Энтони Троллоп
Финеас Финн

Серия «Эксклюзивная классика»

Перевод с английского Е. Хузиятовой

Школа перевода В. Баканова, 2023

© ООО «Издательство АСТ», 2025

Том 1

Глава 1
Финеас Финн решает баллотироваться в парламент от округа Лофшейн

Доктор Финн из Киллало, что в графстве Клэр, был так же хорошо известен в округе, то есть в пределах графств Клэр, Лимерик, Типперэри и Голуэй, как и сам епископ, живший в том же городе, да и уважением пользовался не меньшим. Утверждали даже, будто из этих двоих доктор был человеком более состоятельным: территория, которую охватывала его практика, почти не уступала по площади епископскому диоцезу. Действительно, епископ, которого доктор Финн, несмотря на свою католическую веру, имел честь пользовать, всегда говорил, что их епархии совпадают. Итак, доктор Финн – Малахия Финн, если называть его полным именем, – был сельским врачом на западе Ирландии и имел устоявшуюся репутацию. Дела у него и впрямь шли неплохо, хотя уверения друзей, будто живется ему не хуже, чем епископу, были, пожалуй, безосновательны. Даже в наши дни епископство в Ирландии, если его обладатель обитает в родных пенатах, – очень теплое местечко, а доктору Финну каждый грош доставался тяжелым трудом. К тому же содержать семью стоило немалых денег: у доктора было пять дочерей и сын, и в описываемое время никто из них не имел обеспеченного будущего в виде выгодного брака или профессии. Мать и пять сестер чрезвычайно гордились единственным мальчиком в семье – Финеасом, которому предстоит стать нашим героем. Доктор обыкновенно говорил, что утенок его, сколько он может судить, не хуже других, но, чтобы признать в утенке лебедя, потребны доказательства более веские. Из чего можно заключить, что доктор Финн был весьма здравомыслящим человеком.

Мать и сестры уже видели в Финеасе лебедя – благодаря его ранним успехам в колледже. Отец, чья вера была лишена нетерпимости, которую мы в Англии склонны приписывать ирландским католикам, отправил сына в Тринити-колледж в Дублине. Некоторые в окрестностях Киллало – вероятно, пациенты доктора Даггина из Касл-Коннелла, ученого врача, который посвятил жизнь бесплодным попыткам обскакать доктора Финна, – поговаривали, будто Финн-старший не стал бы возражать, если бы сын заделался протестантом и выбрал карьеру преподавателя. Миссис Финн была протестанткой, как и пять мисс Финн, да и сам доктор по пятницам с удовольствием ужинал со своими друзьями-протестантами. Однако – каких бы тайных надежд ни питал отец – Финеаса учеба в Дублине протестантом не сделала. Он вступил в дискуссионный клуб, где на его вероисповедание не смотрели, и там – с легкостью и не без приятности – зарекомендовал себя так хорошо, что после возвращения в Киллало смог заронить в умы матери и сестер идею о своей лебединой природе – идею, к которой названные умы оказались так трогательно восприимчивы.

– Я знаю полдюжины старых болтунов, которые мальчишками блистали в дискуссионных клубах, – сказал доктор.

– Финеас уже не мальчишка, – возразила миссис Финн.

– А болтуны не получают стипендий в колледже, – добавила Матильда Финн, вторая по старшинству из дочерей.

– Папаˊ всегда принижает Финни, – заметила Барбара, самая младшая.

– Ох я тебя принижу, если не будешь слушаться! – Доктор нежно взял Барбару за ухо: младшая дочь была его любимицей.

Нельзя, однако, утверждать, будто доктор и впрямь принижал сына, ведь по достижении двадцати двух лет Финеас получил дозволение отправиться в Лондон и учиться у английского адвоката. Отец предпочел бы, чтобы сын держал экзамен на адвоката в Ирландии, но тот имел иные устремления. Под давлением самого Финеаса и его сестер доктор уступил – не только дал свое благословение, но и заплатил положенный гонорар весьма ученому и умудренному опытом джентльмену из Миддл-Темпла, а также определил сыну содержание в размере ста пятидесяти фунтов в год в течение трех лет. Доктор Финн, однако, был по-прежнему твердо убежден, что по окончании учебы сын должен поселиться в Дублине и практиковать в Мюнстерском окружном суде: будь Финеас хоть стократ лебедем, а все же и ему пойдут на пользу близость к дому и семейные связи.

