# Выйти замуж, продать сына

Селена Гримм

В мире, где любовь и расчет переплетают судьбы, одна женщина оказывается зажатой между обязательствами и мечтами. Она вступает в фиктивный брак с Георгом человеком, которого не любит, но который обещает обеспечить её и её будущего ребенка. Словно игра на грани между жизнью и выгодой, этот брак становится не просто юридическим соглашением, а настоящим испытанием для её души.

Он тот кто сделал её своей игрушкой. Сможет ли она вырваться из его плена, забрать сына и стать счастливой?

## Пролог

— Марин, я тебя умоляю, посмотри на этого краба, — Алёна ткнула пальцем в сторону вип-зоны, чуть не опрокинув свой бокал. — У него такие понты, что они уже перешли в стадию хронической недостаточности. Лечить надо. Срочно. Женским вниманием и выносом мозга.

— Ветрова, ты невыносима, — Марина закатила глаза, но улыбалась. — Дай человеку спокойно впаривать спутнице поддельные часы. Он же старается.

— Он старается выглядеть как обложка журнала «Успешный успех» 2007 года. Пиджак в полоску, туфли лакированные, — Алёна театрально поежилась. — Брр. У меня аллергия на синтетический лоск.

— А вон тот, у бара, — Марина повела подбородком, и голос её стал тише. — Вот это, Ветрова, лоск натуральный. Отливается чистой породой.

Алёна обернулась.

И замерла.

Он стоял, прислонившись плечом к стойке, и даже в этом ленивом движении чувствовалась скрытая мощь. Высокий, широкоплечий, в темном костюме, сидящем так, будто его нашивали прямо на кожу. Темные волосы уложены, но одна прядь непослушно падает на лоб. Лицо — точеное, хищное, с тяжелой челюстью и глубокими складками у рта. Он не смотрел на неё. Он пил виски, глядя в никуда, и выглядел так, будто весь этот клуб со всей его музыкой и людьми — просто надоевший фон, который он терпит по недоразумению.

— Ух ты, — выдохнула Алёна. — Экспонат номер два. «Мрачный незнакомец в интерьере собственного величия». Интересно, у него скулы от природы такие острые или он специально их точит по ночам? Чтобы девушки падали замертво?

— А вот это, подруга, тот случай, когда падать можно и нужно, — хмыкнула Марина. — Только с парашютом. И страховкой. И желательно сразу с заявлением в ЗАГС.

— Марин, ты как всегда: сначала любовь, потом допрос, — Алёна крутила в пальцах трубочку, но взгляд не отводила. — Я предпочитаю сначала посмеяться, а потом уже падать.

Она снова посмотрела на него. И в этот раз он поймал её взгляд.

Встретились. В упор. Без сантиметра смущения.

Алёна обычно отводила глаза первой — тактическая хитрость, чтобы собеседник чувствовал себя победителем. Но тут что-то щелкнуло. Внутри заискрило, как от оголенного провода. И вместо того чтобы отвернуться, она широко, во все тридцать два зуба, ему улыбнулась.

Просто так. Потому что захотелось. Потому что ночь была ее. Потому что текила в крови пела серенады.

Он не ответил. Вообще никак. Ни мускулом не двинул. Только взгляд стал тяжелее, будто он сейчас подойдет и спросит: «Ты вообще понимаешь, на кого смотришь?»

— Ой, всё, — Алёна махнула рукой и отвернулась к Марине. — Ледяное изваяние. С такими разговаривать — себе дороже. Он, наверное, даже смеяться разучился. У них там, у богатых, смех считается дурным тоном.

— А я бы рискнула, — мечтательно протянула Марина. — Ради такого лица можно и душу продать.

— А вот у меня душа — товар штучный, — Алёна подняла бокал. — Я её только в аренду сдаю. И то — под залог хорошего настроения.

Через минуту он стоял рядом.

В прямом смысле. Вырос как из-под земли. Марина поперхнулась коктейлем и мгновенно испарилась в сторону туалета, бросив на подругу красноречивый взгляд: «Я тебя предупреждала!»

Алёна осталась одна. С ним.

Он смотрел сверху вниз. Близко. Слишком близко для незнакомца. Запах дорогого парфюма, табака и чего-то дикого, мужского, отчего внутри всё сжималось в тугой узел.

— Ты так и будешь улыбаться? — спросил он.

Голос низкий, глубокий, с хрипотцой. И в этом голосе не было вопроса. Было требование. Но не грубое. Какое-то… потерянное. Будто он действительно не понимал, почему она улыбается. И хотел понять.

— А что? — Алёна моргнула, чувствуя, как сердце ускоряет ритм. — У меня улыбка безлимитная. Ночной тариф. До шести утра могу улыбаться бесплатно. А после шести — доплата за вредность.

Он молчал. Просто смотрел. Изучал.

— Что? — не выдержала она. — Скулы свело от любопытства? Вы, кажется, забыли представиться. Или у вас в комплекте с костюмом идет табличка «Самый загадочный мужчина вечера, вопросы не задавать»?

Он моргнул. Всего раз. Но в глазах мелькнуло что-то живое.

— Георг, — сказал он. Просто имя, без фамилии, без регалий.

— Очень приятно, Георг. Я Алёна. — Она протянула руку, и он её пожал. Ладонь горячая, сухая, пальцы сильные. Искра пробежала по коже, и Алёна надеялась, что он не заметил, как дрогнула её рука. — А теперь, когда формальности соблюдены, может, объясните, почему вы на меня так смотрели? Я испачкалась? У меня сопля на подбородке? Зубная паста после чистки зубов осталась?

Он почти улыбнулся. Почти. Уголок рта дернулся.

— Ты светишься, — сказал он.

— Что прости?

— Светишься. Вся. — Он говорил это так, будто констатировал факт, без комплиментов, без флирта. Просто правду. — В этом клубе все темные. А ты светишься.

Алёна открыла рот. Закрыла. Открыла снова.

— Вот это заявочка, — выдохнула она. — Вы, Георг, оказывается, поэт. Замаскированный под матерого бизнес-волка. Ну-ка, признавайтесь, вы там в стихах объясняетесь на советах директоров? «Уважаемые акционеры, наш квартальный отчет сияет ярче тысячи солнц, а дивиденды падают звездопадом в ваши карманы»?

Он смотрел на неё. И вдодруг — рассмеялся.

Коротко, хрипло, будто отвык. Но это был смех. Настоящий.

— Ты невыносима, — сказал он.

— Это мне мама говорила. А ещё учительница литературы. И бывший парень. Дважды. — Алёна улыбнулась. — Но вы держитесь, Георг. Я сегодня добрая. Только разогреваюсь.

— Пить будешь? — спросил он, кивая на её почти пустой бокал.

— Если вы предлагаете выпить за знакомство, то я «за». Если вы пытаетесь меня напоить с нехорошими намерениями — то я дважды «за», но предупреждаю: я пьяная ещё более невыносимая, чем трезвая. Рискнёте?

Он смотрел на неё. И в глазах — тепло. Настоящее, живое тепло. Будто он давно не встречал ничего подобного. Будто она была глотком свежего воздуха в его душном, дорогом, выхолощенном мире.

— Рискну, — сказал он.

Они пили. Сначала за знакомство, потом за жизнь, потом за то, что «все мужики козлы, но некоторые приятные исключения», потом за её рисунки, которые она ему показала (он рассматривал их так серьезно, будто это были картины в Третьяковке). Он слушал. Просто слушал. Не перебивал, не оценивал, не делал скучающее лицо. Смеялся её шуткам. Отвечал на её подколы. И с каждым её словом, с каждым её смехом его лицо менялось. Теряло жесткость. Становилось почти мягким.

— А вы, Георг, — спросила она, когда текила в бокале закончилась, а ночь за окном стала густо-черной, — вы вообще умеете не работать? Или у вас в паспорте вместо даты рождения написано «Занят»?

— Умею, — ответил он тихо. — С тобой умею.

Она замерла. Такого она не ожидала. Это было слишком честно. Слишком открыто. Для мужчины, который полчаса назад казался ледяной глыбой.

— Георг, — сказала она, наклонившись ближе, — вы меня пугаете. У вас там случайно нет раздвоения личности? Потому что тот Георг, который стоял у бара, вообще не умел разговаривать. А этот… — она коснулась пальцем его руки, — этот прямо душа компании в изгнании.

Он перехватил её руку. Сжал пальцы. Посмотрел в глаза.

— Тот Георг, — сказал он очень тихо, так, что музыка перестала существовать, — тот Георг каждый день просыпается и надевает маску. А сегодня… сегодня я её снял.

— И не холодно? — спросила она шепотом.

— Холодно, — ответил он. — Но с тобой греюсь.

Потом была ночь.

Она помнила такси, его руку на своей талии, его дыхание у виска. Помнила лифт, в котором он прижал её к стене и поцеловал — жадно, глубоко, будто пил, будто не мог напиться. Помнила его квартиру — огромную, стеклянную, бездушную, которая с ним вдруг стала уютной.

И помнила его.

Он был другим. Совсем другим. Нежным, почти трепетным. Он касался её так, словно она была из тончайшего фарфора. Целовал каждый сантиметр её кожи, шептал что-то бессвязное, горячее, срывающимся голосом. Смотрел в глаза так, что у неё перехватывало дыхание.

— Ты красивая, — говорил он, проводя пальцем по её скуле. — Не просто так. Красивая внутри. Это… редкость.

— Георг, — смеялась она, задыхаясь от его ласк, — если вы сейчас скажете, что я еще и умная, я заподозрю, что вы меня к себе на работу нанимаете.

— А ты согласишься? — спросил он, замирая.

— На работу? — она притворно задумалась. — Это смотря какая зарплата. В поцелуях принимаете?

Он рассмеялся. И поцеловал её. Снова. И снова.

А потом была тишина. Темнота. Его рука, обнимающая её за талию. Его дыхание, ровное и теплое, на её затылке.

— Алёна, — позвал он шепотом, думая, что она спит.

— М?

— Я не вру. Я позвоню.

Она улыбнулась в темноту.

— А я не жду. Я вообще никогда не жду. Это вредно для кармы.

— А что ты делаешь?

— Живу, — ответила она. — Смеюсь. Рисую. Радуюсь. Если ты позвонишь — будет праздник. Если нет — значит, не твоя потеря, а моё приключение.

Он молчал долго. А потом сказал:

— Ты самая живая из всех, кого я встречал.

— Это комплимент? — сонно спросила она.

— Это приговор, — ответил он. — Теперь я не смогу без этого жить.

Утром она проснулась от солнца, бьющего в глаза. И от ощущения пустоты рядом.

Он сидел в кресле напротив кровати. Уже одетый. Темные волосы зачесаны назад, лицо — знакомое хищное выражение. Но глаза… глаза смотрели иначе. В них не было льда. Была растерянность. Была благодарность. И было что-то, чему Алёна не решилась дать имя.

— Доброе утро, красавчик, — прошептала она, потягиваясь, как кошка, и простыня сползла с плеча. — Смотрю, ты уже в доспехах. На битву с драконами или просто на работу?

— Кофе будешь? — вместо ответа спросил он, и в голосе — тепло, спрятанное за хрипотцой.

— Если ты его сам варил — буду. Если заказывал — верни и скажи, что бариста вчерашнего настроения не долил.

Он усмехнулся. Поднялся, подошёл, сел на край кровати. Протянул ей чашку. Их пальцы соприкоснулись — и искра снова прошила насквозь.

— Слушай, — сказал он, глядя в чашку, а не на неё. — Я не знаю, как это объяснить. Я вообще не умею объяснять. Но вчера… я не ожидал.

— Чего? Что я съем весь лимит твоего терпения за один вечер? — она улыбнулась, глядя на него поверх чашки. — Признавайся, Георг, сколько раз ты хотел меня прибить за вчера?

— Ноль, — ответил он. Поднял глаза. Встретился с ней взглядом. — Я хотел тебя слушать. Вечность.

Алёна поперхнулась кофе.

— Охренеть, — выдохнула она, промокая губы тыльной стороной ладони. — Ты это серьезно? Прямо вот так, без подготовки? У людей обычно первый свидание, букеты, рестораны, а ты сразу «вечность». Георг, так нельзя. У меня сердце слабое, я могу не выдержать такого напора романтики.

— Какое у тебя сердце слабое, — он усмехнулся и вдруг коснулся пальцами её щеки, убирая прядь волос. — Ты же стальная.

— Я? — она изобразила искреннее удивление. — Я хрупкая, ранимая натура. Меня кормить надо три раза в день, желательно пирожными, и хвалить каждые полчаса. Иначе вяну.

— Вянешь, — повторил он, и в голосе столько нежности, что Алёне стало почти страшно. — Ага. Прямо как сорняк. Чем больше топчут — тем быстрее растёшь.

— Это комплимент? — прищурилась она.

— Это я так… учусь разговаривать, — ответил он. — Ты же сказала, что я молчаливый. Вот исправляюсь.

— Исправляйся, исправляйся, — Алёна поставила чашку на тумбочку и потянулась, чувствуя, как ноет все тело после бессонной ночи. — А то с твоим послужным списком молчуна тебе даже эпитафию напишут короткую: «Здесь лежит тот, кто не сказал ни слова».

— А тебе какую напишут? — спросил он.

— Мне? — она задумалась, смешно наморщив нос. — «Здесь лежит та, которая успела пошутить последней». И в скобках: «Она действительно была права, не спорьте».

