# Самая любимая противная собака

Ольга Арнольд

«Самая любимая противная собака» – это сборник разных историй и рассказов о животных. Повесть «Зайчик» – «собачий детектив», написанный от имени смешного ушастого песика Тимоши, который благодаря нюху и интуиции раскрыл преступление в сфере артбизнеса. Прочитав другие новеллы и очерки, вы узнаете, почему не стоит держать дома диких зверей, даже тех, кто не может вас съесть, что домашние кошки, оказывается, объединяются в прайды, как львы, что вороны обладают чувством юмора, а попугаи прекрасно понимают, о чем они говорят.

> Порядочный пес должен правильно выбрать себе хозяина

Серия «Верные сердца»


© Ольга Арнольд, 2025

© ООО «Издательство АСТ», 2025

## Зайчик. (собачий детектив)

Мысли о жизни и работе заячьего терьера Тимофея

В отличие от двуногих героев, все четырехлапые герои этой истории списаны с реальных персонажей, и им за участие в работе автор выносит самую искреннюю благодарность


Говорят, по длинным ушам узнают осла. Иногда мои уши называют ослиными, но    мне это не нравится, гораздо приятнее, когда меня зовут «зайчик». На «зайчик» я никогда не обижаюсь, хотя я – собака. Взрослый, почти солидный пес. Меня зовут Тимоша, мне уже шесть лет, и в моей семье, кроме меня, еще двое людей – Мама и Папа. Я прекрасно понимаю человеческий язык, хотя люди об этом обычно не догадываются, и знаю, что такое заяц. У меня самого в коробке для игрушек несколько мягких зайцев, все, у кого уши я еще не откусил, длинноухие. Но мои уши немного другие – с кисточками на кончиках. Как у рыси или кистеухой свиньи, говорит Мама. Все вокруг считают, что у меня замечательные стоячие уши. Но не всегда это удобно: когда я пытаюсь спрятаться от Мамы, уши меня выдают – их видно отовсюду.

Когда я нашел своих человеческих родителей, я уже вышел из щенячьего возраста. До них я жил совсем в другой семье, а потом что-то случилось, и меня отвезли в деревню и там бросили. Я жил во дворе вместе с огромным псом-овчароидом, нам на двоих ставили одну миску с помоями (едой это назвать было нельзя), но этот зверь меня к миске не подпускал. С тех пор я люто ненавижу всех овчарок. Впрочем, я не люблю вспоминать этот период своей жизни: это печальная история, а я веселый от природы. Я тогда еще был совсем маленький, но уже кое-что соображал. Я понимал, что так жить нельзя – я просто не выживу, – и стал искать себе хозяев. Нашел человека, который мне понравился, и сказал, что буду его собакой. Буквально заставил его украсть меня прямо с деревенской улицы. Так я выбрал Папу, он посадил меня в машину и привез в Москву.

В своей семье я как сыр в масле катаюсь, родителей как следует выучил. Я считаю, что к дрессировке хозяев надо приступать немедленно, пока они не распустились. Хозяева должны четко знать свои обязанности и выполнять все твои желания. Этого последнего добиться, конечно, трудно, но приложить лапу все-таки стоит. Грех жаловаться, с хозяевами мне повезло, недаром я сам Папу выбрал.

Мои родители – образцовые хозяева, гуляют со мной они три раза в день. Мне жаль собак, которых выводят на улицу только для того, чтобы пописать и покакать. Но гулять полагается вовсе не для этого! В конце концов, вместо туалета можно использовать пол в кухне, хотя злоупотреблять этим не следует. Нет, прогулка нужна для того, чтобы собака размяла лапы, пообщалась с другими четвероногими, а также двуногими, с кем-то обнюхалась, а с кем-то полаялась, познакомилась со всем, что написано на столбах. Ведь у нас есть не только устная речь, которую понимают некоторые особо продвинутые люди, но и письменная, а это уже выше человеческого понимания. Иногда даже выше моего – бывает, заметка оставлена так высоко, что я не в силах оставить поверх нее ответное сообщение. Тогда я делаю вид, что ничего и не было, и с равнодушным видом прохожу мимо. Правда, как-то раз я видел, как кобелек из нижнего дома (противный, надо сказать, кобелек, со сварливым нравом) писал, стоя на двух передних лапах, у него высоко получалось. Я попробовал сделать так же, но уж больно положение неустойчивое. В конце концов, я же не цирковой пес! И не большая панда – у них кобели (мама называет их самцами) встают на передние лапы, выпрямляются и писают на дерево, стоя вверх тормашками (это показывали как-то по телевизору, Мама обожает смотреть «Планету животных»). Если бамбуковые мишки таким образом меряются силой – кто выше оставит метку, – это их дело, по мне, так они хороши и в моей корзине для игрушек.

Кто сказал, что размер имеет значение? Пусть во мне шесть кило, зато я прекрасно расправляюсь с большими собаками. Вот только намедни так погонял огромного добермана! Я бы разделался с каждой встречной овчаркой, если бы Мама меня у них не отнимала. Обычно она подбегает ко мне в тот момент, когда я с громким лаем наскакиваю на чужака, и хватает на ручки. После этого она извиняется перед хозяевами овчарки: «Простите, это ведь терьер, хоть и заячий, я ничего не могу с ним поделать». И шлепает меня по попке, но это даже не обидно и совсем не больно. А один раз, когда я пытался съесть какую-то противного вида, не слишком крупную собаку, Мама так торопилась, что споткнулась и упала – прямо на меня. Но не придавила – я успел вывернуться. Поднявшись, она поспешно отвела меня в сторону, приговаривая: «Это надо же до такого додуматься – напасть на питбуля!»

