Игорь Лапшин
Память на лица

Несколько исторических баллад разных лет, как с элементами мистики, так и без.

Прохожий

По отцветающей земле
шёл человек в вечерней неге.
Чеканных звёзд в восточном небе
не будет более, чем лет,
что между днями – тем и этим.
Кем был он? Впрочем уж, сейчас
ни мы на это не ответим,
ни те, кто будут после нас.

К тревоге, боли, суете
все привыкает поневоле;
а кто привык – тем до него ли?
В своей наивной правоте
купец подвалы заполнял,
а караул спешил на смену,
пастух отару загонял,
чинили каменщики стену.

Шел человек осенним днем –
герой резца, пера и кисти;
рабы свой срок отживших истин
имели мнение о нем
что он питается травой;
что учит жить, а сам-то – нищий,
что хлыст над этой головой
не раз не два еще посвищет.

И нет бы, жить своим трудом –
не раздражать жестоких судей,
не разглашать глубоких сутей.
Полезно помнить и о том,
что размечтавшиеся вслух
подолгу не гостят на свете –
свет истребляет их как мух,
а их слова уносит ветер.

В тот век расправа ни за что
была вполне привычным делом.
Никто не понял в мире целом,
что в эти дни произошло
в одной из мелких областей,
что неизменно пустовала,
где спали страсти  всех мастей,
и лишь любовь – не ночевала.

Но некто, помня те слова,
запишет их свинцовым стержнем,
и мир уже не будет прежним, –
слова войдут в свои права,
и больше ни в один из дней
так не изменится планета,
как в день, когда прошёл по ней
тот человек – из Назарета.

1997 г.

Чайный мастер

Янтарного чаю налейте в стакан!
О мастере я расскажу неизвестном.
Давно это было – династия Тан
тогда управляла страной Поднебесной.

Там домик стоял при дороге в Чанъань
и садик при доме со сливой засохшей.
В нём жил старый мастер учения Чань,
он чаем поил за монетку прохожих.

А нету монетки – и так наливал,
ведь старому мастеру много ли надо?
Другим человеком прохожий вставал
со старой скамьи придорожного сада.

Гостей угощал тот старик тишиной,
но тишиной необыкновенной, –
была она словно какой-то иной,
звенящей из самого сердца вселенной.

Бывало, чиновник, укрывшись от дел
здесь постигал, сколь тревоги напрасны;
бывало, солдат здесь усталый сидел,
чья служба трудна и походы опасны.

И воин всю жизнь этот день вспоминал,
быть может, единственный в жизни счастливый,
когда он покой и свободу вдыхал
за чаем в саду возле высохшей сливы.

Или торговец, чья участь грустна, –
совсем разорённый, чьё дело пропаще,
увидит, как в чашке мерцает луна,
и вдруг улыбнётся, – ведь всё преходяще.

И так бесконечные годы текли.
С рассветом старик выходил за ворота,
и каждое утро, в дорожной пыли
смотрел на восток в ожиданье кого-то.

И вот как-то в мае, в год тигра–огня,
пришёл человек из далёких провинций,
что с посохом мастера день изо дня
кружил по стране перелётною птицей.

И взгляды их встретились, и прорвались
подпорки последние ветхой плотины,
и два океана в единый слились,
и ввысь устремились потоком единым!

…Всю ночь в очаге остывала зола,
и молча сидели два мастера эти.
Засохшая слива в ту ночь расцвела –
и мир засверкал миллионом соцветий!

И утро ворвалось в открытую дверь:
«Пришло твоё время – вставай, ты проснулся!
И с прошлым простись – ты свободен теперь!»
О, как этот сон бесконечно тянулся!

Как долго он в нём по дорогам блуждал,
куда-то стремился в ревущих потоках,
в холодное небо с ветрами взлетал
и падал засохшей листвой при дорогах.

Всё кончилось,– можно ль о чём-то жалеть,
когда уже больше не держат колодки?
И в доме остались лежать на столе
две чашки, да посох, да старые чётки.

А солнце смеялось, и травы цвели,
и птицы в листве над дорогой резвились.
Два мастера в горы в то утро ушли,
и там в облаках навсегда растворились.