Он рассмеялся. Громко, открыто, запрокинув голову. И в этом смехе Алёна увидела мальчишку — того, кого, наверное, никто никогда не видел. Кого он прятал за миллионными костюмами, за тяжелым взглядом, за ледяной коркой.

— Я позвоню, — сказал он, когда она уже стояла в дверях, в его пиджаке поверх вчерашнего платья, счастливая, растрепанная, светящаяся.

— Я запомнила, — ответила она. — Но если не позвонишь — я тебя в блокноте нарисую со злыми рожками. И буду показывать всем подружкам. Позор на весь город.

— А если позвоню? — спросил он, и в глазах — надежда. Такая непривычная на этом хищном лице.

— Если позвонишь, — она шагнула к нему, привстала на цыпочки и чмокнула в щеку, — тогда я нарисую тебя с нимбом. Хотя, — она хитро прищурилась, — нимб тебе не пойдет. Ты скорее рогатый.

— Я любой, — ответил он тихо, почти неслышно. — Только приходи.

Она ушла. Летела по улице, ловила такси, улыбалась прохожим. Внутри всё пело. В сумке лежал блокнот, где на первой чистой странице уже появился портрет. Без рожек. Без нимба. Просто мужчина, который смотрит на кого-то с такой нежностью, будто этот кто-то — целая вселенная.

Я позвоню.

Она верила.

И два месяца ждала звонка, который так и не раздался.

Два месяца рисовала его в блокноте. То с рогами, то с нимбом. То просто — его лицо, его улыбку, его руки. Прятала рисунки под подушку, злилась на себя, плакала по ночам и смеялась днём, потому что привыкла быть сильной.

## ГЛАВА 1. Долг семьи

Запах больницы — это запах поражения.

Алёна сидела на пластиковом стуле в коридоре, крутила в пальцах одноразовый стаканчик с остывшим чаем и смотрела на белую дверь палаты. За этой дверью лежал отец. Инфаркт. Операция. Счета.

Огромные, бесконечные счета.

— Доченька, — мать выскользнула из палаты тихо, как тень. Глаза красные, руки трясутся. — Иди, посиди с ним. Он спрашивает.

— Иду, — Алёна встала, комкая стаканчик.

— Алена, погоди, — мать схватила её за руку. Крепко, до синяков. — Там… там пришли люди.

— Какие люди?

— От Соболевых, — мать выдохнула это имя, как заклинание. — Георгий Владимирович Соболев. Ты слышала про таких?

Алёна замерла.

Соболев. Фамилия гремела по городу. Строительный магнат, нефть, газ, власть, деньги, которые не кончаются. В жёлтых журналах писали, что у него личный остров где-то в тёплых морях и что он покупает яхты, как обычные люди покупают кофе по утрам.

— Слышала, — осторожно сказала Алёна. — А им-то что от нас надо?

Мать странно посмотрела на неё. С надеждой. С виной.

— Алена… они хотят тебя.

— В каком смысле — хотят? — Алёна попыталась улыбнуться, но улыбка вышла кривая. — Мам, ты меня что, в рабство продаёшь? Так я дорого стою. У меня сарказм — золотой запас, ирония — валютные резервы.

— Не шути, — мать сжала губы. — У них предложение. Серьёзное. Они ищут… ну, девушку для брака.

— Для брака? — Алёна моргнула. — Мам, ты головой ударилась? Какие Соболевы, какой брак? Я даже не в их лиге, я в другом виде спорта. У меня абонемент в зал бюджетных надежд и дешёвых иллюзий.

— Алена, послушай, — мать заговорила быстро, сбивчиво, как под гипнозом. — У них условия. Молодая, не старше двадцати пяти. С высшим образованием. Без уголовного прошлого. Здоровая. Из приличной семьи. Внешность — любая, лишь бы ухоженная. И чтобы в тяжёлой ситуации. Чтобы согласилась.

— Чтобы согласилась на что? — тихо спросила Алёна, хотя уже знала ответ.

— На контракт. Брачный контракт. Они платят деньги. Большие. Очень большие. Хватает на отца, на лечение, на всё. А ты просто… ну, живёшь у них какое-то время. Рожаешь ребёнка. Потом — развод, и ты свободна.

Алёна смотрела на мать и не узнавала. Эта женщина с затравленным взглядом, готовая отдать дочь неизвестно кому ради денег, — это была не та мать, которая учила её "никогда не продавайся, дочка". Это была женщина, которую сломала жизнь.

— Мам, — сказала Алёна медленно, — ты понимаешь, что это звучит? Меня нашли, как по объявлению. "Требуется инкубатор для богатого дяди. Оплата — спасение отца. Звонить по телефону". Это же… это…

— Это наш шанс! — мать всхлипнула. — Дочка, у отца сердце не выдержит, если мы не оплатим счёт! Мне страховка ничего не покрывает, я всё уже продала, ты знаешь! Нам нечем платить, Алена! А они дадут миллионы. Миллионы! За то, что ты просто поживёшь в роскоши пару лет и родишь ребёнка. Ребёнка, который будет обеспечен до конца дней!

— Мам, ты слышишь себя? — Алёна отступила на шаг. — Это не "просто родить". Это отдать чужому мужику своего ребёнка! Потом! Когда рожу! Он заберёт его, а меня вышвырнут! Ты это понимаешь?

— Зато отец будет жить, — тихо сказала мать.

Алёна замолчала.

В коридоре было холодно. Лампы гудели. Где-то плакал ребёнок. Пахло лекарствами и отчаянием.

— Дай мне подумать, — сказала Алёна.

Она зашла в туалет. Закрылась в кабинке. Села на крышку унитаза, обхватила голову руками. И вдруг вспомнила.

Утром, перед тем как ехать в больницу, она сделала тест. Просто так. Потому что задержка была уже приличной. Потому что внутри неё росло что-то, чему она боялась дать имя.

Две полоски.

Яркие, чёткие, как приговор.

Она беременна. От него. От того мужчины, который обещал позвонить и исчез. Который снился ей каждую ночь два месяца. Которого она рисовала в блокноте, пряча под подушку, чтобы никто не видел, как сильно она, дура, влюбилась.

А теперь его люди ищут девушку. По критериям. Молодая, образование, внешность, бедственное положение.

Случайность? Совпадение?

Или это он так наказал её за ту ночь? За то, что посмела поверить?

Алёна смотрела на две полоски и вдруг начала смеяться.

Тихо сначала, потом громче. Сидела на крышке унитаза в общественном туалете больницы, с тестом в одной руке и спущенными штанами в другой, и ржала, как ненормальная. Хорошо, что кабинка закрыта — а то санитарки уже вызвали бы санитаров.

— Ну, здравствуй, Георг, — прошептала она сквозь смех, вытирая выступившие слёзы. — Ты хотел ребёнка? Поздравляю, папочка. Ты его сделал. Лично. Без пробирок и посредников. Прямой ручной труд, так сказать.

Она посмотрела на тест, потом на потолок, потом снова на тест.

— И самое смешное, — продолжила она шёпотом, обращаясь то ли к нему, то ли к вселенной, то ли к ребёнку в животе, — самое смешное, что ты даже не в курсе. Ты ищешь девушек по объявлению. Молодая, бедная, подходящая. А я тут, понимаешь, эксклюзивный товар — уже с твоим генетическим материалом в комплекте. Оптовая партия, можно сказать.

Она засмеялась снова, но в этот раз смех дрогнул.

— Или ты специально? — вдруг спросила она у пустоты. — А, Георг? Может, это такая хитрая многоходовочка? Ты меня трахнул, исчез на два месяца, а теперь ищешь девушку по критериям, под которые я подхожу идеально. Как думаешь, это случайность? Или судьба?

Она задумалась. Намётанный ум шутницы мгновенно накидал варианты.

— Вариант первый: ты меня не помнишь. Совсем. Та ночь для тебя — как утренний кофе: выпил и забыл. А я просто удачно (или неудачно?) подвернулась под твои критерии отбора. Молодая? Да. Бедная? Ещё как. В бедственном положении? Отец в больнице, денег нет — бедственнее некуда. Просто идеальный инкубаторный материал.

Она покивала своим мыслям.

— Вариант второй: ты меня помнишь. И специально организовал этот цирк. Решил проверить, насколько я продажная. Придёт ли она, если предложить деньги. Или — ещё веселее — ты хочешь ребёнка, но не хочешь отношений, и решил взять меня в аренду, потому что я уже проверенная. Безопасная. Не заразная.

Она хмыкнула.

— Вариант третий: это просто космос. Вселенная решила надо мной пошутить. Сказала: «Алёна, ты слишком весёлая, давай-ка мы тебя немножко долбанём трагедией, чтобы жизнь мёдом не казалась». И подкинула мне беременность от мужика, который теперь хочет нанять меня как суррогатную мать, сам того не зная. Классическая комедия положений. Только без зрителей. И без хеппи-энда, судя по контракту.

Она замолчала. Посмотрела на тест.

— Ну и что мне теперь делать, а? — спросила она у живота. — Сказать ему? Подойти на встрече, помахать тестом и спросить: «Узнаёшь, папаша? Это твой косяк». Или промолчать? Посмотреть, вспомнит ли он меня сам?

Внутри было тихо. Ребёнок ещё не умел отвечать.

— Ладно, мелкий, — Алёна вздохнула и убрала тест в сумку. — Решим так. Я пойду на эту встречу. Посмотрю ему в глаза. Если он вспомнит — значит, не всё потеряно. Если нет…

Она усмехнулась. Жёстко, зло, с вызовом.

— Если нет, я буду молчать. Пусть платит. Пусть содержит.

Она встала, поправила одежду, посмотрела на себя в зеркало. Глаза красные, но в них — огонь.

— Знаешь, Георг, — сказала она своему отражению, — у тебя были все шансы. Ты мог позвонить. Ты мог вспомнить. Ты мог быть человеком. Но ты выбрал быть функцией. Ну что ж, функцией так функцией. Я тебе устрою функциональные отношения.

И вышла из кабинки с улыбкой, от которой у случайной санитарки мурашки по спине побежали.

Потому что когда Алёна Ветрова улыбалась вот так — значит, врагу готовиться к веселью. С сарказмом, подколами и полным разносом по косточкам.

Встреча была назначена на следующий день в офисе нотариуса.

Алёна надела единственное приличное платье — чёрное, строгое, скрывающее фигуру. Волосы собрала в пучок, чтобы выглядеть старше. Подвела глаза, чтобы не было видно, что она не спала всю ночь. Внутри всё дрожало, но она заставила себя улыбаться.

— Ты как? — спросила Марина, которая примчалась к ней в общагу в шесть утра, когда узнала.

— Как принцесса на выданье, — Алёна криво усмехнулась. — Только принц — людоед, а приданое — долги.

— Ален, может, не надо? — Марина кусала губы. — Мы что-нибудь придумаем. Я возьму кредит, займу у всех…

— Не возьмёшь. И не займёшь. Там такие суммы, Марин, что нам с тобой до пенсии копить. — Алёна поправила платье. — Всё нормально. Я справлюсь.

— Ты ему скажешь? Ну, про ребёнка?

— Посмотрим, — Алёна пожала плечами. — Хочется понять, вспомнит ли он меня вообще. Если вспомнит — может, разговор будет другим. А если нет…

— То что?

— То я буду молчать. Посмотрю, как далеко зайдёт этот фарс.

Они обнялись на прощание. Марина шепнула на ухо: — Только не пропадай. Я тебя найду, даже если он тебя в бункере спрячет.

— Знаю, — Алёна улыбнулась. — Ты моя фея-крестная с татуировками и скверным характером.

Офис нотариуса пах деньгами. Дорогой кожей, деревом, кофе и холодом.

Алёну провели в переговорную. Огромный стол, кожаные кресла, на стене — абстрактная картина, которая стоит как её годовая стипендия. За столом сидел мужчина в дорогом костюме — адвокат, как потом выяснилось, Марк. Скользкий, лысоватый, с глазами-буравчиками.

— Алёна Ветрова? — спросил он, даже не вставая. — Присаживайтесь. Георгий Владимирович скоро будет.

— Спасибо, что разрешили посидеть, — Алёна плюхнулась в кресло, закинула ногу на ногу. — А то я уж думала, придётся стоя ждать, как провинившейся школьнице.

Адвокат поджал губы. Ему не понравилось.

Дверь открылась.

И вошёл Он.

Алёна забыла, как дышать.

Два месяца она рисовала его по памяти. Два месяца помнила каждую чёрточку. И сейчас, живьём, он был ещё страшнее. В смысле — страшно красивый. Высокий, широкоплечий, в идеальном тёмно-синем костюме, с идеально зачесанными волосами, с идеально пустым лицом.

Он посмотрел на неё.

Ноль эмоций.

Ноль узнавания.

— Георгий Владимирович, — адвокат вскочил, засуетился. — Это Алёна Ветрова, кандидатка, мы отобрали по вашим критериям.

— Вижу, — сказал Георг.

Он сел напротив. Достал телефон, что-то посмотрел, убрал. Даже не взглянул на неё ещё раз. Будто её не существовало. Будто той ночи не существовало.

Алёна смотрела на него и чувствовала, как внутри закипает злость. Обида. Боль. И — да, чёрт возьми — всё ещё что-то тёплое, что она безуспешно пыталась убить два месяца.

— Контракт, — сказал он. Не спросил, сказал.