В общем, на родителей мне грех жаловаться, хотя кое-что меня в них и раздражает. Сам я – пес почти идеальный. «Ангел во плоти» – так называет меня любимая соседка, которую я зову Бабушкой. Я не кусаюсь. Я не пачкаю дома (за исключением редких несчастных случаев). Я ничего не подбираю на прогулках (ну разве что иногда косточки, особенно ароматные, которые так приятно отбирать у ворон). Я не валяюсь в падали и прочей тухлятине (лишь изредка, когда попадаются особо привлекательные дохлые мышки). Я не вхожу в лифт, если кто-нибудь до меня там написал. Я не выпрашиваю кусочки со стола (кажется, кто-то из великих двуногих – тех, кого чтит Мама, – сказал: «Ничего не проси, сами дадут»). Я не ворую (ну, подворовывал сперва, пока не убедился, что голодным здесь не оставят). Я ничего не порчу и ничего не грызу из хозяйского – у меня свои игрушки, с которыми я расправляюсь, как захочу. Я послушный – почти всегда.

В общем и целом я настоящий подарок, и родители должны быть благодарны за то, что я у них есть. Они меня любят, и я их тоже люблю, но не преклоняюсь перед ними, как некоторые знакомые мне собаки перед своими хозяевами. Они всего лишь люди, но не боги. Конечно, когда они уезжают, я переживаю, но это не значит, что я теряю сон и аппетит.

Дом наш огромный, в нем много подъездов (больше семи, до семи я считать умею). Здесь живет много собак, с некоторыми мы дружим, а другие – мои заклятые враги. Я главный пес своего пятого подъезда и отстаиваю это положение всеми способами. Поэтому я готов съесть боксершу Катю, толстого черного такса Трафа и особенно – Цезаря, английского спаниеля, труса и дурака.

А Цезаря гоняли и гоняем,
За то, что он, каналья, невменяем…

Так поется в одной песенке, которую иногда напевают мои родители.

Цезаря все собаки гоняют, даже его родной брат Браун. Браун – совсем другой, вполне достойный пес, мы с ним часто гуляем, к тому же он живет в другом подъезде. Еще в нашем подъезде живут два пожилых пса. К ним я никогда не вяжусь, стариков я уважаю.

Иногда соседи меня укоряют – чего я набрасываюсь на собачьих девочек, ведь я мальчик и должен к ним относиться по-джентльменски? Не знаю, как насчет джентльменов, но наши суки – отнюдь не леди (Мама часто мне показывает мультик про собачку по имени Леди). Благородства в наших собаках женского пола ни на грош, зато гонору и стервозности – хоть отбавляй! Вот взять хотя бы Кнопку – мини-кокер, от горшка два вершка, а как меня увидит, злобно лает во всю глотку, спрятавшись за свою хозяйку и просовывая голову меж ее ног, и мне приходится забираться к Маме на ручки – от греха подальше. Эта только лает, зато в дальнем подъезде живет маленькая злющая такса, очень похожая на крысу, моя Мама так ее и называет – Крыска Лариска, хотя ее на самом деле зовут как-то по-другому. Так вот, она меня укусила безо всякого повода с моей стороны и даже без предупреждения. Пребольно, надо сказать, укусила. Теперь на всякий случай шарахаюсь ото всех девочек-такс.

Родители почему-то не любят, когда собак женского пола называют суками. Но ведь они суки и есть! Как-то к нам пришел гость, которого я про себя называю Волчий Человек – слышал, как Мама его так называла. Он несколько лет прожил вместе с волками. Хороший человек, единственный из людей, кто действительно умеет говорить на нашем языке и нас понимает. Он много рассказывал про собак и волков – на человечьем языке, разумеется, – и Мама и ее подруги слушали его, раскрыв рот. Я тоже слушал, мне было интересно. Это от него, кстати, я узнал, что волки умеют считать до семи – ну прямо как я! У Волчьего Человека есть один недостаток – это его собака Авва, меньше моей игрушечной крыски, комок меха; Мама зовет это недоразумение померанским шпицем. Первое, что она    сделала у нас в квартире, нахалка этакая, – забралась к моей собственной Маме на колени и завладела всеобщим вниманием! А еще меня отталкивала и на меня же порыкивала – и это в моем собственном доме!

Впрочем, я отвлекся. Самый заклятый мой враг – это рыжий такс Малькольм, которого все зовут Мулей. Мы с ним не раз выясняли отношения, как-то раз он даже меня цапнул за ухо. Однажды мы с ним устроили разборку внизу у лифтов, так Мулин хозяин за него вступился, сильно меня пнул, и я в ответ вцепился ему в ногу. Он чуть ли не единственный человек, которого я укусил. Потом хозяева Мули ходили разбираться к Маме, называли меня чудовищем и монстром, а также невоспитанным псом. Мама с ними соглашалась и извинялась, но я же прекрасно ее знаю и понял, что она только делает вид, что ей жалко, а вечером она рассказала эту историю Папе, и они долго хохотали. Теперь Мулин хозяин обходит меня стороной, боится, но я все равно пару раз хватал его за брюки, однажды даже штанину ему разорвал. Родители меня за это ругают, но не могут удержаться от смеха.

Кроме моих врагов и моих приятелей, в нашем доме живет еще всякая мелочь, многие песики даже меньше меня. Я с мелочовкой не вяжусь. Развели всяких йорков, не собаки это даже, а куклы, все в бантиках, косичках и наманикюренные. Впрочем, маникюр и не разглядишь из-за ботиночек. Нет, не думайте, и среди йорков попадаются приличные экземпляры, например, Джонни – он и гулять любит, как всамделишная собака, и меня уважает, и даже покрупнее меня будет. Словом, не настоящий йорк, а истинный терьер. Но большинство йорков и лают так, как будто скулят, и характера никакого, и задаваки страшные. Вот, например, Лулу – она всех нас презирает, а все потому, что хозяйка носит ее под мышкой от подъезда до машины, и ее лапки так никогда и не касаются асфальта.

