Елена Гудкова
Вспышка

Глава первая. 2025 год

Когда-нибудь замечали, что вокруг вас куча непонятных людей? Массой все кажутся обычно—обыкновенными, но иногда что-то проскальзывает. Странно-странное. Катя, неосознанно теребя свою серую юбку, сидит за компьютером в своем офисе, расположенном на территории опенспейса, и наблюдает за тем, как солнечный луч освещает пыль вместо того, чтобы поработать. Время около полудня, понедельник, день даже не думает заканчиваться.

– Продажу оформила, скинь мне документы.

Уставившись пустым взглядом на коллегу, она молчит.

– Кать, ау, привет, просыпаемся.

– Да, – девушка пытается понять, что вообще от нее хотят. – Сейчас, что-то день такой, не могу сосредоточиться.

Он отворачивается, а ей нужно покурить и выпить кофе, иначе дело не пойдет.

Единственное, за что можно любить этот офис, —это веранда на крыше, а-ля «Служебный роман», только в двадцать первом веке. Пару лет назад всей командой выбивали финансирование на обустройство зоны отдыха. Тут есть навес с лого компании и два садовых стола с лавками, три плетеных кресла и несколько кадок с искусственными растениями. Ничего особенного, но Катя любит здесь бывать. Внизу слышны газонокосилка и возгласы рабочих. Солнце в зените, как-то слишком ярко для конца мая. Катя бросает взгляд на уличный термометр : двадцать восемь градусов. Садясь спиной к лучам на карниз, достает пачку «Парламента» и закрывает глаза, блаженные секунды пустоты в голове. Как-то очень сильно греет. Резко поворачивается лицом к простирающей бетонной долине города, встает на карниз. Солнечный луч ласкает ее щеку и оставляет блик в серых глазах. Катя смотрит вниз и делает шаг.

В комнате отдыха двое коллег обедают. Михаил Викторович, старший региональный менеджер по продажам в Москве, пластиковой вилкой пытается подцепить размякший кусок курицы из пластмассового лотка, купленного в автомате с едой на первом этаже. Он делает это, параллельно листая новости в Телеграмме. Сегодня мобильная сеть постоянно подвисает, и видео загружаются с трудом, но нужно же чем-то себя занять, пока рот занят едой.

– К Земле приближается огромная вспышка мощностью девять тысяч двадцать восемь джоулей, классифицируемая как X5. Также ожидаются корональные выбросы -невообразимо гигантские облака солнечной плазмы. Они выходят из атмосферы звезды на огромной скорости и достигают Земли. На нашей планете это проявляется в виде полярных сияний и геомагнитных бурь. Первые вполне безобидны, а вторые вызывают мощные помехи в работе спутников, трансформаторов и даже трубопроводов.– разнеслось из динамиков телефона.

Второй мужчина, Степан Дмитриевич, специалист по работе с ключевыми клиентами, греет в микроволновке контейнер с домашней едой, его женушка на этот раз превзошла сама себя – это месиво не могло разгореться уже три минуты.

– Да это херня какая-то, Миш, – восклицает Степа. – Эти вспышки у нас каждый день. Поговорить не о чем, что ли? По-любому пытаются внимание отвлечь от действительно важных проблем людям головы морочат. Неужели мы будем прятаться от непогоды после ковида, войны и размахивания ядерной дубиной США? Ежа голой жопой пугают, его рот растягивается в желтой улыбке. Нормально все будет, мы русские, с нами Бог.

Миша поднял на него взгляд, в котором не читалось поддержки искрометного юмора коллеги:

– Знаешь, Степан Дмитрич, говорят, что такая буря может оказать на вас негативное влияние. По крайней мере, она может вывести вас из строя, —указывая вилкой, с остатками капусты, за спину коллеги, как микроволновку.

– Не душни давай, заумничал. Мне за последнюю неделю три штрафа пришло с этих сраных камер. Понатыкали по всей Москве, только деньги гребут, хапуги. Вспышки на Солнце, мать их! Точняк!

В кармане брюк Стёпы зазвонил телефон. На экране появилось сообщение от государственных служб о том, что заявление было получено и принято к рассмотрению. Подпись под сообщением была от ГБУ «Жилищник района Свиблово».

Что-то громко хлопает в микроволновке, и из нее валит черный дым.

– Чёрт возьми! – Степан с яростью хватает тряпку и вынимает обугленный кирпич, который когда-то был картофельной запеканкой. – Как можно быть такой тупой, чтобы положить еду в дырявый контейнер?! – Всё летит в мусорное ведро с такой силой, что кажется, будто он хочет разбить его вдребезги. – Пойду в столовку, заодно наберу благоверной, которая, похоже, уже успела подать какое-то сраное заявление. «Госуслуги» теперь будут донимать меня своими вопросами. Надеюсь, у неё хватило ума не читать всю эту чушь про вспышки. Хотя, судя по всему, она может и бункер вырыть от страха!

Проходя мимо Миши, Степа со всей силы хлопает его по плечу:

– Давай, не подавись, – и довольный выходит из комнаты отдыха.

В помещении воняло гарью и проводкой. Михаил Степанович молча проводил его взглядом.

Маша косит лужайку. На вид это взрослая женщина с седыми волосами и грузным телом. В глубине души она не понимает, как в свои тридцать шесть лет она оказалась в такой несправедливой ситуации. Маша испытывает ненависть ко всем, кого встречает. Прикрываясь христианским рвением. Праведная ненависть.

Мимо проходят три сотрудницы офиса, одна из них была одета в легкую юбку с цветочным принтом и белую кофту с открытыми плечами, что придавало её образу романтичность и свежесть. На ногах у неё были модные туфли с красной подошвой, а на руках браслеты из натуральных камней, которые красиво переливались на солнце. Почему-то туфли особенно раздражают Машу.

