шел домой, она расскажет ему нечто необычайно важное. Итак, вспомним разговор, Разговор шел о похищенной картине. Марго сбивчиво, перескакивая с одного на другое, кричала в трубку, что теперь все они будут баснословно богаты, что именно это искал всю жизнь дед. Что надо только поехать и забрать сокровище, но картину или карту украли. И она, наконец, ему все-все расскажет, как только он придет домой. И еще миллион слов с такой скоростью, что Владимир тут же забыл про этот разговор и не вспоминал.

      И вот сейчас он четко понял, что все странности последних дней неспроста. Тело покрылось мурашками, как у охотника в предвкушении добычи. Дальше! Пришел домой, обрадовался, что тихо – Марго уже забыла о своем сверхсрочном и секретном деле, успокоилась и, скорее всего, висит на телефоне с подругами. Завалился на диван в гостиной. До дома добирался 25-30 минут, сколько лежал в гостиной, определить не смог – не заснул, значит, не слишком много. В дреме слышал чьи-то шаги, так как дверь в гостиную никогда не закрывалась, но вот к выходу или от входа? Потом все завертелось с безумной скоростью – крик Елены, его безумный бег наверх. Горячая черная лужа перед столом и ледяная за столом прямо у открытой двери на балкон, под кистями шали Марго, в которую он попал коленом. Владимир замотал головой. Лужи было две – горячая и холодная? Как это возможно? Если Елена только что принесла себе чашечку кофе, увидела, что с Марго что-то не так и выронила ее из рук? Откуда тогда холодная лужа? Ощутив неслабый удар по плечу, он вздрогнул, повернулся и увидел радостную физиономию одного из соседей. Болтая ни о чем, отправились домой вместе. Уже перед входом Совински осенила мысль зайти к подруге Марго, такого же завсегдатая аукционов, и только нажимая на звонок, почувствовал укол совести – время позднее, не совсем подходящее для визита к пожилой даме. Но в двери уже клацнули замки, и хозяйка, Хельга, предстала перед ним в модном спортивном костюме и кроссовках. Похоже, тут собирались на пробежку. Владимир, путаясь в словах и беспрестанно извиняясь, попытался объяснить цель визита.

      Если Хельга и удивилась, то вида не показала, пригласила в дом, но гость отказался, предложив вместе прогуляться по вечернему саду за разговором. О картине Хельга не могла сказать ничего определенного. Картина как картина, далеко не самая лучшая, автор не известен, Х1Х век. Вообще, создавалось впечатление, что писал ее человек неопытный, не знающий техник или только осваивающий их. Размер небольшой, рама так себе, краски тусклые, общее состояние не очень. И просили за нее чисто символическую цену.

      Марго вначале не обратила на нее внимания, оживленно болтая шепотом с соседкой. Не обратила внимания потому, что на ней не было никакой совы. Угол обычной комнаты в старинном интерьере, с открытым окном, в которое склонилась ветка сирени. Но вот когда на стенде ее стали демонстрировать в увеличенном формате, Марго, бросив беглый взгляд, опешила, а потом даже подскочила и тут же подняла карточку. Через проход сидел молодой человек с красивой темной бородкой и в темных очках, тоже завсегдатай, но совершенно незнакомый, он тоже поднял свою. Цена стала расти, борьба пошла только между этими двумя. Аукционист делал свою работу, но по его недоуменному взгляду и реакции притихшего зала было ясно, что происходит что-то непонятное.

      Когда цена для такого никчемного лота стала несуразной, молодой человек выскочил из зала, а Марго даже не вздрогнула. Получив картину, собиралась ехать домой, но потом планы, видно, поменяла. В этом была вся Марго, она никогда не знала, где будет и чем будет занята в следующую минуту. Попрощавшись с Хельгой, оставшейся бегать по своим садовым дорожкам, Совински тоже почти побежал домой. Теперь он был уверен, что  Марго умерла так, как любила говорить полушутя, в очень пожилом возрасте, и чтобы ее обязательно убили. А убили из-за картины! Но на ней, по словам Хельги, не было совы. А дед всю жизнь искал какую-то особенную сову.

      Не из-за фамилии их дом стал коллекцией всевозможных сов, а именно из-за мифологических сокровищ, на которые указывала та сова. Так что же это за картина? Влетев в дом, схватил ноутбук и побежал на кухню. Во рту с самого утра, кроме кофе, коньяка да пары конфет, не было ни крошки. Включил микроволновку, ноутбук. Немного, может быть, невежливо прогнал спать пытавшуюся покормить его Барби и, весь дрожа от нетерпения, открыл сайт аукционного дома. Обжигаясь, ел тушеное мясо и листал, листал страницы. Картина была продана около двух месяцев назад, и данных о ней не сохранилось.