Финеас провел в Лондоне три года и, как полагается, был принят в адвокатскую палату; ничто, однако, не указывало, что он приобрел – или хотя бы стремился приобрести – сколько-нибудь серьезные познания в области права. Почтенный наставник не спешил хвалить ученика за прилежание, хоть пару раз и отзывался лестно о его способностях. Сам Финеас, приезжая домой на длинные каникулы, тоже не слишком хвастал своим усердием в учении. До семьи Финн в Киллало не долетали слухи о подаваемых им надеждах, по крайней мере на профессиональном поприще. Тем не менее некоторые успехи все же имелись, позволяя матери ожидать большего; успехов было достаточно, чтобы доктор, вопреки собственному разумению, дозволял сыну жить в Лондоне и дальше. Финеас стал членом весьма респектабельного Реформ-клуба и вращался в превосходном обществе. Он был буквально неразлучен с достопочтенным Лоренсом Фицгиббоном, младшим сыном лорда Кладдаха, и на короткой ноге с Баррингтоном Эрлом, личным секретарем (одним из таковых) прославленного премьер-министра из партии вигов, совсем недавно покинувшего пост. Три или четыре раза Финеас ужинал с другим именитым вигом, графом Брентфордом. Все заверяли юношу, что, оставшись практиковать в Англии, он несомненно пойдет далеко – если не в суде и не в адвокатской палате, то снискав какой-нибудь из многочисленных постов, будто созданных для способных молодых юристов. Старый доктор согласился продлить содержание еще на год, хотя в конце второго года был вынужден погасить триста фунтов долгов перед лондонскими кредиторами. Приятели в Киллало, прознав об этом, провозгласили Финна-старшего чрезвычайно снисходительным отцом. Ни одна из его дочерей еще не была замужем, и, несмотря на все, что было сказано выше о финансовом положении доктора, оставь он дела немедленно, их совокупный доход после его смерти не превысил бы пятисот фунтов в год. Поэтому доктор, уже много месяцев поговаривавший о том, чтобы бросить хотя бы родовспоможение, теперь, заплатив долги сына, взялся за работу вновь – к превеликой досаде доктора Даггина, который не преминул отпустить ряд крайне нелестных комментариев о молодом Финеасе.

Итак, по прошествии трех лет Финеас сдал экзамен на адвоката – и сразу же получил письмо от отца, в котором тот подробно расспрашивал его о дальнейших намерениях. Отец рекомендовал сыну поселиться в Дублине и обещал продлить содержание в сто пятьдесят фунтов еще на три года при условии, что тот последует этому совету. Доктор Финн не говорил прямо, что в обратном случае давать деньги перестанет, но это явно подразумевалось. Письмо пришло в тот самый момент, когда был распущен парламент. Лорд де Террьер, премьер-министр от партии консерваторов, который находился у власти целых пятнадцать месяцев (срок почти беспрецедентно долгий), понял, что не может противостоять большинству в палате общин, и распустил ее. Поговаривали, что он предпочел бы и вовсе уйти в отставку, вернувшись в оппозицию с ее легкой славой, но его партия, как следовало ожидать, настаивала, и он решил воззвать к избирателям. Когда пришло письмо от отца, Финеасу в Реформ-клубе как раз предложили баллотироваться в парламент от ирландского округа Лофшейн.

Предложение застало его врасплох – настолько, что, впервые услышав его от Баррингтона Эрла, он буквально потерял дар речи. Баллотироваться в парламент? Ему? Человеку двадцати четырех лет от роду, без гроша в кармане и без какой-либо собственности, пребывающему в зависимости от отца, столь же полной, как и в одиннадцать лет, когда впервые пошел в школу! И притом – от Лофшейна! Депутатом от этого небольшого округа последние двадцать лет был брат почтенного ирландского пэра, старого графа Туллы, – не менее почтенный и благородный представитель местных протестантов и оранжистов. К тому же граф Тулла, которому принадлежал почти весь Лофшейн или по крайней мере земля в его окрестностях, был одним из самых давних и близких друзей Финна-старшего! Лофшейн располагался в графстве Голуэй, но Тулла обычно жил в своем поместье в графстве Клэр, в каких-нибудь десяти милях от Киллало, и неизменно вверял свою подагру, расстроенные нервы старой графини и желудки прислуги заботам доктора Финна. Как мог Финеас баллотироваться от Лофшейна? И откуда возьмутся средства на такое предприятие? То была прекрасная мечта, смелый прожект, при одной мысли о котором за спиной вырастали крылья. Впервые услышав предложение своего друга Эрла в курительной комнате Реформ-клуба, Финеас залился румянцем, как девица, не в силах ответить ничего вразумительного, – так велики были его изумление и радость. Впрочем, румянец скоро погас. Не прошло и десяти минут – и Финеас, по-прежнему сидя на диване рядом с Баррингтоном Эрлом, осознал всю несбыточность затеи и принялся объяснять, что воплотить ее совершенно невозможно. Но, к еще большему его удивлению, собеседник небрежно отмахнулся от трудностей. Лофшейн, по словам Баррингтона Эрла, был настолько мал, что не требовал значительных расходов. В округе было зарегистрировано всего 307 избирателей, и они, живя вдали от цивилизации, остались такими неискушенными, что и думать не думали о возможности подкупа. Достопочтенный Джордж Моррис, представлявший округ двадцать лет, был крайне непопулярен. В Лофшейн он и носа не казал со времени последних выборов, в парламенте никак себя не зарекомендовал и ни разу в жизни не одарил ни шиллингом, ни должностью ни одного из своих земляков.

– Кроме того, он поссорился с братом, – сказал Баррингтон Эрл.

– Неужели?! – воскликнул Финеас. – Не могу поверить, чтобы между ними пробежала кошка!

– Они теперь сами как кошка с собакой. Джордж снова попросил у графа денег, а тот вдруг взял да и отказал.

Баррингтон Эрл далее пояснил, что расходы на выборы покроет партийный фонд, что Лофшейн выбрали именно за дешевизну, а Финеаса Финна – за то, что был надежным и многообещающим молодым человеком. И если кто усомнится, годится ли он на эту роль, вопрос будет улажен. Кандидат должен быть ирландцем и католиком – чтобы жители Лофшейна согласились на него в пику достопочтенному Джорджу Моррису, убежденному протестанту. К тому же «партия» (Баррингтон Эрл подразумевал прославленного политика, под чьим крылом начал политическую карьеру) желала сыскать человека надежного, на чью поддержку можно рассчитывать, а не какого-нибудь ретивого и вздорного любителя фениев с собственными взглядами на права арендаторов и ирландскую церковь, который станет бегать на собрания радикалов в Ротонде.