– Вот проходимки, – бормочет она себе под нос. – Только солнце показалось – им лишь бы уже свои оголенные тела подставлять под всех. Все будут гореть в геенне огненной, блудницы.

Закончив очередной ряд, Маша останавливается. Солнце, необычно яркое и припекающее, касается ее закрытых плеч. Она думает:

– «Может быть, снять куртку?» – но тут же отбрасывает эту мысль, говоря себе: «Нет, эти подлые и развратные мужчины только об одном и думают».

Маша чистая во всех смыслах. Когда-то она активно искала себе партнера, но никто не соответствовал ее требованиям. Странно.

Из главного входа вылетает мужчина, который кричит в трубку:

– Какая же ты овца! Во-первых, у тебя одна единственная обязанность сделать мужу обед, как можно было положить свою стряпню в дырявый контейнер? Что? Что ты сделала? Да ты издеваешься! Зачем ты отключила газ, свет и воду? Какие вспышки, идиотка?! Теперь придется платить за переподключение. Сиди там, я еду, с тобой еще разберусь.

Не дождавшись ответа от собеседника, он сбрасывает звонок и, выдыхая слова «тупые бабы», останавливает взгляд на старухе с газонокосилкой.

Маша стоит на одном месте, в ее глазах читаются возмущение и толика страха.

– Тебе чего надо? – рявкает мужик на женщину. – Давай работу делай.

– А что вы, собственно говоря, себе позволяете? – сгорая от стыда и гнева, Маша начинает покрываться красными пятнами.

Он быстро проходит мимо, не удостоив ее ответом. Как только спина мужчины скрывается за углом, в трех метрах от Марии со свистом падает тело девушки. Серая юбка постепенно пропитывается алым пятном, начинает образовываться лужа и пробиваться ручейком в свежевыкошенный газон.

Степа направляется к парковке возле офиса, где он оставил свой автомобиль. Постоянно крутив мысль в голове: «Михаилу Викторовичу, этому сраному зубриле, место для парковки выделили, непонятно за какие заслуги, а мне каждый день приходится искать свободное место, сегодня вообще пришлось оставить тачку аж в двух кварталах на проезжей части». Несправедливо.

Сев в машину, он громко захлопнул дверь.

– Какая же идиотка мне попалась, воспитывай—не воспитывай этих жен, результат один ей что с телевизора скажут, то и делает. Показали «Дайсон» надо ей «Дайсон». Чем «Витек» не подходит воздух и воздух. Лишь бы транжирить бабки, ни копейки в дом не приносит.

Ему всегда казалось, что его жена Лена слишком разбалованная и, скажем так, не особо сообразительная, в чем он не устает убеждаться и, главное, напоминать ей об этом.

– Место знать надо свое и много о себе не думать, дай волю – она все бабки высосет, и ведь даже не меркантильная, просто тупая транжира.

С этой триадой он старается завести машину, но его попытка тщетна. Три секунды Степа смотрит на панель, выдыхает, нажимает на сцепление, поворачивает ключ… Ничего.

Он выходит из машины, солнечные лучи пробиваются сквозь листву ивы. Подняв голову к небу, на мгновение Степа думает с грустью, что он жестокий человек, но эта мысль быстро улетучивается, и остается только яркий свет…

Лена сидит в приемной ЖКХ на Свиблово и объясняет, еле сдерживая ком в горле, что ее муж сейчас приедет и скажет, что же в итоге делать, разгневанной и надменной работнице.

– Женщина, я вам еще раз повторяю, заявки принимаются по средам с одиннадцати до шестнадцати. Мы вашу заявку оформили. Отказаться можно по запросу на сайте ЖКХ.

Было душно, а от Свиридовой Светланы, как гласит бейджик на необъятной груди, исходит столб аромата ванили.

Лена с утра отвела двух детей близнецов в школу. Они у нее умницы, семь лет, а уже второй класс, главная ее гордость и отрада в жизни. Каждый день она отводит своих малышей, заходит в магазины, покупает продукты, занимается готовкой и уборкой, затем забирает детей и идет кормить их, делает с ними уроки, укладывает спать и ложится сама.

В какое-то из этих действий приходит муж, иногда рано, иногда поздно. Она кормит и его, параллельно выслушивая порцию обвинений в том, какая она плохая жена, что она транжирит деньги на все подряд, хотя он сам ей выдает их на еду и она отчитывается по чекам. О том, чтобы купить что-то для себя, Лена давно перестала думать. Подруг у Лены нет. Ей тяжело смотреть, как женщины живут жизнь без каждодневного отчета средств. Работы у Лены тоже нет. Степа, как добытчик, отметает все ее жалкие попытки куда-либо устроиться. Все равно путного ничего не выйдет, а дети будут без присмотра.

После того, как глава семьи поест, а она прослушает воспитательный урок: «Как правильно жить женщине», он идет смотреть телевизор, или играть в карты в баре, или просто уходит, чему она несказанно рада, хоть и упрекает себя за такие мысли.

К детям муж относится равнодушно. Только когда приходит выпивший из бара, берется их учить, как настоящих мужиков, «нужно держать в кулаке нерадивых жен».

Отрабатывает приемы, подставляя свои лапищи под маленькие кулачки. Ей страшно, что ее золотца вырастут похожими на отца, но она молчит.

Итак, Лена сидит и вдыхает удушающие пары ванили, ожидая мужа. Утром она услышала предупреждение о том, что на Землю летят вспышки от солнца, и о том, что нужно отключить коммуникационные сети. Чтобы не получить выговор от мужа за перерасход средств, поспешила в ЖКХ. Все эти мысли плотно гниют в Лениной подкорке, но она упорно их игнорирует. Начало пованивать.

Каждый раз, когда Светлана Свиридова двигает рукой, омерзительный аромат ванили, исходящий от нее, вытесняет последние остатки кислорода. Лена едва сдерживает гнилисто-сладкий привкус во рту, просит хотя бы открыть окно.