Адвокат зашуршал бумагами.

— Стандартные условия, Алёна, — Марк разложил перед ней стопку листов. — Брак заключается сроком на три года или до момента рождения ребёнка. Вы получаете ежемесячное содержание, отдельную комнату в доме, полное медицинское обслуживание. После рождения ребёнка вы обязуетесь передать все родительские права отцу и не претендовать на воспитание. В обмен — единовременная выплата в размере…

— Можно я сама прочитаю? — перебила Алёна. — А то вы так сладко поёте, что у меня уши закладывает.

Адвокат опешил. Георг поднял глаза. Впервые за всё время.

— Вы всегда такая… — он подбирал слово, — …живая?

— Только по утрам и после обеда, — Алёна улыбнулась самой светлой своей улыбкой. — В вечерние часы наблюдаются сбои в системе. Бывает, даже разговариваю с людьми без очереди.

Георг смотрел на неё. Долго. В упор. И вдруг в его глазах мелькнуло что-то. Какая-то тень. Воспоминание? Или просто раздражение?

— Читайте, — сказал он коротко и отвернулся к окну.

Алёна читала. Пункт за пунктом. Условия кабальные. Она — вещь. Инкубатор. Функция. После родов — вон. Ребёнок — им. Она не имеет права даже видеться.

Руки дрожали, но она сжимала их под столом.

— Вопросы есть? — спросил адвокат, когда она перевернула последнюю страницу.

— Есть, — Алёна подняла глаза на Георга. — А вы вообще разговаривать умеете? Или только молчать и смотреть в окно? Потому что если мне предстоит три года жить с человеком, который не произносит ни слова, мне понадобится дополнительная компенсация за моральный ущерб. У меня, знаете ли, коммуникативный голод. Без общения вяну.

Адвокат поперхнулся воздухом. Георг медленно повернул голову. Посмотрел на неё. И вдруг — уголок рта дёрнулся.

— Не вяньте, — сказал он. — Я говорю, когда есть что сказать.

— А когда нет? — не отставала Алёна. — Тогда что? Язык жестов? Записки? Барабанная дробь?

— Тогда молчу, — ответил он. И в голосе — почти смех. Почти.

Алёна смотрела на него и чувствовала, как внутри всё переворачивается. Он не помнит. Совсем. Для него она — просто девушка из списка. Молодая, бедная, подходящая. А для неё он — отец её ребёнка. Тот, кто обещал позвонить. Тот, кому она поверила.

— Подписывайте, — сказал он, теряя интерес.

Алёна взяла ручку.

И замерла.

Сейчас. Сейчас она скажет. Посмотрит в его пустые глаза и скажет: «Я беременна от тебя, придурок. Той ночью. Ты обещал позвонить. Я ждала. А ты просто нанял меня, как проститутку с дипломом».

Но она не сказала.

Вместо этого она улыбнулась — ярко, дерзко, с вызовом — и спросила:

— А вы, Георгий Владимирович, вообще любите детей? Или вам просто наследник нужен, как деталь к автомобилю?

Он посмотрел на неё. Долго. Тяжело.

— Это имеет значение?

— Для меня — да, — Алёна не отвела взгляд. — Я, знаете ли, старая романтичная дура. Верю, что дети должны рождаться в любви. Хотя бы с одной стороны.

Адвокат закашлялся. Георг молчал.

— Подписывайте, — повторил он наконец. Жёстко. Приказ.

Алёна подписала.

Ручка скользнула по бумаге, оставляя чёрные буквы. Её имя. Её жизнь. Её будущее.

— Когда? — спросила она, вставая.

— Завтра приедет врач, — ответил адвокат. — Обследование. Подготовка к ЭКО.

— К чему? — Алёна замерла.

— К ЭКО, — повторил Марк, удивляясь её непонятливости. — Вы должны родить наследника. Естественным путём может не получиться, а процедура гарантирует…

— Погодите, — Алёна перевела взгляд на Георга. — Вы хотите сказать, что… вы даже не собираетесь спать со мной? То есть, я подписываю контракт, а ребёнка мы будем делать в пробирке? Как хомячки?

— Это стандартная процедура, — холодно ответил адвокат.

Георг молчал. Смотрел в окно. Казалось, его вообще не касается этот разговор.

Алёна смотрела на его профиль — точеный, хищный, чужой — и чувствовала, как внутри всё кипит.

Он не помнит. Он не знает. Он собирается делать ЭКО с чужой женщиной, а его ребёнок уже растёт у неё в животе.

— Знаете что, — сказала она тихо, — я, пожалуй, пойду. Мне нужно переварить эту информацию. И, возможно, выпить.

— Вы не пьёте, — вдруг сказал Георг.

Она обернулась.

— Простите?

— По контракту, — он кивнул на бумаги, — вы обязуетесь вести здоровый образ жизни. Никакого алкоголя. Никаких вредных привычек. Вы — будущая мать.

Алёна смотрела на него и не верила. Он реально прочитал контракт. Он реально в курсе всех пунктов. И он реально не помнит её.

— Будущая мать, — повторила она эхом. — Да. Конечно. Простите, я забылась.

Она вышла из офиса. Спустилась по лестнице, потому что лифт не дождалась. Выбежала на улицу, вдохнула холодный воздух и прислонилась к стене.

— Ну здравствуй, — прошептала она, глядя в серое небо. — Здравствуй, моя новая жизнь. Я Алёна Ветрова, официальный инкубатор. Рада познакомиться.

В сумке лежал блокнот. Сегодня вечером она нарисует его с рогами. Большими, ветвистыми, чтобы все видели — этот человек продал душу дьяволу. Или никогда её не имел.

## ГЛАВА 2. Холодный расчет

Телефон зазвонил в десять вечера.

Алёна сидела на подоконнике в общаге, пила остывший чай и смотрела на огни ночного города. День был странный. Доктор Миронов приходил, молча тыкал иголками, молча заполнял бумаги, молча ушёл. Ни одного слова, кроме «здравствуйте» и «до свидания». Она даже пошутить не успела — испарился быстрее, чем её стипендия в начале месяца.

Телефон завибрировал. Тот же красивый номер с повторяющимися цифрами.

— Слушаю, — сказала Алёна, пытаясь придать голосу безразличие.

— Это Георгий Соболев, — голос в трубке был сухой, деловой. — Нам нужно проговорить детали лично. Я подъеду через час. Скажите адрес.

Алёна моргнула.

— Сейчас? Вечером? Ко мне в общагу? — она усмехнулась. — Вы уверены? У нас тут тараканы с дипломами, соседки с нервами и душ на три этажа. Не испугаетесь?

— Через час, — повторил он и отключился.

Алёна посмотрела на телефон.

— Романтик, блин, — сообщила она пустой комнате. — Завоеватель сердец. Явится, как Дракула, ровно в полночь. Только без цветов и с брачным контрактом вместо клыков.

Она вскочила, заметалась по комнате. Убрала разбросанные носки, закинула под кровать тапки, открыла форточку, чтобы выветрить запах вчерашних пельменей. Посмотрела на себя в зеркало — ужас. Растрёпанная, бледная, в старой футболке.

— А, была не была, — махнула рукой. — Пусть видит, за что платит. Товар лицом, вернее, изнанкой.

Ровно через час в дверь постучали.

Три коротких удара. Чётких, как по линейке.

Алёна открыла.

Он стоял в коридоре общежития и выглядел так, будто сюда только что с подиума шагнул. Тёмное пальто, дорогой костюм под ним, часы блестят даже в тусклом свете лампочки. И лицо — то же самое. Хищное, точеное, с тяжёлым взглядом. Но сейчас в этом взгляде было что-то ещё. Не просто пустота. Напряжение.

— Здрасьте, — сказала Алёна, прислоняясь к косяку. — Добро пожаловать в элитное жильё будущих учителей, врачей и инженеров. Вход — сто рублей, экскурсия по ночному коридору — ещё двести. Тараканов показываю бесплатно.

Он смотрел на неё. Молча. Долго.

— Можно войти? — спросил наконец.

— А если скажу «нельзя»? — прищурилась Алёна. — Вы уедете?

— Нет, — ответил он честно.

— Тогда заходите, — она посторонилась. — Чего уж там.

Он вошёл в комнату. Огляделся. Кровать с продавленным матрасом, старый шкаф, подоконник, заваленный книгами, на стене — репродукция Ван Гога, вырезанная из журнала. Взгляд задержался на ней, потом вернулся к Алёне.

— Садитесь, где сядете, — Алёна кивнула на единственный стул. — Если брезгуете — могу газетку подстелить.

Он не сел. Остался стоять, заполняя собой всё пространство маленькой комнаты.

— Я хочу проговорить условия, — сказал он. — Лично. Чтобы не было недопонимания.

— Валяйте, — Алёна плюхнулась на кровать, поджала под себя ноги. — Я вся во внимании. Даже уши навострила. Видите, как шевелятся?

Он посмотрел на её уши. Совершенно серьёзно. Потом перевёл взгляд на глаза.

— Вы всегда так? — спросил он.

— Когда как, — улыбнулась Алёна. — Сегодня у меня разговорчивое настроение. А вчера, например, я вообще молчала как рыба. Правда, это было в пять утра и я спала, но технически — молчала.

Он не ответил. Просто смотрел. И вдруг в его глазах мелькнуло что-то странное. Не улыбка, нет. Скорее… узнавание?

— Итак, — сказал он, отводя взгляд. — Условия. Вы их знаете из контракта. Но есть нюансы, которые я хочу объяснить лично.

— Объясняйте, — Алёна кивнула. — Я человек понятливый. Мне один раз скажи — я потом ещё десять раз переспрошу, но в итоге пойму.

Он сделал паузу, собираясь с мыслями.

— Мне нужен наследник, — сказал он прямо. — Это главное условие. Мой отец… — он запнулся, — он требует продолжения рода. Это вопрос не просто денег. Это вопрос контроля над бизнесом, над империей. Если у меня не будет сына, всё перейдёт к другим ветвям семьи. Этого нельзя допустить.

Алёна слушала, не перебивая. Впервые за всё время он говорил не как робот, а как человек. Усталый, зажатый в тиски обстоятельств человек.

— Поэтому брак, — продолжил он. — Ты — моя жена. На людях. Ты играешь роль. Три года или пока не родится ребёнок. Если родится сын — он остаётся со мной. Это не обсуждается. Если дочь… — он сделал паузу, — если дочь, ты можешь забрать её. Я буду обеспечивать, помогать, но в моей жизни она не будет участвовать. Отцу нужен именно наследник. Мальчик.

Алёна молчала. Переваривала.

— То есть, — сказала она медленно, — если у нас будет девочка, я свободна? С ребёнком? А ты просто платишь алименты и исчезаешь?

— Да.

— А если мальчик?

— Ты уходишь одна. Ребёнок остаётся у меня. Ты не имеешь права видеться, вмешиваться, претендовать.

Алёна кивнула. Спокойно. Слишком спокойно.

— И сколько у нас попыток? — спросила она. — Если первый раз будет девочка, мы пробуем ещё? Или сразу развод и я с ребёнком на выход?

— Три года, — ответил он. — За это время можно попробовать несколько раз. Если будет несколько детей — мальчики остаются у меня, девочки уходят с тобой.

— Удобно, — усмехнулась Алёна. — Прямо конвейер. Родильный цех номер один.

— Ты подписала контракт, — напомнил он.

— Я помню, — отрезала Алёна. — Я просто уточняю детали. Люблю знать, в каком рабстве нахожусь.

Он смотрел на неё. В глазах — странное выражение. То ли усталость, то ли что-то похожее на уважение.

— Есть ещё один момент, — сказал он. — ЭКО.

— ЭКО, — повторила Алёна. — Это когда в пробирке? Без непосредственного контакта с производителем?

Он чуть заметно дёрнул щекой.

— Это быстрее и эффективнее, — сказал он. — Мы можем сразу получить эмбрион нужного пола. Мне нужен сын. ЭКО даёт такую возможность.

— А просто так, по старинке? — Алёна приподняла бровь. — Не вариант?

— Это может занять много времени, — ответил он холодно. — У меня нет времени на… личные отношения. ЭКО — это просто процедура. Без эмоций, без вовлечённости. Так проще для всех.

— Проще, — эхом повторила Алёна. — Для всех. Ага.

Она встала с кровати, подошла к окну. Спиной к нему. Чтобы не видел её лица.

— Скажи, Георг, — спросила она тихо, — а ты вообще помнишь ту ночь? Два месяца назад?

За спиной повисла тишина. Гробовая.

— Что? — спросил он наконец.

— Клуб «Моно», — сказала Алёна, не оборачиваясь. — Ты подошёл ко мне. Мы говорили. Ты смеялся. Ты сказал, что я самая живая из всех, кого ты встречал. Что со мной ты снимаешь маску.

Она обернулась.

Он смотрел на неё. Лицо — каменное, но в глазах — буря.

— Ты не помнишь, — усмехнулась Алёна. — Конечно, не помнишь. Для тебя это была просто ночь. Одна из многих. А для меня…

Она замолчала, сжала губы.

— Помню, — сказал он вдруг. Глухо. Сдавленно.

Алёна замерла.

— Что?

— Я помню ту ночь, — повторил он. — Я помню девушку, которая смеялась так, что у меня внутри всё переворачивалось. Которая рисовала в блокноте и показывала мне рисунки. Которая сказала, что я похож на пингвина в костюме. Я помню.

