# Махабхарата

Эпосы, легенды и сказания

«Махабхарата» («Сказание о великой битве потомков Бхараты») – величайший памятник древнеиндийского героического эпоса. Индийская традиция считает, что «Махабхарата» – единое произведение, создателем которого был мудрец Вьяса, почитавшийся как составитель Вед и Пуран. Махабхарата содержит около 100 тысяч шлок (двустиший), превышая по объему «Одиссею» и «Иллиаду» вместе взятые.

Полный перевод древнеиндийского эпоса на русский язык – дело далекого будущего. Данное популярное изложение великого индийского эпического цикла «Махабхарата» на русском языке подготовлено учеными-индологами В. Эрманом и Э. Темкиным.

В формате a4.pdf сохранен издательский макет книги.

Серия «Эксклюзивная классика»


© В. Эрман, наследники, 2024

© Э. Темкин, наследники, 2024

© ООО «Издательство АСТ», 2025

## Предисловие

На заре своей истории народ создает сказания о героях. В них он запечатлевает свое самосознание и свои идеалы. В этих сказаниях, преломленных сквозь призму художественной фантазии, отражаются представления древних о мироздании. Воспоминания о действительных исторических событиях и лицах сочетаются в них и сливаются воедино с мифологическими темами и образами, порожденными еще первобытным мышлением. Но, знаменуя выход из первобытного состояния, из подчинения слепой власти природы, в них уже явственно звучит вера в могущество человека, в его торжество над темными силами зла и хаоса.

Из народных сказаний складывается героический эпос; истоки его лежат еще в «дохудожественном» периоде, а с него, можно сказать, и начинается собственно история литературы. В нем – начало всего дальнейшего развития художественного творчества: его образы и сюжеты на протяжении веков питают литературу и искусство, на протяжении веков они живут в памяти народа.

Бессмертные гомеровские поэмы открывают ранний период истории античной литературы. Ее позднейшие памятники несут следы их влияния. И спустя века после заката античной культуры образы и сюжеты древнегреческого эпоса восстают из забвения, обогащая литературу и искусство народов Европы в Новое время. Аналогична в истории культуры народов Востока и роль грандиозных памятников древнеиндийского эпического творчества – «Махабхараты» и «Рамаяны». Их художественное содержание, запечатленные в них идеи и образы принадлежат не одной эпохе и не одной стране – на протяжении многих столетий они оказывают воздействие на развитие индийских литератур; влияние их распространяется и за пределы Индии. Уже в раннее Средневековье они проникают в Тибет и Китай; в особенной же степени влияние «Махабхараты» и «Рамаяны» сказывается на развитии эпической поэзии стран Юго-Восточной Азии. И если обращение к памятникам европейской художественной культуры начиная с эпохи Возрождения предполагает определенное знакомство с образами античной мифологии и содержанием гомеровского эпоса, то и в литературе и искусстве многих стран Востока в равной степени далеко не всегда и не все можно понять, не зная содержания знаменитых древнеиндийских эпопей.

«Илиада» и «Одиссея», доступные читающей публике уже не первое столетие в многочисленных переводах, издавна широко известны у нас и на Западе. Знакомство с индийским эпосом в Европе начинается позже и доныне остается гораздо менее полным. На европейские языки переводились в основном лишь отдельные части и эпизоды из «Махабхараты» и «Рамаяны». Полные переводы «Махабхараты» существуют только на английском языке, но они фактически рассчитаны на узкий круг читателей, специально интересующихся текстом памятника, и далеки от художественных целей. Стихотворный перевод «Рамаяны» на английский язык появился еще в конце прошлого века, но и он не привлек к себе внимания широкого читателя.

Причина тому не в недостатке интереса к индийскому эпосу в Европе и не в художественном несовершенстве существующих переводов, но скорее в литературном своеобразии самих памятников, весьма отличных от известных нам классических эпопей Древней Греции. Мы называем памятники древнеиндийского эпоса поэмами, но определение это в значительной степени условно. Особенно это относится к «Махабхарате», которая очень далека от того, что мы понимаем обычно под эпической поэмой. Прежде всего поражают сами размеры памятника: «Махабхарата» заключает в себе около 100 000 двустиший, т. е. намного превосходит «Илиаду» и «Одиссею», вместе взятые. Кроме того, содержание ее чрезвычайно разнообразно, и собственно героический эпос, сказание о великой битве, переплетается в ней со множеством произведений, иногда совершенно самостоятельных, иногда лишь косвенно связанных с основным сюжетом. Это произведения эпического, мифологического, сказочного, дидактического, религиозно-философского, юридического, исторического содержания, и среди них зачастую совершенно теряется нить центрального повествования. В частности, в «Махабхарату» включены знаменитые поэмы «Сказание о Нале» («Наль и Дамаянти»), «Сказание о Савитри», самостоятельная версия эпоса «Рамаяны», ряд философских поэм.

Знаменательно, что и в самой древнеиндийской традиции «Махабхарата» не считается поэмой. Она обозначается термином «итихаса», т. е. «история», – предполагается, что она излагает действительные события минувших времен. По широте и разносторонности охваченного в ней круга тем «Махабхарата» у некоторых современных исследователей заслужила наименование «энциклопедии» древнеиндийской жизни.

Гораздо ближе нашему пониманию эпической поэмы «Рамаяна», и сами древние индийцы называли ее «адикавья» – «первой поэмой». В значительно большей степени, чем «Махабхарата», она сохранила единство содержания и отличается большей композиционной стройностью. Но и этот памятник достигает огромных размеров, хотя и намного уступает «Махабхарате» (всего около 24 000 двустиший), и он также включает разнородный материал, не имеющий прямого отношения к основному эпическому сюжету.

Естественно, что полный текст обоих памятников в наше время представляет интерес главным образом для ученых, специально занимающихся проблемами истории и культуры Древней Индии. Для широкого читателя он покажется слишком утомительным и далеким от того, что принято рассматривать как памятник художественной литературы.

Содержание «Махабхараты» разнообразно и разнородно не только по тематике. Составляющие его компоненты принадлежат различным эпохам, ибо складывался этот грандиозный свод на протяжении многих столетий. Есть основания предполагать, что составившая его ядро поэма о великой битве, построенная на древних героических сказаниях и песнях, возникла уже в середине I тысячелетия до н. э., но окончательный вид, в котором она дошла до нас, вобрав в себя обширное богатство литературного творчества последующих эпох, «Махабхарата» приняла, вероятно, только к IV–V вв. н. э. Трудно найти в истории мировой литературы подобный пример памятника, создававшегося в продолжение тысячелетия.

О «Махабхарате» можно говорить не как об отдельном литературном памятнике, а как о целой литературе. В то же время ее нельзя рассматривать как случайное собрание разнородных произведений. При всей громоздкости и видимой хаотичности композиции «Махабхарата» обладает определенным единством – разнообразное содержание ее сплавляется воедино некоей внутренней общей художественной и идеологической тенденцией.

В течение веков «Махабхарата», переходя из поколения в поколение, существовала в устной традиции. В устной же традиции она вбирала в себя все новые и новые дополнения, и каждая эпоха вносила в нее свой вклад, превращая ее во всеобъемлющий свод. Но все разновременные и разнохарактерные элементы, из которых складывалась «Махабхарата», нивелировались в ее тексте, передаваемом из поколения в поколение, вследствие устно-поэтической передачи, и выявить их в окончательной редакции памятника, дошедшей до нас, чрезвычайно трудно.

В свое время среди исследователей «Махабхараты» определились два главных направления. Сторонники одного из них, так называемого «аналитического», ориентировались преимущественно на историю текста и основной своей целью считали выявление первоначального ядра памятника, т. е. текста того древнего эпоса, вокруг которого постепенно наслаивался материал последующих столетий. Сторонники другого, «синтетического», направления решительно возражали против того, чтобы рассматривать «Махабхарату» как собрание самостоятельных разнородных текстов, подлежащее расчленению и очищению от наносного материала, и подчеркивали в своих работах органическое единство составляющих ее элементов, требуя подхода к этому памятнику как к единому произведению, в том виде, в котором он до нас дошел.

Все попытки «аналитиков» реконструировать героическую поэму, древнейшую версию «Махабхараты», не имели успеха, а сами методы критики книжного текста, которыми пользовались эти ученые, оказались неприменимы к памятнику устно-поэтической традиции. Неразрешимость задачи, поставленной приверженцами «аналитического» направления, становится теперь совершенно очевидной в свете современных исследований специфики устно-поэтического текста. Не вызывает сомнений и ошибочность постулата «синтетического» направления об органическом единстве содержания «Махабхараты» в целом. В то же время должно признать, что это чрезвычайно своеобразное и богатое содержанием произведение действительно не только далеко от привычного нам понятия поэмы, но едва ли подходит и под самое определение героического эпоса, так как при всем существующем разнообразии его форм оно не похоже на другие его памятники, игравшие ту роль в истории культуры народа, о которой говорилось выше.

И не только обилие инкорпорированного в ткань сказания побочного материала определяет это своеобразие. Сказывается оно и не в самом факте сплава в «Махабхарате» героической эпики с так называемой дидактикой – и в других эпических памятниках мы находим значительные разделы дидактического содержания, естественно сочетающиеся с нарративным материалом. Особенность «Махабхараты» заключается в том, что как цельное произведение она окончательно сложилась через много веков после того, как миновала так называемая «героическая эпоха», т. е. уже в иных исторических условиях и в иной среде по сравнению с другими памятниками устного эпоса или ее же первоначальной версией, ныне безвозвратно для нас утраченной. Между тем эта первоначальная версия, несомненно, существовала, и об этом имеются свидетельства в самом тексте. Но очевидно, что сюжет и образы этого древнейшего эпоса, составившего костяк грандиозного свода, в окончательной «редакции» «Махабхараты» приобрели новые черты, наполнились иным содержанием, получили новый смысл, существенно отличный от того, какой они могли иметь в памятнике героической поэзии народа той далекой эпохи.

Издавна исследователями «Махабхараты» отмечалась известная противоречивость содержания памятников, выходящая за рамки обычных текстуальных противоречий, свойственных произведениям, складывавшимся вне письменной традиции. Отчетливее всего эта противоречивость проявляется в центральной части эпоса – в описании великой битвы на поле Куру, где сошлись войска враждующих царских родов: Кауравов и Пандавов. Если на протяжении всего предыдущего повествования Пандавы выступают как герои божественного происхождения, воплощающие положительный идеал эпопеи, и подчеркнуто противопоставляются злодеям Кауравам, возглавляемым завистливым и коварным Дурьодханой, то в сценах битвы картина неожиданно меняется: одолеть в честном бою отважных вождей неприятельского войска Пандавы не могут и одерживают победу, лишь прибегая к уловкам, мало совместимым с кодексом воинской морали. Это противоречие бросается в глаза даже при поверхностном знакомстве с содержанием «Махабхараты», и в свое время оно побудило некоторых сторонников аналитического направления выдвинуть так называемую гипотезу инверсии, согласно которой в первоначальной версии сочувствие певца было на стороне Кауравов и поэма представляла собой трагическую песнь о битве, в которой отважные герои пали жертвой низкого коварства врагов.

Центральное сказание «Махабхараты», очевидно, основывается на историческом прошлом народа; битва на Курукшетре, как полагают, действительно происходила между серединой X и началом IX в. до н. э. Нам трудно судить теперь об истинном значении этого исторического события и его масштабах. Но очевидно, что эпическую «Великую битву потомков Бхараты», давшую название памятнику (так расшифровывается Mahabliarata [yuddha]), следует рассматривать как обобщение целой эпохи в ранней истории Индии, главным содержанием которой были межплеменные войны, предшествовавшие созданию крупных рабовладельческих государств на западе Гангской долины, борьба за гегемонию в Северной Индии между консолидировавшимися тогда в народности племенами куру и панчалов. Некоторые исследователи полагают, что в основе сюжета эпоса лежит конфликт между куру и панчалами, в котором союзниками последних выступили иноплеменные пришельцы с севера, представители некоей неарийской (возможно, монголоидной) народности Гималаев; они-то и послужили прототипами образов Пандавов в «Махабхарате». Борьба закончилась поражением куру.

Косвенные указания на неарийское происхождение Пандавов видят, в частности, в обычае полиандрии, который, согласно тексту «Махабхараты», принадлежал их роду (пятеро братьев женятся на царевне панчалов Драупади), но который явно идет вразрез с моральными нормами брахманистского общества; в самом значении их имени: Pandu – «желтый» (в тексте толкуется как «бледный») и т. п. Если это предположение справедливо, оно подкрепляет гипотезу инверсии – изначально героический эпос мог сложиться именно на основе преданий о борьбе с иноземными врагами.

Однако едва ли сейчас что-либо может подтвердить достаточно убедительно эти предположения. Как было отмечено, реконструировать начальную версию эпоса уже невозможно, и, когда мы говорим о «Махабхарате», великой эпопее Древней Индии, мы имеем в виду тот окончательный текст ее, который дошел до наших дней. В этом произведении Пандавы выступают как кровные родичи Кауравов, ведущие происхождение от общего с ними легендарного предка Бхараты, и недвусмысленно утверждается их право на власть над страною, из-за которой в эпосе и развертывается борьба; победа Пандавов показана как торжество справедливости. Противоречие, упомянутое выше, снимается в дидактических частях «Махабхараты», где действия Пандавов оправдываются именно тем, что совершаются они во имя дхармы – закона священной справедливости, которым живет и сохраняется Вселенная. Идейный смысл канонической «Махабхараты» раскрывается в «Бхагавадгите», религиозно-философской поэме, входящей в состав памятника. Исследователи и интерпретаторы, ставящие во главу угла единство содержания «Махабхараты», рассматривают эту поэму как ее идейное ядро. Проповедь бескорыстного служения долгу вкладывается в «Бхагавадгите» в уста Кришны, друга и союзника Пандавов, выступающего здесь как земное воплощение высшего божества – Вишну; она сочетается с теистическим учением, которое впоследствии легло в основу доктрины вишнуизма.