– Вам, милочка, тут не купе в поезде. Ничего трогать нельзя.

Лена в предобморочном состоянии, не слышит сотрудницу ЖКХ, подходит к окну. Распахивает ставни, и в приемную врывается свежий майский воздух.

– Женщина, я вам говорю, что вы себе позволяете? – Светлане самой жарко, и под веками уже скапливается потекшая тушь, но она тут королева бала, а не какие-то замызганные старлетки. – Отойдите немедленно.

Шуршат нейлоновые колготки на мясистых голенях, Светлана подходит к окну с намерением отстоять свое право на значимость.

Лена, прикрыв глаза, тяжело вдыхает воздух ноздрями, слышит приближение сотрудницы и видит, как кисть с омерзительным перламутровым красным лаком на коротких ногтях тянется к окну. Лена со всей дури закрывает створку. Слышит характерный хруст ломающейся локтевой кости Светланы Свиридовой. Лена чуть заметно улыбается, и затем возвращается в реальность под неистовые крики сотрудницы.

А денек то только начался.

Глава вторая. 2024 год.

И тут вступаю я. Меня зовут Макс, мне двадцать семь лет. Год назад, в двадцать четвёртом, у меня все как-то свернуло не туда. В целом я человек рассудительный и спокойный, и на этом замечательной, фундаментальной мысли, определяющей меня как взрослого, способного, половозрелого мужчину, я не заметил, как мои трехлетние отношения с дамой сердца смылись в унитаз. Одним прекрасным днем я пришел в свою выплаченную за три года ипотечную квартиру на Отрадном и обнаружил пустые полки и вешалки, да—да, как в дешевой мыльной опере. Тут, признаюсь, я немного перегнул и впал в импульсивное желание узнать, в чем же дело. Но представьте себя на моем месте: после звонков, тысячи смс и поездок к ее дому меня оставили без ответа. Просто всё, и точка. Я разозлился. А вы бы разозлились? Все было просто прекрасно, я любил эту женщину, мы почти не ругались, и она без объяснений закрыла дверь в мое светлое будущее. Я запил. Крепко. Да-да, проблему это никогда не решало и не решит, но я метался из угла в угол в пустой квартире, не находя ни утешения, ни спокойствия.

На работе тем временем пошло все хуже некуда. По профессии я менеджер в крупном холдинге, который занимается продажей алкогольной продукции. Мы находились на пороге национализации и перехода в собственность Российской Федерации. На мне была подготовка презентаций имеющихся крупных клиентов для предоставления их в отчетном году. Я все проебал. Абсолютно. Вечером я был в баре, утром я был в похмелье. Поскольку громкие скандалы компании были ни к чему, меня тихонько пригласили в маленький кабинет и положили договор об увольнении по соглашению сторон, с хорошей выплатой. Что порядком удивило, меня могли вышвырнуть по статье и оставить с голой жопой и перспективой работы завхоза в супермаркете. Но мне выплатили годовой оклад и отпустили на все четыре стороны. Всё же, пока, компания была европейской.

С кэшем на руках мне сорвало крышу. И я загулял. Было все: от алкоголя в Москва-Сити до подсушенных на батарее грибов в коммуналке Бутово.

Как то, в один, особенно из моих печальных дней, я отправился в бар, расположенный на другом конце города, поскольку в моём районе на меня уже начали косо смотреть.

Спустя примерно три часа, в течение которых я наслаждался (или просто заливал) всеми коктейлями из барной карты, ко мне подсел незнакомец. Это был человек с загадочной улыбкой и блестящими глазами. Он сел напротив меня и начал рассказывать о своих путешествиях и необычных приключениях. По-моему, что-то про Бога Ра и как он танцует если подняться на какую-то гору в Индии. Или нет.

В какой-то момент мы заговорили о грибах, и незнакомец упомянул о сушёных мухоморах, которые, по его словам, могут открыть двери в другие миры.

Мне было нечего терять, кроме здоровья, денег и чести, которые, впрочем, не имели значения после четырёх «Кровавых Мэри».

Незнакомец, так я его называю, потому что не могу вспомнить ни его имени, ни внешности, предложил мне попробовать мухоморы, уверяя, что это безопасно и что они помогут мне увидеть мир в новом свете. После некоторых колебаний и внутренней борьбы, я поборол этот противный голосок самосохранения.

Мы пошли к нему домой, но короткая прогулка в один квартал оказалась телепортом – я попал в лютые 90—е. Тут явно содержался наркопритон. На первый взгляд, это обычная коммуналка, типичная для многих старых домов, но атмосфера здесь совершенно, скажем так, иная.

При входе в квартиру сразу ощущается запах затхлости и химических веществ, смешанный с ароматом табака и пота. Но я пах не лучше, так что это меня смутило мало. Коридор тускло освещен, стены обшарпаны, а пол покрыт грязью и мусором. Здесь и там можно увидеть следы от недавних конфликтов: разбитые бутылки, обрывки старой мебели и следы наркотиков на столах.

Комнаты в квартире переполнены людьми, многие из которых выглядят уставшими и изможденными. В одном из углов, где обычно собираются "клиенты", на полу раскиданы матрасы и подушки. Здесь царит беспорядок: пустые шприцы, использованные салфетки и упаковки от наркотиков разбросаны повсюду. Напомню, рядом находился новенький торговый центр и элитный жилой комплекс. Диссонанс жизни. Меня почему-то это очень веселило, напоминало мою жизнь. Спасибо, дорогая бывшая, так тебе и надо. И мне. Стены украшены граффити и рисунками, которые отражают внутренний мир обитателей – печаль, страсть и безысходность. Ну не вкуснятина ли? Лизон была бы в восторге, увидев, куда я пал.

В одной из комнат находится "лаборатория", где можно увидеть старое оборудование для приготовления наркотиков: кастрюли, горелки и химические реактивы. Окна завешены темными занавесками, чтобы скрыть происходящее от посторонних глаз.