— И? — выдохнула Алёна.

— Я искал тебя, — сказал он. — Две недели. Потом месяц. Потом сдался. Решил, что так надо.

— Решил, что так надо, — повторила Алёна. — А то, что я ждала? Что я звонила? Что я думала — может, случилось что, может, ты умер, может, номер потерял? Ты об этом подумал?

— Я не знал, как тебя найти, — сказал он. — Ты не сказала фамилию. Ничего.

— А спросить? — Алёна шагнула к нему. — Утром спросить? «Как тебя зовут, милая? Где ты живёшь?» Или это не входило в программу?

Он молчал. Стоял, сжав челюсть, и молчал.

— Знаешь, что самое смешное? — усмехнулась Алёна. — Я вчера сидела в кабинете нотариуса и думала: «Вспомнит или нет?» Я специально разговаривала с тобой так же, как в ту ночь. Шутила. Смеялась. Смотрела в глаза. А ты — ноль.

— Я не узнал, — сказал он. — Ты была в другом платье. Волосы убраны. Я не…

— Ты не всматривался, — перебила Алёна. — Ты вообще не смотрел на меня. Я была для тебя функцией. Кандидаткой из списка.

Он шагнул к ней. Ближе. Слишком близко.

— А сейчас? — спросил он тихо. — Сейчас я смотрю?

Алёна смотрела в его глаза. Близко. Так близко, как тогда, ночью.

— Смотришь, — сказала она. — И что видишь?

— Тебя, — ответил он. — Я вижу тебя.

Она не отвела взгляд.

— Поздно, Георг, — сказала она. — Два месяца назад надо было смотреть. А теперь…

— А теперь что? — перебил он.

— А теперь у меня есть кое-что, что ты должен знать, — Алёна глубоко вздохнула. — Помнишь, ты сказал про ЭКО? Про то, что это займёт много времени?

Он кивнул.

— Так вот, — она посмотрела ему прямо в глаза, — ЭКО не понадобится. Я уже беременна. С той ночи.

Тишина.

Абсолютная, звенящая тишина.

Георг смотрел на неё так, будто она только что сказала, что у неё выросли крылья. Лицо — каменное, но на скулах заходили желваки.

— Что? — выдохнул он.

— То, — Алёна скрестила руки на груди. — Два месяца. Та ночь. Помнишь, ты сказал, что со мной снимаешь маску? Видимо, снял не только маску, но и всё остальное. Итог — две полоски. Сегодня утром сделала тест.

Он сделал шаг назад. Сел на стул. Впервые за всё время сел.

— Ты уверена? — спросил он глухо.

— На сто процентов, — ответила Алёна. — Можешь не сомневаться. Там только твоя кандидатура проходила по конкурсу.

Он молчал. Долго. Очень долго.

— Почему ты не сказала вчера? — спросил он наконец.

— А зачем? — усмехнулась Алёна. — Чтобы ты подумал, что я специально залетела, чтобы урвать побольше? Чтобы ты обвинил меня в том, что я охотница за твоими деньгами? Я хотела посмотреть, вспомнишь ли ты меня сам. Без подсказок.

— И не вспомнил, — сказал он.

— И не вспомнил, — подтвердила Алёна. — Молодец, Георг. Хорошо ищешь девушек по объявлению. Прямо скажем, с тебя надо брать пример.

— Не ёрничай, — сказал он тихо.

— А что мне делать? — Алёна повысила голос. — Плакать? Рыдать? Посыпать голову пеплом? Я два месяца ревела по ночам! Два месяца рисовала тебя в блокноте, как дура! Думала, может, я что-то не так сделала. Может, слишком много смеялась. Может, я тебе не понравилась. А ты просто… просто…

Голос дрогнул. Она отвернулась к окну, чтобы он не видел слёз.

— Алёна, — сказал он.

— Что? — не оборачиваясь.

— Посмотри на меня.

— Не хочу.

— Посмотри.

Она обернулась. Он стоял рядом. Близко. Очень близко.

— Я не знал, — сказал он. — Клянусь, я не знал. Если бы я знал, что это ты…

— Что? — усмехнулась Алёна сквозь слёзы. — Позвонил бы? Приехал? Признался в любви?

Он молчал.

— Вот именно, — она вытерла глаза рукой. — Ничего бы не изменилось. Ты всё равно женишься по контракту. Я всё равно буду инкубатором. Просто теперь без пробирок.

— Это мой ребёнок, — сказал он. В голосе — странная смесь.

— Твой, — подтвердила Алёна. — Самый что ни на есть твой. Без доноров, без ЭКО, без посредников. Прямой ручной труд. Можешь гордиться.

Он смотрел на неё. Долго. И вдруг — протянул руку. Коснулся её щеки. Легко, почти невесомо.

— Ты плачешь, — сказал он.

— Я в порядке, — Алёна отшатнулась. — Это слёзы радости. Я так счастлива, что прямо умираю.

— Не умирай, — сказал он. — Ты теперь носишь моего ребёнка.

— Ах да, — усмехнулась она. — Точно. Ценный груз. Чур, не ронять.

Он убрал руку. Сделал шаг назад. Снова стал тем самым — холодным, непроницаемым.

— Завтра переезд, — сказал он деловым тоном. — В девять утра. Машина будет у подъезда.

— Буду ждать, — кивнула Алёна.

— Алёна, — он остановился в дверях. — Я… спасибо.

— За что?

— За то, что сказала.

— Не за что, — она улыбнулась. Криво, но улыбнулась. — Это бесплатно. Можете не включать в контракт.

Он смотрел на неё. И вдруг — уголок рта дёрнулся. Почти улыбка.

— Ты невыносима, — сказал он.

— Я знаю, — ответила Алёна. — Спокойной ночи, Георг.

— Спокойной ночи, Алёна.

Дверь закрылась. Шаги стихли в коридоре.

Алёна стояла посреди комнаты, смотрела на дверь и чувствовала, как внутри всё дрожит.

— Ну что, мелкий, — прошептала она, положив руку на живот. — Кажется, папа нас вспомнил. Правда, не факт, что это к лучшему. Но ты не бойся. Мама прорвётся. Мама всегда прорывается.

Она подошла к столу, открыла ящик, достала блокнот. Перелистнула на чистую страницу, взяла карандаш.

И через полчаса на бумаге появился портрет. Мужчина, сидящий на дешёвом стуле в общаге. В дорогом костюме, с каменным лицом. И с глазами, в которых впервые за долгое время было что-то живое.

— Рожки нарисовать? — спросила Алёна у живота. — Или пока подождём?

Внутри толкнулось.

— Думаешь, подождём? — улыбнулась она. — Ладно. Пусть пока походит без рогов. Посмотрим, что дальше будет.

## ГЛАВА 3. Другая женщина

Дом Соболева был не домом. Он был дворцом.

Алёна поняла это в первую же минуту, когда машина въехала в ворота, и она увидела трёхэтажный особняк из светлого камня, с колоннами, с фонтаном во дворе, с идеальными газонами, на которые, наверное, молились садовники.

— Охренеть, — выдохнула она, уставившись в окно. — Это что, филиал Версаля? Или здесь снимают «Игру престолов»? А где драконы? Обещали же драконов.

Водитель — молчаливый мужик в чёрном костюме — ничего не ответил. Только покосился в зеркало заднего вида с выражением «слышал я таких, насмотришься ещё».

Её встретила женщина лет сорока пяти, в строгом платье, с уставшими глазами и аккуратно уложенными волосами.

— Инга, — представилась она коротко. — Я буду заниматься вашими бытовыми вопросами. Пойдёмте, покажу комнату.

— Очень приятно, — Алёна протянула руку, но Инга на неё даже не взглянула, развернулась и пошла в дом.

— Весёленькое начало, — пробормотала Алёна себе под нос и поплелась следом. — Надеюсь, хоть унитаз здесь разговаривает, раз люди не хотят.

Комната оказалась размером с её бывшую общагу, только умноженную на три. Огромная кровать под балдахином, гардеробная размером с прихожую, своя ванна с джакузи, выход на отдельную террасу. Из окна открывался вид на сад и фонтан.

— Ничего себе инкубаторские апартаменты, — присвистнула Алёна, оглядываясь. — Тут даже телик есть. И, кажется, позолоченный унитаз? Инга, скажите честно, тут унитаз правда золотой или мне мерещится? А то я могу начать его коллекционировать.

Инга поджала губы.

— Ваши вещи принесут. Ужин в семь. Георгий Владимирович редко ужинает дома, но если будет — вас пригласят. Питание по расписанию, меню составит диетолог. Прогулки — только в сопровождении охраны. Никаких гостей. Телефон — по необходимости, звонки контролируются.

Алёна моргнула.

— Контролируются? Это в каком смысле? Я позвоню маме, а вы мне потом выписку предоставите с пометкой «разговор нецелевой, рекомендовано сократить»?

— В прямом, — Инга смотрела куда-то мимо неё. — Вы здесь для одной цели. Всё остальное — второстепенно.

— Для одной цели, — повторила Алёна. — Ага. Ясно. Инкубатор в позолоченной клетке. Красиво жить не запретишь. Главное, чтобы корм был качественный и вода свежая.

Инга ничего не ответила, развернулась и вышла.

Алёна постояла посреди комнаты, посмотрела на балдахин, на позолоченную ручку двери, на идеально заправленную кровать.

— Ну, здравствуй, золотая клетка, — сказала она тихо. — Будем знакомы. Только ты не думай, я тут надолго не задержусь. Я клетки не люблю. Даже позолоченные.

Первые три дня прошли в режиме «сон-еда-туалет-рисование».

Алёна пыталась исследовать дом, но каждый раз натыкалась на вежливых, но непроницаемых охранников, которые объясняли, что «дальше этой лестницы проход запрещён». Пыталась разговорить Ингу — та отмалчивалась. Пыталась найти хоть какие-то книги — в комнате лежали только глянцевые журналы про светскую жизнь и дизайн интерьеров.

— Я сойду с ума, — сообщила Алёна своему отражению в зеркале. — Через месяц я буду разговаривать с унитазом. А через два — он мне ответит. И мы будем обсуждать последние новости из мира сантехники.

На третий день она достала блокнот и начала рисовать. Пейзажи за окном, фонтан, деревья, облака. Потом перешла на карикатуры — нарисовала хмурую Ингу с метлой и нимбом, потому что та была единственным человеком, который вообще с ней разговаривал. Потом нарисовала охранника Сергея — молчаливого, с квадратной челюстью, и подписала: «Говорить не умею, но стреляю метко. Имею право на один вопрос в неделю».

На пятый день Инга принесла завтрак и не ушла сразу. Замерла у двери, глядя на Алёну, которая сидела на подоконнике с блокнотом.

— Вы рисуете? — спросила Инга. Впервые за пять дней проявила интерес.

— Ага, — Алёна показала рисунок. — Вот это вы. Узнаёте?

Инга подошла ближе, посмотрела. На рисунке была женщина с уставшими глазами, но с тёплой улыбкой. Без метлы, без нимба. Просто человек.

— Похоже, — сказала Инга тихо. И вдруг улыбнулась. Коротко, но улыбнулась. — Только я не такая добрая.

— А я не верю, — Алёна захлопнула блокнот. — Добрыми не рождаются. Добрыми становятся, когда намаются. Вы намаявшаяся, я сразу вижу.

Инга посмотрела на неё странно. Открыла рот, хотела что-то сказать, но в этот момент в дверь постучали.

— Георгий Владимирович ждёт вас в малой гостиной через час, — сказал охранник. — Кристина Сергеевна приехала, хочет познакомиться.

Алёна замерла.

— Кристина Сергеевна? — переспросила она. — Это кто? Сестра? Тётя? Дальняя родственница с правом на бесплатный обед?

Инга отвела глаза.

— Знакомая, — сказала она сухо. — Близкая знакомая. Одевайтесь соответственно.

И вышла.

Алёна посмотрела на свою одежду — старые джинсы и свободная футболка, в которых она привыкла рисовать.

— Близкая знакомая, — повторила она. — Интересно, насколько близкая? Настолько, что спят в одной постели, или просто вместе завтракают по воскресеньям?

Она подошла к зеркалу.

— Ладно, посмотрим. Может, она просто подруга детства. Может, они вместе в песочнице играли. А может, это та самая, ради которой он меня в функции записал. Гадать бесполезно. Пойдём знакомиться.

В малую гостиную Алёна спустилась через час.

Она надела единственное приличное платье, которое взяла с собой — чёрное, простое, но элегантное. Волосы распустила, подвела глаза, надела серьги — дешёвую бижутерию, но смотрелось неплохо.

— Ничего так, — сказала она своему отражению в зеркале в прихожей. — Бедная родственница, но с претензией. Сойдёт. Если что — буду брать юмором.

Она толкнула дверь и вошла.

Кристина сидела в кресле с чашкой кофе и выглядела так, будто сошла с обложки журнала «Идеальная женщина: инструкция по применению». Блондинка с безупречным макияжем, в бежевом костюме, с бриллиантами в ушах размером с горошину. Нога на ногу, спина прямая, улыбка вежливая, но глаза — сканирующие, оценивающие, холодные.

Георг стоял у камина. В чёрном свитере, с бокалом в руке. Красивый, как грех. И абсолютно чужой.

Он даже не повернул головы, когда Алёна вошла.