С некоторыми соседскими собаками мы дружим. Белого шпица по имени Цунами я обожаю, а она меня строит, но я не обижаюсь. А с лохматым кроличьим таксом Найком мы все время гуляем вместе, наши мамы – закадычные подруги. И еще мы с удовольствием ходим друг к другу в гости, потому что и у него, и у меня много игрушек.

Игрушки – это моя страсть! У меня целая коробка игрушек: и плюшевые мишки, и мягкие собачки и крыски, и резиновые кольца, и ежики. Пока у меня своих игрушек не было, я сгрыз у мамы две книги, но она не очень сердилась, а быстро признала свою ошибку и стала покупать мне игрушки. Игрушки мне дарят и те, кто приходит в наш дом. Если мы куда-нибудь едем, то Мама берет их с собой, а когда приезжаем на место, я сам вытаскиваю их у нее из сумки. Играть я готов с утра до ночи, но беда в том, что родители к этому не готовы. Поэтому я всячески заставляю их играть, а когда к нам приходят гости, то они тоже выполняют игральную обязанность. Правда, не все мне поддаются, но большинство просто не в состоянии мне противостоять. Ведь это так весело – играть!

Гостей я люблю, пожалуй, не меньше, чем игрушки. Я люблю их принимать и сам люблю ходить в гости. Я вообще пес общительный, и люди мне интересны не меньше, чем собаки. Даже больше. Собаки, например, не умеют гладить меня по шерстке. И вкусный кусочек от гостей тоже обязательно получишь, а от собаки, даже от собственного приятеля, не дождешься. А сколько ласковых слов от хороших людей услышишь – и какой я замечательный, и умница, и красавец, и какие у меня уши прелестные!

Мне повезло, что у родителей много друзей, и поэтому и мы часто ходим в гости, и люди к нам заходят. Еще повезло в том, что Мама дружит с соседями, и поэтому далеко ходить не надо. Вот, например, Бабушка. Она в душе собачница, но своей собаки у нее сейчас нет, зато я хожу у нее в любимчиках. Как-то раз Мама с Папой собирались в гости, а меня решили не брать. Я наблюдал, как Мама наносила на лицо краску, брызгала себя какой-то вонючей гадостью, которую она называет духами, надевала платье, к которому мне не разрешается даже лапкой притронуться, и мне все это не нравилось. Я попытался ей сказать, что меня надо взять с собой, встал на задние лапы и обнял ее за ногу, но она тут же меня оттолкнула с криком «Колготки, колготки!». Не понимаю я женщин в юбках – чуть я к ним подойду, просто поздороваться или с игрушкой, как тут же начинается вопеж: «Колготки!» Как будто это самое дорогое, что у них есть! Можно подумать, что я царапаюсь, как кошка, но я не кошка, и если и задену случайно когтем, то чуть-чуть, совсем немножко. В тот раз я оскорбился и поэтому, когда мы спустились, чтобы погулять, просочился в квартиру Бабушки и отказался оттуда выходить. Мама очень на меня обиделась, но я там так и остался до позднего вечера, когда родители соизволили вернуться. С тех пор Мама, если уезжает, оставляет меня у Бабушки. У меня там собственный диван с подушками, в наволочке одной из которых я устроил склад припасов.

Вообще, мне очень нравится наш дом. Здесь много собак, много людей, с которыми приятно пообщаться, и даже много кошек. Местные дикие собаки гоняются за кошками, но я их не понимаю. Не могу сказать, что кошки мне симпатичны, скорее я к ним безразличен. Иногда мне хочется понюхаться с местными котами, но Мама не дает: говорит, что я без глаз останусь. Впрочем, коты и кошки, как и собаки, бывают разные, все зависит от личности. Некоторые кошачьи личности мне положительно не нравятся.

Наши соседи делятся на собачников и кошатников; конечно, собачников я люблю больше, впрочем, и кошатники ко мне обычно относятся хорошо. Большой кот по имени Мурзавецкий живет у друзей Мамы в соседнем подъезде. Его хозяева мне очень симпатичны, интеллигентные люди, понимают, что первая задача интеллигентных людей – это заботиться о братьях меньших. Кстати, почему меньшие? Я, может, и не крупный, но в душе я очень большой!

Так вот, хозяева этого Мурза – творческие люди, я их зову Писательница и Журналист. Вообще, в нашем доме живет очень много творческих людей. Я так понимаю, что творческие люди – это те, кто сидит дома и стучит на компьютере. Или мусолит бумагу. Или, как художники, целый день пачкается в краске. Когда во дворе красят заборы и я случайно измажусь, Мама меня ругает и долго отмывает. А им все можно, хоть целиком покрасься!

В отличие от творческих людей, люди работающие уходят рано утром из дома и приходят поздно вечером, усталые, а два дня в неделю отсыпаются. Мама объясняла, что Папа так много работает, чтобы покупать мне вкусные косточки, катать на машине и дарить новые игрушки, а творческие люди, увы, зарабатывают только на сухой корм и гречневую кашу (кто это решил, что собаки любят кашу?). Интересно все-таки, к какому классу относятся те, кто красит заборы? Они творческие или работающие? В другое время они подметают двор и таскают туда-сюда тележки. Мама их называет дворниками, а еще их зовут узбеками. Я думал, что это одно и то же, но одна знакомая мне собака считает, что дворники имеют право на существование, а узбеков надо есть. Потому что они пахнут по-другому. Это Кнопка так говорит, но кушать она их не кушает – куда ей, – а просто на них лает. Впрочем, она вообще скандальная. Но мне узбеки нравятся, они все ко мне хорошо относятся, говорят, какой я красивый, и никогда не ссорятся с Мамой, даже если я покакаю на травке у них на виду.