… Давно это было, – уже не найти
о мастере в книгах строки сокровенной,
но старая слива осталась цвести
улыбкой из самого сердца вселенной.

2007 г.

Ли Бо

Ли Бо уже в лодке своей сидит,

Отчалить ему пора…

Ли Бо. "На озере персиковых цветов"

По реке величавой
гонит лодку волна;
над далёкой заставой
проплывает луна.

Берега и протоки
слышат шелест шеста
по высокой осоке
что ласкает борта.

Плыл в изгнанье виновник
напридуманных бед, –
невеликий сановник,
но великий поэт.

Был в стихах он изящен,
а в речах не таков –
спорил с вышестоящим
и наспорил врагов.

Вот и плыть человеку
до заоблачных мест…
В безразличную реку
погружается шест.

Целый век так проплавай –
ни покоя, ни сна …
будет век над заставой
плыть всё та же луна.

Будет в той же печали
где-то грезиться  дом…
Так ли было в начале?
Так ли будет потом?

Был ли век без страданий,
без борьбы, без интриг,
век из древних преданий
про небесных  владык?

Тех правителей мудрых,
искушённых мужей
в наставленьях и сутрах –
нет на свете уже.

Нынче всё изменилось –
мир погряз в суете.
Их Высокая Милость
далеко уж не те.

О нужде и народе
вести им не нужны,
добродетель не в моде,
наставленья скучны.

И сердца их закрыты,
им мольба не слышна.
Нет и в Небе защиты,
но… какая луна!

Дай же повод надежде,
укажи мне, луна,
где, счастливая прежде,
та, былая страна?

За каким перекатом
край, где нету вражды,
где в селенье богатом
ни долгов, ни нужды?

Где законы не строги,
ибо правит любовь,
как по лунной дороге
правит лодкой Ли Бо.

Где изгнаннику рады,
где блаженство и тишь…
Но кругом лишь цикады,
гаолян да камыш.

Да поля до границы,
до предела земли,
да река, что струится
вдаль на тысячу ли.

И луна убывает, –
предрассветный покой…
Новый день наплывает
как туман над рекой.

И до утренней стражи
в восходящий рассвет
плыл чиновник неважный,
но великий поэт.

2008 г.