— А вот и Алёна, — Кристина поднялась, шагнула навстречу, протянула руку. Тонкие пальцы, идеальный маникюр. — Я так рада познакомиться. Георг мне много о вас рассказывал.

— Правда? — Алёна пожала руку, отметив про себя, что пожатие слабое, вялое, как у рыбы. — И что же именно? Что я ем на завтрак? Или какой у меня любимый цвет? Спойлер: овсянка и чёрный.

Кристина замерла на секунду, но улыбку не сняла.

— Вы такая забавная, — сказала она. — Георг говорил, что у вас отличное чувство юмора. Это так важно в стрессовой ситуации.

— О, я кладезь важных качеств, — Алёна плюхнулась на диван, закинула ногу на ногу. — Умею готовить яичницу, знаю таблицу умножения до десяти и могу простоять на голове целых три секунды. Рекорд.

Георг дёрнул щекой, но ничего не сказал. Даже не посмотрел.

Кристина села обратно в кресло, изящно поправила юбку.

— Я хотела поговорить с вами по-женски, — сказала она. — Чтобы не было неловкости. Я буду часто здесь бывать, и нам нужно найти общий язык.

— Общий язык, — повторила Алёна. — Вы какой предпочитаете? Русский, английский, может, язык жестов? Я на сарказме тоже неплохо говорю, если что.

— Я вижу, — Кристина улыбнулась, но глаза остались холодными. — Вы защищаетесь. Это нормально. Новая обстановка, новые люди. Я просто хочу, чтобы вы знали: я не враг.

— А кто? — Алёна прищурилась. — Подруга? Советница? Или, может, тайный агент, внедрённый в дом с особой миссией?

Кристина рассмеялась. Искусственно, но красиво.

— Мы с Георгом давно знакомы, — сказала она. — Очень давно. Я помогаю ему… ну, скажем так, во всём, что касается личной жизни.

— Личной жизни, — эхом повторила Алёна. — А, ну да. У него же есть личная жизнь. А я тут — рабочая. Командировка, так сказать, с проживанием.

Георг резко поставил бокал на каминную полку.

— Алёна, — сказал он. Предупреждающе.

— Что? — она посмотрела на него невинными глазами. — Я просто уточняю. Чтобы понимать субординацию. Кристина Сергеевна — начальник отдела личной жизни, я — стажёр в отделе репродукции. Так?

— Ты можешь быть хоть кем, — жёстко сказал Георг, — но в этом доме ты будешь соблюдать приличия.

— О, приличия — моё второе имя, — Алёна встала. — Первое, как вы знаете, Сарказм. Будем считать, что сегодня у приличий выходной.

Она направилась к двери, но на пороге обернулась.

— Приятно было познакомиться, Кристина Сергеевна, — сказала она с идеальной вежливостью. — Надеюсь, мы подружимся. У меня как раз есть свободное место в блокноте для нового портрета. С рожками или без — решу по ходу дела.

И вышла, оставив за спиной тишину.

Ночью она не спала.

Лежала на огромной кровати под балдахином, смотрела в потолок и слушала тишину. В доме было слишком тихо. Ни шума машин, ни соседей за стеной, ни криков студентов в коридоре. Только собственное сердцебиение.

Часа в два ночи она услышала голоса.

Сначала не разобрала — просто гул. Потом поняла — Георг разговаривает по телефону. Он был где-то рядом, может, на террасе, примыкающей к её комнате. Звук доносился через приоткрытое окно.

Алёна встала, подошла к окну, замерла за шторой.

— …я сказал, всё под контролем, — голос Георга был усталым, раздражённым. — Контракт подписан, она уже здесь. Беременность подтверждена, срок небольшой, но всё в порядке.

Пауза. Видимо, собеседник что-то говорил.

— Кристина? — Георг усмехнулся. — Кристина в курсе. Она понимает, что это просто формальность. Мы это обсуждали сто раз. Ей нужен статус, мне нужен наследник.

Алёна замерла.

Статус? Наследник? То есть Кристина — не просто знакомая?

— Нет, она не знает, — продолжал Георг. — И не узнает. Для неё это просто сделка. Она получит деньги, отдаст ребёнка и уйдёт. Всё остальное — не её дело.

Сердце забилось быстрее.

— Какая разница, что она чувствует? — Георг говорил теперь жёстко, почти зло. — Она — функция. Функция не должна чувствовать. У неё задача — родить. Всё. Остальное меня не касается.

Внутри Алёны что-то оборвалось.

— Да, я слышал, что она там несла про ту ночь, — продолжал Георг. — Мало ли что было. Это не имеет значения. Сейчас она — инкубатор. И точка. Если она будет возникать — прижму контрактом. Угрожать нечем — отец в больнице, денег нет. Будет сидеть тихо, как мышка.

Алёна стояла, вцепившись в штору, и не чувствовала пальцев.

— Кристина всё понимает правильно, — голос Георга стал мягче. — Она ждёт. Когда эта закончится, мы будем вместе. Так что не переживай. Всё идёт по плану.

Шаги удалились. Хлопнула дверь.

Алёна стояла в темноте, смотрела на пустую террасу, и не могла пошевелиться.

— Функция, — прошептала она. — Инкубатор. Мышка.

А потом до неё дошло.

— Кристина ждёт, — повторила она. — Она ждёт, когда я рожу и уйду. Чтобы быть с ним.

Она засмеялась. Тихо, почти беззвучно. Потом смех перешёл в слёзы. Она зажала рот рукой, чтобы не закричать.

— Дура, — шептала она сквозь слёзы. — Какая же я дура. Поверила. Опять поверила. Думала, может, что-то изменится. Может, тот вечер что-то значит. А я для него — просто функция. А она — та, которую он любит.

Она сползла по стене на пол, обхватила колени руками и зарыдала. Беззвучно, чтобы никто не услышал.

— Да уж, — прошептала Алёна сквозь слёзы, положив руку на живот. — Ты тоже думаешь, что мама дура? Думаешь, зря мы сюда припёрлись?

Тишина.

— Зря, — ответила она сама себе. — Но поздно. Теперь только вперёд. Только вперёд, мелкий. Мама придумает, как выбраться. Мама всегда придумывает.

Она просидела на полу до утра. А утром встала, умылась холодной водой, посмотрела в зеркало на красные глаза и криво улыбнулась.

— Функция, значит? — спросила она у отражения. — А она — любимая. Ну, посмотрим, чья функция даст сбой. И кто кого пересидит.

Она достала блокнот, раскрыла на чистой странице и начала рисовать. Быстро, зло, карандаш ломался, но она продолжала.

Сначала Георг. С рогами. Большими, ветвистыми, дьявольскими. С ледяной улыбкой.

Потом рядом — Кристина. С нимбом. Но нимб кривой, с трещиной. И с глазами, в которых Алёна нарисовала холодную расчётливость.

И подпись внизу: «Мистер и миссис Идеальная пара. А я тут просто так. Птичка в клетке. Чирик-чирик».

Она повесила рисунок на стену, над кроватью.

— Буду смотреть и радоваться, — сказала она портретам. — Напоминание, что в этом цирке я не зритель, а участник. И у меня ещё есть козыри.

В дверь постучали.

— Войдите, — сказала Алёна.

Вошел Георг.

В костюме, свежий, выбритый, с идеально уложенными волосами. Ни следа вчерашней усталости.

— Как спалось? — спросил он. Дежурно. Холодно.

— Как в раю, — ответила Алёна с самой светлой улыбкой. — Ангелы пели, арфы звенели. Особенно одна арфа старалась — прям под окном. Вы случайно не знаете, кто там ночью разговаривал? Голос такой знакомый, прямо как у вас.

Георг замер.

— Ты слышала? — спросил он.

— А что, нельзя было? — Алёна приподняла бровь. — Окно открыто, воздух свежий, функции тоже нужен свежий воздух. А тут такая интересная передача «Философские беседы о смысле жизни». Очень познавательно.

Он посмотрел на неё. Долго. Потом перевёл взгляд на стену. Увидел рисунок. Замер ещё сильнее.

— Это мы? — спросил он.

— Узнал? — усмехнулась Алёна. — Прогресс. Вчера не узнавал, сегодня узнал. А это, между прочим, Кристина. С нимбом. Правда, он с трещиной — я подумала, что нимбы только у святых, а она пока не тянет. Но ничего, дотянет.

Георг подошёл к рисунку, снял его со стены. Посмотрел внимательно.

— Талантливо, — сказал он. — И зло.

— А ты хотел доброты? — Алёна скрестила руки на груди. — После «функции» и «инкубатора»? После того, как ты сказал, что я буду сидеть тихо, как мышка, потому что мне нечем угрожать? После того, как ты обсуждал с кем-то, что Кристина ждёт, когда я уйду?

Он молчал.

— Знаешь, что самое смешное? — Алёна шагнула к нему. — Я всё это время надеялась. Думала, ну может, он не такой. Может, тот вечер что-то значил. Может, я для него не просто… — она запнулась. — А я для тебя правда просто функция. Инкубатор. Мышка.

— Алёна…

— Не надо, — перебила она. — Не надо ничего объяснять. Я всё поняла. У тебя есть Кристина — та, которую ты любишь. А я — просто способ получить наследника, чтобы твой папа не отобрал у тебя бизнес. Я всё поняла, Георг. Всё до копейки.

Он стоял, сжимая рисунок в руках.

— Это не так, — сказал он тихо.

— А как? — Алёна посмотрела ему в глаза. — Скажи мне. Как это на самом деле?

Он молчал.

— Вот именно, — усмехнулась она. — Молчание — золото. Особенно когда нечего сказать.

Она подошла к нему, забрала рисунок, повесила обратно на стену.

— Иди к своей Кристине, — сказала она спокойно. — Иди и скажи ей, что всё идёт по плану. Инкубатор функционирует, мышка сидит тихо, скоро будет наследник. А потом вы заживёте долго и счастливо. Только знаешь что?

— Что? — спросил он.

— Я не буду сидеть тихо, — сказала Алёна. — Я не умею. Я буду кусаться. Я буду царапаться. Я буду рисовать тебя с рогами и вешать на стену. Я буду шутить так, что у тебя уши завянут. Я буду напоминать тебе каждый день, что я — человек. Что я — мать твоего ребёнка. И что однажды ты пожалеешь, что назвал меня функцией.

Он смотрел на неё. Долго. Очень долго.

— Ты невыносима, — сказал он.

— Я знаю, — улыбнулась Алёна. — Это мой способ выживать. Привыкай. У тебя ещё восемь месяцев.

Он развернулся и вышел.

Алёна стояла посреди комнаты, смотрела на закрытую дверь, потом на рисунок на стене.

— Ну что, мелкий, — прошептала она, положив руку на живот. — Кажется, мы только что объявили войну. Папа думает, что мы функция, а мама думает, что мы — личность. Посмотрим, кто кого.

## ГЛАВА 4. Первый срыв

Дом Соболева был не домом. Он был дворцом.

Алёна поняла это в первую же минуту, когда машина въехала в ворота, и она увидела трёхэтажный особняк из светлого камня, с колоннами, с фонтаном во дворе, с идеальными газонами, на которые, наверное, молились садовники.

— Охренеть, — выдохнула она, уставившись в окно. — Это что, филиал Версаля? Или здесь снимают «Игру престолов»? А где драконы? Обещали же драконов.

Водитель — молчаливый мужик в чёрном костюме — ничего не ответил. Только покосился в зеркало заднего вида с выражением «слышал я таких, насмотришься ещё».

Её встретила женщина лет сорока пяти, в строгом платье, с уставшими глазами и аккуратно уложенными волосами.

— Инга, — представилась она коротко. — Я буду заниматься вашими бытовыми вопросами. Пойдёмте, покажу комнату.

— Очень приятно, — Алёна протянула руку, но Инга на неё даже не взглянула, развернулась и пошла в дом.

— Весёленькое начало, — пробормотала Алёна себе под нос и поплелась следом. — Надеюсь, хоть унитаз здесь разговаривает, раз люди не хотят.

Комната оказалась размером с её бывшую общагу, только умноженную на три. Огромная кровать под балдахином, гардеробная размером с прихожую, своя ванна с джакузи, выход на отдельную террасу. Из окна открывался вид на сад и фонтан.

— Ничего себе инкубаторские апартаменты, — присвистнула Алёна, оглядываясь. — Тут даже телик есть. И, кажется, позолоченный унитаз? Инга, скажите честно, тут унитаз правда золотой или мне мерещится? А то я могу начать его коллекционировать.

Инга поджала губы.

— Ваши вещи принесут. Ужин в семь. Георгий Владимирович редко ужинает дома, но если будет — вас пригласят. Питание по расписанию, меню составит диетолог. Прогулки — только в сопровождении охраны. Никаких гостей. Телефон — по необходимости, звонки контролируются.

Алёна моргнула.

— Контролируются? Это в каком смысле? Я позвоню маме, а вы мне потом выписку предоставите с пометкой «разговор нецелевой, рекомендовано сократить»?

— В прямом, — Инга смотрела куда-то мимо неё. — Вы здесь для одной цели. Всё остальное — второстепенно.

— Для одной цели, — повторила Алёна. — Ага. Ясно. Инкубатор в позолоченной клетке. Красиво жить не запретишь. Главное, чтобы корм был качественный и вода свежая.

Инга ничего не ответила, развернулась и вышла.

Алёна постояла посреди комнаты, посмотрела на балдахин, на позолоченную ручку двери, на идеально заправленную кровать.