«Бхагавадгита» («Песнь Господа») становится священной книгой вишнуизма – вместе с другими дидактическими текстами «Махабхараты» она придает древнему сказанию совершенно особый характер, далекий от духа героической эпики, а вся «Махабхарата» почитается в индуизме священным текстом, рассматривается как памятник религиозной литературы. Но своеобразие этого памятника заключается именно в том, что древний эпос в нем все же сохраняет присущие ему черты, не уничтожаемые чуждой ему религиозной моралью позднейшей эпохи. «Махабхарата» – это и священная книга, и героический эпос в рамках единого свода, одно существует в другом и сочетается с ним, не лишаясь внутренней самостоятельности.

Героический эпос «Махабхараты» относится, очевидно, к тем сводам сказаний, которые складывались, когда исторические события, давшие основу их содержанию, уже ушли в далекое прошлое и давно отгремела борьба племен и народностей, в них отраженная. В таких памятниках противоборствующие силы изображаются с «эпической» объективностью; певец равно превозносит могущество и отвагу Ахилла и Гектора, Арджуны и Карпы, Рустама и Исфандияра. В равно бесстрастных тонах описываются и победа Ахилла над Гектором, одержанная в честном бою, и отнюдь не героическое деяние Арджуны, нанесшего удар беззащитному врагу. В «Махабхарате» столь же бесстрастно певец отдает должное и коварному злодею Дурьодхане, отважно сражающемуся до последнего вздоха с грозным врагом. Нравственная оценка поступков героев принадлежит уже другой эпохе, далекой от идеала героического века, создавшего эти образы.

Описанию великой битвы в «Махабхарате» предшествует религиозная проповедь «Бхагавадгиты», оправдывающая вступление Пандавов в войну во имя высшей справедливости; завершается оно знаменитым «Плачем женщин на поле Куру», представляющим собой один из замечательнейших памятников древнеиндийской поэзии; самая выразительная его часть – «Жалоба Гандхари», матери погибших героев, которая проклинает братоубийственную войну и того, кто произносит упомянутую проповедь перед сражением. Но в «Махабхарате» не осуждаются ни Гандхари, ни Кришна, объективная правота как бы признается и той, и другой стороной; в ней равно заключаются воззрения, современному читателю представляющиеся непримиримо противоречивыми, но не воспринимавшиеся так ее создателями. В этом – особенность, характерная не только для «Махабхараты», но в известной мере и для древнеиндийской культуры в целом. В ее историческом развитии новые идеи и представления идут на смену старым, оттесняя их с господствующих позиций в общественном сознании, но не отрицая их окончательно и не зачеркивая; элементы архаических идеологий, рожденные эпохами, ушедшими в прошлое, продолжают жить века, вплетаясь в новые идеологические системы и мирно уживаясь с принципами нового мировоззрения. Отсюда – характерный консерватизм этой культуры, отличающий ее, в частности, от более динамичной в развитии своем культуры античного мира.

Древнее эпическое сказание, дошедшее до нас в каноническом своде «Махабхараты», претерпело, без сомнения, определенные изменения; мы уже отмечали, что восстановить его в исконном виде невозможно. Но эпос сохранил свои образы, свои основные сюжетные линии и героический дух изначального сказания. Сюжету и образам основного сказания «Махабхараты» свойствен несомненный драматизм (он отражается и в композиции ее, в диалого-монологической форме ее построения). Характеры его – не схематичное воплощение признанных добродетелей или пороков (как видят их некоторые исследователи): они наделены живыми чертами, обрисованы ярко и сильно. Рассудительный Юдхиштхира, буйный нравом и мстительный Бхимасена, отважный и высокомерный Арджуна, хитроумный Кришна – главные герои стана Пандавов противопоставлены своим антагонистам: благородному Карне, завистливому и коварному Дурьодхане, лукавому Шакуни, жестокому Ашваттхаману. Все это яркие, истинно эпические характеры, сильные и цельные, словно высеченные из камня. Замечателен образ Драупади, отнюдь не робкой и покорной супруги Пандавов, но женщины нрава сурового и энергичного, нередко решительно повелевающей своими пятью мужьями. Весьма живое впечатление производит в эпосе старый царь Дхритараштра, слабый и безвольный, легко поддающийся чужому влиянию, – на него возлагает «Махабхарата» немалую долю ответственности за трагедию гибельной войны.

В необъятном своде «Махабхараты» запечатлелись черты эволюции духовной жизни и миропонимания древнего общества на протяжении многих столетий. Другой великий эпос Древней Индии, «Рамаяна», как упоминалось, намного уступает «Махабхарате» в объеме, отличается большей цельностью содержания. Это обусловлено в какой-то мере и тем, что время его сложения охватывает значительно менее продолжительный период. Но и он исчисляется не одним столетием. Древняя поэма о Раме создана была, по-видимому, позднее, чем первоначальная версия эпоса о Кауравах и Пандавах, предположительно в III или II в. до н. э. Окончательная редакция «Рамаяны» должна датироваться несколькими веками позже, но все же временем более ранним, как полагают, чем полный свод «Махабхараты». Время сложения «Рамаяны» умещается, таким образом, внутри хронологических рамок создания «Махабхараты».

Оба эпоса существенно отличны один от другого, и не только объемом и цельностью содержания. Сказание о великой битве сложилось, очевидно, на западе Гангской долины, т. е. на той территории, где развернулись некогда исторические события, в нем отразившиеся. Сказание о Раме принадлежит востоку Индии. Здесь, в среднем течении Ганга, в середине I тысячелетия до н. э. образовались крупные рабовладельческие государства, которые в IV в. до н. э. составляли ядро первого объединения Индии (под властью династии Маурьев). Здесь созрели условия для создания второго великого эпоса Древней Индии, знаменовавшего этот исторический подъем могущества древнеиндийского государства и расцвет новой, более высокой культуры.

Сюжет героического сказания «Махабхараты» основывается на межплеменном конфликте. Историческое прошлое народа находит свое отражение и в «Рамаяне»; в то же время эпос «Махабхараты» насыщен мифологическими мотивами. Но сюжет «Рамаяны» более определенно восходит к мифу, а именно к земледельческому мифу, объясняющему смену времен года (тема временной смерти и последующего воскрешения или похищения и возвращения возлюбленной героя – сравни греческий миф об Орфее и Евридике и др.), и в этом отношении можно говорить о большей его архаичности по сравнению с «Махабхаратой». И в древнеиндийской легендарной традиции время действия «Рамаяны» относится к более древней эпохе, чем война Кауравов и Пандавов; Рама, царь мифической Солнечной династии, представляет поколение более раннее, чем отпрыски Лунной династии, герои «Махабхараты». Между тем поэма о Раме, как мы отметили, моложе сказания о битве на Курукшетре, и в ней отразились новая эпоха и новая, более высокая культура.

Как и «Махабхарата», «Рамаяна» сложилась и переходила из поколения в поколение в устной традиции. Оба эпоса, очевидно, только относительно поздно были записаны и подверглись определенному редактированию уже в традиции письменной. Однако, хотя стиль «Рамаяны» носит те же следы устно-поэтической традиции, в нем обнаруживаются новые черты, не свойственные «Махабхарате». Система художественных средств здесь значительно более развита, они гораздо богаче и разнообразнее. «Рамаяна» в этом отношении, по признанию современных исследователей, представляет уже переходную ступень от устного эпоса к книжному и демонстрирует определенные черты индивидуального поэтического стиля. Если невозможно верить индийской традиции, когда она приписывает авторство гигантского свода «Махабхараты» одному человеку – мифическому мудрецу Вьясе, который приходится дедом главным героям эпоса (только некоторые крайние сторонники «синтетического» направления отстаивают единое авторство «Махабхараты»), у нас нет оснований с той же уверенностью отвергать свидетельство традиции, называющей создателем «Рамаяны» легендарного поэта Вальмики, «первого поэта» (адикави) Индии.

О его личности и жизни мы ничего не знаем – до нас дошли о нем только легенды, за которыми невозможно угадать факты реальной биографии. Однако нет ничего невероятного в предположении, что поэма о подвигах Рамы создана была на основе циклизации народных песен и сказаний одним автором, великим поэтом, творение которого осталось на века в памяти народа.

И на эту поэму, как на древний эпос о битве на Курукшетре, в течение веков наслаивались эпизоды и дополнения, не имеющие прямой связи с основным сюжетом, но этот процесс был не столь длительным. Поздние наслоения не только занимают значительно меньший объем в «Рамаяне», но и, как правило, гораздо более отчетливо могут быть выделены в общем своде памятника, хотя последовательный текстологический анализ с целью реконструкции «первоначальной» поэмы здесь, очевидно, также невозможен. Но большинство исследователей признают, что из семи книг, составляющих «Рамаяну», две почти целиком – большая часть первой и седьмая – принадлежат более позднему времени, чем основной корпус памятника. На эти книги и приходится подавляющее большинство вводных сказаний и мифов, прерывающих развитие действия; язык и стиль этих частей, как и их содержание, наиболее родственны эпизодам «Махабхараты».

Но и там, где в первой и седьмой книгах излагается непосредственно история Рамы, она имеет существенные отличия от повествования в основной части памятника. Как и «Махабхарата», «Рамаяна» на определенном этапе сложения своего свода насыщена была элементами религиозного содержания, способствующими обращению древнего эпоса в священную книгу вишнуизма. Как Кришна в «Махабхарате», герой «Рамаяны» объявлен был земным воплощением (аватарой) бога Вишну. В первой книге «Рамаяны» основному сказанию предпослан своего рода «пролог на небесах», в котором описывается, как боги индуистского пантеона умоляли Вишну воплотиться в земного героя ради спасения мира от победоносного царя демонов Раваны, неуязвимого для небожителей. Но если исключить обрамляющие книги, почти нигде более в тексте поэмы нет речи о божественном происхождении Рамы; он предстает в ней как земной, человеческий образ, воплощающий идеал эпического героя.

Полагают, что в основе «Рамаяны» лежит местное племенное сказание. Из него, как из зерна, выросла великая эпопея, герой же его стал общеиндийским героем, одним из любимейших в народе вплоть до наших дней. В содержании эпоса и в его образах сочетались элементы мифологического и исторического происхождения. Образ странствующего героя, победителя лесных чудовищ, восходящий, возможно, еще к доарийским истокам, вошел в распространенную в мировом фольклоре сказочную сюжетную схему, построенную на мотиве похищения и поиска возлюбленной героя, – выше мы упоминали о ее мифологическом происхождении. С этим сюжетом сплелись отголоски преданий о продвижении ариев в Южную Индию, об их военных конфликтах и союзах с племенами аборигенов, которые в «Рамаяне» представлены в образах демонических лесных людоедов-ракшасов и помогающих герою божественных обезьян и медведей.

Как и «Махабхарата» в ее окончательной редакции, «Рамаяна» уже значительно отдалена от эпохи, рождающей безыскусственный героический эпос, но ее своеобразие – совсем иного характера. Сравнение с «Махабхаратой» особенно отчетливо выявляет в «Рамаяне» преобладание сказочного, фантастического элемента. Если в отношении стиля, как отмечалось, эта поэма представляет переходную ступень от устной поэзии к книжной литературе, в отношении содержания здесь можно говорить о переходе от героического эпоса к сказочному.

В центре поэмы Вальмики, как и в центре «Махабхараты» или гомеровской «Илиады», – великая битва; ее описание занимает всю шестую (самую большую по объему) книгу «Рамаяны». Но если в «Махабхарате» или в «Илиаде» в основе описания лежит действительный исторический конфликт и при всей эпической гиперболизации в нем отражаются реальные черты, характеризующие ведение боя в ту эпоху, когда главным оружием были лук и стрелы, а главным родом войск – боевые колесницы, то в «Рамаяне» это битва совершенно фантастическая. Сказочные обезьяны и ракшасы сражаются, метая друг в друга вырванные с корнем деревья и целые скалы, ракшасы прибегают для одоления врага к колдовским чарам, их вождь Индраджит сражается невидимкой и т. п. Фантастический элемент играет важную роль и во многих других частях поэмы, и само построение сюжета следует, как мы отмечали, распространенной схеме волшебной сказки (указывают, в частности, на разительное сходство сюжетной схемы «Рамаяны» с пушкинским сказочным эпосом «Руслан и Людмила»).

В то же время фантастические мотивы своеобразно сочетаются в «Рамаяне» с отражением реальной действительности эпохи ее создания, в образах поэмы сказочные, сверхъестественные черты причудливо вплетаются в живые человеческие характеры. Выделяется в общем строе поэмы вторая книга, содержащая описание двора Дашаратхи и рассказывающая об изгнании героя, – она почти полностью лишена сказочных мотивов (сюжет этой книги мы находим в палийской буддийской литературе, и есть основания предполагать, что первоначально сказание об изгнании Рамы существовало самостоятельно, будучи не связанным с повестью о дальнейших его приключениях, составившей содержание последующих книг «Рамаяны»).

Герой предания приобретает здесь черты, характеризующие представителя воинской аристократии раннего рабовладельческого государства. В этом образе находят выражение нравственные нормы и идеалы времени создания поэмы; Рама – воплощение признанных эпохой добродетелей. Тем не менее он не превращается в ходульную дидактическую фигуру – поэт умеет наделить его живыми чертами, человеческим характером. Ярко и проникновенно показана в древней поэме любовь Рамы к Сите, составляющая основу памятника.

Образ героини – художественно наиболее цельный в поэме. Он восходит к мифологической фигуре древнего земледельческого божества (имя «Сита» означает букв. «борозда»), и отголоски этого мы находим как раз в поздних – первой и седьмой – книгах, где она выступает как дочь богини Земли. Тем не менее в образе ее в поэме Вальмики нет ничего «божественного» – она показана в ней как земная женщина с земными, человеческими чувствами и чертами характера.

Сита изображается в «Рамаяне» как идеал индийской женщины-жены (подобно тому как Рама – идеал воина и государя). В ней мы также находим черты, обусловленные эпохой. Сита – послушная дочь, преданная, добродетельная супруга. Но величие ее образа раскрывается во всезабвенной, самоотверженной любви к Раме, которую она проносит через все испытания.