      Чувствуя, что вкусная еда и усталость, накопившаяся за этот бестолковый день, берут свое, Владимир вспомнил известную фразу. «Я подумаю об этом завтра», – так говорила его любимая актриса Вивьен Ли в образе Скарлетт О, Хары. Наш герой произнес то же самое и, забрав с собой начатую бутылку коньяка, поднялся в спальню.

Глава 8

Чумазое чудо 1657 год.

УРАЛЬСКИЙ  тракт.

      Бедный малый чуть не плакал. Его подопечные, наверно, впервые попробовавшие хмельное, сил не рассчитали и были пьяны в лоскуты. В этот кабак на Большой Дороге в Шацке они зашли купить еды и узнать про ночлег. На постоялый двор, хоть деньги и были, идти не с руки – там публика побогаче, посерьезней, да и немного ее. А не надо было, чтобы их запомнили.

      В лесу больше не ночевали, напуганы были тем нападением до смерти. Если бы не Зосим с его звериной силой, и вовсе прибили бы их. Надо теперь как-то провести ночь, а утром, когда откроются лавки, купить еды, одежды и двигаться дальше. В кабаке бы остаться тем сподручней, что народу много, все пьяные, полно проезжих, и если не привлекать к себе внимания нарочно, никому они не нужны.

      Митяй (да, это был он) выпросил у хозяина угол в сенях,  для ночлега, отдав при этом рвачу целовальнику чуть ли не половину монет. Уже отволок туда спящего Олега, а Мишка, временами приходя в сознание, пытался еще что-то доказать большой пустой крынке из-под браги, и с ним было сложнее. Наконец, вовсе потеряв терпение, пристукнул его немного по лбу (уж больно неугомонный), оттащил к брату. Вскоре и Мишка захрапел. А Митяй еще долго сидел рядом, не смыкая глаз, пока хозяин, выкинув последних пьяниц за дверь, не запер ее на громадный засов и пошел спать сам, наказав им с места не сходить. А ближе к полудню их разбудила жена хозяина – толстая визгливая баба, пришедшая убираться. Тройкой жалких нахохлившихся воробьев поехали в город – по лавкам.

Деньги Зосим отдал все, но наказал не тратить почем зря, не выделяться. На княжичей надежды не было – глупы еще. Митяю всего 23 стукнуло, да дворовые люди хитрые, изворотливые, ко всему приспособятся. Вот Зосим и наказал ему малым опекой быть, а ежели что, и ввалить для ума, волю дал. А парням велел слушать – не перечить и исполнять. Митяю много чего пообещал и денег, как от себя, так и от князей, было для чего стараться.

      После той страшной ночи, когда двух врагов Зосим порешил, а третьего Мишка загнал в трясину, их неразрешимая проблема – замести следы – решилась сама собой. Покойники оказались не старыми, скорей всего, были беглыми крепостными. Одного из них, отдаленно похожего на Олега, вымыли общими силами в ручье, обкорнали немного поприличней светлые космы, переодели в княжичево платье. Потом Зосим, отогнав всех подальше, несколько раз ударил его по лицу сучковатой дубиной, бросив ее после в догорающий костер, где тлело разбойничье тряпье. Второго переодели в митяево. А ребята переоделись в то немногое запасное, что хозяйственный Зосим брал в дорогу на всякий случай.  Прибрали за собой поляну, пошли за ручей к болоту, где утоп третий бандит. Там все было, как надо, и кочка оборванная и поваленная, и кусты обломанные, и следы натоптанные – это Мишка, добрая душа, увидев, что тот в трясину попал, в полной почти темноте, с риском для себя пытался спасти несостоявшегося своего убивца.

      Да не получилось, слишком  вязким, жадным оказалось болото. Резким движением Зосим сорвал с Мишкиного плеча сумку с сокровищем и со всего маху запустил в болото. Оно на секунду распустило ряску, показав черный страшный рот, сыто чавкнуло, выпустив большой вонючий пузырь, и вновь скрылось под красивым зеленым ковром. Прищурившись, Зосим поглядел на не особенно удивившегося парня и понял, что тот подмену заметил. Задавать вопросы Мишка не рискнул.

На поляне долго кликали собаку, но так и не дождались. Полазили немного по кустам округ – без толку, пропала. Обговорили все и на рассвете разошлись. Зосим с Василием (страшные, специально не мылись) с ряжеными покойниками, как и планировали, на Муром. А княжичи с Митяем в один из мордовских станов к Зосимову знакомцу на постой до будущей весны.

      Так вот, к вечеру приободрившаяся и приодевшаяся молодежь добралась до большого села Конобеево и осталась ночевать невдалеке, на берегу широкой чистой реки. Двое легли спать на мягкой охапке срезанного камыша, а Олег остался караулить на сменках. Долго смотрел на тихую темную воду, в которой слегка колыхался красный отблеск их маленького костерка, слушал пение лягушек да звон комаров. Долго считал красиво сиявшие холодным светом равнодушные звезды и очень испугался, поздно услышав звуки сзади. Едва успел обернуться, как был повален на спину и облизан горячим шершавым языком. Угадай – их пропавшая собака. Услышав возню, испуганно повскакивали Митяй с Мишкой. Им тут же было выдано по полной порции слюнявых собачьих ласк. От радости они гладили и тискали здоровенную дворнягу, но она вырывалась и отскакивала в сторону и негромко лаяла, будто звала с собой.