Волшебная пуля

В провинции Юньнани
на гребне Хэндуани
царит в горах особый, таинственный покой.
Там жил старик-отшельник,
и каждый понедельник
спускался он в деревню за рисом и мукой.
В старинном сельском храме
украшенном цветами,
бывало, вёл он службы когда спускался с гор,
и тёк неторопливый
в тени цветущей сливы
о вечном и о тленном насущный разговор.
А сельские мальчишки
взахлёб читали книжки
о битвах и походах, что были в старину.
И, зная, что когда-то
отшельник был солдатом,
пришли к нему послушать рассказы про войну.
И, выйдя им навстречу,
старик с такою речью
к мальчишкам обратился, и так он им сказал:
– Все войны и сраженья –
не радость, а лишенья,
не книжкам надо верить, а тем, кто воевал.
И рассказал отшельник:
– Я с детства был бездельник,
и не хотел я строить, копать или пилить,
и приобщаться к знаньям
я не горел желаньем,
хотел я только бегать и из ружья палить.
Мечтал я о наградах,
трофеях и парадах,
и, матери ни слова своей не говоря,
совету вняв дурному,
я убежал из дому,
и записался в войско маньчжурского царя.
А был я нечестивец,
паршивец, кровопивец,
и на чужое горе мне было наплевать.
И с нечестивым войском,
ни капли не геройским,
пошёл в поход я, чтобы Тибет завоевать.
Мы шли походным маршем
к высоким целям нашим,
и, миновав границу, взошли на перевал,
и наш военачальник,
безбожник и охальник,
увидев вражью силу в атаку нас послал.
Напали мы внезапно,
вопили мы похабно,
палили мы из ружей куда глаза глядят,
и… сразу дёру дали,
как только увидали,
что как-то странно метко тибетцы нас гвоздят.
Бежали мы позорно,
ругались мы отборно,
и вдруг я очень близко услышал пули свист.
Удар внезапный в спину
меня на землю скинул,
я завопил истошно и покатился вниз.
А дальше я запомнил,
как кто-то меня поднял,
и как меня  в телеге обратно увезли,
как ехал я в столицу
и как попал в больницу,
где вытащить ту пулю мне так и не смогли.
Едва пришёл я в чувство,
мне стало как-то грустно,
и сразу перемены я начал замечать –
стрелять мне расхотелось,
и злость куда-то делась,
и совесть не желала, как прежде, замолчать.
И осознал в тот день я
всю глубину паденья,
что жизнь свою я прожил как варвар и бандит.
Безмерно так страдая,
не знал ещё тогда я,
что не простая пуля в груди моей сидит.
С раскаяньем и страхом
решил я стать монахом,
и на вопрос о пуле я стал искать ответ.
Ответ пришёл мне свыше,
и вот что я услышал,
когда ходил однажды паломником в Тибет.
Жил на равнине Кхама
высокочтимый лама,
людей не раздел он на «наших» и врагов.
Живя с молитвой в сердце
за каждого тибетца,
не меньше он молился за нас, за дураков.
И вот однажды к ламе
с конями и стволами
пришёл бойцов тибетских внушительный отряд.
И, их благословляя,
им силы укрепляя,
он совершил над ними тантрический обряд.
И так уж всё совпало,
что в ходе ритуала
в солдатской каждой сумке, висевшей на плече,
а так же в каждом дуле
благословились пули,
и зарядились пули молитвой  ринпоче.
И вскоре эти пули
всё войско наше сдули,
когда мы штурмовали злосчастный перевал.
Вот и меня сразила
магическая сила,
когда такую пулю я в том бою поймал.
А после тех событий
пришёл черёд открытий,
и понял я, в какую я мог попасть беду –
поганцам и злодеям –
известно, место где им!
И если бы не лама, то быть бы мне в аду.
Спасённый этим чудом
с тех пор молюсь я буддам
к Тибету обратившись, и хоть я нынче стар,
и спину уж сутулю,
а всё ношу ту пулю
как самый драгоценный мне в этой жизни дар.

…и записался в войско маньчжурского царя. – Здесь – китайский император маньчжурской династии Цин (на тот момент – Айсиньгёро Пуи)

…пошёл в поход я, чтобы Тибет завоевать… – Имеется в виду китайская военная экспедиция в Тибет 1910 года.

…Жил на равнине Кхама… – Кхам – область в Восточном Тибете.

…и зарядились пули молитвой ринпоче… – Ринпоче (тиб. "драгоценный") – общепринятый титул тибетских лам.

2015 г.

Коан

Однажды с высокой горы близ Киото
спускался монашек традиции Сото.
Мотивчик насвистывал он пустяковый, –
монах был, по правде сказать, бестолковый, –
о праздниках, танцах и фруктах на блюде
он больше мечтал, чем о Дхарме и Будде.
Навстречу ему самурай приближался,
монашек к обочине было прижался –
Монахи боятся мешать самураям, –
от них никогда не бывает добра им.
Хотел он скорее бежать с того места,
но был остановлен решительным жестом.

Грозен вид его и жуток –
самурай не любит шуток;
меч на поясе его
громыхает о доспехи –
он с пути со своего
устраняет им помехи,
а на бляхе на груди –
злобный тигр на эмблеме,
лук и стрелы позади,
и рога блестят на шлеме.

И вот, над монахом нависнув утёсом,
к нему самурай обратился с вопросом:
«Постой-ка! Ответ мне немедленный нужен:
где ум в человеке – внутри иль снаружи?»
Монах, заморгав и закланявшись часто,
как смог, постарался ответить цветасто:
«Ах, господин, ваш вопрос очень труден,
а я недалёк и умом очень скуден,
об этом мне думать не доводилось,
простить я  прошу меня Вашу Милость!»
Тогда самурай продолжает экзамен.
Часы он песочные ставит на камень.
«Ну что ж – говорит он – умом  ты не светел.
Даю тебе время, чтоб ты мне ответил:
Как может лягушка съесть целую цаплю?

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.