Лирическое начало наиболее ярко проявляется в третьей и пятой книгах «Рамаяны», в темах разлуки любящих Рамы и Ситы и плена Ситы, но оно определяет и звучание поэмы в целом, и в нем – характернейшая черта, в еще большей степени, чем сказочные мотивы, отличающая эпос Вальмики в развитии художественной культуры Древнего мира.

Поэма воспевает вместе с любовью и дружбу как одно из высших проявлений духовной красоты человека. Носителями идеала человеческих отношений выступают в «Рамаяне» Лакшмана, брат героя, и мудрый обезьяний вождь Хануман; последний остается в дальнейшем одним из любимейших героев индийских народных сказаний.

Силам добра, воплощенным в образах Рамы и Ситы и их друзей, противостоит в «Рамаяне» злое начало, олицетворенное в образе Раваны, десятиглавого повелителя людоедов-ракшасов, царя мифического острова Ланки, главного антагониста Рамы. В изображении его особенно ясно проявляется характерное для «Рамаяны» своеобразное сочетание элементов реального и фантастического. Образ Раваны имеет мифологическое происхождение, как и большинство других образов поэмы, но в нем элементы мифа сохранились более всего. В большинстве сцен Равана выступает как человек; он рисуется как прекрасный обликом витязь, пленяющий сердца женщин. Временами же он превращается в многорукого великана с десятью головами, выступает как оборотень, принимающий любую личину. Иногда мы сталкиваемся здесь с характерными для устного эпоса противоречиями: в сцене последнего поединка с Рамой (в шестой книге) у Раваны одна голова, которая всякий раз, когда герой отсекает ее стрелами, вырастает снова, – мотив, известный не только индийскому фольклору.

Но все же человеческое начало преобладает и в этом образе, жизненно столь же правдивом, как и образы положительных героев. Самовлюбленный и взбалмошный деспот, коварный обольститель, раб своих страстей, готовый на любое злодейство, он во всем противостоит Раме – и как человек, и как правитель государства.

Последний аспект играет немаловажную роль в идейном содержании «Рамаяны», рисующей в образе Рамы идеального государя. Эта проблема имела существенное значение в эпоху создания поэмы и сохранила его и в последующие века; она отразилась в творчестве многих писателей классического периода, следовавших по стопам Вальмики. В сознании народа надолго сохранилось представление о справедливом царстве – «царстве Рамы», в котором виделось ему осуществление заветных чаяний. Но в седьмой книге «Рамаяны» эта тема получила характерное освещение в духе идеологии господствующих сословий и религиозной брахманской морали, и образ Рамы в этой книге тускнеет и утрачивает человеческие черты, обращаясь в бездушное воплощение «божественного» принципа.

В образах ракшасов, обитателей острова Ланки, и обезьян, населяющих сказочное царство Кишкиндху, мы видим то же характерное смешение реального и фантастического. Ракшасы, появляющиеся в поэме в первой книге как бесы и оборотни, в эпизодах пятой и шестой книг выступают чаще всего как люди, приобретая черты какого-то реального народа, стоящего, следует отметить, на высокой ступени культурного развития, о чем свидетельствует описание их столицы, укрепленного города Ланки. Обезьяны и медведи, несомненно, отражают представления об архаических лесных племенах аборигенов Южной Индии.

Мы видим большую сложность и разнообразие содержания в художественной ткани поэмы, сочетающей сказочные и реальные элементы, мифологические и фольклорные образы и мотивы, исторические реминисценции и черты, рожденные эпохой сложения памятника. Высокое совершенство поэтической формы, богатство выразительных средств, неизвестное литературе предшествующих веков, обусловили огромное влияние эпоса Вальмики на индийскую художественную культуру. «Рамаяна» поистине открывает новую эру в истории индийской литературы. Все крупные поэты классического периода испытали на себе ее влияние, и позже она послужила образцом для воссоздания эпоса о Раме в новоиндийских и дравидийских литературах на стадии их становления.

Иначе сложилась судьба третьего великого эпоса Древней Индии – эпоса о Кришне; он существенно отличается и от «Махабхараты», и от «Рамаяны». Герой его выступает как одно из главных действующих лиц в основном сказании «Махабхараты». К восемнадцати книгам, составляющим этот памятник, примыкает дополнительная, девятнадцатая – «Хариванша», где описываются рождение и юные годы Кришны. Это сказание не имеет прямого отношения к сюжету о великой битве, и образ Кришны в нем отличается от образа в «Махабхарате». Если в эпосе о Кауравах Кришна местами выступает как ипостась Вишну, но в развитии действия основного сказания проявляет себя как простой смертный и представляет собою определенный тип эпического героя, хитроумного советчика воителей, своего рода индийского Одиссея, то в «Хариванше» божественная природа Кришны подчеркивается более настойчиво на протяжении всего повествования. Есть основания полагать, что легенды о рождении, детстве и юности Кришны, лежащие в основе содержания «Хариванши», – более позднего происхождения, чем эпос «Махабхараты». В свое время высказано было предположение, что цикл этот – неиндийского происхождения, его происхождение приписывали даже христианскому влиянию. Действительно, некоторые его мотивы напоминают известные сюжеты христианской агиографии. Тому же влиянию приписывали возникновение культа Кришны-дитяти, получившего распространение в Средние века, особенно в Западной Индии. В действительности, очевидно, сказание о Кришне – индийского, возможно, даже доарийского происхождения, хотя на него могли повлиять мотивы легенды о Кире, занесенные из Ирана в эпоху экспансии Ахеменидов. Во всяком случае, Кришна – герой эпоса о потомках Бхараты и Кришна – пастух, о котором повествует «Хариванша», по-видимому, первоначально различные образы, впоследствии слившиеся воедино и отождествленные с Вишну.

Почитание Вишну в образе Кришны развилось в Средние века в наиболее мощное ответвление вишнуитской религии – кришнаизм. Здесь сочетались элементы ряда местных первоначально самостоятельных культов, в том числе культа бога Васудевы, распространенного в конце I тысячелетия до н. э. в Западной Индии (имя его было впоследствии переосмыслено как патронимическое по имени отца Кришны), и почитания дравидийского божества плодородия Майона (имя которого означает по-тамильски то же, что «Кришна» на санскрите, – «Черный»). К последнему и восходит, очевидно, культ Кришны-пастуха, и отсюда же – эротический элемент в поздних легендах о Кришне, в историях о его любовных похождениях с пастушками.

В этом образе сложного происхождения сочетались черты эпического героя и божества; Кришна из рода Яду, действующий в «Махабхарате», в древнейшей версии не имел, по-видимому, ничего общего ни с Вишну, ни с местными культами Васудевы и Майона. Возможно, образ его восходит к историческому лицу, упоминаемому в упанишадах в числе адептов новых религиозно-философских учений эпохи. Он отождествился, как мы можем полагать, с древней мифологической фигурой странствующего героя, вероятно, доарийского происхождения, родственной прообразу героя «Рамаяны». Сказания о нем и легли в основу третьего древнеиндийского эпоса; они пользовались, очевидно, большой популярностью.

Меньше распространены сказания о Баладеве (или Балараме), тем не менее также весьма любимом и популярном в народе герое. Образ его связан с архаическим культом земледельческого божества. Он включен был в цикл сказаний о Кришне на подчиненном положении; Баладева выступает в них как сводный брат Кришны, хотя первоначально не имел к нему отношения. Он появляется эпизодически и в «Махабхарате». Позднее Баладеву объявляют «частичным» воплощением Вишну. Иногда как зооморфную ипостась его рассматривают Шешу, космического змея, несущего Вишну на своих кольцах, в индуистской мифологии и иконографии.

Если «Махабхарата» прошла многовековой путь развития и обратилась в грандиозный свод энциклопедического содержания, в котором героическое сказание сочеталось с религиозной проповедью, но сохранило исконные черты, если «Рамаяна», возникшая в эпоху исторического подъема, положила начало расцвету индивидуального поэтического творчества, то сказания о Кришне сложились в единый цикл позднее первых двух эпопей и оформлялся их свод с самого начала в иной среде и в иных исторических условиях. Тогда уже наметились признаки грядущего упадка древнеиндийской культуры, консервативное брахманство все более определяло господствующие идеологические тенденции. Эпос о Кришне создавался сразу как священная книга, памятник религиозной литературы.

При этом не сложилось единой канонической версии этого эпоса. Наиболее раннее законченное изложение сюжета о Кришне – упомянутая выше «Хариванша», которую можно датировать не раньше первых веков нашей эры, сказание о Кришне включается также в «Вишну-пурану» как одна из ее основных частей, и, наконец, наиболее развернутая и популярная версия кришнаитского цикла составляет десятую книгу «Бхагавата-пураны», памятника, сложившегося уже в раннее Средневековье.

В этих произведениях мы уже не найдем ни безыскусственной и суровой выразительности героических сцен «Махабхараты», ни эмоциональной яркости и богатства художественных средств «Рамаяны». Нельзя сказать, чтобы изложение сказания о Кришне в «Хариванше» или «Бхагавата-пуране» было совершенно лишено литературных достоинств. Но санскритские версии кришнаитского эпоса создавались в преддверии или уже в эпоху упадка древнеиндийской классической культуры. Для авторов их художественный элемент подчинялся, безусловно, задачам религиозной пропаганды; в соответствии с этим и обрабатывался материал народных сказаний, утративших в значительной мере свои исконные черты в брахманской интерпретации. Таким образом, эпос о Кришне, быть может, наиболее близком народу герое, в литературном оформлении далее всего отошел от своих народных истоков. Тем не менее десятая книга «Бхагавата-пураны» – наиболее полное жизнеописание Кришны – пользовалась необычайной популярностью на протяжении последующих веков и послужила образцом для ряда версий на новоиндийских языках.

Полный перевод трех великих эпосов Древней Индии на русский язык – дело будущего, связанное, несомненно, прежде всего с большой исследовательской работой в области истории древнеиндийской культуры. Предлагаемое изложение ставит целью ознакомить с их содержанием широкого читателя.

В изложении содержания памятника авторы строго придерживались сюжетной линии подлинника, опуская, однако, эпизоды и вставные произведения, не имеющие прямого отношения к основной линии повествования. В изложении «Махабхараты» сохранены все же обрамляющие рассказы, дающие читателю общее представление о композиции памятника.

Предлагаемую переработку текста оригинала не следует рассматривать, разумеется, как попытку реконструкции «праэпоса» «Махабхараты» – мы уже говорили о неразрешимости этой задачи. Есть основания полагать, что древнейшую часть эпоса «Махабхараты» представляет описание битвы и непосредственно следующих за ней событий, занимающее шестую – девятую книги; книги же, содержащие предысторию войны и заключающие памятник, были добавлены позднее (этот порядок «наращивания» текста добавлением новых разделов к началу и концу первоначальной версии обычен для истории древнеиндийской литературы начиная с первых ее памятников), что не означает, однако, наличия поздних наслоений и в «ранних» книгах и относительно древнего материала в обрамляющих. В нашем изложении мы оставляем тем не менее все части повествования, относящиеся к основному сказанию в окончательной редакции «Махабхараты». Еще более очевидно позднейшее происхождение обрамляющих книг «Рамаяны», однако и они включены в наше изложение.

Мы не стали вводить в изложение эпоса пересказ чисто дидактических текстов (особенно характерных для «Махабхараты»).

Заменяя перевод прозаическим переложением, авторы стремились тем не менее передать в нем средствами русского языка стиль и манеру эпического повествования, систему образов и метафор оригинала, донести до читателя по мере возможности черты его художественного своеобразия.

Изложение эпоса «Махабхараты» выходит вторым изданием. Изложение «Сказания о великой битве потомков Бхараты» (1-е изд.: М., 1963) значительно расширено[1].

## Сказание о великой битвепотомков Бхараты

В лесу Наймиша собрались некогда мудрецы-отшельники для свершения обряда. К ним пришел Уграшравас, сын колесничего, певец древних сказаний. И мудрецы приветствовали певца и обратились к нему с такими словами: «Поведай нам, сказитель, великое предание о потомках Бхараты. Расскажи нам о славных подвигах героев былых времен, о вражде и гибели могучих царских родов, о кровавой битве на поле Куру». И они сели в круг на лесной поляне. С почтением поклонившись достойным старцам, Уграшравас опустился на указанное ему место и повел рассказ.

### Сказание о царе Парикшите

В минувшие годы, о благочестивые мужи, правил страной царь Парикшит, сын Абийманью, государь справедливый и добрый, но чрезмерно преданный страсти к охоте.

Однажды, преследуя раненую антилопу, он углубился в лесную чащу. Там он потерял добычу из виду и в поисках ее набрел в лесу на некоего старого отшельника, неподвижно и безмолвно восседавшего в коровьем загоне. «Эй, брахман, не видал ли ты раненую антилопу?» – спросил его царь. Но отшельник, соблюдавший обет молчания, ничего ему не ответил. Царь, изнуренный бесплодной погоней, мучимый голодом и жаждой, разгневался, не получив ответа. Он подцепил кончиком лука лежавшую на земле дохлую змею и повесил ее старику на плечо. Но и тогда не сказал ему отшельник ни доброго, ни дурного слова. Царь Парикшит огорчился, гнев его прошел, и он отправился обратно в свою столицу, а мудрец так и остался сидеть со змеей на плече.

У старого отшельника был сын, великий подвижник, который обладал необычайным могуществом, так что все исполнялось по его слову. Узнал он, как обидели его отца, и в гневе проклял царя Парикшита: «Да погубит Парикшита через семь дней ядовитый змей Такшака и да войдет Парикшит в обитель Ямы, бога смерти!»

Но старый отшельник был опечален и порицал своего гневного сына. «Ведь царь не знал о моем обете молчания, к тому же он был утомлен и раздражен неудачной охотой. Доныне он всегда поступал справедливо и не заслужил проклятия за столь ничтожную вину», – сказал отшельник сыну. И он послал одного из своих учеников к царю Парикшиту предупредить его о грозящей ему опасности.

Когда царь узнал о проклятии сына мудреца, его охватил страх. Он призвал своих советников, и все они стали думать, как избежать уготованной государю кары. И повелел Парикшит воздвигнуть немедля высокий столб и на столбе построить дворец. И когда дворец был построен, он вошел в него со своими приближенными.