– Но у меня тоже есть собственные взгляды, – сказал Финеас, снова краснея.

– Конечно, старина, – ответил Эрл, хлопая его по спине. – Не будь их у вас, я бы к вам не обратился. Но ваши взгляды совпадают с нашими, а значит, вы как раз тот, кто нужен нам в Голуэе. Разумеется, вы пойдете от Лофшейна: кто знает, представится ли подобный случай вновь.

На этом разговор был окончен, и Баррингтон Эрл удалился – без сомнения, подыскивать кандидатов для других округов, – а Финеас Финн остался наедине со своими мыслями.

Стать членом британского парламента! Именно эта амбиция придавала ему энтузиазма во время жарких дебатов в двух дискуссионных клубах, к которым он принадлежал. Иначе к чему, в конце концов, все эти пустые разговоры? Он и еще три-четыре человека, называвшие себя либералами, сходились с другой группой, именовавшейся консерваторами, чтобы вечер за вечером спорить на ту или иную глубокомысленную тему без надежды убедить друг друга или добиться какого-либо осязаемого результата. Но каждый втайне уповал на то, что их собрания – лишь подготовка для восшествия на иную, более важную трибуну, для вхождения в клуб, где дебаты ведут к действиям, а красноречие имеет подлинную власть, даже если не убеждает непосредственного оппонента.

Заикаться о своих мечтах – хотя бы про себя – Финеас, конечно, не осмеливался. Чтобы для него забрезжила надежда, предстояло немало потрудиться на ниве юриспруденции. Кроме того, он постепенно начал приходить к мысли, что адвокатура не сулит немедленных радужных перспектив, и пока не сделал и первых шагов на этом поприще. На что же было ему рассчитывать в политике?

И вот сейчас то, что он считал наивысшей на свете честью, вдруг оказалось в пределах досягаемости и само шло к нему в руки! Решись он довериться Баррингтону Эрлу, шевельни он пальцем – и мог бы уже через два месяца заседать в парламенте. Но кому, как не Баррингтону Эрлу, и верить в таких делах? Ведь тот посвятил политике всю жизнь. Если уж он обратился к Финеасу, так, видно, настроен серьезно и сам верит в успех. Значит, шанс и правда есть, шанс снискать великую славу – если бы Финеас только мог им воспользоваться!

Но что скажет отец? Будет против, конечно. А вздумай Финеас возражать, лишит содержания. Да и что это за содержание! Может ли человек заседать в парламенте и жить на сто пятьдесят фунтов в год? С тех пор как долги были оплачены, Финеас успел наделать новых, пусть и незначительных. Какие-то мелочи портному, что-то сапожнику, да еще что-то торговцу, у которого покупал перчатки и рубашки; и все же он с поистине ирландским упорством делал все возможное, чтобы избежать задолженностей, и жил очень экономно: завтракал чаем с булочкой, а обедал за шиллинг в закусочной, в тупике неподалеку от Линкольнс-Инн [1]. Где он станет обедать, если жители округа Лофшейн проголосуют за него на парламентских выборах? Тут он вполне правдоподобно представил себе страдания человека, который в начале жизни очутился слишком высоко на социальной лестнице – умудрившись вскарабкаться наверх раньше, чем научится удерживаться на ступеньках. Наш герой, как можно видеть, был совсем не глуп и не склонен к излишнему прожектерству. Он знал: вздумай он пойти по предложенному пути – с большой вероятностью потерпит полный крах и разорение, не достигнув и тридцати. Ему доводилось слышать о людях без гроша в кармане, которые попали в парламент и закончили именно так, – двух-трех он мог назвать, не сходя с места: их утлые суденышки, не выдержав чрезмерной оснастки парусами, пошли ко дну от первой же крупной волны. Но, с другой стороны, не лучше ли так, чем не иметь парусов вовсе? Эти несчастные, по крайней мере, попытали удачи. Финеас уже успел сдать экзамен на адвоката, а перед адвокатом в парламенте открывается столько возможностей! И помимо тех, кого раннее возвышение полностью разорило, он знал и других – кто, пойдя в молодости на риск, сумел сколотить состояние. Финеас готов был провозгласить, что умер бы счастливым, если бы только смог стать депутатом, если бы хоть раз получил письмо, где после его имени стояло бы «член парламента». В бою воинам порой приходится рисковать, идя на верную гибель. Но там, где трое погибнут, один все-таки прорвется – и будет до конца дней с гордостью носить Крест Виктории. Не так же ли и он сейчас? Для него прозвучал боевой клич, и он не убоится опасности!

На следующее утро Финеас, как и было договорено, вновь встретился с Баррингтоном Эрлом, после чего отправил отцу следующее письмо:

Реформ-клуб, февраль 186– г.

Дорогой отец,

боюсь, содержание этого письма вас удивит, но надеюсь, что, прочитав его до конца, вы признаете мою правоту. Вам, без сомнения, известно, что в ближайшее время парламент будет распущен и к середине марта объявят всеобщие выборы. Мне предложили баллотироваться от округа Лофшейн, и я согласился. Предложение исходит от моего друга Баррингтона Эрла, личного секретаря г-на Майлдмэя, и сделано от имени политического комитета Реформ-клуба. Стоит ли говорить, что я нипочем не помыслил бы о подобном, когда бы не заручился твердым обещанием поддержки, и даже сейчас выбросил бы из головы эти мысли, не будь я уверен, что на меня не ляжет бремя расходов. Конечно, я ни в каком случае не стал бы просить вас их оплатить.