— Ну, здравствуй, золотая клетка, — сказала она тихо. — Будем знакомы. Только ты не думай, я тут надолго не задержусь. Я клетки не люблю. Даже позолоченные.

Первые три дня прошли в режиме «сон-еда-туалет-рисование».

Алёна пыталась исследовать дом, но каждый раз натыкалась на вежливых, но непроницаемых охранников, которые объясняли, что «дальше этой лестницы проход запрещён». Пыталась разговорить Ингу — та отмалчивалась. Пыталась найти хоть какие-то книги — в комнате лежали только глянцевые журналы про светскую жизнь и дизайн интерьеров.

— Я сойду с ума, — сообщила Алёна своему отражению в зеркале. — Через месяц я буду разговаривать с унитазом. А через два — он мне ответит. И мы будем обсуждать последние новости из мира сантехники.

На третий день она достала блокнот и начала рисовать. Пейзажи за окном, фонтан, деревья, облака. Потом перешла на карикатуры — нарисовала хмурую Ингу с метлой и нимбом, потому что та была единственным человеком, который вообще с ней разговаривал. Потом нарисовала охранника Сергея — молчаливого, с квадратной челюстью, и подписала: «Говорить не умею, но стреляю метко. Имею право на один вопрос в неделю».

На пятый день Инга принесла завтрак и не ушла сразу. Замерла у двери, глядя на Алёну, которая сидела на подоконнике с блокнотом.

— Вы рисуете? — спросила Инга. Впервые за пять дней проявила интерес.

— Ага, — Алёна показала рисунок. — Вот это вы. Узнаёте?

Инга подошла ближе, посмотрела. На рисунке была женщина с уставшими глазами, но с тёплой улыбкой. Без метлы, без нимба. Просто человек.

— Похоже, — сказала Инга тихо. И вдруг улыбнулась. Коротко, но улыбнулась. — Только я не такая добрая.

— А я не верю, — Алёна захлопнула блокнот. — Добрыми не рождаются. Добрыми становятся, когда намаются. Вы намаявшаяся, я сразу вижу.

Инга посмотрела на неё странно. Открыла рот, хотела что-то сказать, но в этот момент в дверь постучали.

— Георгий Владимирович ждёт вас в малой гостиной через час, — сказал охранник. — Кристина Сергеевна приехала, хочет познакомиться.

Алёна замерла.

— Кристина Сергеевна? — переспросила она. — Это кто? Сестра? Тётя? Дальняя родственница с правом на бесплатный обед?

Инга отвела глаза.

— Знакомая, — сказала она сухо. — Близкая знакомая. Одевайтесь соответственно.

И вышла.

Алёна посмотрела на свою одежду — старые джинсы и свободная футболка, в которых она привыкла рисовать.

— Близкая знакомая, — повторила она. — Интересно, насколько близкая? Настолько, что спят в одной постели, или просто вместе завтракают по воскресеньям?

Она подошла к зеркалу.

— Ладно, посмотрим. Может, она просто подруга детства. Может, они вместе в песочнице играли. А может, это та самая, ради которой он меня в функции записал. Гадать бесполезно. Пойдём знакомиться.

В малую гостиную Алёна спустилась через час.

Она надела единственное приличное платье, которое взяла с собой — чёрное, простое, но элегантное. Волосы распустила, подвела глаза, надела серьги — дешёвую бижутерию, но смотрелось неплохо.

— Ничего так, — сказала она своему отражению в зеркале в прихожей. — Бедная родственница, но с претензией. Сойдёт. Если что — буду брать юмором.

Она толкнула дверь и вошла.

Кристина сидела в кресле с чашкой кофе и выглядела так, будто сошла с обложки журнала «Идеальная женщина: инструкция по применению». Блондинка с безупречным макияжем, в бежевом костюме, с бриллиантами в ушах размером с горошину. Нога на ногу, спина прямая, улыбка вежливая, но глаза — сканирующие, оценивающие, холодные.

Георг стоял у камина. В чёрном свитере, с бокалом в руке. Красивый, как грех. И абсолютно чужой.

Он даже не повернул головы, когда Алёна вошла.

— А вот и Алёна, — Кристина поднялась, шагнула навстречу, протянула руку. Тонкие пальцы, идеальный маникюр. — Я так рада познакомиться. Георг мне много о вас рассказывал.

— Правда? — Алёна пожала руку, отметив про себя, что пожатие слабое, вялое, как у рыбы. — И что же именно? Что я ем на завтрак? Или какой у меня любимый цвет? Спойлер: овсянка и чёрный.

Кристина замерла на секунду, но улыбку не сняла.

— Вы такая забавная, — сказала она. — Георг говорил, что у вас отличное чувство юмора. Это так важно в стрессовой ситуации.

— О, я кладезь важных качеств, — Алёна плюхнулась на диван, закинула ногу на ногу. — Умею готовить яичницу, знаю таблицу умножения до десяти и могу простоять на голове целых три секунды. Рекорд.

Георг дёрнул щекой, но ничего не сказал. Даже не посмотрел.

Кристина села обратно в кресло, изящно поправила юбку.

— Я хотела поговорить с вами по-женски, — сказала она. — Чтобы не было неловкости. Я буду часто здесь бывать, и нам нужно найти общий язык.

— Общий язык, — повторила Алёна. — Вы какой предпочитаете? Русский, английский, может, язык жестов? Я на сарказме тоже неплохо говорю, если что.

— Я вижу, — Кристина улыбнулась, но глаза остались холодными. — Вы защищаетесь. Это нормально. Новая обстановка, новые люди. Я просто хочу, чтобы вы знали: я не враг.

— А кто? — Алёна прищурилась. — Подруга? Советница? Или, может, тайный агент, внедрённый в дом с особой миссией?

Кристина рассмеялась. Искусственно, но красиво.

— Мы с Георгом давно знакомы, — сказала она. — Очень давно. Я помогаю ему… ну, скажем так, во всём, что касается личной жизни.

— Личной жизни, — эхом повторила Алёна. — А, ну да. У него же есть личная жизнь. А я тут — рабочая. Командировка, так сказать, с проживанием.

Георг резко поставил бокал на каминную полку.

— Алёна, — сказал он. Предупреждающе.

— Что? — она посмотрела на него невинными глазами. — Я просто уточняю. Чтобы понимать субординацию. Кристина Сергеевна — начальник отдела личной жизни, я — стажёр в отделе репродукции. Так?

— Ты можешь быть хоть кем, — жёстко сказал Георг, — но в этом доме ты будешь соблюдать приличия.

— О, приличия — моё второе имя, — Алёна встала. — Первое, как вы знаете, Сарказм. Будем считать, что сегодня у приличий выходной.

Она направилась к двери, но на пороге обернулась.

— Приятно было познакомиться, Кристина Сергеевна, — сказала она с идеальной вежливостью. — Надеюсь, мы подружимся. У меня как раз есть свободное место в блокноте для нового портрета. С рожками или без — решу по ходу дела.

И вышла, оставив за спиной тишину.

Ночью она не спала.

Лежала на огромной кровати под балдахином, смотрела в потолок и слушала тишину. В доме было слишком тихо. Ни шума машин, ни соседей за стеной, ни криков студентов в коридоре. Только собственное сердцебиение.

Часа в два ночи она услышала голоса.

Сначала не разобрала — просто гул. Потом поняла — Георг разговаривает по телефону. Он был где-то рядом, может, на террасе, примыкающей к её комнате. Звук доносился через приоткрытое окно.

Алёна встала, подошла к окну, замерла за шторой.

— …я сказал, всё под контролем, — голос Георга был усталым, раздражённым. — Контракт подписан, она уже здесь. Беременность подтверждена, срок небольшой, но всё в порядке.

Пауза. Видимо, собеседник что-то говорил.

— Кристина? — Георг усмехнулся. — Кристина в курсе. Она понимает, что это просто формальность. Мы это обсуждали сто раз. Ей нужен статус, мне нужен наследник.

Алёна замерла.

Статус? Наследник? То есть Кристина — не просто знакомая?

— Нет, она не знает, — продолжал Георг. — И не узнает. Для неё это просто сделка. Она получит деньги, отдаст ребёнка и уйдёт. Всё остальное — не её дело.

Сердце забилось быстрее.

— Какая разница, что она чувствует? — Георг говорил теперь жёстко, почти зло. — Она — функция. Функция не должна чувствовать. У неё задача — родить. Всё. Остальное меня не касается.

Внутри Алёны что-то оборвалось.

— Да, я слышал, что она там несла про ту ночь, — продолжал Георг. — Мало ли что было. Это не имеет значения. Сейчас она — инкубатор. И точка. Если она будет возникать — прижму контрактом. Угрожать нечем — отец в больнице, денег нет. Будет сидеть тихо, как мышка.

Алёна стояла, вцепившись в штору, и не чувствовала пальцев.

— Кристина всё понимает правильно, — голос Георга стал мягче. — Она ждёт. Когда эта закончится, мы будем вместе. Так что не переживай. Всё идёт по плану.

Шаги удалились. Хлопнула дверь.

Алёна стояла в темноте, смотрела на пустую террасу, и не могла пошевелиться.

— Функция, — прошептала она. — Инкубатор. Мышка.

А потом до неё дошло.

— Кристина ждёт, — повторила она. — Она ждёт, когда я рожу и уйду. Чтобы быть с ним.

Она засмеялась. Тихо, почти беззвучно. Потом смех перешёл в слёзы. Она зажала рот рукой, чтобы не закричать.

— Дура, — шептала она сквозь слёзы. — Какая же я дура. Поверила. Опять поверила. Думала, может, что-то изменится. Может, тот вечер что-то значит. А я для него — просто функция. А она — та, которую он любит.

Она сползла по стене на пол, обхватила колени руками и зарыдала. Беззвучно, чтобы никто не услышал.

— Да уж, — прошептала Алёна сквозь слёзы, положив руку на живот. — Ты тоже думаешь, что мама дура? Думаешь, зря мы сюда припёрлись?

Тишина.

— Зря, — ответила она сама себе. — Но поздно. Теперь только вперёд. Только вперёд, мелкий. Мама придумает, как выбраться. Мама всегда придумывает.

Она просидела на полу до утра. А утром встала, умылась холодной водой, посмотрела в зеркало на красные глаза и криво улыбнулась.

— Функция, значит? — спросила она у отражения. — А она — любимая. Ну, посмотрим, чья функция даст сбой. И кто кого пересидит.

Она достала блокнот, раскрыла на чистой странице и начала рисовать. Быстро, зло, карандаш ломался, но она продолжала.

Сначала Георг. С рогами. Большими, ветвистыми, дьявольскими. С ледяной улыбкой.

Потом рядом — Кристина. С нимбом. Но нимб кривой, с трещиной. И с глазами, в которых Алёна нарисовала холодную расчётливость.

И подпись внизу: «Мистер и миссис Идеальная пара. А я тут просто так. Птичка в клетке. Чирик-чирик».

Она повесила рисунок на стену, над кроватью.

— Буду смотреть и радоваться, — сказала она портретам. — Напоминание, что в этом цирке я не зритель, а участник. И у меня ещё есть козыри.

В дверь постучали.

— Войдите, — сказала Алёна.

Вошел Георг.

В костюме, свежий, выбритый, с идеально уложенными волосами. Ни следа вчерашней усталости.

— Как спалось? — спросил он. Дежурно. Холодно.

— Как в раю, — ответила Алёна с самой светлой улыбкой. — Ангелы пели, арфы звенели. Особенно одна арфа старалась — прям под окном. Вы случайно не знаете, кто там ночью разговаривал? Голос такой знакомый, прямо как у вас.

Георг замер.

— Ты слышала? — спросил он.

— А что, нельзя было? — Алёна приподняла бровь. — Окно открыто, воздух свежий, функции тоже нужен свежий воздух. А тут такая интересная передача «Философские беседы о смысле жизни». Очень познавательно.

Он посмотрел на неё. Долго. Потом перевёл взгляд на стену. Увидел рисунок. Замер ещё сильнее.

— Это мы? — спросил он.

— Узнал? — усмехнулась Алёна. — Прогресс. Вчера не узнавал, сегодня узнал. А это, между прочим, Кристина. С нимбом. Правда, он с трещиной — я подумала, что нимбы только у святых, а она пока не тянет. Но ничего, дотянет.

Георг подошёл к рисунку, снял его со стены. Посмотрел внимательно.

— Талантливо, — сказал он. — И зло.

— А ты хотел доброты? — Алёна скрестила руки на груди. — После «функции» и «инкубатора»? После того, как ты сказал, что я буду сидеть тихо, как мышка, потому что мне нечем угрожать? После того, как ты обсуждал с кем-то, что Кристина ждёт, когда я уйду?

Он молчал.

— Знаешь, что самое смешное? — Алёна шагнула к нему. — Я всё это время надеялась. Думала, ну может, он не такой. Может, тот вечер что-то значил. Может, я для него не просто… — она запнулась. — А я для тебя правда просто функция. Инкубатор. Мышка.

— Алёна…

— Не надо, — перебила она. — Не надо ничего объяснять. Я всё поняла. У тебя есть Кристина — та, которую ты любишь. А я — просто способ получить наследника, чтобы твой папа не отобрал у тебя бизнес. Я всё поняла, Георг. Всё до копейки.

Он стоял, сжимая рисунок в руках.

— Это не так, — сказал он тихо.