Днем и ночью охраняли тот дворец неусыпные стражи. Ни на шаг не отходили от царя искусные лекари и заклинатели змей. И шесть дней царь Парикшит, окруженный советниками, правил страной, не покидая дворца на столбе.

На седьмой день пришли ко дворцу некие брахманы и принесли воды и плодов для царской трапезы. Вечером, когда царь Парикшит отдыхал среди своих друзей и советников, ему захотелось отведать свежих плодов. Он взял себе один, а остальные отдал приближенным. И вот на плоде, который держал в руках царь, показался маленький червяк медного цвета с черными глазками. Засмеялся царь Парикшит и сказал: «Солнце уже заходит, и нет у меня сегодня больше страха перед ядом. Пусть укусит меня этот червяк; так исполнится проклятие отшельника!» С этими словами он положил червяка себе на шею.

В тот же миг на глазах у пораженных ужасом придворных крошечный червяк превратился в огромного змея.

То был Такшака, самый страшный и злобный из чудовищных змеев, обитающих в подземном царстве. Шипя и извиваясь, он обвил Парикшита. Услышав змеиное шипение, увидев царя в объятиях смерти, советники с воплями разбежались. Охваченные великой скорбью, видели они, как пронесся по воздуху змей Такшака, оставляя в небе огненный след. А дворец Парикшита загорелся от жгучего яда Такшаки и рухнул в пламени, словно пораженный молнией.

### Великое жертвоприношение змей

После смерти Парикшита государем стал его юный сын Джанамеджая. Советники рассказали ему, как проник во дворец коварный змей и сжег царя у них на глазах. Тогда Джанамеджая, терзаемый скорбью, решил страшно отомстить Такшаке и всему змеиному роду. Он призвал к себе жрецов, искушенных в волшебных обрядах и заклинаниях, и вопросил их: «Есть ли средство погубить злого змея Такшаку? Есть ли заклятие, которым я мог бы ввергнуть его в пылающий огонь вместе со всем его змеиным племенем?»

Жрецы ему отвечали: «Есть такое средство, о царь! В древних книгах рассказывают о волшебном обряде, называемом „жертвоприношением змей“. Он учрежден был богами во исполнение проклятия, искони тяготеющего над змеиным родом. В давние времена змеи прокляты были матерью своей Кадру за ослушание материнской воли». Тогда сказал Джанамеджая: «Да будет устроено великое жертвоприношение змей! Как некогда отец мой был сожжен огнем яда, так и я хочу сжечь преступного Такшаку и его родичей!»

Повинуясь велению Джанамеджаи, брахманы выбрали место для обряда и построили жертвенный алтарь, строго следуя предписаниям, изложенным в древних книгах. Они развели священный огонь и в присутствии царя и его приближенных, при великом стечении народа начали свершать то небывалое жертвоприношение змей. С глазами, покрасневшими от дыма, они усердно лили на огонь освященное масло и читали неустанно заклинания, призывающие змей на жертвенный алтарь.

И вот со всех сторон появилось множество змей, больших и малых. Бессильные против волшебной силы заклинаний, они влеклись отовсюду к алтарю. И змеи стали падать в огонь, извиваясь и корчась, и сплетаясь в клубки со страшным шипением; и они сгорали в муках на глазах у царя Джанамеджаи и собравшегося народа. Много дней и ночей длилось великое жертвоприношение змей; и тысячи и сотни тысяч ползучих тварей, малых и великих, старых и молодых, погибли в пламени жертвенного костра.

А Такшака, царственный змей, когда услышал о том ужасном жертвоприношении, в страхе бежал и укрылся в небесных чертогах Индры, повелителя богов, благосклонного к змеям. Индра принял его милостиво, и утешил, и обещал ему безопасность. «Тебе нечего бояться, – молвил он Такшаке, – пока ты пребываешь под моею защитой».

Между тем жил на земле мудрец Астика, сын благочестивого подвижника Джараткару. Когда-то отец его дал обет, что женится на девушке, которая носит одно с ним имя. Скитаясь в лесу, он встретил деву по имени Джараткару и женился на ней во исполнение обета. А дева та была змеей, сестрою змеиного царя Васуки. И Астика был сыном человека и змеи.

Когда Васуки, царь змей, увидел, что подданные его гибнут во множестве в пламени священного костра и что приходит конец всему его роду, он сказал своей сестре, тяжело вздыхая: «Жар жертвенного огня уже опаляет мое тело, и разум мой колеблется, одолеваемый властью страшных заклинаний. Только сын твой, великий праведник, может спасти меня от смерти. Некогда было предсказано, что родится он ради спасения змей, своих родичей, от последствий гибельного проклятия Кадру». И змея Джараткару призвала к себе сына и рассказала ему о проклятии, тяготеющем над змеями, и молила его спасти змеиный род от истребления. Тогда Астика, повинуясь слову матери, поспешил на жертвоприношение, свершаемое жрецами Джанамеджаи.

Он пришел туда и поклонился царю и его сановникам и жрецам, и в словах изящных и мудрых он воздал хвалу могучему Джанамеджае и великому обряду. Довольный искусно построенной речью, ласкающей слух, царь молвил Астике: «О достойный брахман, выбери любой дар, я исполню твое желание».

Но еще прежде, чем царь произнес эти слова, жрец, вызывающий змей, сказал с досадой: «Такшака еще не явился на жертвоприношение». – «Сделайте так, чтобы он пришел непременно, – воскликнул царь, обращаясь к жрецам-заклинателям. – Примените все свое искусство, ибо Такшака, враг мой, должен погибнуть!»

И жрецы с удвоенным усердием принялись лить жертвенное масло в священный огонь и читать самые могучие и страшные заклятия. И вот сам Индра, царь богов, появился там на своей воздушной колеснице, окруженный сонмами апсар, небесных дев, и осененный белыми облаками. В складках его одежды извивался Такшака, обезумевший от страха. И не мог защитить его Индра от чар, творимых жрецами Джанамеджаи. Ослабевший, он соскользнул с колен царя богов и, крутясь в воздухе, полетел против воли к жертвенному алтарю.

Но в то мгновение, когда Такшака уже повис над огнем, трепещущий, шипящий и стенающий в предчувствии близкой смерти, Астика воскликнул, обращаясь к царю Джанамеджае: «Если воистину обещал ты исполнить мое желание, государь, вот дар, который я выбираю: да прекратится это жертвоприношение, да перестанут гибнуть змеи!» – «О праведный брахман, – отвечал ему царь, – выбери любой другой дар! Я дам тебе золота, сколько ты пожелаешь, и серебра, и несметные стада коров, только не прерывай моего жертвоприношения, дай свершиться возмездию за смерть моего отца!» Но Астика сказал: «Я не прошу у тебя ни золота, ни серебра, ни коров. Пощади род моей матери! Пусть прекратится это ужасное истребление змей!» И Астика крикнул змею Такшаке, повисшему над жертвенным костром: «Стой!» И силою его слова тот застыл неподвижно в воздухе, не падая в огонь, хотя жрецы продолжали творить заклинания и возлияния жертвенного масла. Джанамеджая же погрузился в раздумье и долго безмолвствовал. Наконец, побуждаемый окружавшими его мудрыми брахманами, он молвил Астике: «Да будет так, как ты хочешь. Пусть прекратится это жертвоприношение». И когда царь произнес эти слова, раздались крики радости и рукоплескания и прекратилось жертвоприношение змей.

Обласканный царем, Астика вернулся к матери своей и повелителю змей Васуки. И все змеи воздали хвалу Астике и благодарили его за спасение. С той поры всякий, кто произнесет молитву Астике, становится неуязвимым для змей.

Между тем, пока длилось то великое жертвоприношение, ко двору Джанамеджаи сошлись многие знаменитые брахманы, знатоки древних сказаний. И когда вместе с царем восседали они вокруг алтаря, на котором сжигали змей, пожелал Джанамеджая услышать предание о потомках Бхараты и великой битве на поле Куру.

Это предание я, Уграшравас, перескажу теперь вам так, как поведал его царю Джанамеджае на жертвоприношении змей мудрец Вайшампаяна, ученик Вьясы, который сам услышал его из уст своего учителя.

### О происхождении героев рода Куру

Некогда Душьянта, отпрыск древнего рода царей, ведущего происхождение свое от бога луны, встретил в лесной обители деву Шакунталу, дочь великого мудреца Вишвамитры и небесной апсары; он взял ее в жены по влечению сердца, и у них родился сын, которому дали имя Бхарата. С тех пор все потомки этого рода носят имя Бхаратов. Внуком Бхараты был Хастин, основавший город Хастинапур, который стал столицею царства. Праправнуком Хастина же был славный Куру, давший имя роду. Потомком Куру в седьмом поколении был благочестивый царь Шантану.

Однажды Шантану охотился в лесу на берегу Ганги и увидел женщину необыкновенной красоты, подобную Лакшми. Пораженный ее красотою, царь не мог отвести от нее взора. И он спросил ее о ее имени и сказал ей: «Будь моей женой, о богоподобная дева!» И она назвала ему себя: то была сама Ганга, принявшая облик земной женщины. Она полюбила царя Шантану и согласилась стать его женою, но предрекла, что покинет его, как только пожелает. И когда она родила ему сына, она покинула его.

Сын же Шантану и Ганги, получивший имя Бхишма, благочестием и красотою был подобен своему отцу и с юных лет достиг совершенства во всех науках; особенно же отличился он в воинском искусстве, превзойдя всех своих сверстников. Когда он вырос и возмужал, царь Шантану созвал своих сановников и жрецов и объявил его в торжественном собрании наследником престола.

Прошло четыре года после провозглашения Бхишмы наследником. Однажды Шантану снова отправился на охоту в лес и на берегу Ямуны встретил другую прекрасную деву. То была Сатьявати, дочь рыбака; и царь влюбился в нее без памяти и явился к отцу ее просить ее руки. Но рыбак отвечал ему, что только тогда отдаст ему дочь, если царь согласится выполнить одно его условие, а условие это было такое: сын, который родится у нее, должен стать наследником царя.

На это царь Шантану не мог согласиться и, опечаленный, вернулся в Хастинапур, преследуемый неотвязной думой о дочери рыбака. Сын его увидел, что отца гнетет тоска, и спросил: «О чем ты горюешь, государь? Что могу я сделать, чтобы развеять твою печаль?» И царь рассказал ему о своей любви к прекрасной Сатьявати и об условии, поставленном ее отцом.

Тогда благородный Бхишма ничего не сказал царю, но отправился сам к рыбаку, отцу Сатьявати, чтобы сосватать его дочь своему отцу. Он обещал ему, что никогда не посягнет на престол страны Куру и что сын, который родится у Сатьявати, станет единовластным царем. Рыбак возразил ему: «Я верю тебе, о наилучший из сыновей, ты всегда поступаешь по справедливости, но кто поручится мне, что твои сыновья, когда они будут у тебя, не станут со временем оспаривать право на царство у моего внука?» Тогда Бхишма сказал ему: «О царь рыбаков, я уже отверг царство ради блага моего отца. Если угодно тебе, я откажусь и от потомства. Ради того, чтобы видеть отца моего счастливым, я принимаю обет безбрачия, и ничто не будет угрожать праву твоего будущего внука на престол страны Куру».

И когда весть о том обете Бхишмы дошла до царя Шантану, он преисполнился радости; и все его советники, и приближенные, и все жители страны пришли в изумление, услышав о самоотверженном деянии царевича, и воздали ему хвалу.

Царь Шантану торжественно отпраздновал свою свадьбу с Сатьявати. Миновало время, и у них родился могучий и мудрый сын по имени Читрангада. Еще через некоторое время Сатьявати родила другого сына, которому дали имя Вичитравирья. Вскоре после этого, прежде чем его сыновья достигли совершеннолетия, царь Шантану умер.

После смерти Шантану бразды правления взял в свои руки Бхишма, но на трон он возвел юного Читрангаду и передал ему правление царством, когда тот возмужал. Но недолго царствовал Читрангада. Был он пылкого нрава и, обладая небывалым могуществом, вел непрестанные войны с соседями и всех побеждал без труда. Но, возгордившись, он не соразмерил сил своих и бросил вызов повелителю небесных гениев – гандхарвов, носившему то же имя – Читрангада. И вот на поле Куру, равнине, окруженной пятью озерами, лежащей за рекою Ямуной, на запад от Хастинапура, произошло единоборство между ними, которое длилось три дня; на четвертый день отважный сын Шантану пал от руки гандхарва.

И снова страною стал править Бхишма, пока не достиг совершеннолетия младший брат, Вичитравирья. В то время пришла весть из страны Каши, что тамошний царь выдает замуж трех своих дочерей, и множество царей собралось в его столице Варанаси – каждый в надежде быть избранным одной из прекрасных царевен на сваямваре, торжественном обряде выбора жениха. Тогда Бхишма взошел на колесницу и поспешно отправился в город Варанаси. Явившись туда, где должна была происходить сваямвара, перед собравшимися царями Бхишма объявил голосом, подобным раскатам грома: «Знайте, властители земли, что всего достойней для воина не ждать выбора, но похитить невесту, сокрушив соперников своих в открытом бою! Сражайтесь, цари, ибо я решил забрать с собой дочерей государя Каши!» И всех трех невест могучий Бхишма забрал на глазах оторопевших царей и посадил на свою колесницу.

Придя в себя, цари, пылающие гневом, набросились на Бхишму со всех сторон и осыпали тучами стрел его колесницу. Но никто из них не мог одолеть богоравного сына Ганги, даже Шальва, повелитель шальвов, самый отважный из них и самый искусный во владении оружием. Бхишма отразил все удары и победил всех своих противников, а Шальву пленил, но отпустил его с миром, а сам, невредимый, отправился в обратный путь, увозя с собою царевен.

Он обошелся с ними ласково, как с родными дочерьми, и, прибыв в Хастинапур, повелел приготовить все для свадебного обряда, ибо он задумал выдать всех трех за сводного брата своего Вичитравирью ради продолжения царского рода. Но тогда прекрасная Амба, старшая из царевен, взмолилась о пощаде и объявила, что сердце ее отдано храброму царю Шальве, которого она и собиралась избрать в супруги на сваямваре. И Бхишма разрешил ей поступить по велению сердца. Но сестер ее, Амбику и Амбалику, он выдал за Вичитравирью.