Но, получив такое предложение, я чувствую, что отказаться было бы с моей стороны трусостью. Я не могу относиться к нему иначе, как к большой чести. Признаюсь, я питаю склонность к политике и всегда изучал ее с огромным интересом. («Молодой дуралей!» – читая это, сказал себе отец.) На протяжении многих лет я обращал мысли к парламенту как к своему будущему поприщу. («Обращал мысли! Хотел бы я знать, обращал ли он мысли к тому, на что будет жить!») Случай представился мне гораздо раньше, чем я стал его искать, но разве это причина, чтобы его отбрасывать? Что до моей профессии, я нахожу, что адвокату, получившему депутатский мандат, доступно многое, а практике это отнюдь не помеха. («Конечно, коли уже успел сделать карьеру», – заметил доктор.)

Больше всего я колебался из-за вашей давней дружбы с лордом Туллой, чей брат занимал это место многие годы. Но, похоже, Джордж Моррис должен уйти – или, по крайней мере, ему должен противостоять кандидат от либералов. Не будь меня, выдвинут кого-нибудь еще; полагаю, лорд Тулла слишком благороден, чтобы поссориться из-за этого со старинным приятелем. Если ему так или иначе суждено потерять свой округ, чем я хуже любого другого преемника?

Могу вообразить, дорогой отец, что вы скажете по поводу моего неблагоразумия, и, признаюсь, мне нечего вам возразить. Со вчерашнего вечера я не раз повторял, что, вероятно, обрекаю себя на разорение. («А не думал ли он, что со всей вероятностью обрекает на разорение меня?» – хмыкнул доктор.) Но ради такой цели я готов и к этому. У меня на попечении никого нет; следовательно, я могу распоряжаться собой, как пожелаю, если это не опозорит наше имя. Я ни словом вас не упрекну, если вы решите отказать мне в содержании. («Премного благодарен!») В таком случае я постараюсь заработать на жизнь пером. Мне уже приходилось немного писать для журналов.

Передайте мои уверения в любви маменьке и сестрам. Я скоро увижусь с ними, если вы согласитесь принять меня во время выборов. Быть может, будет лучше сказать, что я твердо решился предпринять то, о чем пишу, если только комитет Реформ-клуба не откажется от своего слова. Я взвесил все и нахожу: награда настолько весома, что я готов пойти на любой риск, дабы ее получить. С моими политическими взглядами я положительно обязан это сделать. Теперь, когда мне улыбнулась судьба, я просто не в силах сидеть сложа руки. Ожидаю с нетерпением вашего ответа.

С бесконечной сыновней любовью,

Финеас Финн

Что бы ни подсказывал отцу здравый смысл при чтении письма, подозреваю, гордость за сына возобладала над негодованием и доктор Финн был скорее доволен, чем наоборот. Его жена и дочери, услышав новость, всецело приняли сторону молодого человека. Миссис Финн сразу же выразила мнение, что парламент обеспечит ее сыну блестящую карьеру и что у такого именитого адвоката отбоя не будет от клиентов. Сестры заявили, что Финеасу, во всяком случае, нужно дать шанс, и практически настаивали, что с отцовской стороны препятствовать исполнению его мечты будет жестоко. Напрасно доктор доказывал, что членство в парламенте может быть полезно для того, кто уже составил репутацию в профессии, но не для начинающего адвоката, что Финеас, добившись успеха в Лофшейне, вовсе забросит мысль о заработке (что для человека столь бедного безрассудно) и что, в конце концов, соперничество с семьей Моррис станет черной неблагодарностью по отношению к лорду Тулле. Миссис Финн и девочки нипочем с ним не соглашались, да и сам доктор готов был поддаться тщеславию, которое пробуждала в нем мысль о будущем положении сына.

Тем не менее он написал письмо, настоятельно советуя Финеасу отказаться от своего прожекта. Впрочем, он сам осознавал: письмо вышло не таким, чтобы ожидать от него успеха. Доктор Финн увещевал, но не приказывал, не угрожал лишить сына содержания и не сказал явным образом, что тот вознамерился выставить себя ослом. Он ограничился разумными доводами, и Финеас, получив письмо, конечно же, почувствовал, что оно равносильно дозволению. На следующий день подоспело и послание от матери, проникнутое любовью и гордостью; миссис Финн была не из тех женщин, что способны в вопросах воспитания сына пойти наперекор супругу, поэтому не утверждала, будто Финеасу нужно баллотироваться непременно, но выражала всю поддержку и ободрение, которые ее любовь и гордость могли подсказать. «Ты, конечно, приедешь к нам, – писала она, – если и впрямь решишься пойти на выборы. Мы будем так рады тебя видеть!» Финеас успел было погрузиться в сомнения и попросить у Баррингтона Эрла неделю на раздумья, но благодаря совместному эффекту двух писем вновь преисполнился уверенности. Он понял главное: мать и сестры поддерживают его смелое начинание всей душой, и даже отец не расположен чинить ему препятствия.

– Я решился поймать вас на слове, – в тот же вечер сказал он в клубе Баррингтону Эрлу.