Так вот, я отвлекся. Хозяева Мурзавецкого, как люди творческие, целый день проводят за столом: она пишет свои книги, а он сидит за компьютером. Они мне нравятся: всегда найдут, чем порадовать песика, погладят, дадут вкусный кусочек. Как-то раз, сидя под столом, я принялся жевать манжету на брючине Журналиста, так тот даже не пошевелился. Когда его спросили, почему он меня не прогнал, то он ответил, что должны же быть у собачки свои развлечения. Когда-то он тоже ходил каждый день на работу, но теперь полностью перешел в творческую ипостась личности, наверное, потому, что старый стал – лет десять по-собачьему. Мурзавецкий у своих родителей как сыр в масле катается. Надо отдать ему должное: он так выдрессировал хозяев, что они у него ходят по струночке. Например, если его левой задней лапе что-нибудь захочется, то они будут его ублажать, забросив все свои дела. Если он желает играть, то Журналист ползает по полу вместе с ним, забыв про все на свете. Если им кажется, что он плохо себя чувствует, они зовут врачей и организуют целый консилиум. Иногда он устраивает им тренинг: специально прячется на несколько часов, чтобы они не расслаблялись. Хозяева обычно впадают в панику и лихорадочно его ищут, а когда он наконец выходит из своего убежища, то плачут от радости.

Один раз Мурзавецкий чуть не довел своих родителей до инфаркта. Как-то вечером он гулял на балконе и умудрился оттуда исчезнуть – просто растворился во тьме. Выяснилось, что он каким-то образом отодвинул оконную раму и просочился наружу, но что с ним было дальше, покрыто мраком. Ночным. Так как Мурзавецкие (вообще-то у них совсем другая фамилия, но людей обычно называют по главе семьи, а Мурзик у них точно самый главный) живут на десятом этаже, то первым делом они решили, что кот разбился, и помчались вниз. Под своими окнами они искали его хладный труп или хотя бы следы крови, но ничего не нашли. Потом они кликнули на помощь соседей, и мой Папа тоже оделся и с мрачным видом пошел на поиски. Но кот как будто испарился, и мы с родителями легли спать, а родители Мурза всю ночь, как потом выяснилось, не спали.

На следующее утро, совсем раннее, Журналист обнаружил кота на площадке у лифта и отнес в квартиру. Оказывается, он вовсе и не падал вниз, а просто прошелся по карнизу до двери на черную лестницу и ночью всю ее обследовал. Его хозяева после этого пили сердечные лекарства, а Мурзавецкий совсем присмирел и не выходил встречать гостей даже за дверь квартиры.

Мы с Мамой через два дня их навестили, так он лежал, не вставая, в своем кресле и молча философствовал, переваривал свое приключение. На меня даже не взглянул. Вот чудак! Чего уж из квартиры выходить бояться, это же не по карнизу идти над пропастью! Подумаешь, ну забудут тебя там, посидишь немного на коврике перед дверью. Меня Мама однажды забыла, я сидел и ждал, так она даже меня не хватилась. Хорошо, сосед ей позвонил, накинулся на нее с упреками – мол, ты не мать, а мачеха, своего ребенка оставила в холодном холле и не вспомнила! Я не люблю, когда Маму ругают, но тут это было совершенно справедливо. Она меня спокойненько забрала, правда, долго извинялась. А творческие хозяева Мурзавецкого так напугались, что то и дело к нему подходили и щупали, как будто хотели убедиться, что вот он, живой, из плоти и крови. Противно смотреть даже!

Мурзавецкий и себя считает персоной творческой. Обычно, когда Писательница сидит за своим столом и пишет, то он сидит перед ней на рукописи, и она просит у него позволения вытащить из-под него листок. Видите ли, он ее вдохновляет! Не Мурз, а Муз прямо какой-то! Остальное время он проводит у компьютера вместе с Журналистом, играет с мышкой. Бедняга, он никогда не видел настоящей мышки, даже дохлой!

Я больше любил бы ходить в гости к его хозяевам, если бы его там не было. Таких огромных котов я еще в жизни не встречал. Говорят, норвеги все такие. Мурзавецкий – жуткий задавака, гордится тем, что он скандинав, но разве кто-нибудь видел его родословную? Он намного больше меня; конечно, дело не в размере, но все-таки… С первой встречи Мурз дал мне понять, что он тут хозяин, а я – никто. Забрался на книжную полку и оттуда презрительно рассматривал меня, как будто я какое-то низшее существо. А когда я потянулся к нему мордочкой, чтобы понюхать, он взял и ударил меня лапой по носу! Не слишком больно, но обидно. Я завизжал от возмущения и тут же забрался к Маме на ручки, чтобы она меня утешила. Хозяева Мурзавецкого перепугались – я же сказал, они люди интеллигентные, – но Мама смеялась и уверяла, что все в порядке. С тех пор, если я прихожу в гости в этот дом, мы оба делаем вид, что друг друга не замечаем. Подумаешь, Мурзавецкий, имя тебе – Мурзик! И вовсе не викинг ты, а кот подзаборный! Куда тебе до заячьего терьера! И все-таки обидно, что такие замечательные хозяева достались какому-то коту. Им бы собаку осчастливить!