И стал править страною царь Вичитравирья, но и он недолго правил; спустя семь лет он тяжко занемог и, невзирая на усилия врачей, во цвете лет отправился в обитель Ямы, бога смерти. И ни одна из его жен за это время не родила ему сына.

Когда совершены были погребальные обряды, царица Сатьявати, исполненная скорби, сказала Бхишме: «Слава рода Куру и его продолжение зависят теперь от тебя, о знаток закона! Взойди на царство и возьми в жены этих овдовевших дочерей повелителя Каши, жаждущих сыновей. Да не прекратится великий царский род!» Но Бхишма ответил ей: «Я не могу нарушить взятого обета!» И как ни уговаривала его царица отступить от обета ради спасения рода, он оставался тверд в своем решении.

А между тем у Сатьявати был еще один сын, рожденный ею еще до того, как встретилась она с царем Шантану. Отцом его был великий подвижник Парашара, внук божественного мудреца Васиштхи. Некогда он увидел юную Сатьявати на берегу реки Ямуны и, плененный ее красотою, склонил ее к любви; и силою своего подвижничества он сделал так, что после рождения ею того сына девственность вернулась к ней.

Она родила сына на острове посреди реки Ямуны, и потому он получил имя Двайпаяна, что значит «островитянин». Был он черен лицом и имел устрашающий облик; потому звался он также Кришна – «черный». Но когда он вырос, он стал великим мудрецом, и постиг священное знание – Веду, и расчленил его на четыре священные книги. Потому он стал известен в мире под именем Вьясы, что означает «составитель» – тот, кто составил четыре Веды.

Об этом сыне своем Сатьявати рассказала Бхишме, и тот молвил: «По обычаю предков, этот сын твой да возьмет в жены овдовевших цариц и да продолжит род своего покойного брата!» И Сатьявати обратилась к сыну своему Вьясе; он предстал перед ней, едва она помыслила о нем. Она сказала ему о своем желании, и он согласился исполнить то, что надлежало по обычаю, завещанному предками: после смерти бездетного главы рода брат его должен взять его жену и продолжить его род.

Сатьявати предупредила старшую из своих невесток, Амбику, и ночью Вьяса явился к ней и взошел на ее ложе. Но страшен был его облик, и, увидев его темное лицо, и сверкающие очи, и рыжие волосы, и бороду, молодая царица от ужаса закрыла глаза. Когда Вьяса на другой день пришел к матери, она спросила его, будет ли сын, достойный продолжатель рода, у Амбики. Мудрец, провидящий будущее, ответил: «Будет у нее могучий и разумный сын, и у него будет сто отважных сыновей. Но из-за оплошности матери, не вовремя смежившей очи, он родится у нее слепым». – «Слепой ведь не может быть достойным правителем царства! – воскликнула, услышав это, Сатьявати. – О сын мой, ты должен дать для рода Куру другого царя, одаренного всеми качествами, желанными для государя».

И на следующую ночь мудрый Вьяса взошел на ложе Амбалики, второй жены покойного Вичитравирьи. Та, увидев его безобразный лик, испугалась, затрепетала и побледнела. И Вьяса предрек: «Раз она побледнела при виде меня, она родит бледного сына».

Тогда Сатьявати опять пошла к старшей невестке и повелела ей еще раз сойтись с мудрецом на брачном ложе ради продолжения рода. Но Амбика не могла пересилить себя, с ужасом вспоминая, как страшен был облик великого мудреца; и она послала вместо себя красивую рабыню, нарядив ее в свое платье. Вьяса принял красавицу благосклонно, и провел с нею ночь, и сказал ей: «Отныне ты не будешь рабыней. И сын, который родится у тебя, прославится в мире своей мудростью и благочестием и станет великим знатоком закона».

И все исполнилось по слову Вьясы. У Амбики родился могучий сын, и был он слеп, как предсказал мудрец. Ему дали имя Дхритараштра. Сын Амбалики родился бледным и потому получил имя Панду – «бледный». А сын бывшей рабыни, которого назвали Видура – «наделенный великими достоинствами», постиг все науки и возвысился как непревзойденный знаток священного закона.

И пока не подросли те трое, рожденные от Двайпаяны, но признанные по закону сыновьями Вичитравирьи, Бхишма продолжал править страною Куру, и страна благоденствовала под его мудрым и справедливым правлением. Земля была плодородна, и громовержец Индра щедро дарил ей дожди, сады цвели, леса изобиловали дичью, и народ жил счастливо и мирно, строго соблюдая завещанные от предков обычаи. Не было в стране грабителей и лихоимцев, города богатели от торговли и ремесел, и казалось – золотой век вернулся на землю.

Когда же царские сыновья достигли совершеннолетия, Бхишма передал бразды правления Панду, ибо старший, Дхритараштра, был слеп. Спустя некоторое время Бхишма узнал, что царь Гандхары выдает замуж свою дочь, прекрасную Гандхари. Он послал за нею сватов для Дхритараштры, и повелитель северной страны, поразмыслив о могуществе и славе рода Куру, решил отдать свою дочь сыну Амбики, невзирая на его слепоту. И Гандхари прибыла в Хастинапур в сопровождении брата своего, царевича Шакуни. Выдав сестру с богатым приданым за Дхритараштру, наследник престола Гандхары, обласканный Бхишмой, вернулся на родину. А добродетельная Гандхари, как и предсказал Вьяса, родила Дхритараштре со временем сто могучих сыновей и одну дочь.

Между тем в стране, где царствовал род Яду, близкий по крови роду Куру, объявлено было о сваямваре царской дочери Кунти. Некогда юная царевна приняла в доме отца своего великого мудреца Дурвасаса и услужила ему, и довольный мудрец отблагодарил ее, научив ее тайному заклинанию; тем заклинанием дева могла вызвать любого из богов, дабы родить от него сына. Кунти вызвала Сурью, бога солнца. И от него она родила сына, равного богам красотою, а после того Сурья, даровав ей возвращение девственности, возвратился на небо.

Но, боясь осуждения со стороны своих близких, Кунти положила тогда рожденного ею сына в корзину и бросила корзину в реку, и она поплыла по течению. Некий колесничий выловил ту корзину из реки ниже по течению и усыновил мальчика и воспитал его, и долгое время никто из окружающих не знал, что Карна – так звали сына Кунти – сын бога солнца и царевны рода Яду.

Когда же была объявлена сваямвара Кунти, в числе прочих царей пришел искать ее руки могучий Панду, подобный льву, и его она избрала из всех и стала его женою; он отвез ее в Хастинапур.

В то же самое время Бхишма отправился в страну мадров: у царя той страны была дочь, равной которой красотою не было на земле. И, отдав за нее огромные богатства как выкуп за невесту, Бхишма привез ее в Хастинапур и выдал за Панду; прекрасная Мадри стала его второй женою.

У Кунти родилось трое сыновей; их назвали Юдхиштхира, Бхимасена и Арджуна. Мадри же родила двоих близнецов, коим дали имена Накула и Сахадева. И все пятеро сыновей Панду с юных лет отличались благонравием и отвагой, и все пятеро были прекрасны обликом, подобные небожителям. Говорили, что не Панду был их отцом – некогда проклятый отшельником за невольное прегрешение, он не мог иметь детей. Жены его породили сыновей от богов: отцом Юдхиштхиры был Дхарма, бог справедливости, отцом Бхимасены – бог ветра Баю, отцом Арджуны – Индра; двое младших были порождены Ашвинами, небесными братьями, богами предрассветных сумерек, спасающими людей от бед и болезней.

### Юные годы героев рода Куру

Панду умер вскоре после рождения своих сыновей, и царем стал слепой Дхритараштра. Мадри взошла на погребальный костер своего супруга, добровольно последовав за ним в загробный мир, а Кунти с юными сыновьями Панду поселилась во дворце Дхритараштры, и дети обоих братьев стали воспитываться вместе. Когда юные царевичи подросли и пришло время обучать их владеть оружием, стали искать им учителей, прославленных доблестью и сведущих в воинском искусстве. Много было в стране храбрых воинов, но не сразу удалось найти наставника, достойного обучать царских детей.

Однажды царевичи играли у городских ворот в деревянный мяч и уронили его в колодец. Колодец был глубок, и достать оттуда мяч они не сумели. Тогда подошел к ним незнакомый воин и сказал, улыбаясь: «Где же ваше искусство владеть оружием, потомки Бхараты? Что же вы за витязи, если не можете достать мяч из колодца? Смотрите, что можно сделать с помощью оружия!» И незнакомец взял дротик и, метнув его в колодец, вонзил в мяч. Потом он взял второй дротик и всадил его в первый, потом третий – во второй. И, продолжая метать дротики в колодец, он нанизывал их один на другой, пока не образовался из них длинный шест. Тогда, взявшись за тот шест, хитроумный воин вытащил мяч и отдал его изумленным отрокам.

Когда царевичи рассказали во дворце о случившемся, Бхишма догадался, что они встретили Дрону, сына Бхарадваджи, прославленного знатока оружия, владеющего тайнами военного искусства. И он призвал Дрону и поручил ему обучать сыновей Дхритараштры и Панду.

С юных лет между Кауравами – так звали сыновей Дхритараштры по их пращуру Куру – и Пандавами, сыновьями Панду, возникли соперничество и вражда. Бхимасена, второй сын Панду и Кунти, был самым могучим из царевичей, и нередко, похваляясь своей силой, он обижал своих двоюродных братьев, которые не знали, как от него отбиться и спастись от его озорных проделок – он хватал их за ноги, таскал по земле, окунал насильно в воду, стряхивал с деревьев, куда они забирались за плодами, и они падали на землю, как спелые плоды. Особенно невзлюбил Бхимасену за эти проказы Дурьодхана, старший из Кауравов, который родился с ним в один день.

И вот Кауравы и Пандавы стали обучаться у Дроны искусству владеть оружием, и все они прилагали великие старания, стремясь превзойти друг друга. Он научил их сражаться на колесницах, на слонах, на конях и пешими, научил их биться мечом и палицей, метать копья и дротики и главному из воинских искусств – стрельбе из лука.

Однажды Дрона, желая проверить успехи своих учеников, велел поместить на вершине дерева фигуру ястреба, сделанного совершенно как настоящий, а сам созвал царевичей и, поставив их в отдалении от того дерева, сказал: «Цельтесь в эту птицу и постарайтесь по моему слову поразить ее в голову стрелою». И он сказал Юдхиштхире: «Целься первый». Когда Юдхиштхира возложил стрелу на тетиву, Дрона спросил его: «Видишь ли ты ястреба на вершине дерева?» И тот ответил: «Вижу». А спустя мгновение Дрона опять спросил его: «Видишь ли ты сейчас это дерево, меня и братьев?» И Юдхиштхира ответил: «Вижу и дерево, и тебя, и братьев, и ястреба». Тогда учитель сказал, недовольный: «Опусти лук, тебе не поразить эту цель».

И Дрона призвал Дурьодхану и, когда тот стал целиться в птицу, задал ему те же вопросы; и Дурьодхана отвечал так же, как Юдхиштхира: «Я все это вижу». И ему велел Дрона опустить лук и отойти. Потом так же испытал он братьев Дурьодханы, и Бхимасену, и других своих учеников, и все отвечали одинаково, и всех осудил учитель.

Но вот Арджуна взял лук и прицелился в ястреба. Дрона, помедлив мгновение, спросил его: «Видишь ли ты ястреба, дерево, меня и других?» Арджуна ответил: «Я вижу ястреба, но не вижу ни дерева, ни тебя, никого более». А еще немного погодя Дрона спросил: «Что ты теперь видишь?» И Арджуна ответил: «Вижу только голову ястреба, но не его тело». Тогда обрадованный учитель воскликнул: «Стреляй!» Арджуна пустил стрелу и срезал ею голову ястреба, и она упала на землю. Дрона, восхищенный, обнял младшего сына Кунти и, обратившись к другим ученикам, призвал их следовать его примеру.

Арджуна стал любимым учеником Дроны. Он превзошел всех других в стрельбе из лука и достиг совершенства во владении любым оружием. Но в бою на палицах особенно отличились Дурьодхана и Бхимасена, Юдхиштхира был лучшим в искусстве сражаться на колеснице, сыновья Мадри превзошли других в умении владеть мечом, и великих успехов во многих видах боя достиг Ашваттхаман, родной сын Дроны, который воспитывался вместе с царевичами.

Однажды Дрона купался в реке и его схватил за ногу крокодил, побуждаемый своей злой судьбою. Дрона воззвал о помощи к ученикам своим, оставшимся на берегу; и в то же мгновение Арджуна пятью острыми стрелами рассек крокодила в воде на части, прежде чем кто-либо из остальных успел пошелохнуться. И Дрона восхвалил его и подарил ему чудесный дротик, который после метания сам возвращался к владельцу.

И наступил день, когда Дрона сказал царю: «Твои сыновья овладели наукой. Дозволь им показать свое искусство». Царь ответил ему: «Ты совершил великое дело, о сын Бхарадваджи! Выбери же место, день и час и прикажи устроить состязание».

По указанию Дроны царские слуги выбрали ровное поле, свободное от деревьев и кустов. На том поле искусные мастера построили для царя и его приближенных сооружение, украшенное золотом, драгоценными камнями и занавесями из жемчуга, а по бокам поставили палатки для богатых горожан и скамьи для сельских жителей. В день состязания толпы зрителей заполнили трибуны и палатки вокруг ристалища. Появился царь Дхритараштра, предшествуемый Бхишмой и Крипой, шурином Дроны, тоже великим знатоком воинского искусства. Гандхари и Кунти в богатых нарядах, окруженные придворными женщинами, взошли на отведенные для них террасы. И на середину поля вышел седовласый Дрона, облаченный в белые одежды.

По его знаку появились перед зрителями могучие воины в доспехах, с мечами, копьями, луками и колчанами, полными стрел; первым шел Юдхиштхира. Один за другим, по старшинству, они стали показывать свою силу и ловкость во владении оружием: на быстрых конях проносились они по полю, на всем скаку без промаха поражая цель из лука, затем, спешившись, сражались на мечах, потом показывали свое умение управлять колесницами и вести бой на слонах; и все видели их легкость, проворство и стойкость в бою и великое воинское искусство.