      Идти за ней никто не хотел, боялись. Напряженно вглядывались во тьму, но хоть и была луговина, выеденная коровами, чистой, ничего, кроме редких кочек, не увидели. Вот у одной из таких кочек и отплясывала, уже зло тявкая, собака. Мишка не выдержал, вытащил из углей головню и пошел на зов. Через короткое время окликнул спутников, которые бросились к нему. Митяй склонился над кочкой, которая при свете головни оказалась кучей темного тряпья с выглядывающим из него перепачканным светлым личиком. Это была девушка, и она была без сознания.

До зари они хлопали ее по щекам, брызгали в лицо водой, растирали уши и пятки. Девчонка, на пару секунд приоткрыв мутные глаза, снова пропадала в беспамятстве. Поднесли поближе к костру, стали ждать. Когда за спиной показался край красного утреннего солнца и по реке поплыл плотный белый туман, парни пошли купаться. На заре нового дня всегда свежо и зябко, особенно в середине лета. На траве бриллиантами искрится холодная обильная роса, а вода, теплая, как парное молоко, нежно ласкает молодые крепкие тела. Освежившись, оделись, снова склонились над девчонкой. При утреннем свете стало ясно, что личико не просто светлое, а бледное той синеватой бледностью, которая выдает крайнюю степень измождения. Худое, но милое лицо с тонкими правильными чертами. Опять похлестали по щекам, принесли воду – ничего.

      Разозлившись, Митяй схватил её и прямо с берега кинул в воду. Раздался истошный визг, и вода сомкнулась над барахтающейся девчонкой. Все, не сговариваясь, бросились за ней. Больше мешая друг дружке, вытащили мокрый комок на траву. Девчонка не орала больше, дрожала так, что зубы клацали, и исподлобья зло на них глядела.

      Митяй подбросил в костер сушняка и из лучших побуждений стал стаскивать было с девчонки тряпье. Та вскочила, да сил бороться не было. Упала, сжалась, заплакала. Нет, даже скорее заскулила, как обиженный новорожденный щеночек. Угадай прыгал вокруг, лизал ей худенькое личико. Парни растерянно переглядывались. Митяй первым сообразил, что напугали они до смерти девчонку, бросив сначала в воду, а потом начав сдирать с нее сырую одежду. Вынул сухую рубаху, тихонько подошел к ней, гладил по рукам, щекам, что-то тихонько приговаривая. А у нее не было сил даже оттолкнуть эту руку. А он, что-то бубня себе под нос, поднял ее, принес к костру. Взгляд девчонки устремился на уже обглоданный собакой мосол, и из глаз снова полились слезы.

      Мишка стукнул себя по лбу, полез в туес, достал кусок мяса, каши, положил на лопухе рядом с девчонкой. Митяй замахнулся на него, запричитал, отщипнул от каши маленький кусочек, протянул на ладони, остальное сунул обратно в туесок.

– Нельзя ей сейчас, помрет! Изголодалась очень.

      Девчонка кашу с руки буквально слизнула, умоляющим взглядом просила еще. Митяй не дал.

– Потом, милая, потом, попей вот – налил в ковшик травяной отвар. – Это вдоволь, это можно.

      Так за хлопотами прошло утро. Девочка слегка отошла. Митяй дал ей еще щепотку каши и крошечный кусочек хлеба. Идти никуда не решились, да и спешить пока вроде надобности не было. Ловили рубахами рыбу на уху. Митяй заявил, что девочке полезно будет. Она уже не боялась их больше, не смотрела затравленно. Улыбалась даже, глядя, как Митяй лазает по брюхо в тине за раками. С обеда, поев ухи, уснула. Но это был уже настоящий сон, который дает силы и прогоняет хворь.

Парни весь день купались сами, купали и холили лошадей. Раздурачившись, вымыли даже Угадая, постирали исподнее, благо, мыльного корня была тьма вокруг. А после ужина, который для девочки состоял из рыбки, заботливо очищенной от косточек, да ковша ухи, она спросила чистую рубаху, набрала в подол мыльного корня и пошла на речку за кусты.

      Все трое мужественно сидели на берегу очень долго, время от времени кликая Ульку ( девчонка назвалась Ульяной Романовной). Наконец, показалась из кустов с ворохом выстиранной одежды. Среднего роста, худая так, что рубаха болталась на ней, как на колу, с длинными светлыми волосами, востроносенькая, она не была похожа на крепких, кровь с молоком, дворовых девок. Да и на румяных чернобровых княжен, сестер Мишки и Олега, тоже.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.