– На каком слове? – переспросил тот, ибо одновременно преследовал слишком многих зайцев, чтобы постоянно думать о Лофшейне и Финеасе Финне, а быть может, не желал обнаруживать по их поводу излишнего нетерпения.

– Насчет Лофшейна.

– Прекрасно, старина. Мы непременно проведем вас в парламент. Указ о выборах в Ирландии выйдет третьего марта, и чем скорее вы окажетесь на месте, тем лучше.

Глава 2
Финеас Финн избран депутатом от Лофшейна

Одна большая трудность, связанная с выборами, чудесным образом испарилась при первом же соприкосновении. Доктор Финн был человеком храбрым и отнюдь не робел перед своими родовитыми друзьями. Едва получив от сына второе письмо, где тот подтверждал, что решился действовать, чем бы это ни обернулось, он отправился в Каслморрис поговорить со старым графом. Лорд Тулла имел вспыльчивый нрав, и доктор ожидал ссоры, но готов был ее перенести. Он не чувствовал себя обязанным графу, за время длительного знакомства сделав тому не меньше добра, чем получил, и теперь соглашался с сыном в том, что, если уж от Лофшейна должен идти либеральный кандидат, то никакие воспоминания о назначенных пилюлях и притираниях не должны помешать Финеасу стать этим кандидатом. Другие соображения могли быть помехой, но никак не это. Граф, вероятно, придерживался иного мнения, и доктор счел своим долгом сообщить ему о новостях самолично.

– Черт подери! – воскликнул, выслушав его, лорд Тулла. – Тогда вот что я вам скажу, Финн: я его поддержу.

– Поддержите?!

– Именно! Почему нет? Надеюсь, в округе меня не так сильно ненавидят, чтобы мое вмешательство ему навредило. По крайней мере в одном я уверен: я нипочем не стану стараться для Джорджа Морриса.

– Но, милорд…

– Ну-ну, продолжайте.

– Как вы знаете, сам я всегда был далек от политики, но мой Финеас идет от другой партии.

– Черта с два я буду на это смотреть. Взять мою партию: разве она для меня хоть что-то хорошее сделала? Поглядите на моего кузена Дика Морриса. Во всей Ирландии не найдется священника, который так поддерживал бы консерваторов! И что же? Они отдали приход в Килфеноре какому-то выскочке без роду и племени, хотя я не погнушался замолвить за кузена словечко. Чтоб я еще когда попросил их о чем-нибудь!

Доктор Финн, который знал о долгах Дика Морриса и был знаком с его манерой проповедовать, отнюдь не удивился решению представителя консервативной партии, распределявшего приходы Ирландской церкви, однако счел за лучшее промолчать.

– Ради Джорджа я больше и пальцем не шевельну, – продолжал граф. – О том, чтобы он баллотировался от Лофшейна, не может быть и речи. Мои арендаторы за него все равно не проголосуют, даже если бы я их лично уговаривал. Питер Блейк (мистер Питер Блейк был управляющим старого графа) сказал мне всего неделю назад, что это будет бесполезно: времена уже не те. Что до меня – я бы хотел, чтобы округ лишили представительства. Да пусть всю Ирландию лишат представительства и назначат военного губернатора! Какая польза от таких депутатов, как наши? На десять человек не сыщется ни единого джентльмена. Пусть идет ваш сын. Я сделаю для него что смогу – хотя, видит бог, могу я немного. Передайте ему, пусть заглянет ко мне с визитом.

Пообещав, что Финеас приедет в Каслморрис, доктор распрощался с лордом Туллой – не особенно, впрочем, польщенный, ибо чувствовал: старик едва ли сочтет его сына, буде того изберут, исключением, способным уравновесить никчемность остальных представителей графства. Тем не менее самое серьезное препятствие на пути Финеаса было устранено. Доктор ехал в Каслморрис не для того, чтобы агитировать за сына, однако вышло именно так, и притом весьма успешно. Вернувшись домой и рассказывая о произошедшем жене и дочерям, он – вопреки себе самому – не мог не торжествовать. Точно Валаам, он отверзал уста, чтобы проклясть, – но вместо этого благословлял. Вечер еще не кончился, а доктор уже рассуждал о перспективах Финеаса в Лофшейне с откровенным энтузиазмом, и на следующий день Матильда написала брату, что граф готов принять его с распростертыми объятиями. «Папаˊ был там и все уладил», – сообщала она.

– Я слышал, Джордж Моррис на выборы не пойдет, – сказал Финеасу Баррингтон Эрл в последний вечер перед отъездом.

– Старый граф не будет его поддерживать. Он хочет поддержать меня.

– Едва ли!

– Уверяю вас. Мой отец знаком с графом двадцать лет и сумел договориться.

– Вы, часом, не собираетесь сыграть с нами шутку, Финн? – с некоторым беспокойством спросил мистер Эрл.

– Какую шутку?

– Переметнуться к нашим противникам?

– И в мыслях не было, – гордо ответил Финеас. – Поверьте, я не стал бы менять своих убеждений ни ради вас, ни ради графа, держи вы хоть полные карманы депутатских мандатов. Если я пойду в парламент, то лишь как убежденный либерал – делать все, что в моих силах, для страны, а не просто поддерживать партию. Я говорю это вам и то же самое скажу графу.