После состязания в стрельбе из лука и поединков на мечах вышли с палицами на единоборство Дурьодхана и Бхимасена. Как два разъяренных льва, сошлись они в рукопашной схватке, нанося друг другу тяжелые удары. Шум поднялся среди зрителей: одни стояли за Пандава, другие криками подбадривали Каурава. С таким ожесточением сражались бойцы и столь велико было волнение в народе, что Дрона велел прекратить поединок.

Наконец Дрона вызвал на арену Арджуну, любимейшего своего ученика. В верховой езде, в управлении колесницей, в метании копья, в стрельбе из лука – во всем Арджуна превзошел и затмил Кауравов. Рукоплесканиями и возгласами одобрения народ приветствовал юного витязя, а Дурьодхана стоял с братьями, снедаемый низкой завистью и злобой.

Когда же состязание приближалось к концу и утихло волнение народа, некий воин вышел на поле и повторил все, что было сделано Арджуной, показав то же чудесное искусство. «Кто он?» – с удивлением спрашивали друг у друга люди, а обрадованный Дурьодхана приветствовал соперника Арджуны и предложил ему свою дружбу. Пандавы же взирали на пришельца с неприязнью. Они узнали его. «Это Карна, сын возничего, – говорили уязвленные Пандавы. – Смеет ли он равняться с царевичами?» И, негодуя, они покинули поле.

После этого состязания еще больше возросла взаимная неприязнь между Кауравами и Пандавами. Дурьодхана привлек на свою сторону Карну; он возвел его в царское достоинство за его доблесть и даровал ему владения в Анге, далеко на востоке. Вместе с Карной и дядей своим Шакуни он стал измышлять, как погубить сыновей Панду. Уже пытался он извести особенно ненавистного ему Бхимасену. Однажды он столкнул его, спящего на берегу, в реку, связав прежде лианами, но Бхимасена, проснувшись от падения в воду, разорвал лианы своими могучими руками и благополучно выплыл на берег; в другой раз Дурьодхана подбросил ядовитых змей в покои Бхимасены, но укусы их не причинили вреда герою; в третий раз сын Дхритараштры подсыпал ему яду в пищу, но он переварил отраву как ни в чем не бывало. Тогда Дурьодхана решил прибегнуть к более верному средству, чтобы избавиться от Бхимасены и от его братьев тоже.

### Сожжение смоляного дома

После состязания, устроенного Дроной, по всему Хастинапуру разнеслась молва о великом воинском искусстве Пандавов. Горожане не таясь говорили друг другу: «Хотя старый Дхритараштра мудр и ведает закон, все же он слеп – он не сможет повести в бой войска. Недаром младший брат его Панду правил за него страною, пока был жив. Надо посадить на царство старшего из Пандавов. Юдхиштхира еще молод, но уже прославился как знаток закона, он щедр и милостив к беднякам. Став царем, он, справедливый, не обидит и Дхритараштру с сыновьями».

Узнав об этих толках, Дурьодхана, снедаемый завистью и злобой, пришел к царю и сказал ему: «Я слышал, отец, что горожане задумали недоброе. Они хотят, чтобы твое место занял Пандава. Сыновья твои лишатся царства и будут жить, питаясь из чужих рук. Народ станет пренебрегать нами. Не миновать нам этого, если мы не изгоним сейчас Пандавов из страны».

Дхритараштра возразил сыну: «Брат мой Панду был всегда ко мне добр, как же могу я поступить столь несправедливо с его сыновьями? Юдхиштхира известен своим благочестием и добродетелью, народ его любит. Советники и военачальники наши тоже к нему благосклонны, помня о милостях его покойного отца. Как бы горожане не возмутились, если мы отправим его в изгнание без причины – мы сами тогда пострадаем и можем лишиться не только царства, но и жизни!» – «Все это так, – отвечал Дурьодхана, – но власть и казна пока в наших руках. Мы привлечем горожан на свою сторону щедростью и милостивым обращением, дарами и почестями подкупим сановников. Найдем предлог и вышлем Пандавов на время в город Варанавату на севере нашего царства; потом, когда власть наша укрепится, я верну их в Хастинапур».

И царь Дхритараштра из любви к сыновьям согласился на неправое дело. Тогда Кауравы, расточая почести и богатые пожалования, стали привлекать подданных на свою сторону. И подкупленные советники по наущению царя явились к Пандавам и всячески расхваливали прекрасный город Варанавату. «В этом городе, – говорили они, – много богатых и красивых зданий. Скоро там будет праздник в честь бога Шивы». И они внушили Пандавам желание отправиться в Варанавату и принять участие в празднике.

Тогда Дурьодхана тайно призвал к себе своего верного слугу Пурочану. «Слушай, Пурочана, – сказал он ему. – Пока я у власти, ты живешь в довольстве и почете. Нет у меня более доверенного друга, чем ты. Помоги мне и сохрани в тайне то, что я тебе поручаю. Ты должен прибыть в Варанавату раньше Пандавов и там построить для них дом. Построй здание из смолистого дерева, бамбука и соломы. Когда поселятся в нем Пандавы, выбери ночь потемнее и дом подожги. Пусть народ не подумает ничего дурного и уверится, что Пандавы погибли от случайного пожара». – «Хорошо», – сказал Пурочана, и в тот же день он умчался в Варанавату на быстрой колеснице.

Пандавы же, ничего не подозревая, собирались на празднество.

В день отъезда родные и горожане провожали их до городских ворот. Все жалели, что они уезжают. Старый мудрый Видура, дядя Пандавов, сказал Юдхиштхире при расставании: «Ведающий истину и закон всегда поймет разумный совет и поступит так, как нужно, для того чтобы избежать беды. Человек спасается от огня, подражая обычаю дикобразов. Будьте осторожны – и останетесь в живых». И Юдхиштхира внял загадочным словам Видуры и вспомнил о них в нужное время.

Через несколько дней братья прибыли в Варанавату вместе со своей матерью Кунти. Жители города встретили их с великим почетом. Пандавы посетили брахманов, и именитых горожан, и городских начальников и всем поднесли богатые дары и сказали подобающие слова любви и дружбы. Затем они отправились в приготовленный для них дом, куда проводил их Пурочана, услужливый и раболепный, распорядившийся предоставить гостям лучшие яства и напитки, удобные ложа и сиденья и драгоценное убранство, достойное царских сыновей.

Войдя в дом, Юдхиштхира осмотрел его внимательно и сказал Бхимасене: «Здесь опасно, Бхима! Все сложено из дерева и камыша; все пропитано смолой и маслом. Теперь я понял слова Видуры. Презренный слуга Дурьодханы хочет сжечь нас, повинуясь воле своего господина». – «Уйдем отсюда», – сказал Бхимасена. Но Юдхиштхира не согласился: «Нам надо жить здесь, чтобы не вызвать подозрений. В руках Дурьодханы – царство, казна, войско, а мы одни, у нас ничего нет. Нам нужно обмануть врага и скрыться от его соглядатаев. Сегодня же будем рыть, как дикобразы, подземный ход: когда загорится дом, мы уйдем по этому ходу из города и скроемся в лесу».

Целый год прожили братья в Варанавате, проводя время в играх и увеселениях. Видя их беспечность, Пурочана уверился в том, что Пандавы ничего не подозревают, и решил наконец исполнить задуманное. Но Юдхиштхира все время был настороже. Он понял, что Пурочана готовится к убийству, и сказал братьям: «Пора бежать».

В тот день, когда Пандавы решили бежать, Кунти приготовила в доме угощение для брахманов. И случилось так, что вместе с другими гостями, странствующими отшельниками, пришла на то угощение некая женщина из племени нишадов со своими пятью взрослыми сыновьями. Наевшись и напившись хмельного, эта странница и ее сыновья опьянели и заснули в темном углу. Там они и остались, никем не замеченные, когда все гости разошлись.

Когда наступила ночь, Бхимасена поджег дом, думая, что в нем остался только злодей Пурочана. Пандавы с матерью спустились в подземный ход, покинули горящий дом и тайно вышли из города. На рассвете они были уже далеко от Варанаваты.

А дом к утру сгорел дотла, и обвалившиеся обломки скрыли отверстие подземного хода. На пепелище горожане нашли только обгоревшие останки Пурочаны, старой женщины и ее пяти сыновей. Жители Варанаваты подумали, что Пандавы и мать их Кунти погибли в огне. Погоревав, они послали гонца с печальной вестью в Хастинапур, к царю Дхритараштре.

### Скитания Пандавов и подвиги Бхимасены

Дхритараштра, услышав о гибели Пандавов и Кунти, был удручен без меры и послал брахманов в Варанавату совершить необходимые погребальные обряды. Дурьодхана же притворно сокрушался о гибели двоюродных братьев, но сам радовался в душе успеху своего замысла. И только Видура догадывался об истине.

Пандавы между тем брели на юг сквозь дремучий лес, мучимые усталостью, голодом и жаждой; могучий Бхимасена бережно нес на руках утомленную мать. Они шли много дней и ночей; спали под деревьями на голой земле, питались плодами и кореньями, утоляли жажду из лесных ручьев и озер. Опасаясь соглядатаев Дурьодханы, боясь быть узнанными, они надели мочальные одежды, накинули на себя шкуры антилоп, отпустили длинные косы и стали походить на странствующих отшельников.

Однажды ночь застала их в глухом лесу. Измученные дневным переходом, они опустились на землю под огромным баньяном, не в силах двигаться дальше; и только неутомимый Бхимасена остался на ногах.

«Отдохните здесь, – сказал он братьям и матери, – а я пойду поищу – здесь недалеко должна быть вода». И он направился на крик водяных птиц, слышавшийся из-за деревьев, и вскоре вышел к небольшому лесному озеру. Напившись и искупавшись, он набрал воды в полу своего плаща и принес ее к баньяну, но застал своих спутников уже спящими. Бхимасена тогда остался бодрствовать, охраняя их сон.

А в том лесу неподалеку обитал страшный ракшас-людоед по имени Хидимба. Он почуял людской запах и сказал своей сестре, которую тоже звали Хидимба: «Пойди посмотри, кто это явился в наши владения. Давно уже не попадалась мне добыча, и я изголодался по человеческому мясу. Убей этих людей, забредших в наш лес, и принеси сюда, мы съедим их вместе».

И сестра людоеда поспешно отправилась выполнять его поручение и пришла к тому баньяну, под которым расположились на ночлег Пандавы. Она увидела могучего Бхимасену, стоявшего на страже возле спящих, высокого и стройного, как дерево шала, и тотчас в сердце ее родилась любовь. Искусная в колдовстве и способная менять свой облик по желанию, Хидимба приняла образ прекрасной девы и приблизилась к Бхимасене. Она сказала ему: «Кто ты, о герой, и кто эти мужи, спящие здесь на земле, и эта почтенная женщина вместе с ними? Откуда вы пришли сюда? Разве неведомо вам, что лес этот населен злыми ракшасами? Меня послал сюда мой брат, могучий и страшный ракшас Хидимба, он велел мне убить вас всех немедля. Но сердце мое пленилось тобой, о богоподобный витязь, и отныне я не желаю себе другого супруга. Не отвергай мою любовь, и я спасу тебя от моего брата. Я могу летать по воздуху, и я унесу тебя из этого дикого леса. Далеко отсюда, на горной вершине, мы останемся только вдвоем и обретем счастье!»

Но Бхимасена возразил ей: «Как могу я покинуть родную мать и братьев на съедение ракшасу? Не проси меня, о красавица, о том, что недостойно воина, что не подобает сыну и брату». Тогда Хидимба сказала ему: «Ради тебя я согласна помочь и братьям твоим, и матери. Разбуди их, я всех спасу от ракшаса». Бхимасена сказал ей на это: «Я не стану будить их, уставших за день, из-за какого-то ракшаса. Напрасно думаешь ты, что я испугаюсь твоего брата. Если хочешь, оставайся с нами, а хочешь – посылай сюда людоеда, он мне не страшен!»

Между тем людоед Хидимба, видя, что сестра его долго не возвращается, сам явился туда, разгневанный. И, увидев сестру свою, беседующую с Бхимасеной, он понял, что она ослушалась его, и возопил: «Кто смеет идти против моей воли, когда я хочу есть? Уж не рехнулась ли ты, Хидимба, что не боишься моего гнева? Я вижу, тебе приглянулся этот молодец, и ты уже готова предать меня. Но я убью тебя вместе с этими людьми, о ты, опозорившая род ракшасов!» И, скрежеща зубами и вращая налитыми кровью глазами, людоед Хидимба кинулся на свою сестру Хидимбу, намереваясь убить ее.

Но Бхимасена преградил ему дорогу и сказал, улыбаясь: «Зачем столько шума, о ракшас? Ты разбудишь мою мать и моих братьев. Не стыдно ли тебе набрасываться на женщину? Она не виновата в том, что бог любви овладел ее сердцем. Сразись лучше со мною, о пожиратель людей! Я отправлю тебя в обитель Ямы и порадую коршунов и шакалов, которые сегодня же растерзают твое тело. Я избавлю от тебя этот лес, и путники будут проходить здесь без страха».

Взбешенный дерзостью Бхимасены, ракшас занес тогда для удара свою длинную руку, но, прежде чем он успел опустить ее, герой схватил его за эту руку и, дернув, повалил на землю. И он поволок по земле людоеда, страшно взревевшего, подальше от того места, где спали его мать и братья, как могучий лев волочит пойманного им оленя. С трудом удалось ракшасу подняться на ноги, и он тоже обхватил Бхиму руками. И они кружились оба по лесу, сжимая друг друга в могучих объятиях, ломая огромные деревья, которые рушились вокруг них с громким шумом и треском, и вытаптывая кустарник.