А еще в нашем доме живут художники. Мужчины-художники отличаются тем, что они обычно пошатываются, и от их дыхания на меня нападает кашель. У нас в доме таких двое, один из них, бывает, даже ходит прямо и выглядит нормально, а второй, у жены которого собачка Лулу, всегда качается, как на ветру. Но моя Мама дружит не с художниками, а с Художницей – Мама зовет ее Линой, – а от нее обычно пахнет очень приятно, какой-то смесью звериных и лесных запахов. Может, это потому, что она живет не в нашем доме, а довольно далеко, рядом с густым лесом, им она и пропахла. Идти к ней надо через парк. В хорошую погоду мы к ней ходим пешком, а в плохую – ездим. Я больше люблю туда ездить, потому что, когда мы садимся в троллейбус, Мама берет меня под мышку, а потом я сижу у нее на коленях, смотрю в окно, и лапки не устают. Мне у Художницы нравится, потому что там очень весело. У нее большая семья: две собаки, три кошки, ну и еще, конечно, муж и дочь-студентка. Муж Художницы – бывший творческий человек, но теперь он «пашет как вол», чтобы прокормить их всех (это из разговора Мамы и Лины). Так что, когда мы с Мамой приходим к ним днем, в квартире, кроме хозяйки, бывают только четвероногие постояльцы.

В первый раз, когда мы с родителями зашли в квартиру Художницы, я даже оробел. Это потому, что все сразу пришли со мной знакомиться. Сначала ко мне подошла большая пушистая кошка по имени Дуся – она главная в доме, главнее всех. Наверное, даже главнее хозяев, которые очень ее уважают. Она внимательно меня осмотрела и, кажется, одобрила. Потом она поспешно отошла, чтобы ее не смяли собаки: Санни, уже пожилая и слегка прихрамывающая, с поседевшей мордой (мама сказала, что это стаффорд), и здоровенная деваха по имени Берта, которая оказалась бразильским мастифом. Они обе, увидев меня, начали извиваться и крутить хвостами, но я их гордо проигнорировал, хотя и слегка опасался: такая наступит случайно – от тебя только мокрое место останется. А потом Художница принесла Малютку. Это была совсем миниатюрная кошечка, мне она понравилась, потому что очень похожа на мягкую игрушку. Толстика, которого так назвали из-за того, что он жуткий обжора, я в тот раз не встретил: хозяева его искали уже целый день, чтобы выдрать за какую-то провинность, и он прятался. С ним я познакомился позже, он оказался маленьким котом, чуть больше Малютки, но очень проказливым. И вороватым.

Кроме встречавших нас кошек и собак, на стенах тоже висели кошки и собаки – плоские, и они не двигались. Это были, как выяснилось, картины Художницы. Оказывается, она пишет в основном портреты животных, называется как-то… анимистка, кажется. Или анималистка. И еще у нее на столе, на диванах валялись какие-то разрисованные бумаги, слегка пахнущие костром (из разговора взрослых я узнал, что это были эскизы, нарисованные угольным карандашом). Кошки и собаки все время пытались на них сесть, и их безжалостно сгоняли.

Выяснилось, что Художница собирается писать мой портрет. Мне пришлось позировать. Не скажу, что это было слишком тяжело, но для меня долго сидеть неподвижно в общем-то непривычно. Сначала Лина приходила к нам домой. Она меня хвалила, говорила, что я отличный объект, а в перерывах играла со мной и давала вкусные кусочки со своей тарелки, прямо с вилки (от Мамы дождешься, как же!). Но еще больше мне понравилось позировать, когда мы с Мамой ездили к ней.

Сначала мы долго гуляли в лесу вместе с Санни и Бертой – Мама и Лина решили, что меня нужно хорошенько «угулять», чтобы я меньше вертелся. Я быстро понял, что собаки Художницы меня не обидят, несмотря на свои размеры. Санни ступала очень аккуратно, несмотря на хромоту, а от неуклюжей Берты легко было увернуться. Эта прогулка в лесу доставила мне истинное удовольствие – так весело проводить время в хорошей компании! А как забавно было наблюдать, как Санни, взяв в пасть большую палку, сзади подкралась к нашим Мамам, тихо бредшим по дорожке, мирно беседуя, и, набрав скорость, внедрилась между ними и обеих подбила под коленки своей дубиной!

Набегавшись, мы вернулись к Художнице домой, где всех нас ждал сытный обед. А после обеда меня уложили на диван, положили передо мной симпатичную Малютку, чтобы мне не было скучно, и Художница встала за мольберт. Мама же была занята тем, что сгоняла с дивана собак и кошек, которые пытались устроиться рядом, дабы они не мешали творить. Исключение было сделано только для Санни, которая уютно устроилась под боком у Мамы и касалась меня лапой, а Берте, как выяснилось, вообще запрещено забираться на диваны, она слишком большая и тяжелая.

Мы с Мамой несколько раз приезжали позировать, и готовый портрет теперь висит у нас в гостиной, а его копия – в квартире хозяев Мурзавецкого. Мне даже жаль, что все завершилось, мне эти сеансы понравились. И скучно мне не было. Я прислушивался к разговорам, которые вели между собой Мама и Художница. Человеческий язык все-таки не мой родной, я далеко не все понимаю, да мне обычно и неинтересно. Все, что мне нужно знать, я и так знаю. Каждая собака умеет считывать информацию прямо из мыслей своих хозяев. Мне, например, неохота дежурить на кухне каждый раз, когда Мама готовит, в надежде, что она уронит какой-нибудь вкусный кусочек, но зато я всегда через стенку ощущаю, когда она, устав от готовки, усаживается перекусить – и я тут как тут! Но когда Мама и Художница болтали между собой, я заинтересовался, хотя они говорили в основном о предметах отвлеченных, не связанных с едой и прогулкой.