Баррингтон Эрл с досадой отвернулся. Подобная риторика ему претила – так же, как любому порядочному человеку, пожившему в этом мире, претит фальшивый пафос. Мистер Эрл был человеком вполне порядочным. Никакие земные блага не заставили бы его предать Уильяма Майлдмэя, своего дядюшку по материнской линии и прославленного в то время министра-вига. Он был готов работать за вознаграждение или без, по-настоящему ревностно относился к делу и не просил слишком многого для себя. У него имелось некое смутное убеждение, что для страны будет куда лучше, если у власти будет мистер Майлдмэй, а не лорд де Террьер. Он верил, что либеральная политика для англичан полезна, а партия Майлдмэя и либеральная политика – одно и то же. Было бы несправедливо отказывать Баррингтону Эрлу в патриотизме. Но идею о независимых депутатах в парламенте он ненавидел всей душой и, когда ему говорили о ком-либо, что тот голосует за меры, а не за людей, считал такого человека обманчивым, как вода, и переменчивым, как ветер. Хорошего от подобных политиков ждать не приходилось, зато плохого – с превеликой вероятностью. Они были для Баррингтона Эрла данайцами, от которых он побоялся бы принять в дар даже голоса. Парламентские отшельники, то есть депутаты, не присоединившиеся ни к одной из партий, были ему неприятны, а на раскольников внутри партии он смотрел с презрением, как на плутов или идеалистов. Порядочному оппоненту-консерватору он пожал бы руку почти с такой же готовностью, что и союзнику-вигу, но человек, который был ни рыба ни мясо, его отвращал. Баррингтон Эрл видел парламентское правление так: палата общин должна быть разделена четкой линией и каждый депутат обязан стоять по ту либо другую сторону. «Если вы не со мной, то будьте, по крайней мере, тогда против меня», – желал бы он сказать каждому представителю британского народа от имени лидера своей партии. Дебаты он находил полезными для воздействия на людей сторонних, то есть для создания общественного мнения, которое пригодится в дальнейшем, на следующих выборах, но не считал, что они должны влиять на голосование по каким-либо важным вопросам. Такое влияние было бы опасным, революционным и едва ли не противоречащим принципам парламентаризма. Голос члена партии принадлежал ее главе – за исключением разве что отдельных пустяковых, но замысловатых вопросов, поднимаемых для развлечения особенно вздорных депутатов. Именно таким образом мистер Эрл представлял себе английскую парламентскую систему и, полуофициально оказывая помощь в поиске возможных кандидатов, вполне естественно, старался выбирать тех, кто разделял его мнение, поэтому заявление Финеаса Финна о намерении сохранять свою позицию так его раздосадовало.

Впрочем, вспомнив, как складывались карьеры других политиков, Баррингтон Эрл решил, что его собеседник молод и неопытен. Самому мистеру Эрлу было сорок лет, и опыт его кое-чему научил. Поколебавшись несколько мгновений, он уговорил себя взглянуть со снисхождением на тщеславие юности – сродни прыти гарцующего жеребенка, которого возмущает даже прикосновение.

– Не успеет закончиться первая парламентская сессия, как он уже будет смиренно тянуть воз в гору под щелканье кнута – и даже ухом не поведет, – после сказал Баррингтон Эрл своему старому другу-парламентарию.

– Как бы он все-таки не переметнулся к нашим противникам, – ответил тот.

Эрл признал, что это был бы неприятный поворот событий. Впрочем, по его мнению, старый лорд Тулла едва ли мог замыслить столь хитроумный план.

Финеас отправился в Ирландию и провел предвыборную кампанию в Лофшейне. Он навестил лорда Туллу и выслушал от почтенного аристократа немало вздора. Тут мы должны признаться, что Финеас предпочел бы нести вздор сам, но граф быстро осадил его:

– С вашего позволения, мистер Финн, о политике мы говорить не будем, я ведь уже сказал, что действую вовсе не из политических соображений.

Финеасу так и не удалось в графской гостиной Каслморриса выразить свои взгляды на управление страной. Впрочем, его время должно было вскоре прийти, и потому он безропотно слушал разглагольствования старого лорда о грехах его брата Джорджа и недостаточной родовитости нового окружного викария Килфеноры. В завершение встречи граф заверил Финеаса, что нисколько не обидится, если за того проголосуют жители Лофшейна. Что те и не замедлили сделать – быть может, по причине, приведенной в одной из консервативных дублинских газет, которая заявила, что во всем виноват Карлтонский клуб [2], не приславший подходящего кандидата. О произошедшем много говорили и в Лондоне, и в Дублине, возлагая ответственность совокупно на Джорджа Морриса и его старшего брата. Тем временем наш герой надлежащим порядком получил место в парламенте как депутат от Лофшейна.

Семья Финн в Киллало не могла сдержать ликования – полагаю, обратное противоречило бы человеческой природе. Утенок из подобной стаи, попав в парламент, и правда может быть сочтен настоящим лебедем. У доктора имелись опасения – серьезные опасения – и недобрые предчувствия, но Финеас выиграл выборы, и с этим приходилось считаться. Мог ли отец отказаться пожать ему руку или лишить родительской помощи – притом что сын удостоился привилегии, недоступной большинству молодых людей в стране? Поэтому доктор Финн взял из своих сбережений сумму, достаточную для погашения имеющихся задолженностей (они были невелики), и пообещал выплачивать Финеасу двести пятьдесят фунтов в год до конца парламентской сессии.