От этого страшного шума проснулись четверо Пандавов и Кунти, и они увидели возле себя красавицу Хидимбу, а в отдалении – Бхимасену, борющегося с огромным ракшасом устрашающего облика; в облаках поднятой ими пыли оба подобны были горным утесам, окутанным туманом. Но прежде чем Пандавы успели прийти брату на помощь, он оторвал от земли обессилевшего врага и воздел его над головой, а затем ударил оземь; и людоед испустил ужасный вопль, разнесшийся по всему лесу, а Бхимасена обхватил его опять руками и переломил надвое, и злой Хидимба тут же испустил дух.

Прикончив людоеда, Бхимасена обратился к братьям и сказал: «Ракшасы злопамятны, и неразумно нам оставлять в живых сестру этого нечестивца. Она – колдунья и когда-нибудь захочет отомстить нам за смерть брата». Но Юдхиштхира возразил ему: «Ты разгневан, Бхима, и не остыл от схватки и потому говоришь, не подумав о том, что недостойно воина убивать женщину. Чем она может повредить нам?» А Хидимба, припав к ногам Кунти, обратилась к ней с мольбою: «Ты знаешь власть над женщиной бога любви! Отрекшись от родных и близких, я избрала твоего сына в супруги. Дозволь же мне соединиться с ним, я повсюду последую за ним и сделаю все, что он пожелает. В ваших странствиях по лесам я буду вам полезна. Но сейчас отпустите его со мною».

Кунти согласилась, и Хидимба унесла Бхимасену в далекие горы, где в безлюдных местах, оглашаемых только криками птиц и зверей, они проводили время, наслаждаясь любовью, пока не настал срок Бхимасене возвращаться к матери и братьям. А Хидимба родила ему сына-великана, полуракшаса-получеловека, с горящими глазами и большой пастью, с остроконечными ушами, обладающего великой мощью, но совершенно безволосого. И потому дали ему имя Гхатоткача, что значит «гладкий, как кувшин». Когда он вырос, – а вырос он гораздо быстрее, чем вырастают дети у людей, – он стал могучим и неустрашимым воином; и он оставался всегда предан отцу своему Бхимасене и его братьям и был любимцем Пандавов.

Пандавы между тем, когда к ним вернулся Бхимасена, продолжали свой путь по лесам. Долго они избегали населенных мест из боязни соглядатаев Дурьодханы, но наконец пришли в небольшой город, называемый Экачакра, и поселились на окраине его, в хижине одного бедного брахмана, приняв вид странствующих отшельников.

Прошло немного времени, и вот однажды, когда братья ушли собирать милостыню на городских улицах, Кунти, оставшаяся дома, услышала плач за стеной. Она вошла к брахману, хозяину дома, и увидела, что это плачут его жена и дети, охваченные скорбью и страхом. Старый брахман рассказал Кунти о своей беде: «Вот уже много лет назад возле нашего города поселился страшный ракшас по имени Бака. Он охраняет город от вражеских набегов, но требует за это ежедневную дань: телегу риса, двух буйволов и одного человека. Один за другим в пасть людоеда идут люди, жители нашего города, и не можем мы избавиться от злодея. Завтра наступает моя очередь идти на съедение Баке».

Добрая Кунти сказала брахману и его домочадцам: «Не горюйте и не отчаивайтесь. Вы приютили нас в своем доме, и мы не оставим вас в беде». Вечером, когда вернулись с милостыней Пандавы, Кунти поведала им о горе, постигшем семью брахмана. «Пусть Бхима пойдет завтра вместо брахмана, и пусть избавит он город от людоеда, – сказала Кунти. – Я видела великую доблесть его в единоборстве с Хидимбой, я знаю – он одолеет любого ракшаса». И сыновья согласились с ней.

На рассвете Бхимасена вышел из города, захватив с собою дань, предназначенную для Баки, и, приблизившись к лесу, где обитал ракшас, зычным голосом позвал его. Тотчас затряслась земля, и, ломая деревья, появился из леса великан. Он увидел, что Бхимасена поедает принесенную для него пищу, взревел от ярости и кинулся на сына Кунти. От первого удара людоеда юный витязь не шелохнулся. Тогда свирепый Бака вырвал из земли дерево с корнями и метнул его в Бхимасену. Смеясь, тот поймал дерево левой рукой и бросил его обратно в ракшаса. Так стояли они один против другого и сражались, вырывая деревья и уничтожая окружавший их лес. Наконец Бака бросился на Бхимасену и обхватил его своими длинными руками. И Бхимасена обхватил его и стал гнуть к земле с неодолимой силой. Схватка их была недолгой. Людоед стал задыхаться, уставать, и тогда герой сжал его могучими руками и швырнул на землю, потом придавил ему спину коленом, одной рукой схватил его за горло, другой – за повязку вокруг бедер и, согнув великана, переломил ему хребет, как перед этим Хидимбе. Изо рта Баки хлынула кровь, и он испустил дух у ног своего победителя.

Взвалив на спину труп людоеда, витязь принес его к воротам города, сбросил на землю и удалился, никем не замеченный. Утром люди увидели окровавленное тело ракшаса, возвышавшееся, как гора, у городской стены. Горожане пришли в изумление и стали гадать, кто же их избавитель. Но старый брахман промолчал, ибо Пандавы просили его не выдавать их тайны.

Весть о гибели Баки разнеслась по всем окрестностям. Ликующие жители деревень потянулись в Экачакру, чтобы вместе с горожанами отпраздновать счастливое и чудесное освобождение. А Пандавы продолжали жить неузнанными в бедной хижине старого брахмана.

### Сваямвара Драупади

Пришла в Экачакру весть о том, что царь панчалов Друпада собирается выдавать замуж свою дочь Драупади, именуемую также Кришна – «черная», за смуглый цвет кожи. По всему свету летела молва о неземной красоте юной царевны панчалов. Глаза ее были подобны лепесткам лотоса, волосы – иссиня-черные, строен и гибок был ее прелестный стан. В тот день, когда она появилась на свет, незримый голос предсказал, что прекрасная дева будет причиною гибели многих благородных кшатриев.

Царь Друпада объявил о сваямваре своей дочери, но поставил условие для тех, кто пожелает быть избранным царевной: только поразив цель из исполинского лука, принадлежащего царю, они получат право надеяться на выбор Драупади.

Весть из страны панчалов смутила покой сыновей Панду. Мысль о прекрасной Драупади не покидала их, и желание принять участие в состязании влекло их неодолимо. Кунти увидела это; она пожалела сыновей и сказала: «Дети, мы давно живем здесь. И уже не могут радовать окрестные леса, горы и реки, когда видишь их снова и снова. Не пойти ли нам в страну панчалов; там, в столице Друпады, будет великий праздник и предстоят удивительные зрелища».

Обрадованные Пандавы быстро собрались в дорогу, простились с приютившим их брахманом и вместе с матерью покинули Экачакру. Через несколько дней они увидели многолюдный город и крепость – то была Кампилья, столица южных панчалов, где правил Друпада.

Пандавы под видом странствующих отшельников пришли в город и поселились вблизи городских ворот в доме горшечника.

Между тем в Кампилью прибыли из разных стран прославленные цари и герои со свитой и войсками. Были здесь и Дурьодхана с братьями, и с ними Карна, был непобедимый царь мадров Шалья с сыновьями, были могучие вожди племени Ядавов – Баладева и Кришна, сыновья Васудевы, брата царицы Кунти, был Шакуни, сын царя Гандхары, а также Вирата, царь матсьев, Джаядратха, царь саувиров, герои Ашваттхаман и Сатьяки и многие другие. На краю города, на поле, обнесенном рвами и стеной, должно было произойти состязание желающих получить руку Драупади; и кругом были воздвигнуты великолепные здания, украшенные драгоценными камнями и цветами, где расположились прибывшие цари и царевичи.

Пятнадцать дней длились празднества в столице панчалов, и царь Друпада щедро угощал и одаривал явившихся на сваямвару его дочери кшатриев и брахманов. На шестнадцатый день объявлено было о начале состязания; и в этот день прекрасная Драупади появилась в собрании царей в блистающем драгоценном наряде; и цари, пораженные ее красотою, вскочили со своих мест, не в силах отвести от нее взоров.

Тогда вышел на поле царевич Дхриштадьюмна, брат Драупади, наследник трона панчалов, и провозгласил, обращаясь к собравшимся: «Слушайте, о властители земли! Вот лук, вот стрелы, а вот цель; кто поразит ее без промаха пятью стрелами через это малое кольцо, тот получит руку моей сестры».

Один за другим стали выходить на поле цари и витязи, но никто не мог даже натянуть необыкновенный лук царя Друпады. Многие, согнув его совсем немного, были отброшены его распрямляющимися концами и валились с ног или отступали с разорванной одеждой и разбитыми браслетами. И один за другим цари покидали поле, удрученные неудачей, отказываясь от надежды завоевать руку дочери Друпады.

Но вот вышел на поле могучий Карна и первый поднял лук и натянул его. И он уже готов был поразить цель, когда царевна Драупади поспешно взмахнула рукой, в которой она держала венок, предназначенный для победителя, и вскричала: «Я не выберу сына возницы!» Горько усмехнулся Карна, обратив взор свой к солнцу, бросил с досадой лук на землю и покинул арену.

Тогда из рядов зрителей, сидевших на простых скамьях, поднялся Арджуна и вышел на середину поля; из царей уже никого не оставалось, кто не попытал бы счастья и не потерпел бы неудачу. Когда Арджуна подошел к луку, среди брахманов, взиравших на состязание, поднялся ропот. «Разве может этот юный отшельник натянуть лук, – говорили они, – если могучие цари не сумели. Он только посрамит сословие брахманов». И они кричали, требуя вернуть смельчака обратно. Арджуна между тем поднял лук, вмиг натянул тетиву и пустил в цель пять стрел одну за другой. И все они поразили цель, пройдя сквозь кольцо.

Изумленные зрители, поднявшись с мест, криками и рукоплесканиями приветствовали победителя. Шум не смолкал над полем, певцы, сказители и музыканты восхваляли неизвестного героя. А смуглая красавица Драупади в белом наряде невесты, украшенная цветами, вышла с улыбкой навстречу благородному Арджуне и надела на него венок.

Когда цари увидели, что Друпада отдает свою дочь неизвестному отшельнику, они пришли в ярость и разразились угрожающими криками. Только Кришна, мудрый правитель страны Ядавов, тихонько молвил брату своему Баладеве: «Этот юный герой и те четверо, что пришли вместе с ним, – не странствующие отшельники и не брахманы. Только Арджуна мог натянуть чудесный лук Друпады, а тот, могучий, что встал с места при криках царей и готовится прийти на помощь брату, – несомненно, это Бхимасена. Смуглый юноша с величественной осанкой, сдержанный в движениях и невозмутимый, – конечно, Юдхиштхира, их старший брат, а двое близнецов, следующие за ним, – Накула и Сахадева. Значит, они не погибли в пламени пожара и жива Кунти, сестра нашего отца». И Баладева отвечал ему: «Ты прав, о Кришна! Благодарение судьбе, родичи наши спаслись от смерти в Варанавате!»

Между тем цари подступили к повелителю панчалов, угрожая ему оружием. «Как, презренный Друпада хочет выдать царевну за нищего брахмана?! Это оскорбление нам всем!» – восклицали они. На защиту Друпады встали Арджуна и Бхимасена. Сокрушительными ударами своей дубины Бхимасена оттеснил нападающих. Тогда из поредевших рядов царей выступили Карна и Шалья и вступили в единоборство с обоими Пандавами.

Карна, сражаясь с Арджуной, выпустил в него множество стрел, но тот отразил их удары и сам поразил противника таким же множеством метких стрел, которые Карна отразил в свою очередь. И Карна молвил, обращаясь к Арджуне: «Ты славно сражаешься, о брахман! Кто ты, выстоявший против моих ударов? Или ты бог, принявший облик человека? Я не знаю никого из воинов твоего сословия, кто мог бы равняться со мною в бою, если только ты не сам Парашурама, победитель кшатриев». Арджуна отвечал ему: «Я не бог и не великий Парашурама, о Карна. Но тебе не одолеть меня в этом бою. Отступись, о герой, я по праву одержал сегодня победу!» И Карна отвратился от битвы.

А Бхимасена в это время, ухватив Шалью за пояс, высоко поднял его и так ударил о землю, что Шалья уже не мог сражаться и должен был признать себя побежденным. Потерпев поражение, соперники Арджуны отступили. Кришна, не принимавший участия в схватке, увещевал царей примириться с Друпадой. «Юный брахман по справедливости получил руку царевны», – говорил он. И цари смирились и, удрученные неудачей, покинули страну панчалов; каждый возвратился в свои владения.

И Пандавы удалились с поля, где происходило состязание, и направились к дому горшечника, где ожидала их Кунти, не ведавшая об участии их в сваямваре в этот день; а прекрасная Драупади последовала за ними. Когда они приблизились к хижине, они вскричали, предупреждая мать о своем приходе: «Мы пришли, и с нами благостыня!» Кунти же, думая, что говорят они о милостыне, которую под видом странствующих отшельников Пандавы каждый день собирали на улицах города, отвечала, еще не видя пришедших: «Да принадлежит она вам всем!» Потом, увидев царевну, она воскликнула в смятении: «О горе мне, что я сказала!» Но Арджуна молвил: «Ты сказала истину, мать, и слово твое непреложно. Есть древний обычай в нашем роду, и согласно ему да выйдет царевна панчалов замуж за всех пятерых твоих сыновей, сначала за Юдхиштхиру, потом за остальных по старшинству».

Пока все сидели, обдумывая слова Арджуны, нежданные гости появились в доме горшечника. То были Кришна и брат его Баладева; незамеченные, они последовали за Пандавами от поля состязания и обнаружили их скромное жилище. Кришна поклонился земно Юдхиштхире и назвал себя; и то же сделал Баладева; затем они приветствовали братьев Юдхиштхиры и склонились к стопам сестры своего отца. Пандавы подивились, как узнали их вожди рода Яду, но Кришна сказал с улыбкой: «Как ни скрывай огонь, он вырвется наружу и его узнают. Кто еще мог проявить такую мощь и отвагу, кроме сыновей Панду? Да сопутствует вам повсюду удача и да растет ваше могущество, как огонь, разгорающийся в пещере! Пусть цари еще не знают о вашем местопребывании. Мы никому о нем не скажем, но помните – на дружбу нашу и помощь вы можете всегда положиться». И с этими словами мудрый Кришна распрощался с Пандавами и ушел, сопровождаемый своим верным и могучим братом.