— А как? — Алёна посмотрела ему в глаза. — Скажи мне. Как это на самом деле?

Он молчал.

— Вот именно, — усмехнулась она. — Молчание — золото. Особенно когда нечего сказать.

Она подошла к нему, забрала рисунок, повесила обратно на стену.

— Иди к своей Кристине, — сказала она спокойно. — Иди и скажи ей, что всё идёт по плану. Инкубатор функционирует, мышка сидит тихо, скоро будет наследник. А потом вы заживёте долго и счастливо. Только знаешь что?

— Что? — спросил он.

— Я не буду сидеть тихо, — сказала Алёна. — Я не умею. Я буду кусаться. Я буду царапаться. Я буду рисовать тебя с рогами и вешать на стену. Я буду шутить так, что у тебя уши завянут. Я буду напоминать тебе каждый день, что я — человек. Что я — мать твоего ребёнка. И что однажды ты пожалеешь, что назвал меня функцией.

Он смотрел на неё. Долго. Очень долго.

— Ты невыносима, — сказал он.

— Я знаю, — улыбнулась Алёна. — Это мой способ выживать. Привыкай. У тебя ещё восемь месяцев.

Он развернулся и вышел.

Алёна стояла посреди комнаты, смотрела на закрытую дверь, потом на рисунок на стене.

— Ну что, мелкий, — прошептала она, положив руку на живот. — Кажется, мы только что объявили войну. Папа думает, что мы функция, а мама думает, что мы — личность. Посмотрим, кто кого.

## ГЛАВА 5. Золотая клетка

Месяц после больницы Алёна провела в кровати.

Буквально. Постельный режим оказался не фигурой речи, а суровой реальностью. Доктор Миронов приезжал раз в три дня, мерил давление, слушал сердцебиение, кивал и уезжал. Сиделка — женщина лет пятидесяти с лицом, выражающим глубочайшее презрение ко всему живому — появлялась три раза в день, молча приносила еду, молча меняла бельё, молча уходила.

Алёна пыталась разговорить её в первый же день.

— Доброе утро! — бодро начала она, когда сиделка вошла с подносом. — Как спалось? Мне, например, снилось, что я лечу на воздушном шаре. А вам?

Сиделка поставила поднос, поправила простыни и вышла, не проронив ни звука.

— Ладно, — сказала Алёна пустоте. — Значит, не разговорчивая. Бывает.

На второй день она попробовала другой подход.

— Знаете, а у меня тут новая теория заговора, — сообщила она, когда сиделка меняла бельё. — Я думаю, что вы на самом деле тайный агент спецслужб, внедрённый в дом Соболевых для слежки. Признавайтесь, ФСБ или ЦРУ?

Сиделка даже не подняла глаз. Взбила подушку, поправила одеяло и вышла.

На третий день Алёна сдалась.

— Ладно, — вздохнула она, глядя в спину удаляющейся женщине. — Выиграли. Будем молчать вместе. У нас будет молчаливый клуб анонимных немых. Собрания по средам, вход по паролю «кря».

Сиделка не обернулась.

— Она вообще разговаривать умеет? — спросила Алёна у Инги, когда та пришла с обедом.

— Умеет, — ответила Инга. — Не хочет.

— Родственные души, — вздохнула Алёна. — Вы с ней просто созданы друг для друга. Молчаливый клуб анонимных немых. Вы, кстати, тоже можете вступить. У нас там раз в месяц собрания, все молчат, очень весело.

Инга ничего не ответила, но в уголках губ дрогнуло. Почти улыбка.

На пятый день Алёна обнаружила, что в комнате есть телевизор. Сотни каналов. На всех — либо новости про политику, либо мыльные оперы, либо ток-шоу, где люди выясняют, кто чей отец.

— О, это же я, — усмехнулась Алёна, глядя на очередную передачу про ДНК-тесты. — Только у меня всё сложнее. Я сама знаю, кто отец, а он меня не помнит. Вернее, помнит, но делает вид, что нет.

Она переключала каналы час, потом два, потом выключила телевизор и уставилась в потолок.

Потолок был белый, с лепниной по краям. Алёна насчитала четырнадцать розеток лепнины, три трещины и одно пятно, похожее на лицо.

— Привет, потолочный человек, — сказала она пятну. — Как дела? Чем занимаешься? Тоже скучаешь?

Пятно молчало.

— Понимаю, — кивнула Алёна. — Молчание — золото. Особенно когда нечего сказать.

На десятый день она перечитала все журналы, которые были в комнате. «Форбс», «Вог», «Татлер», ещё какие-то глянцевые издания про жизнь богатых и знаменитых. Она узнала, какие сумки сейчас в моде, какие яхты покупают олигархи и какие разводы потрясли светское общество.

— Полезная информация, — сообщила она животу. — Теперь, если меня вдруг пригласят на светский раут, я буду знать, что клатч должен быть именно таким, а не другим. Правда, меня не приглашают. Меня вообще никуда не пускают.

На двенадцатый день она достала блокнот.

Сначала просто рисовала то, что видела из окна. Фонтан — струи воды, застывшие в полёте. Деревья — голые, зимние, с ветками, похожими на скрюченные пальцы. Кусок неба — серый, тяжёлый, без намёка на солнце.

Потом перешла на обитателей дома.

Охранник Сергей — квадратный, молчаливый, с лицом, выражающим вечную готовность выполнить приказ. Алёна нарисовала его с подписью: «Говорить не умею, но стреляю метко. Имею право на один вопрос в неделю».

Сиделка — женщина с лицом, застывшим в маске презрения. Подпись: «Молчаливая Смерть с подносом. Третья степень немоты».

Инга — уставшая, с тёплыми глазами, которые она старательно прячет. Подпись: «Тайный союзник. Пока не пойман — не вор».

Георг — отдельный портрет. Без рогов. Таким, каким она запомнила его в больнице — с живыми, испуганными глазами, с рукой, сжимающей её ладонь. Подпись: «Версия 2.0. Появляется редко. Нестабильная сборка».

Она повесила портреты на стену, над кроватью. Получилась целая галерея.

— Вот моя новая семья, — сказала Алёна животу. — Папа — ледяная статуя, мама — молчаливая смерть, бабушка — тайный агент с подносом, а дедушка — охранник, который умеет только кивать. Красота.

Внутри толкнулось. Совсем слабо.

— А ты радуйся, — улыбнулась Алёна. — У тебя будет богатая родня. И позолоченный унитаз. Что ещё надо для счастья?

Утро двадцать первого дня началось с шума.

Алёна проснулась от голосов внизу. Мужские, громкие, один — Георга, второй — незнакомый, старый, скрипучий, но властный. Такой голос не спрашивает — такой голос приказывает.

Она подползла к окну, осторожно выглянула, спрятавшись за штору.

У подъезда стоял чёрный автомобиль. Длинный, блестящий, как гроб на колёсах. Охранники суетились вокруг инвалидного кресла, в котором сидел старик.

Старик был страшный. Не лицом — лицо как лицо, старое, морщинистое, с глубокими складками у рта. Глазами. Глаза были живые, цепкие, хищные. Даже издалека, даже сквозь стекло, Алёна почувствовала этот взгляд — он сканировал, оценивал, прикидывал. Так смотрят на лошадей перед покупкой. Или на рабов на невольничьем рынке.

Отец Георга. Владимир Соболев. Тот самый, который требовал наследника. Тот самый, который, по словам Георга, контролировал всё.

Алёна отпрянула от окна, прижалась спиной к стене. Сердце колотилось где-то в горле.

— Не хватало ещё, чтобы он меня увидел, — прошептала она. — А то начнёт оценивать, как племенную кобылу. Зубы проверит, бока пощупает.

Она залезла под одеяло, натянула его до подбородка и сделала вид, что спит. Глупо, конечно, но инстинкт самосохранения кричал: «Не высовывайся! Не попадайся ему на глаза!»

Голоса внизу стихли. Потом раздались шаги на лестнице. Тяжёлые, уверенные. Несколько пар.

Алёна зажмурилась.

Шаги прошли мимо её двери. Остановились где-то дальше по коридору. Хлопнула дверь — видимо, кабинет Георга.

Она выдохнула.

— Пронесло, — прошептала она. — Сегодня пронесло.

Через час в комнату вошёл Георг.

Алёна открыла глаза. Он стоял у двери, смотрел на неё. Лицо — каменное. Холодное. Как в первые дни. Ни следа того тепла, что было в больнице. Ни следа того человека, который держал её за руку и говорил, что испугался за неё.

— Проснулась? — спросил он.

— Ага, — Алёна села, поправила волосы. — Только что. Снилось, что у меня появился ручной единорог, который умеет разговаривать и приносит кофе в постель. Проснулась — а это ты. Разочарование года.

Он не улыбнулся. Даже не дёрнулся. Вообще никак не отреагировал.

— Ко мне приезжал отец, — сказал он.

— Я заметила, — кивнула Алёна, стараясь, чтобы голос звучал беззаботно. — Красивый мужчина. Прямо образец для подражания. Таким, наверное, детей пугают: «Не будешь слушаться — придёт дедушка Соболев и съест тебя». Он, кстати, ест непослушных внуков или только пугает?

Георг сжал челюсть.

— Он хотел тебя видеть, — сказал он. — Я не разрешил.

— Спасибо, — сказала Алёна. — Честно. Я не готова знакомиться с папочкой. Особенно если он смотрит так, будто приценивается.

— Он не приценивается, — отрезал Георг. — Он уже всё решил. Ты ему не нужна. Ему нужен ребёнок. Мальчик.

— О, как обычно, — Алёна закатила глаза. — Все ждут мальчика. А если девочка? Что, сбросите её с лестницы? Или сразу в детдом?

— Не шути так, — жёстко сказал Георг. Он подошёл ближе, навис над кроватью. — Слушай меня внимательно. Отец в курсе всего. Он будет контролировать процесс. Каждый шаг. Каждое твоё движение. Если хочешь, чтобы всё прошло гладко — сиди тихо. Не высовывайся. Не звони никому. Не требуй ничего.

— Я требую? — Алёна приподняла бровь. — Я, кажется, вообще ничего не требую. Я лежу здесь уже три недели, как овощ. Разговариваю с сиделкой, которая молчит, и с Ингой, которая боится рта раскрыть. Я даже не просила тебя заходить. А ты, кстати, не заходил. Три недели, Георг. Три недели я здесь одна. И ты не зашёл ни разу.

— У меня дела, — сказал он.

— Дела, — усмехнулась Алёна. — А у меня депрессия. Хочешь, обменяемся? Ты посиди здесь недельку, полежи в кровати, посмотри в потолок, поговори с пятном на лепнине, а я схожу на твои дела? Хотя нет, моя кандидатура не подходит. Я же функция. Функции не ходят на дела. Функции лежат и ждут, когда их используют.

Он посмотрел на неё долго, тяжело. В глазах — ничего. Пустота.

— Твоя мать и отец получили деньги, — сказал он. — Все, до копейки. По контракту. Лечение отца оплачено, долги закрыты. Они теперь обеспечены. Ты сделала своё дело.

Алёна замерла.

— То есть, — сказала она медленно, — я теперь могу быть спокойна? Моя семья в безопасности? Моя миссия выполнена?

— Твоя миссия — родить, — поправил он. — Это только начало.

— Начало, — повторила Алёна. — Ага. Начало конца. Я поняла.

Он развернулся и пошёл к двери.

— Георг, — окликнула она.

Он остановился, не оборачиваясь.

— В больнице ты был другим, — сказала она тихо. — Там ты держал меня за руку. Там ты сказал, что испугался за меня. Там ты обещал разобраться.

Он молчал.

— Что изменилось?

Пауза. Долгая, тягучая.

— Отец, — ответил он коротко. — Всё изменил отец.

— И ты слушаешься папочку? — усмехнулась Алёна. — Ты, взрослый мужик, с бизнесом, с деньгами, с властью — слушаешься папочку?

Он резко обернулся. Глаза — злые, колючие.

— Ты ничего не знаешь, — сказал он. — Ничего. Не лезь.

— А ты расскажи, — Алёна встала с кровати. Впервые за три недели встала. Подошла к нему. Близко. — Расскажи, чего ты боишься. Расскажи, почему его слово для тебя важнее, чем я и этот ребёнок. Расскажи, почему ты позволяешь ему управлять твоей жизнью.

— Потому что он меня сделал! — рявкнул Георг. Голос сорвался, эхо прокатилось по комнате. — Он сделал меня тем, кто я есть! Без него я никто! Без него у меня ничего нет!

Алёна смотрела на него. На этого огромного, сильного, богатого мужчину, который сейчас стоял перед ней с глазами затравленного зверя.

— Есть, — сказала она тихо. — У тебя есть я. И ребёнок.

Он замер.

— Мы не функция, Георг. Мы — люди. Твои люди. Если ты дашь нам шанс.

Он смотрел на неё. Долго. Очень долго.

Потом развернулся и вышел.

Дверь хлопнула так, что картины на стенах задрожали.

Алёна стояла посреди комнаты, смотрела на закрытую дверь и чувствовала, как внутри поднимается волна. Не отчаяния. Злости. Решимости.

— Значит, отец, — прошептала она. — Значит, папочка приехал, и ты снова стал ледышкой. А я — мать твоего ребёнка — должна сидеть как мышка и не пищать.

Она подошла к окну. Посмотрела на сад, на фонтан, на охранников у ворот. На серое небо, на голые деревья, на высокий забор с колючей проволокой.