В Киллало жила вдова по имени миссис Флад Джонс, растившая дочь. Имелся, впрочем, и сын, которому предстояло вступить во владение Фладборо, имением покойного Флоскабеля Флад Джонса, как только будут выплачены все долги; однако в описываемое время он служил в Индии, и его судьба нас не занимает. Миссис Флад Джонс жила со своей единственной дочерью Мэри очень скромно, на вдовью часть наследства; Фладборо, надо сказать, пришло в самое плачевное состояние. Вечером накануне возвращения Финеаса Финна, эсквайра и члена парламента, в Лондон миссис и мисс Флад Джонс пили в доме доктора чай.

– Вот увидишь, он ни капельки не изменится, – обещала Барбара Финн своей подруге Мэри, когда они уединились в спальне Барбары до того, как пригласят к столу.

– Наверняка изменится, – сказала Мэри.

– Уверяю тебя, этого не произойдет, дорогая! Он хороший, порядочный человек.

– Я знаю, что он хороший, Барбара, что до порядочности – я в ней ничуть не сомневаюсь, ведь он ни разу не сказал мне ни единого слова, какого не мог бы сказать любой другой девушке.

– Что за вздор, Мэри!

– Ни разу – это святая правда, такая же, как то, что за нами смотрит Пресвятая Дева… впрочем, ты-то в Пресвятую Деву не веришь.

– Бог с ней, с Пресвятой Девой.

– Но это правда, Барбара, – ни словечка! Меня с твоим братом ничто не связывает.

– Тогда надеюсь, что свяжет – еще до конца вечера. Он гулял с тобой весь день вчера и позавчера.

– Отчего же нет? Ведь мы знаем друг друга всю жизнь. Но, Барбара, молю тебя, умоляю, не говори об этом никому-никому!

– Я-то? Да я скорее себе язык отрежу!

– Не знаю, зачем я позволяю тебе болтать эти глупости. Между мной и Финеасом никогда ничего не было… между мной и твоим братом, я имею в виду.

– Уж я знаю, кого ты имеешь в виду.

– И я совершенно уверена, что никогда не будет! Чему тут быть? Он станет вращаться среди важных людей и сам заделается важным человеком. Я знаю, есть какая-то леди Лора Стэндиш, которой он очень восхищается…

– Какая еще леди Лора?

– Ты же понимаешь, член парламента может обращать свой взор к самым высотам, – промолвила мисс Мэри Флад Джонс.

– Я хочу, чтобы его высотами была ты.

– Скажешь тоже – «высоты». Заняв такое положение, он может смотреть на меня только сверху вниз, а он до того горд, что никогда на это не согласится. Идем к чаю, дорогая, нас уже, наверное, заждались.

Мэри Флад Джонс была миниатюрной девушкой лет двадцати с мягчайшими волосами – иногда можно было поклясться, что они каштановые, иногда же они казались рыжими; невозможно было вообразить существо более прелестное. В Ирландии немало таких девушек: мужчины, неравнодушные к женской красоте, при виде их уподобляются львам, готовым броситься на добычу. И Мэри, когда лев ей нравился, глядела так, будто добычей стать не прочь. Бывают девицы – красивые, благородные, с безупречными манерами, обладающие всеми возможными достоинствами, – которые до того холодны на вид, что кажется, будто приблизиться к ним не проще, чем отыскать Северо-Западный проход, а храбрец, который на это отважится, будет заслуживать статуи в Афинском акрополе. Но есть и другие, к которым – для мужчины не вовсе бесчувственного – не приблизиться совершенно невозможно. Они манят, как вода в жаркий день, яйца чибиса в марте [3], сигара во время осенней прогулки. Противостоять подобному соблазну никто и не помышляет. Но часто случается, что первое впечатление обманчиво: воды в источнике не зачерпнуть, яйцо не разбить, сигару не зажечь. Именно такой исполненной очарования девушкой была Мэри Флад Джонс из Киллало – однако нашему герою не приходилось изнывать от жажды.

Когда барышни спустились в гостиную, Мэри нарочно устроилась как можно дальше от Финеаса, усевшись между миссис Финн и мистером Элиасом Бодкином из Баллинасло – молодым помощником доктора Финна. Впрочем, хозяйка и ее дочери, как и весь Киллало, знали, что мистера Бодкина Мэри недолюбливает. Она даже не удостоила его улыбки, когда он передал ей блинчики, зато расцвела через пару минут, стоило Финеасу обосноваться позади нее. Через пять минут она уже развернулась так, чтобы оказаться с ним и его сестрой Барбарой в уголке, а еще через две Барбара вернулась к мистеру Элиасу Бодкину, и Финеаса с Мэри уже никто не отвлекал. В Киллало подобные дела решают быстро и с большой сноровкой.

– Я уезжаю завтра утренним поездом, – сказал Финеас.

– Так скоро… И когда ты приступишь к своим обязанностям? Я имею в виду – в парламенте?

– В пятницу я должен быть на месте. Как раз успею вернуться в Лондон.

– Когда же ты начнешь выступать?

– Боюсь, никогда. Не всем депутатам удается выступить с речью в парламенте – может, одному из десяти.

– Но тебе удастся, правда ведь? Надеюсь на это! Я бы так хотела, чтобы ты показал себя – ради твоих сестер и ради нашего города, конечно…

– Только ради них, Мэри?

– Разве этого мало?

– Значит, тебя саму моя судьба совсем не волнует?