Общая кухня выглядела ужасающе: грязная посуда, остатки еды и разбросанные вещи. На плите стоит старая кастрюля с непонятной субстанцией, которая источает резкий запах. В холодильнике, если его можно так назвать, лежат испорченные продукты и остатки, которые никто не решается выбросить.

Время словно остановилось. Здесь нет места надежде или будущему – только мгновения, полные страха и отчаяния. Мой новый лучший друг прошел через все это месиво, не замечая ничего. Мы зашли в какую-то кладовку, где лежал матрас и стоял старый обогреватель «Рубин». Удивительный раритет. На нем лежали маленькие сморщенные грибочки. Я закинул один и стал ждать.

Сначала всё казалось немного размытым, как будто я смотрел на мир сквозь призму. Цвета стали ярче, звуки – громче. Я заметил, как листья деревьев начинают шевелиться в ритме музыки, которую не слышал, но чувствовал внутри себя. Вдруг всё вокруг стало напоминать волшебный сон, где каждое движение и каждый звук имели своё значение. Последняя адекватная мысль: «А откуда тут деревья?»

После этого перфоманса, когда я проснулся первого июня на автобусной остановке, потому что какой-то маленький пацан лил на меня воду из своей бутылочки, а его крикливая мамаша уже бежала его защитить от алкаша-бомжа, уволенного менеджера по слиянию, брошенного без объяснений грустного, вонючего мужика, я вызвал такси и, пока ехал в коробку из бетона, после ухода Лизы дом мне напоминал именно коробку, – думал, что нужно что-то менять.

Приняв душ и знатно проблевавшись, не помню, в каком порядке, я решил действовать. Открыв наш любимый сайт РЖД, я ткнул в какое-то малознакомое название города, выбрал купе с Казанского через два часа, закинул в спортивную сумку документы и пару вещей и поехал искать спокойствие.

Началось все с Волгореченска Костромской области, да, я сам не знал, что такой город существует. Как там говорится: Москва, все остальное Подмосковье. Через шесть часов, сойдя с поезда, я оказался в тотальной тишине провинции. На меня смотрела одноэтажная деревянная постройка, видимо считавшаяся вокзалом. Это был диссонанс. Даже воздух был другого вкуса. Я купил в магазине при станции бутылку дешевого розового вина, и пошел гулять по городу. Цели особой не было. Но это первый час спокойствия за последние девяносто дней. Шел себе тихо, казалось, что тут жизнь остановилась, я набрел на городской культурный центр, обогнул его, направляясь к главному входу, и увидел огромную скульптуру Прометея, в абсолютно обнаженном виде, держащего огонь. Она была удивительна, чистая и волевая. Вздернутая пятка сверкала в лучах солнца, я допил бутылку и подошел к экспонату. Ни единой души на улице. Только я, и этот бог, державший в руке огонь. Внезапно, мои размышления прервали шаги. Я увидел маленького мальчика, который подошел к статуе. Пацан был лет семи, с веснушками на носу и светлыми волосами, развевающимися на ветру. Он с любопытством разглядывал Прометея, затем повернулся ко мне и улыбнулся.

– Здравствуй! – сказал он, не стесняясь. – Ты знаешь, кто это?

Улыбнувшись в ответ, почувствовал, как сердце наполнилось теплом. Я вспомнил, как в детстве тоже любил задавать вопросы и мечтать о великих героях.

– Это Прометей, – ответил я. – Он принёс людям огонь, и научил их, как им пользоваться.

Мальчик задумался. Солнечный луч скользнул зайчиком по его волосам.

– А почему он держит огонь? – спросил он.

Мне показалось, что этот разговор стал для меня чем-то большим, чем просто обмен словами.

– Огонь – это символ надежды и знаний, – задумчиво произнес я куда-то в пустоту. Прометей стоял в золотых лучах заката. – Он может как согреть, так и сжечь. Важно учиться использовать его правильно.

Мальчик кивнул, словно понимая, о чем идет речь.

– Ты тоже здесь один? – спросил мальчик, глядя на меня с искренним интересом.

– Да, – ответил я. – Я пришел, чтобы подумать и, возможно, найти свой путь.

Под статуей Прометея, в этом тихом месте, я почувствовал, как сердце наполняется надеждой. Похоже, впереди ждет много работы, но теперь у меня была цель – вернуть себе жизнь, как Прометей вернул огонь человечеству.

Затем было много городов: Фурманов, Иваново, Владимир… Где-то я оставался на неделю, где-то уезжал через пару часов – так и прошло два месяца.

Путешествуя по России, я посетил множество малых городов и деревень. В один жаркий августовский день я оказался в селе Степаньково во Владимирской области.

От села там одно название, две улицы и церковь, построенная из красного кирпича и бруса. Люди здесь простые и искренние, они не боялись говорить прямо и не использовали модные термины вроде «абьюз» или «личные границы». Здесь ценили труд и уважали тех, кто работает. Остальные автоматом причислялись к бездельникам. Незыблемое правило: «Кто не работает, тот не ест». Меня приютила Мария Кузьминична, более известная как баба Маня. Она была девяносточетырехлетней худощавой женщиной, удивительно энергичной и здоровой. Баба Маня сама обрабатывала свои шесть соток, ходила за водой на колодец и была очень рада компании. Я решил остаться у нее до конца лета. Для нее это было приятным дополнением к пенсии, а мне нравилось проводить время в ее большом доме.

Я часто уходил в лес или в поле, чтобы насладиться нетронутой красотой природы. Подолгу лежал на стогах и просто старался ни о чем не думать, затем шел в дом и помогал по хозяйству. Кормила меня баба Маня на убой, поэтому я заметно окреп, а долгие прогулки сделали мой цвет лица ровным и здоровым. А работа руками хорошо освежала голову. Хотя мне и казалось, что старушка гораздо лучше умела прибивать гвозди, чем двадцатисемилетний мужик из Москвы. В общем, физически чувствовал я себя просто замечательно. Возможно отсутствие алкоголя и постоянная суета этому поспособствовали.