На следующий день царь Друпада пригласил жениха и его родственников на свадебный пир. Желая узнать, кто же эти мужи, одержавшие победу над царями, он велел разложить вокруг пиршественных столов в своем чертоге разнообразные предметы: плоды, шкуры, ковры, орудия земледельца, различные товары и оружие, украшенное золотом и драгоценностями, – панцири, шлемы, обоюдоострые мечи, секиры, луки и копья.

В назначенный час Друпада увидел героев, идущих гордой львиной поступью, в шкурах антилоп, наброшенных на широкие плечи; с ними шла его дочь Драупади. Он увидел, как свободно вошли они во дворец и без смущения расположились на богатых сиденьях, и сердце его преисполнилось радости. И когда после пира Пандавы, обойдя чертог, направились прямо к боевым доспехам и стали рассматривать их с удовольствием, Друпада окончательно убедился, что перед ним – знатные воины.

Друпада подошел к ним и спросил: «Скажите правду, кто вы, из какого рода, как зовут вас, герои?» Юдхиштхира ему ответил: «Не тревожься, царь, мы из знаменитого рода кшатриев, потомки Куру, сыновья славного Панду». Изумился царь: ведь слыхал он, что сгорели Пандавы вместе с матерью в смоляном доме в Варанавате. И поведал ему тогда Юдхиштхира удивительную историю о том, как спаслись они от коварства Дурьодханы, как скрывались, скитаясь под видом брахманов по разным странам, как пришли к панчалам, услышав о сваямваре Драупади.

И обрадовался царь панчалов обретенному родству с храбрыми Пандавами и сказал: «Пусть сегодня же будет устроен свадебный обряд и дочь моя станет супругой доблестного Арджуны». Но Юдхиштхира сказал ему на это: «Мне ведь тоже должно жениться сегодня». «Кто же из вас женится на моей дочери?» – спросил царь Друпада, и Юдхиштхира ответил ему: «Согласно древнему обычаю нашего рода, она будет супругою всех братьев. Пусть же будет совершен свадебный обряд с каждым из нас последовательно по старшинству – таков наш уговор, и от него мы не отступим».

«О потомок Куру, – воскликнул пораженный царь, – как можешь ты говорить такое? Закон гласит, что один мужчина может иметь много жен; но я никогда не слышал, чтобы одна женщина имела много мужей». И царевич Дхриштадьюмна, брат Драупади, сказал: «Я тоже не могу согласиться с таким необычным замужеством моей сестры, и неведом мне такой закон, который разрешал бы это».

В то время как они обсуждали это, явился во дворец Друпады великий мудрец Двайпаяна Вьяса, и они обратились к нему за разрешением их сомнений. И Вьяса подтвердил, что был такой обычай издревле, ныне забытый, и он поведал, что еще в прежнем рождении Драупади ей предсказано было, что станет она женою пятерых братьев.

И с благословения мудреца свадебный обряд совершен был пять раз, и так Драупади, царевна панчалов, стала общей женою Пандавов.

С великой пышностью отпраздновал царь панчалов свадьбу своей дочери с героями рода Куру. Богатые свадебные дары прислал в Кампилью Кришна, вождь Ядавов, обещавший Пандавам союз и вечную дружбу. И царь Друпада поселил братьев в своем дворце и обещал Юдхиштхире, что поможет ему возвратить царство.

### Основание города Индрапрастхи

Когда Дурьодхана узнал, что Пандавы живы и породнились с могущественным царем панчалов, злоба и страх охватили его. Кляня в душе злополучного Пурочану, он отправился к отцу и потребовал, чтобы тот немедля созвал тайный совет в своем дворце. Пришли на тот совет все сыновья Дхритараштры, и Бхишма, и Дрона с Ашваттхаманом, и Крипа, и Шакуни, и Карна, и мудрый Видура. И объявил Дурьодхана, что Пандавы живы и требуют доставшуюся им в наследство половину царства. «Но полцарства им будет мало, – молвил старший сын Дхритараштры. – Несомненно, они кончат тем, что поглотят нас всех, если мы не воспрепятствуем им вовремя. Поэтому мы должны измыслить средство, чтобы не дать им усилиться чрезмерно».

И Дурьодхана предложил тайные и коварные средства для того, чтобы ослабить или погубить Пандавов. «Подошлем к ним искусных в тайных кознях брахманов, – сказал он, – и пусть они посеют paздор между сыновьями Кунти и сыновьями Мадри. Или же подкупим царя Друпаду, его сыновей и сановников богатыми дарами, чтобы они покинули Пандавов и отказали им в помощи. Или пошлем туда надежных людей, чтобы они тайно извели Бхимасену; он среди братьев сильнейший, и Арджуна в битве не одержит победы, если Бхима, Волчья Утроба, не будет охранять его с тыла. Или пусть наши люди восстановят дочь Друпады против ее мужей; это нетрудно будет сделать, раз их у нее так много. Пусть возбудят в ней ревность или же сделают так, чтобы Пандавы перессорились из-за нее между собою».

Карна возразил ему: «Ты уже пытался извести Пандавов тайными кознями, но потерпел неудачу. Все эти средства не годятся для борьбы с героями. Лучше разобьем и уничтожим их в открытом бою, пока они не собрались с силами».

Но Бхишма, Дрона и Видура не согласились ни с Дурьодханой, ни с Карной. «Половина царства принадлежит Пандавам по праву, – сказали они царю Дхритараштре. – Отдай им ее, и будут они тебе друзьями и союзниками. Только так ты смоешь позор за сожжение смоляного дома, ибо в народе говорят открыто, что это сделано было по твоему наущению». И хотя Дурьодхана, Карна и Шакуни бурно возражали против этого совета, царь склонился к мнению старших, мысля о том, сколь опасной будет война с могучими Пандавами и панчалами, если не удастся погубить их иными средствами. И он послал Видуру гонцом к Пандавам с приглашением вернуться и вступить во владение своей половиной царства.

И вот, распрощавшись с царем панчалов, Пандавы вместе с Кунти и Драупади возвратились в Хастинапур. И народ радостно приветствовал их на улицах, когда шествовали они в царский дворец, сопровождаемые Дроной и Крипой, которых выслал им навстречу Дхритараштра. Когда Пандавы явились во дворец, царь Дхритараштра сказал им: «О герои, я отдаю вам полцарства. И чтобы не было в государстве раздора, отправляйтесь в отведенную вам часть страны и стройте там себе столицу».

И Пандавы отправились в отдаленную местность к западу от Хастинапура, называемую Кхандавапрастха, которую отдал им во владение Дхритараштра. Там, на берегу реки Ямуны, среди дремучего леса они стали строить новый город. Они вырубили деревья, выкопали рвы, возвели крепостные стены и башни, провели за ними прямые и ровные улицы с богатыми дворцами и домами для горожан. В город, названный Индрапрастхой, стали стекаться ремесленники и купцы, брахманы и воины, певцы и музыканты. И слава о красоте и богатстве нового города разнеслась по всей земле.

Частым гостем в Индрапрастхе стал Кришна, мудрый вождь племени вришниев, который особенно подружился с доблестным Арджуной. И однажды Арджуна отправился в Двараку, город на морском берегу, где правил Кришна; там должен был справляться праздник рода Яду, на который сошлись многие цари и герои. Кришна принял Арджуну с великим почетом, а через несколько дней они отправились вдвоем на гору Райвата недалеко от города, где и проходили празднества и где воздвигнуты были красивые здания, блистающие драгоценными камнями и золотом. Там звучала музыка, и певцы, сказители, плясуны и скоморохи развлекали собравшийся народ. Властители рода Яду щедро одаривали там брахманов, пришедших для свершения обрядов, и день напролет длился роскошный пир. Были там и Баладева со своей женой Ревати, и Уграсена, царь вришниев, глава рода Яду, двоюродный дед Баладевы и Кришны с тысячью своих жен, и многие другие цари со своими женами, и царевичи, и царевны.

На том многолюдном и шумном пиру увидел Арджуна деву необыкновенной красоты, и стрела бога любви пронзила его сердце. Кришна заметил, что Арджуна не отводит от нее взора, и сказал с улыбкой: «Я вижу, о герой, что и твоя душа подвластна волнениям любви. Это сестра моя Субхадра, и, если она тебе приглянулась, я готов быть твоим сватом». – «Эта дева полонила мое сердце, – отвечал Арджуна. – Скажи мне, Кришна, что я должен сделать, чтобы она стала моей супругой?» Сын Васудевы молвил, поразмыслив: «Ты можешь дождаться ее сваямвары, как это принято у кшатриев, но этот путь ненадежен; мы ведь не знаем, расположено ли к тебе ее сердце и выберет ли она тебя, или помыслами ее завладеет другой. Не менее достоин кшатрия и другой путь – похищение девы. Я советую тебе похитить мою сестру, пока она не выбрала кого-нибудь другого».

И Арджуна последовал совету Кришны. Когда на другой день прекрасная Субхадра отправилась на Райвата в сопровождении брахманов, чтобы совершить приношение божеству горы, сын Панду тайно последовал за нею на колеснице, запряженной быстрыми конями; слугам он сказал, что отправляется на охоту. Когда же дева, совершив обряд, возвращалась обратно в город, он схватил ее и, силой посадив на свою колесницу, помчался с нею в сторону Индрапрастхи, на восток.

Брахманы, сопровождавшие Субхадру, бегом вернулись в Двараку и, ворвавшись впопыхах в дом совета, рассказали о случившемся. Глава совета стал бить в литавры, призывая вришниев к оружию, сбежались воины со всех сторон, и поднялся великий шум. Могучий Баладева, хмельной от выпитого на празднестве вина и обуреваемый гневом, грозился жестоко отомстить Арджуне, оскорбившему гостеприимство Ядавов, и повелел спешно снаряжать колесницы для погони. Но Кришна остановил своих разъяренных родичей. «Нет для нас оскорбления в поступке сына Панду, – сказал он. – Древний закон разрешает кшатрию похищение невесты. Арджуна не захотел оскорбить гордое племя вришниев, предлагая им выкуп за Субхадру, как каким-нибудь корыстолюбивым купцам, сваямвару же счел делом слишком ненадежным. А раз он полюбил мою сестру и непременно хотел взять ее в супруги, он не мог поступить иначе, как похитить деву, следуя давнему обычаю воинов. Арджуна принадлежит к славному роду Куру, и нет нам унижения породниться с ним; и он, и Субхадра достойны друг друга». Такими речами он успокоил брата своего и вришниев и уговорил их послать гонцов за Арджуной, чтобы они пригласили его вернуться с миром в Двараку.

Вришнии последовали совету Кришны. Арджуна вернулся с Субхадрой в Двараку, и здесь с великим торжеством была отпразднована их свадьба. Примирившись с вришниями, Арджуна покинул город на берегу моря, сопровождаемый их благими пожеланиями, и вернулся в Индрапрастху вместе с Субхадрой; и Кришна сопровождал их и остался в столице Пандавов на долгое время.

Драупади порицала Арджуну за эту новую женитьбу, но Субхадра сумела завоевать ее расположение кротостью своего нрава; она покорно признала главенство старшей жены своего супруга и всячески ей угождала и служила беспрекословно. И Драупади примирилась с Арджуной.

Со временем Субхадра родила Арджуне сына по имени Абхиманью, который с юных лет отличался умом и отвагой и стал любимцем своего отца и его братьев. А Драупади родила пятерых сыновей – по одному от каждого из своих супругов. И Кунти, Драупади и Субхадра жили мирно при дворе Юдхиштхиры в Индрапрастхе. Старая же царица Сатьявати, прабабка Кауравов и Пандавов, еще раньше покинула царский двор и удалилась в лесную обитель доживать свои дни благочестивой отшельницей.

Между тем Арджуна и Кришна, еще больше сдружившиеся после того, как замужество Субхадры породнило их, проводили счастливо время в Индрапрастхе в обществе царей и мудрецов, собиравшихся при дворе Юдхиштхиры. Однажды двое героев гуляли в окрестностях города и в уединенном месте, в лесу на берегу Ямуны, увидели незнакомого брахмана высокого роста, с величественной осанкой, с ярко-рыжими волосами и бородой, блиставшими подобно золоту. Одет он был в черное платье, и необычный облик его внушал почтение и благоговейный трепет. Он приблизился к Арджуне и Кришне и сказал: «О благородные цари, накормите бедного брахмана; мне ведома ваша щедрость. Но знайте, что я прожорлив необычайно и насытить меня – нелегкая задача». Витязи сказали: «Чего же ты хочешь, поведай нам, благочестивый брахман, долг кшатрия – не отказывать в просьбе нуждающемуся». Тогда незнакомец молвил: «Ведайте, о герои, что я не ем обычной пищи. Я – Агни, бог огня, и в пищу мне годится дремучий лес Кхандава, окружающий построенный Пандавами город. Я давно бы пожрал его, но мне мешает громовержец Индра; в этом лесу обитает друг его, царственный змей Такшака, и, охраняя его, повелитель богов всякий раз тушит своими дождями зачинаемые мною пожары. Только вы можете помочь мне, о великие лучники, только вы можете отразить от леса ливни Индры своими стрелами». – «Мы согласны, – сказали оба витязя. – Но для такого дела не годится обычное оружие». Тогда Агни вызвал благосклонного к нему бога вод Варуну, и тот по просьбе его даровал героям чудесное оружие: Арджуне – могучий лук Гандива с двумя неиссякающими колчанами стрел, а также великолепную колесницу, запряженную белыми конями, со стягом, украшенным изображением обезьяны; Кришне же – метательный диск, разящий без промаха, и палицу, наносящую неотразимые удары. С этим оружием герои последовали за богом огня.

# Примечания

1

По сообщению главного редактора издательства «Петербургское Востоковедение», где настоящее издание увидело впервые свет в 1996 году, вклад соавторов составляет: ⅔ литературного изложения древнеиндийских сказаний принадлежит В. Г. Эрману; ⅓ – Э. Н. Темкину. Предисловие написано соавторами в процентном соотношении 50 на 50.