О работе, например. Интересно, что люди любят больше – работать или говорить о работе? По-моему, говорить. Я наконец понял, что такое работать – это делать что-то нужное и полезное. Я не понимаю, почему игра – это не работа, если это мне нужно и всем, по-моему, полезно, но Мама, когда я лезу к ней с игрушкой, часто говорит, что ей некогда играть, потому что надо работать. Так как я по вполне понятной причине не могу задавать вопросы, то из разговоров вынес смутное впечатление, что работа – это то, что делается не играючи, а серьезно, с напряжением всех сил. Теперь я понимаю, почему Папа приходит вечером такой злой и голодный.

Более того, наши мамы рассказывали друг другу разные истории о собачьей работе. Оказывается, существуют мои собратья, которые работают, и их за это очень ценят и даже награждают орденами и медалями! (Тут уж я ушки навострил, тем более что это просто сделать: Папа говорит, что у меня не уши, а радары.) Самая обычная собачья работа – это охрана. Надо охранять хозяйское добро от злоумышленников. Берта, по-моему, самая настоящая охранная собака. При мне она не дала Толстику своровать со стола пирог, который Мама принесла и поставила на стол в кухне. После этого мы все пошли в кабинет и не заметили, как кот пробрался в кухню. Он уже подбирался к пирогу, но Берта была на страже и стащила его со стола, правда, вместе со скатертью, в которую Толстик вцепился когтями, с посудой и самим пирогом. В результате кота с позором изгнали, наши хозяйки подобрали осколки, а остатки пирога отдали нам. Вкусный пирог, правда, с сыром, а я больше люблю с мясом.

Но в тот же день Берта продемонстрировала настоящую охранную работу («настоящая» – это так хозяйки говорили, как будто бывает ненастоящая!). В дверь позвонили, и Художница, ожидавшая дочь, пошла ее открывать, не заметив глухого рычания Берты. Старушка Санни в это время сладко спала, но, заслышав звонок, тут же вскочила и помчалась в переднюю. Но, против ожидания, за дверью оказалась не девушка Лиза, а две незнакомые женщины в длинных пышных юбках – потом я узнал, что это были цыганки. Одна из них уже сделала было шаг за порог, но в это время Берта с рыком совершила бросок, а Художница, успев поймать ее за ошейник, повисла у нее на шее. Цыганки с визгом отступили, и дверь захлопнулась. Я тоже принял посильное участие в этом эпизоде – носился под ногами у всех с громким лаем (у меня низкий бас); правда, сначала я решил, что это гостьи и мы будем играть. Хозяйки нас всех похвалили и даже дали по кусочку сосиски. Из их разговора я узнал, что наши несостоявшиеся посетительницы, скорее всего, те самые воровки, которые уже обчистили несколько квартир в этом доме.

Значит, я тоже гожусь для сторожевой службы! Мама сказала Художнице, что при каждом звонке в дверь Тимоша (то есть я) поднимает такой радостный лай, что любой злоумышленник испугается, не зная, что он радостный.

Одна из важных составляющих охранной работы – это защита хозяина. Охрана его тела. Собака-телохранитель – это чуть ли не высшая степень собачьей ответственности. Главное – не дать своего Человека в обиду любым злоумышленникам. Правда, при этом надо отличать врагов от друзей, а это бывает сложно. Поэтому на всякий случай надо охранять хозяина ото всех, а потом уже разбираться. Некоторые собаки, такие как лабрадоры, всех считают друзьями, поэтому толку от них в этом деле никакого. Зато есть собаки, у которых это в крови. Например, алабаи. У меня только один знакомый алабай – это сука по имени Вайдат, ее хозяйка – Мамина подруга по имени Птичка. Не понимаю, почему ее так зовут, ведь крыльев у нее нет, но, оказывается, у нее есть и человечье имя, а Птичка – это что-то вроде клички. Она при мне приходила к Художнице позировать. Мне Вайдат не понравилась, потому что Мама стала с ней лизаться и говорить, какая она умная и красивая. Телячьи нежности! Не думайте, что я ревную, но что в этой алабайке красивого? Подумаешь, вся белая, но не пушистая, и уши какие-то обгрызенные, несолидные. А что защищает своих – так для этого она и рождена!

Неправда, что охранную службу могут нести только крупные собаки. Ничуть нет! Мама рассказывала об одном фокстерьере, который ночью проснулся, обнаружив, что в квартиру проникли злодеи. Он выждал момент, подпрыгнул и вцепился в одного из грабителей. Хозяева пробудились ото сна, только когда услышали его дикий крик, и вызывали они уже не милицию, а скорую, тем более что второй подельник сбежал. А еще, оказывается, даже йорки могут защищать хозяев. Где-то в Англии преступник решил ограбить почту, и маленькая йоркширка, увидев, что бандит наставил на ее хозяйку-почтмейстера пистолет, выпрыгнула из-под прилавка, бросилась на грабителя и подняла такой лай, что тот решил убраться подобру-поздорову. Ну, насчет лая – это преувеличение. Йоркское тявканье скорее похоже на визг. И не верю я в эту историю. Не хватило бы у йорка, тем более у девчонки, на это пороху. Вот я – это другое дело.