Двадцать восьмого августа я проснулся и обнаружил, что баба Маня, нарядная, в приподнятом настроении, собиралась в церковь. Человек я неверующий, даже близко, но воспитанный. Поэтому вежливо поинтересовался:

– Баб Мань, куда Вы, такая красивая, собрались?

– Милок, сегодня же праздник Успения Пресвятой Богородицы

– Так это жена Бога, правильно? – с усмешкой спросил я.

– Максим, она умерла и воссоединилась с тем, кого любит. И, по церковному преданию, в этот день апостолы, проповедовавшие в различных странах, чудесным образом, собрались в Иерусалиме, чтобы проститься и совершить погребение Девы Марии, – пристально посмотрев мне в глаза, ответила Мария Кузьминична.

– Я понял, спасибо, что объяснили, я мало знаю по этой теме.

– Это не тема для изучения, это душа. Тело смертно. Душа бессмертна. Нужно заботиться о ней.

Поняв, что этот диалог мог зайти не в ту сторону, я быстро ретировался.

– Как скажешь, баб Мань. Хорошо отпраздновать, – глупо начал подыскивать слова.

– Ну спасибо, сынок. Каша вон в печи стоит, разберешься. Да и сам заглядывай, все село будет, и с соседней приедут. Не помешало бы тебе…

Слишком резво для девяносточетырехлетней старушки она развернулась и убежала. Серьезно, ребята, в ней силы на пятерых меня хватило бы.

Прослонявшись до обеда, поев, почитав, прикрутив все полки в доме, я совершенно не знал, чем себя занять. Мысли были беспокойными.

Решил прогуляться, взяв краюху хлеба, заботливо испеченного ранним утром моей прекрасной сожительницей, и пошел без цели по селу.

Близился вечер, людей не было, видимо, все в селе отмечали праздник. В голове не укладывалось, что где-то прям отмечают Успение Пресвятой Богородицы. Последнее, что я отмечал, был день бармена.

Идея о бессмертной душе вызывала глубокие размышления о смысле жизни и месте в этом мире. Если душа действительно вечна, то какие обязательства у меня перед собой и окружающими? Как следует жить, осознавая, что действия и мысли могут иметь долгосрочные последствия? А что, если мной руководит кто-то? Или что-то? Что, кто-то пишет мои мысли, а я только исполнитель прихоти?

Я шел по заросшей проселочной дороге и резко перескочил через небольшую канаву сбоку.

Что я делаю? Странно.

Если мы все обладаем душой, то, вероятно, нас объединяет нечто большее, чем просто физическое бытие. Это может стать причиной того, что мы будем проявлять любовь, сострадание и понимание по отношению к другим людям, ведь каждый из нас -это не только тело, но и носитель уникальной внутренней сущности.

Я был в полном замешательстве, словно находился где-то на периферии своего сознания и не мог понять, как мне поступить со своей жизнью.

В конечном счёте, независимо от того, верю ли я в бессмертие души или нет, важно осознавать, что мои поступки, мысли и чувства имеют значение.

Высокопарная мысль. Ничего не скажешь. Только мало вяжется с моим плебейским существованием. Я почувствовал себя абсолютно беспомощным и где-то жалким.

Несмотря на мое состояние, погода была прекрасной, я просто шел и рассматривал все вокруг, истощенный от своих же мыслей.

В последние отголоски лета, маленькая русская деревня, утопающая в зелени, словно застывшая во времени, напоминала о простых радостях жизни. Одноэтажные дома с покосившимися крышами и облупившейся краской стояли в ряд, каждый из них хранил в себе истории нескольких поколений. Деревянные заборчики, обвивающиеся диким виноградом и цветущими травами, создавали атмосферу уюта и спокойствия.

Лужайки вокруг домов, некогда ухоженные и аккуратные, теперь заросли высокими травами, в которых порой прятались яркие цветы: ромашки, васильки и клевер. Солнце, ярко светящее на безоблачном небе, отливало теплым золотом, и казалось, что все вокруг наполняется жизнью. В воздухе витал запах свежескошенной травы и сладкого цветения, а легкий ветерок приносил с собой звуки природы: щебетание птиц и шорох листвы.

Деревенская улица, усыпанная пылью, вела к центральной площади, где стояла старая церковь с куполами, покрытыми ослепительным золотом.

На задних дворах домов можно было увидеть старые сараи, полные инструментов и всякой утвари, а также небольшие огороды, где в разгар лета росли помидоры, огурцы и зелень.

Вечером, когда солнце начинало садиться, деревня окутывалась мягким светом, и на небе появлялись первые звезды. Тишина, нарушаемая лишь звуками сверчков и далеким лаем собак, создавала атмосферу умиротворения и покоя. Здесь, в этой маленькой деревне, время текло медленно, позволяя каждому насладиться простыми радостями жизни и забыть о суете большого мира.

Пусто и красиво.

Природа брала свое. Вы думаете, что это за пацан такой, вьюнками восхищается? Так вот, поработаете семь лет с людьми в продажах, поверьте – вам жук навозный будет милее человека.

Дошел до оврага, решил насладиться закатом, присел на бревно. Последние пять минут в жизни тишины и покоя незнания. До сих пор их лелею.

Рядом со мной на бревно опустился мужчина. В черном одеянии, похожем на плотную рубаху, доходившую до колен, в ватных штанах, с бородой и кепке без козырька. На вид лет шестидесяти. Хотя, голубые глаза казались уж очень молодыми.

Закрутив папиросу в тишине, он неожиданно выдал:

– А вот люди тебе не кажутся какими-то странными?

– В смысле? – ответил я, не глядя на него в надежде, что он быстрее отвяжется.

– Ну вот они живут жизнь, делают что-то, а потом хоп —он ударил морщинистой рукой по колену – и все бросают.