— Ну уж нет, — сказала она. — Я не буду мышкой. Я не для того выжила, чтобы сдохнуть от скуки в позолоченной клетке. Я Алёна Ветрова, мать твоего ребёнка, и я так просто не сдамся.

***

Два дня она ждала. Думала, может, остынет, придёт, поговорит. Но Георг не приходил. Инга приносила еду и молчала. Сиделка делала свою работу и исчезала. Охранники сменяли друг друга у ворот.

На третий день Алёна решила действовать.

Она оделась. Не в халат, в котором провалялась три недели, а в нормальную одежду — свободные брюки, чтобы не было видно живота, и свитер. Причесалась. Даже подвела глаза.

— Выгляжу как человек, — сказала она отражению. — А не как овощ. Уже прогресс.

Она вышла из комнаты.

Коридор был пуст. Она прошла до лестницы, спустилась на первый этаж. В холле никого. Она двинулась к выходу в сад.

— Алёна Ветрова, — раздалось сзади.

Она обернулась. Охранник Сергей стоял в дверях, смотрел на неё спокойно, но твёрдо.

— Вы не можете выйти без разрешения, — сказал он.

— Я просто хочу подышать воздухом, — Алёна улыбнулась самой обаятельной улыбкой. — Пять минут. До фонтана и обратно. Я даже с дорожки не сойду.

— Без разрешения нельзя, — повторил Сергей.

— А кто даёт разрешение?

— Георгий Владимирович.

— И где он?

— На совещании.

— А когда будет?

— Неизвестно.

Алёна вздохнула.

— Сергей, — сказала она ласково. — А ты не можешь сделать исключение? Ну пожалуйста. Я три недели из комнаты не выходила. У меня уже глаза квадратные стали. Я скоро с потолком разговаривать начну. Я уже начала, кстати. Потолок молчит, но я не теряю надежды.

Сергей посмотрел на неё. Впервые посмотрел прямо, не отводя глаз. В его взгляде было что-то странное. Не жалость — скорее понимание.

— Не могу, — сказал он. — Приказ.

— Чей приказ?

— Георгия Владимировича.

— А если я ему напишу? — спросила Алёна. — Разрешит?

Сергей пожал плечами.

— Пишите.

Алёна вернулась в комнату, взяла телефон. Написала коротко, по делу:

«Георг, я умираю от скуки и недостатка кислорода. Можно выйти в сад? На полчаса? Обещаю не сбегать, не прятаться в кустах и не рисовать на стенах. Алёна».

Отправила. Села на кровать, уставилась в экран.

Ответ пришёл через час. Голосовое сообщение.

Она открыла, прижала телефон к уху.

Голос Георга — холодный, жёсткий, как лёд. Ни намёка на того человека, который держал её за руку в больнице:

«Если продолжишь доставать — не выйдешь даже из комнаты. Ясно? Сиди там, где сказано. И не высовывайся. Всё».

Алёна прослушала два раза. Потом третий.

Потом четвёртый.

— Ясно, — сказала она телефону. — Более чем ясно. Спасибо, дорогой. Очень доходчиво.

Она села на кровать и засмеялась. Тихо, зло, с надрывом.

— Золотая клетка, — сказала она пустой комнате. — Позолоченный унитаз. И хозяин, который считает, что я — домашнее животное. Которое должно сидеть и не высовываться.

Она посмотрела на стену, на портреты. На Георга — версия 2.0, с живыми глазами.

— А ты, оказывается, умеешь быть разным, — сказала она портрету. — То тёплый, то холодный. То человек, то функция. Интересно, какая версия настоящая? Или настоящий — вот этот, который шлёт голосовые сообщения с приказами?

Портрет молчал.

— Молчи, молчи, — вздохнула Алёна. — Я и сама знаю ответ. Настоящий ты — тот, который слушается папочку. Который держит меня в клетке. Который называет меня функцией.

Она подошла к окну. Прижалась лбом к холодному стеклу.

— Что же мне делать, а? — прошептала она. — Как выбраться? Как не сойти с ума?

За окном сад, фонтан, охрана. Серое небо. Высокий забор.

— Марина, — вдруг сказала она вслух. — Марина!

Она рванула к телефону. Нашла номер. Нажала вызов.

— Алёна? — голос Марины в трубке был испуганным, радостным, недоверчивым. — Алёна, ты? Господи, где ты?! Я уже с ума сошла! Ты пропала на три месяца! Твой телефон был недоступен! Я звонила твоей маме, она сказала, что ты в порядке, но ничего не объяснила! Я звонила в больницу отцу — там сказали, что всё оплачено, но где ты — неизвестно! Ты где?!

— Марин, — сказала Алёна тихо, чтобы охранники не услышали. Она отошла в дальний угол комнаты, присела на пол, чтобы быть ниже уровня подоконника. — Слушай меня внимательно. У меня мало времени. Телефон могут прослушивать.

— Что? — Марина ахнула. — Алёна, что происходит?

— Я в заложницах, — сказала Алёна. — Ну, или в золотой клетке. Смотря как посмотреть. Я вышла замуж. По контракту. За очень богатого человека. Георгий Соболев, слышала про такого?

— Соболев? — в голосе Марины появился ужас. — Тот самый? Олигарх? Алёна, ты с ума сошла? Зачем?

— Ради отца, — коротко ответила Алёна. — Ему нужны были деньги на лечение. Срочно. Много. А тут предложение — брак, ребёнок, выплата. Я согласилась.

— И ты мне не сказала? — голос Марины звенел от обиды. — Мы же лучшие подруги! Я бы помогла! Я бы…

— Чем бы ты помогла? — перебила Алёна. — У тебя есть миллион? Нет. А у них есть. Всё, Марин, не время для обид. Слушай дальше. Я беременна. Четыре месяца.

— Господи, — выдохнула Марина. — Алёна…

— И меня не выпускают из дома, — продолжила Алёна. — Вообще. Сижу в комнате уже месяц. Постельный режим после угрозы выкидыша. Но даже если бы не режим — не выпустили бы. Охрана, заборы, камеры. Я как в тюрьме.

— Алёна, — голос Марины стал жёстким, деловым. — Диктуй адрес. Я приеду. Я вытащу тебя.

— Не вытащишь, Марин, — вздохнула Алёна. — Здесь охрана, заборы, сигнализация. И контракт, по которому я всё подписала. Если я сбегу — они отберут деньги у родителей. А отцу без лечения нельзя. Да и куда я пойду беременная? К тебе в общагу? Они найдут. Они все найдут.

— Тогда что мне делать? — в голосе Марины звучало отчаяние. — Сидеть и смотреть, как ты там пропадаешь?

— Помоги найти лазейку, — сказала Алёна. — Контракт. Ты же работала с документами? Ты сможешь посмотреть, найти, где можно отжать?

— Смогу, — ответила Марина. — Я сейчас в юридической фирме подрабатываю, курьером, но доступ к документам есть. Если ты мне скинешь контракт, я покажу нашим юристам. Они найдут дыры.

— Контракт у адвоката, — сказала Алёна. — Марк его зовут. Скользкий тип, лет пятьдесят. Он здесь бывает. Может, я смогу его сфотографировать или выпросить копию.

— Алёна, — Марина говорила быстро, взволнованно. — Ты понимаешь, что это опасно? Если они узнают, что ты ищешь лазейки…

— Марин, я уже в опасности, — перебила Алёна. — Я здесь одна, беременная, в клетке. Хуже уже не будет. Единственное, что меня держит — это деньги для родителей. Если я найду способ забрать ребёнка и при этом не лишить их лечения — я уйду. Обязательно уйду.

— А он? — спросила Марина. — Этот твой Соболев? Он что, совсем козёл?

Алёна помолчала.

— Не знаю, — сказала она наконец. — Иногда мне кажется, что там, внутри, есть человек. В больнице, когда я чуть не потеряла ребёнка, он был другим. Держал за руку, говорил, что испугался за меня. Обещал разобраться.

— А сейчас?

— А сейчас приехал его папаша, и он снова стал ледышкой, — усмехнулась Алёна. — Сказал, что я должна сидеть как мышка, не высовываться. На просьбу погулять ответил голосовым: «Если продолжишь доставать — не выйдешь даже из комнаты».

— Козёл, — резюмировала Марина.

— Не всё так просто, — вздохнула Алёна. — Он сам жертва. Отец управляет им, как марионеткой. Он боится его. Боится потерять всё.

— И поэтому ты должна страдать? — голос Марины звенел. — Алёна, не защищай его. Он взрослый мужик. Мог бы и яйца отрастить.

— Мог бы, — согласилась Алёна. — Но не отросли. Пока. Может, ещё отрастут. А может, и нет. Ждать не собираюсь.

— Правильно, — одобрила Марина. — Значит, план такой: ты достаёшь контракт, я его изучаю, ищем лазейки. Если находим — валим оттуда. Я помогу. Спрячу, вывезу, что угодно.

— Марин, — Алёна почувствовала, как к горлу подступает комок. — Ты даже не представляешь, как я рада тебя слышать. Я тут совсем одна. Никто не говорит. Инга иногда, но она боится. А так — только стены.

— Держись, — сказала Марина. — Я тебя вытащу. Обещаю.

— Спасибо, — прошептала Алёна. — Ты единственная, кто у меня остался.

— Не говори ерунды, — отрезала подруга. — Я всегда была. И всегда буду. Отбой. Будь осторожна.

Связь прервалась.

Алёна сидела на полу, прижимала телефон к груди и чувствовала, как внутри закипает что-то новое. Не отчаяние. Не боль. Злость. Решимость. Желание бороться.

— Ну что, Георг, — прошептала она. — Ты хотел, чтобы я была мышкой? Ошибся. Мышки тоже кусаются. Особенно когда их загоняют в угол.

Она встала, подошла к столу, достала блокнот. Открыла чистую страницу.

— Итак, план действий, — сказала она вслух. — Пункт первый: достать контракт. Пункт второй: передать Марине. Пункт третий: найти лазейку. Пункт четвёртый: свалить отсюда к чёртовой матери. С ребёнком. Желательно, чтобы папаша при этом ничего не заподозрил.

Она начала рисовать. Схему дома, расположение охраны, камеры, которые заметила, время обходов. Сергей меняется в восемь утра и в восемь вечера. Днём охрана у ворот, ночью — один внутри, двое снаружи. Камеры есть в холле, на лестнице и у выхода. В её комнате — нет. Видимо, Георг побрезговал ставить камеру в инкубаторе.

— Его ошибка, — усмехнулась Алёна.

Внутри толкнулось. Ребёнок.

— И ты со мной, мелкий, — улыбнулась Алёна, положив руку на живот. — Мы вместе. Мы справимся. Мама теперь не просто функция. Мама — партизанка.

Она рисовала до вечера. Детально, аккуратно, запоминая каждую мелочь.

***

Вечером пришла Инга. С подносом и… книгами. Целая стопка.

— Это вам, — сказала она тихо, ставя книги на тумбочку. — Я взяла из библиотеки внизу. Там много хорошего. Читайте, может, легче станет.

Алёна посмотрела на книги. Классика, детективы, даже несколько романов. Настоящие, бумажные, с запахом типографской краски.

— Инга, — сказала она. — Вы… спасибо. Правда. Вы даже не представляете, как это важно.

— Не за что, — Инга отвела глаза. — Скучно же одной. Я помню, как сама… — она запнулась.

— Как сами что? — осторожно спросила Алёна.

Инга помолчала. Потом тихо сказала:

— Я тоже была молодой. Тоже в чужом доме. Тоже одна. Только у меня выбора не было. А у вас… — она посмотрела на Алёну, — у вас выбор был. Вы сами пришли. Значит, сильная.

— Сильная, — усмехнулась Алёна. — Или глупая. Ещё не решила.

— Сильная, — повторила Инга. — Я вижу. Вы рисуете. Вы шутите. Вы не сдаётесь. Это хорошо.

— Инга, — Алёна взяла её за руку. — Скажите, а почему вы здесь работаете? В этом доме? С этими людьми?

Инга отдёрнула руку. Посмотрела на дверь — не подслушивает ли кто.

— Сын, — сказала она коротко. — Учится в университете. Дорого. Я одна. Здесь платят хорошо.

— А если бы не сын?

Инга пожала плечами.

— Ушла бы. Давно.

— А сейчас не можете?

— Не могу. Ему ещё два года учиться.

Алёна смотрела на неё. На уставшие глаза, на седину в волосах, на морщины у рта. И вдруг поняла: они с Ингой — одно и то же. Обе продались ради близких. Обе в клетке. Только Инга в этой клетке уже много лет.

— Инга, — сказала Алёна тихо. — А если бы у вас был шанс уйти? С деньгами, с сыном? Вы бы рискнули?

Инга посмотрела на неё долго, очень долго.

— Рискнула бы, — сказала она. — Но шанса нет.

— Шанс есть всегда, — ответила Алёна. — Просто его нужно создать.

Инга ничего не сказала. Только кивнула и вышла.

Алёна смотрела на закрытую дверь, на книги, на свои рисунки.

— Значит, Инга, — прошептала она. — Значит, у тебя сын. А у меня скоро будет свой. Мы с тобой, выходит, в одной лодке.

Она взяла блокнот, нарисовала новый портрет. Инга — с книгой в руках, с тёплой улыбкой, с надписью: «Союзник. Рискнёт, если будет шанс».

Потом легла.