Однажды я смог защитить своих хозяев от целой команды спортсменов. Это было в лесу. Мы после прогулки расположились отдохнуть на пригорке; гуляли мы долго, родители устали, я тоже решил для разнообразия прилечь. Недалеко от нас, за жидкими деревцами, проходила дорожка, и я вдруг услышал вдали топот ног, который становился все ближе и ближе. Я решил, что пора заявить о себе и прогнать тех, кто бежал к нам, и с громким лаем выбежал из-за кустов. Результат был поразительный! Бегущие люди – это были очень крупные мужчины в трусах и майках – все как один остановились, а потом стали издавать громкие звуки, похожие на ржание (в бытность мою бездомным псом мне приходилось ночевать и на конюшне). Один из них, схватившись за живот, даже заплакал и сквозь слезы произнес:

– Никогда не слышал, чтобы зайцы лаяли!

Вот какого страху я на них нагнал! Родители мои смеялись и хвалили меня за отвагу, с которой я их защищал. Мама потом говорила, что я сорвал тренировку целой волейбольной команды.

Художница рассказывала еще много любопытных вещей. Оказывается, большинство терьеров – охотничьи собаки, а я и не знал. Йоркширские терьеры, например, были выведены для охоты на крыс. Это надо же! Если наша Лулу, та, что в ботиночках, увидит когда-нибудь крысу, то упадет в обморок. Впрочем, и мой приятель Найк наверняка испугался бы крысы, он и лягушек боится. А ведь таксы, оказывается, «норные» охотники! Я, конечно, никого не боюсь, но душа к охоте у меня никогда не лежала. К тому же я вообще не люблю охотничьих собак. Однажды в нашем парке два таких пса приняли меня за зайца: сначала они меня гоняли, а потом катали, до тех пор, пока Папа меня у них не отнял. Не больно, но по самолюбию ударило сильно.

Сеансы позирования продолжались, продолжались и разговоры Мамы с Художницей. Оказывается, Мама не просто стучала по клавишам, но писала книгу про собак и других четвероногих, а Художница делала к ней рисунки. И они все время обсуждали, что бы еще такое придумать, а я прислушивался. Вспоминали они, например, про собак-ищеек. Это те собаки, которые по запаху найдут кого угодно и что угодно. Много таких собак служит, они ищут преступников, выискивают взрывчатку и наркотики. Как-то Мама показала мне фотографию полицейского пса в кителе, даже с погонами, который получал орден за поимку злодея. Но я принципиально не хотел бы носить погоны – я вам не овчарка какая-нибудь! Правда, я не прочь поискать вещи, потерянные хозяевами, но что именно? Вот Мама уже неделю ищет свою ветровку во всех шкафах, даже попросила меня ей помочь… «Ищи!» А как ей сказать, что она ее оставила на скамейке в парке? Тут недавно мне представился случай отличиться, но ничего не вышло. Младший хозяин Цунами в очередной раз где-то забыл свой рюкзачок вместе со всеми документами. Он с самого щенячества вечно что-то теряет. Но рюкзачок нашел не я – дворничиха тетя Катя подобрала его на детской площадке. Обидно, мы с Мамой так часто проходили мимо, а я не учуял!

А еще есть ездовые собаки – те, которые таскают на себе санки с хозяевами и вещами. Тяжелая, надо сказать, работа. Когда мы встречаем на прогулке собак с пушистыми хвостами и голубыми глазами, Мама мне говорит, чтобы я к ним не клеился, что это хаски, ездовые собаки, и их надо уважать. По Маме, всех собак повыше меня надо уважать! За что, спрашивается? Ни разу не видел, чтобы эти хаски кого-то или что-то тащили. Вот Берту в качестве ездовой собаки однажды видел. Как-то раз зимой младшая хозяйка запрягла ее, правда, не в сани, а в лыжи, и Берта добросовестно ее везла по тропинке, но потом увидела в стороне свою врагиню, черную терьершу, обо всем позабыла, резко повернулась, вывалив хозяйку в снег, и помчалась разбираться. И правильно сделала, выкупав Лизу в снегу! Нечего эксплуатировать собачий труд! Однажды мы в лесу встретили двух маленьких девочек, которые с трудом тащили санки; на санках лежала бархатная подушка, а на подушке – толстый-претолстый пушистый кот, который лениво озирал мир вокруг. Вот это я понимаю! Когда эти ездовые девочки вырастут, из них выйдут отличные хозяйки.

Меня не вдохновил и рассказ о героических ездовых собаках. Где-то на Аляске (это, кажется, в Америке, далеко-далеко) во время страшной пурги упряжка собак срочно должна была доставить в городок золотоискателей, где все люди заболели дифтерией, лекарство. Человек гнал упряжку вперед, собаки не выдерживали темпа, падали, и погонщик их оставлял прямо на снегу (сволочь!). В конце концов он сам не выдержал, потерял сознание и упал на сани (они там нартами называются). Вожак, его Балтом звали, самостоятельно нашел дорогу и в гордом одиночестве довез и груз, и хозяина до места назначения, несмотря на снежную бурю. Потом ему люди памятник поставили – героическому псу, спасшему город.

Подумаешь, памятник! Чур меня! Да если бы я совершил какой-нибудь подвиг, ну спас кого-нибудь (лучше всего Маму, но можно и Папу), я бы открещивался от памятника всеми силами. Памятники нынче делает только Зураб Церетели, а я слишком хорошо знаком с его творчеством.