– Если бросают, значит, не получается.

Мужчина крепко затянулся, из его ноздрей повалил белый дым, запахло табаком и палеными волосами.

– Интересно, кто же это делает? Неужели нужно все бросать? Я смотрю на солнце и вижу, как оно бросает свои лучи, словно линии.

Я молчал. Было как-то странно. Местный алкаш—философ, видимо.

– Ты, Максим, не пугайся.

Я рефлекторно повернулся к нему.

– Откуда вы знаете мое имя?

– Я все знаю, – сказал он, отмахнувшись. – Знаю, что девушка от тебя ушла, знаю, что с работой не ладится, и что ты сам от себя убегаешь в своих проблемах. Я вижу, что тебя беспокоит, сынок.

– Что? Кто Вы?

Дым валил изо рта старика, плотно окутав половину лица

– Я, в каком-то смысле, это я, но от меня мало что осталось.

Гребаный псих и в такой погожий день. Я собрался уходить.

– Погоди, не пугайся так, я объясню, – старик кинул окурок на землю и придавил его большим, армейским сапогом. – Видишь, солнце садится, а его лучи… Если научиться улавливать эти лучи своими мыслями, можно избежать многих проблем и не придется ничего бросать.

– Улавливать лучи?

– Каждый луч проходит миллионы километров до поверхности Земли, так? Но смотри, – и тут он вскинул ладонь. – Видишь? Я его поймал. Видишь тень от руки? Все, этот свет не коснется земли, он мой. А что, если ты этот луч поймаешь мыслью?

Сам не зная зачем, я вступил в разговор:

– Я вообще не понимаю, что Вы несете, мысли нематериальны, нельзя мыслью наложить тень.

– Да что ты говоришь, ну—ка, подумай—ка, уволили тебя несправедливо, как ты считаешь. Сколько ты себе оправданий нашел? Начальник самодур, и все тебя подсидели бедного, а на самом деле что? Не делал ничего, пил беспробудно и в мыслях своих погряз, вот и швырнули тебя, дурака. И тень на тебе лежит от мыслей твоих. Вот тебе и тень от помыслов.

Я смотрел на старика, пребывая в каком-то шоке и раздражении, и в ту же секунду, когда рой мыслей пронесся в моей голове, я ощутил полный покой.

И тут старик перестал казаться мне сумасшедшим.

– Нравится, да?

– Что нравится? – Все цвета стали теплыми, как будто я надел очки с особым фильтром.

– Я поймал свет, который шел на тебя, твой гнев ушел вместе с этим лучом.

– Вы умеете управлять сознанием?

– Господь с тобой, нет, конечно. Про свободу воли слышал?

– Тогда, как Вы это сделали?

Состояние было похоже на первые минуты после принятия грибов, насколько я помнил, дальше был бы «ад». Тревога вернулась.

– Так, дружок, много вопросов, много нетерпения.

Это нужно было заканчивать.

– Ясно, спасибо, я пойду, хорошего вечера, – невнятно пробормотав, я начал искать сумку с хлебом около бревна.

– Максим, беду я вижу скорую, – сказал старик тихо, почти шепотом. – Не знаю что, но чую, плохо будет всем.

– А я тут при чем?

– Пока не знаю. Сила есть в тебе. Хоть и дурак ты, – улыбнулся он по—отечески. – Приходи завтра, покажу тебе.

Ну вот, я дивергент. Понятно.

Я решил не отвечать и начал уходить. В конце тропы, ведущей от оврага, обернулся на бревно. Старика не было. Солнце село. Я видел поднимающиеся сгустки воздуха, которые искажали пространство, так бывает, когда в сорокоградусную жару смотришь на черный асфальт.

Но сгустки просто плыли вокруг меня. Вспомнив восьмой класс физики школьной программы, удивился: теплу не из чего было исходить.

Странно.

Вернувшись домой, я без сил упал на узкую кровать. От свежей перины веяло прохладой. Колея из одних и тех же мыслей вилась в моем мозгу. Как я смог все проебать? Девушку, работу, почти здоровье пропил… Неожиданно все оборвалось.

Стоя в одной рубахе на голое тело, над оврагом, я смотрел на пустое синее небо. Внизу простирались дубы и тополя, ветерок чуть колыхал кроны деревьев. Тишина и покой. Как же давно я не чувствовал себя так умиротворенно! Я устал от бесконечных вопросов и поисков причин. И вот, наконец, я здесь, где нет ничего этого. Внутри меня царила безмятежность. Я начал озираться, и мой взгляд упал на дно оврага. Мой штиль как ветром сдуло… Что-то было не так. Тень. Не было тени. Я смотрел на 2D—картинку. На небе я не увидел ни одного облака и луча от солнца. Солнца не было. Как будто художник забыл нарисовать. Я почувствовал, как меня бросило в пот, закружилась голова. Сделав два неуверенных шага вперед, к краю обрыва, я начал падать, как тут же кто-то схватил меня за край рубахи.

– Привет, Максим.

Я пытался отдышаться, давление где-то на уровне плинтуса. В воздухе как будто не осталось кислорода или его было слишком много. Мой разум отчаянно искал точку опоры и определение происходящему.

– Максим, выдохни сейчас же мысль, она тебя убьет, – донеслось из—за спины.

– Что?

– Выдохни мысль, – старик смотрел на меня голубыми, полупрозрачными глазами. – Давай быстро.

– Что? Как?

Откровенный ступор накрыл меня с головой.

– Дай мысли форму. О чем ты сейчас подумал?

– О том, что нет солнца, нет тени.

– Хорошо, нет тени – придай слову вес.

Я закрыл глаза и представил себе сигарету «Винстон» – толстую, с желтым фильтром, как во времена моего детства. На ней было написано ручкой «нет тени». Я мысленно затянулся и выпустил метафорический пар. Как вдруг заметил, что изо рта валит сизое облако. Как же знатно я пересрал. Даже не так – охуел. Я стоял с глазами по два блюдца, в рубахе на голое тело и мотающимся членом между ног, и у меня изо рта валил дым. Ну чисто дракон.

– Твою мать, какой ты дракон, ты утенок, от мамки отстающий. Ну—ка, хватит голову забивать, а то огнем пульнешь, чего доброго.

Дым превратился в тонкую, восходящую к нарисованному небу струйку, а вместе с ним желание шагнуть в пропасть тоже отступило. Я рухнул на задницу.

– Максим, успокойся, то, что ты сейчас испытал, это потеря контроля между мыслью и действием. Это все энергия, – посмотрев в небо, сказал старик. – Именно это происходит у человека, решившегося покончить жизнь самоубийством, или у психически нездоровых людей, ну, шизофреники, понимаешь?

– Я что, сошел с ума, я псих?

В горле неприятно саднило, я еле мог говорить.

– Нет, ты не псих, это энергия провоцирует. Послушай, мальчик, мысли и эмоции мы не в состоянии контролировать, они проявляются словно ток в твоем мозгу, ни отследить, ни уж, тем более, взять под какой—либо контроль, ты их не можешь. В твоей власти оценка эмоций и последующие действия. Но если у тебя и это отнять, натворишь чего хуже. Ну сколько раз в пробке на Садовом ты думал, погоди, даже процитирую: «ебаный мудак, выйти тебе ебало набить этим поворотником». И сколько раз ты это сделал? – для старика, он выражался довольно современно, как будто если бы это был..

Я сидел в полном оцепенении и уже в каком-то благоговейный страхе. Рот мой пересох, не имея возможности даже произнести слова, я просто кивнул.

– Ладно, давай просыпайся.

– Что?

– Просыпайся, говорю, хватит с тебя на сегодня.

Я открыл глаза. От керосиновой лампы шли отблески на советский рукомойник, и только это меня держало от истерики. Я смотрел на блик, а он смотрел на меня, заигрывая хвостиком от света. Окей, просто странный сон и все. На старых пластмассовых, под позолоту, часах было четыре утра. Решил, что пора и честь знать. А то, чего доброго, и правда психом стану? Интересно, можно вообще стать психом, доктор? Мне кажется, я дракон.

– Дурак ты, а не дракон, – в открытом окне появилось лицо.

– Как? Вы?.. Что?

– Слушай, ты завязывай с этим «Как? Что?», слова какие-нибудь новые выучи, – добродушно ответил мужик в шапке без козырька.

– Ладно, старик, объясни, как ты мысли мои читаешь, что все это значит? Это сон был? Сейчас сплю?

– Вот и истерика, – не скрывая улыбки, ответил старик.

Я начал злиться.

– Это не истерика, это понимание, что меня за дурака держат, ты меня сам так называешь, как я должен относиться к этому? Чертовщина, я чуть кони не двинул.

– Хорошо, ставь чайник, – лицо пропало из оконного проема, стало слышно тяжелую поступь у торца дома. – Поговорим, но так, я рассказываю – ты молчишь. Если в конце вопросы останутся – задашь.

Старик появился в дверях и по—хозяйски кинул шапку на тумбу в сенях.

Пообещав себе, что выслушаю объяснения, а затем сразу соберу вещи и уеду, я отправился выполнять поручение.

Глава третья. 2024 год.

Баба Маня с вечера поставила в котелке кашу пшенную с тыквой томиться, тушенку и бочку с капустой нашел рядом с печью. Заварив литровый чайник Иван—чая с чабрецом, я приготовился слушать.

Сквозь открытое окно в дом проникал свежий утренний воздух, пропитанный ароматами трав и цветов. За окном раздавались звуки пробуждающейся природы: щебетание птиц, которые радостно приветствовали новый день, и легкий шорох листвы, когда ветерок играл с ветвями деревьев.

На улице посветлело, но солнца еще не было. Старик начал:

– Зовут меня Федор Михайлович. Я лесник в угодьях Владимирских и по совместительству хранитель действий от мысли.

– Ну охуеть подработка.

Полупрозрачные глаза прожгли во мне дыру, сразу стало неловко.

– Максим, замолчи. Сквернословие свое побереги от ушей моих.

Я закрыл рот, он продолжил:

– Юнцом поступил я на службу государственную. Отец мой, дед – все были лесничими. Работа не пыльная и спокойная. Хожу, наблюдаю за природой, если, где вырубка незаконная, сообщаю, где костер пожгли – также. Домик у меня в лесу на опушке, как раз за оврагом. Когда мне было примерно столько же, сколько и тебе, это девяносто седьмой год, на дворе двадцать седьмое июня. Как сейчас день помню. Я на обход шел, работал тогда уже семь лет, каждую тропку знал. Иду себе, иду, как понимаю – заблудился, быть не может, но вообще не узнаю место. Понимаю, что дом мой на западе, решил пойти по солнцу. Зенит прошел, солнце клонилось, вот пробираюсь через гущу лесную, выхожу на поляну. Солнечная, красивая. Дай, думаю, отдохну. Прилег около пенька, да вырубило меня, а в это время такая вспышка на солнце была, что до земли долетела и в пыль вывела все станции. Потом еще в газетах писали: то ли США на нас лучи капитализма направили, то ли Ванга это все предсказала. А на самом деле была магнитная буря, ударила, потом умные люди пытались объяснить. Но все уж. Помни врага – он виноват

– Просыпаюсь я, чувствую, ясно мне, тихо и хорошо, встал, через тропинку перешел, а вот и дом мой. Как, думаю, заблудился-то вообще. Вот после этого все и началось. Мысли стал слышать, но не все и только когда солнце светит. Ехал теленка брать в село, смотрю, стоит Марфа с дитем грудным, щеки красные, вся румяная, дите глазами хлопает, ну загляденье, – у старика скатилась слеза, но он, кажется, не обратил на это внимания. – А слышу ее, мол, что убить дите хочет и себя убить, потому что Степан ее обрюхатил, а сам женат, с тремя детьми, и теперь позор ей. Понимаешь? Испугался я, подхожу к ней, говорю: «Марфа, милая, что с тобой, ты чего удумала?». Стоит она, взгляд в землю уставила. «Все хорошо, вот иду Митеньке яблочек взять, пюре сделать», – протараторила и ушла. А через два дня узнал, что кинулась она в Оку под течение и ребенка привязала к себе, так и сгинула, не нашли.