У Мамы и Художницы есть служебные билеты в зоопарк, и как-то раз Мама меня туда пронесла контрабандой – то ли не с кем было меня оставить, то ли хотела меня кому-то показать. В тот день мы с Мамой и Художницей совершили экскурсию по зоопарку. Мне там очень понравилось – столько разных зверей, столько различных запахов! Правда, по большей части Мама меня держала под мышкой, наверное, боялась, что я съем какого-нибудь там льва (лев произвел на меня большое впечатление, я на него залаял, и мама меня тут же схватила и унесла). Кстати, там меня познакомили с родственниками – разными волками. Художница рисовала неких волков под псевдонимом «гривистые», и взрослые ими восхищалась, а мне они показались какими-то нелепыми – странные собаки на непропорционально длинных тощих ногах, прямых, как палки, и все время приплясывают. По-моему, наши лапы должны быть покороче, ну вот как у меня, и чуть кривоваты, самую малость – тогда положение тела более устойчиво. Зато настоящие волки мне глянулись, я им даже простил некоторое сходство с ненавистными немецкими овчарками – приятно числить в своих предках таких величественных зверей!

Но я отвлекся: я ведь хотел описать свое впечатление от Церетели. День был солнечный, мы медленно шли, я наслаждался прогулкой, как вдруг на меня упала темная тень. Я оторвался от изучения местных ароматов, поднял голову – и увидел черную и страшную многоголовую громадину. Эта огромная махина заслонила все солнце! Я не стал долго ее рассматривать, а зарычал, пытаясь напугать, и на всякий случай забежал за Маму – а вдруг я этой твари не понравился и она на меня набросится?! Мама и Художница почему-то расхохотались, Мама стала меня уверять, что эта штука не кусается, а Художница заметила:

– У него прекрасное эстетическое чутье: судя по всему, он так среагировал на жирафа со сломанной шеей.

Так я узнал, что «это» – всего лишь монументальная скульптура работы Великого Скульптора, что он лепит один такой монумент в день и все памятники в Москве – дело его рук. Наверное, у меня и взаправду развилось прекрасное эстетическое чувство, все-таки вокруг меня люди все больше творческие, я живу в соответствующей атмосфере – недаром все вокруг твердят, какой я красавец, – но, будь я просто тупым таксом, как мой враг Муля, я бы все равно не хотел, чтобы меня изобразили в виде здоровенного полубульдога-полупуделя, да еще со свихнутым позвоночником!

В общем, не хочу я быть собакой-спасателем. А почему бы мне не писать книги, как Писательница и моя Мама? Как-то раз они при мне говорили на свои профессиональные темы, и Мама рассказывала, как она прочла в интернете, что, оказывается, за одну Великую Детективистку пишет на самом деле ее мопс. Что-то еще она говорила про «чугунную задницу», но я не понял. Я знаком с несколькими мопсами во дворе, у нас с ними нейтралитет. Мне их физиономии не нравятся: круглые и морщинистые, носа вообще не видно. Если хвост вовсе не обязателен, то нос у собаки должен быть! Ведь всюду нужно сунуть свой нос, все разнюхать… Так вот, у этих мопсов такой самодовольный и высокомерный вид, как будто они тоже писатели! А если серьезно, стучать по клавиатуре Маминого компьютера я уже умею, Мама, правда, сердится, говорит, что я что ни попадя отправляю в корзинку. (Где она, эта корзинка? Я один раз даже проверил после ее слов свою корзину с игрушками – нет, увы, там ничего не прибавилось.) Осталось только научиться писать на человечьем языке…

А может, мне лучше не писать самому, а просто вдохновлять Маму? Чем я хуже Мурза? Впрочем, я и так ее вдохновляю – недаром она пишет о собаках! А раньше, между прочим, писала о людях. Вот какой прогресс!

Но потом я как-то услышал, как Мама и Художница рассуждают о животных-целителях. Оказываются, кошки все медицинские, а собаки – нет. Обидно проигрывать кошачьему племени… И тут меня осенило – я-то ведь песик лечебный! Я зализываю все ранки, и они тут же заживают! Особенно я люблю зализывать Мамины колени, она их все время разбивает. Стоит мне на прогулке что-то увидеть и потянуть посильнее – и все, она почему-то падает, и для меня находится работа. Иногда я зализываю ей коленки через колготки, она смеется, а чего тут смеяться? Надо ходить с голыми ногами: мы, собаки, так ходим – и почему-то ничего себе не разбиваем. Мама иногда в разговоре со мной спрашивает, почему я ее опрокидываю, а с Бабушкой хожу рядом степенно, как выученная овчарка. Тоже мне сравнение, об овчарках даже думать противно! И неужели она не понимает – Бабушка старенькая и хрупкая: если ее уронишь, то она рассыплется.

А еще, оказывается, я умею снимать стресс. Это когда Мама приходит домой расстроенная, я его с нее снимаю. Но это неправда, я ничего с нее не снимаю, я просто прыгаю от радости, что она вернулась. Вот с Папы как-то раз стащил куртку, когда мне удалось в прыжке зацепиться зубами за карман. Папа, правда, утверждал, что он сам ее сбросил, чтобы я не разорвал. Я не очень понимаю, что такое стресс, раз его нельзя пощупать. Но Мама как-то раз пришла домой в слезах и, прижимая меня к себе, стала говорить, что видеть меня, якобы, такая радость, что весь стресс пропадает. Может, стресс – это то, что она чувствует, когда меня нет рядом? Я без нее тоже очень скучаю, а без обоих родителей – еще больше. Наверное, когда я живу у Бабушки, а они никак не приходят за мной, я тоже нахожусь в этом невидимом стрессе. Не могу сказать, что он без запаха, потому что, когда Мама расстроена, она пахнет совсем по-другому. Но когда хозяева за мной приходят, весь стресс куда-то исчезает, и мы радуемся вместе. Еще из разговора взрослых я узнал, что радость и смех лечат. Значит, я очень сильный целебный пес! Потому что когда мы гуляем, все люди, которых мы встречаем, взглянув на меня, улыбаются и смеются. Я не обижаюсь, я посмеюсь вместе с ними и заодно пообщаюсь.