– Думал, все, с ума схожу, брежу, шизофрения и все эти ваши новомодные ругательства. А потом увидел Степана, который Марфу обрюхатил, и услышал его, он пил тогда, конечно, беспробудно, и жену колотил. Образ возник у меня от него, не знаю, как объяснить, увидел я, как он ходит к реке и ищет тельце маленькое, ходит каждый день и умереть хочет, плохо ему, гадко, понимаешь? Ну я к нему подгреб, говорю: «Степан, ну дело былое, не оставляй детей сиротами, хватит жену кулачить, замоли грех, Марфу не вернуть». А он кинулся в пол и как давай рыдать да орать, что умрет, умрет, руки наложит на себя. Тут я увидел, как луч к нему тянется, ты вчера видел уже, как сетка, такие волны в воздухе, это свет пытается пробиться до мысли. Если мысль темная, он ее усугубит, а если светлая увеличит, ну я так думаю. Вот эти вот осенние-весенние обострения, думаешь, почему идут? Потому что свет падает под углами разными и на людей плашмя. А уж если вспышка на солнце, и, бах, все увеличивается в разы. Там люди и с собой кончают, и могут открытие сделать. Ну, я так думаю.

В общем, вижу, луч этот тянет к нему, и вижу, что тяжело Степану, ну я ему и мысль другую закинул. Про живых детей то его, перехватил свет. Не спрашивай, не знаю как. Просто концентрируешься не на человеке, а на его душе и обнимаешь ее. Как-то так, наверное. Это чуять надо. Больше Степан не пил, но и со мной не заговаривал после этого случая, и за версту меня обходил. Но я не против в целом. Пущай. Подлей-ка чаю и меду принеси, там у Мани в подполе стоит, – развернул кисет Федор Михайлович и начал крутить самокрутку.

Я, уже знатно охренев, и чувствуя себя в артхаусе или книге Пелевина, пошел за медом. Вернувшись, заметил, как старик, выпуская сизый дым, такой же, как у меня во сне, задумчиво смотрел на первые лучи солнца в преддверии нового дня.

– Так вот, начал я потихоньку людям мысли править.

– И никого ничего не удивило, я правильно понимаю? – перебив на полу фразе Федора Михайловича, вставил я.

– А чему удивляться-то, девяносто седьмой год, люди воду заряжают перед телевизорами. Так вот, это не всегда происходило, только в циклы, солнечное затмение и все такое, календарик стал вести по восходам и закатам, и вот что увидел месяца два назад. Вот сейчас август, – он развернул календарь тысяча девятьсот девяносто шестого года с Ельциным и его лозунгом «Выбирай сердцем» на обороте.

– Федор Михайлович, девяносто шестой год же, сейчас две тысячи двадцать четвертый.

– Так они один в один, високосный же каждые двадцать восемь лет повтор.

– Да быть не может, – взяв свой айфон, и открыв календарь, я сравнил. – Так, ладно, продолжай.

– Так вот, август сейчас, и солнечный день уменьшается на три минуты. Всего в месяц – сто двадцать восемь минут, а мы из графика выбились, на тридцать восемь минут уже

– То есть солнечный день не уменьшается?

– Нет, вообще странно, вот по подсчетам, – он вынул школьную тетрадь в клетку, мелко исписанную почерком, «99 год», как гласила надпись на ней. – Смотри, сегодня двадцать девятое августа, день должен быть четырнадцать часов шесть минут, а он четырнадцать часов сорок четыре минуты.

– Так и что?

– Что «что»? Не так что-то! Солнце сильное, чаще людей слышать стал, страшно это. До сих пор привыкнуть не могу и раньше я только страдальцев слышал, а сейчас почти всех, и все мысли, и хорошие, и плохие, и никакие, просто как телевизор смотрю. Если бы я только это в себе открыл, точно бы с ума сошел.

– Так что ж ты меня тогда все дураком называешь? Я же просто в шоке.

– А тебя дураком называю, ты в себя сразу приходишь, гордыня твоя сильнее страха, – подмигнул мне мужик.

– Ок, зачем мне эта инфа? Из Москвы я, тут вообще случайно отдыхаю, если бы не баба Маня с ее гостеприимством, ваше село проехал бы, не взглянув.

– Так Мария мне про тебя и рассказала.

– Что?

– Она женщина непростая, – с уважением произнес Федор Михайлович. – В свое время Буйнова и Бабкину в пятидесятых годах на свет принимала, а до этого в танковом была, на фронт молодняком пошла, мощная женщина. Чует она во мне что-то, но молчит, просто иногда заходит и, как бы, новости рассказывает. Вот и про тебя рассказала, говорит, посмотрел бы мальчишку. Ну я и посмотрел. Что то есть в тебе, хотя, сделав паузу, может просто запутался я на старости лет.

– Серьезно?

Старик не смотрел на меня, тонкая сизая струйка дыма его самокрутки поднималась к потолку и, натыкаясь на преграду, расползалась, извиваясь в красивые узоры.

– Понятненько, – ничего понятно мне не было, я хотел закончить диалог как можно скорее и чтобы мужик ушел и оставил меня в покое. Это все будет просто угарной историей для друзей в Москве, которую я буду рассказывать под бутылочку пивка. – Спасибо, Федор Михайлович, буду знать.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.