– Ты знаешь, что волнует. Ведь мы дружны с детства! Конечно, я буду очень гордиться, думая, что тот, которого я знаю так близко, стал знаменит.

– Я никогда не буду знаменит.

– В моих глазах ты уже знаменитость – хотя бы потому, что избран в парламент. Подумай только: я никогда в жизни не видела живого члена парламента!

– Ты много раз видела епископа.

– А разве он – член парламента? Но ведь это совсем другое! Он не может стать министром, и о нем никогда не пишут в газетах. Надеюсь, про тебя я буду читать часто – стану каждый раз искать в заголовках что-нибудь вроде: «Мистер Финеас Финн и мистер Майлдмэй сформировали коалицию». Что значит «коалиция»?

– Я все об этом разузнаю и объясню тебе, когда вернусь.

– Если вернешься, хочешь ты сказать? Сомневаюсь, что тебе этого захочется. Если у тебя и выдастся свободная минутка в парламенте, ты, верно, отправишься к леди Лоре Стэндиш.

– К леди Лоре Стэндиш?

– А почему бы и нет? Конечно, учитывая твое будущее, тебе следует проводить как можно больше времени с такими, как она. Леди Лора очень красивая?

– В ней шесть футов росту.

– Вздор! Я тебе не верю.

– Во всяком случае, так покажется, если она встанет рядом с тобой.

– Потому что я такая маленькая и неприметная.

– Потому что ты идеально сложена, а она машет руками, как мельница. Невозможно вообразить женщину, меньше на тебя похожую. Волосы у нее рыжие, густые, непослушные, твои же – шелковистые и мягкие. Руки и ноги у нее большие, и…

– Ах, Финеас, ты выставляешь ее каким-то чудовищем, а между тем я знаю, ты ей восхищаешься!

– Восхищаюсь, потому что в ней чувствуется сила. В конце концов, несмотря на непослушные волосы, и большие руки, и долговязую фигуру, она недурна собой. Трудно сказать, что в ней такого, но она, кажется, собой вполне довольна и намерена добиваться, чтобы с ней считались. И ей это удается.

– Я вижу, ты в нее влюблен, Финеас.

– Отнюдь – уж точно не в нее. Полагаю, я и вовсе не могу позволить себе влюбляться. Хотя, верно, женюсь рано или поздно.

– Надеюсь, что так!

– Но не раньше сорока. Или пятидесяти. Будь я благоразумнее и не обзаведись таким честолюбием, мог бы влюбиться прямо сейчас.

– Я рада, что ты честолюбив: мужчине это пристало. Не сомневаюсь, мы скоро услышим о твоей женитьбе – очень скоро. И если… если твоя избранница поможет тебе достигнуть того, к чему ты стремишься, мы – все мы – будем… очень рады.

На этом разговор оборвался. Общее оживление в гостиной нарушило их тет-а-тет в уголке, и Финеасу не удалось вновь уединиться с Мэри до тех пор, пока не пришла пора накинуть ей на плечи манто в малой гостиной, – в то время как миссис Флад Джонс досказывала что-то важное его матушке. Полагаю, что Барбара как раз в этот момент остановилась в дверном проеме, препятствуя проходу людей и предоставляя Финеасу шанс, которым тот не замедлил злоупотребить.

– Мэри, – сказал он, обнимая девушку и при этом ни словом – сверх того, что уже слышал читатель, – не намекая на нежные чувства. – Мэри, один поцелуй, прежде чем мы расстанемся!

– Нет, Финеас, нет!

Но не успела она ответить, как поцелуй случился – и был принят.

– Ах, Финеас, так нельзя!..

– Можно. Почему нет? И, Мэри, дай мне прядь своих волос.

– Нет-нет, ну право же!

Ножницы тем не менее оказались под рукой, и локон был срезан и уложен в карман – раньше, чем девица сумела оказать сопротивление. Больше ничего не произошло – и ничего не было сказано. Мэри, опустив вуаль, отошла под крыло матери, плача про себя тихими чистыми слезами, которых никто не видел.

– Ты ведь любишь ее, Финеас? – спросила Барбара.

– Вот неотвязная! Ложись спать и не думай о всяких глупостях. Да смотри, не забудь подняться утром, чтобы меня проводить.

Утром поднялись все – проводить Финеаса, налить ему кофе, дать совет, поцеловать, швырнуть старую обувь вслед тому, кто отправлялся покорять парламент. Отец дал ему двадцатифунтовую банкноту сверх обычного пособия и умолял, ради всего святого, не тратить деньги понапрасну. Мать велела непременно носить в кармане апельсин от боли в горле, когда придется произносить долгие речи. Барбара же шепотом наказала брату никогда и ни за что не забывать милую Мэри Флад Джонс.

Глава 3
Финеас Финн приступает к своим обязанностям

По дороге в Лондон Финеас был погружен в серьезные и даже мрачные размышления. Увы, я принужден разочаровать читательниц: в этих размышлениях почти не было места Мэри Флад Джонс. Наш герой, однако, бережно хранил полученный локон, готовый извлечь его для любовного поклонения, когда не будет занят государственными делами. Но не ждет ли его фиаско на том поприще, куда он так смело ступил? Он говорил себе, что шансы на успех от силы один к двадцати. Теперь, когда перспектива стала ближе, трудности казались внушительнее, а вознаграждение – все более ничтожным, недосягаемым, призрачным. Скольким депутатам так и не представилась возможность выступить с трибуны! Сколько из тех, кто выступал, провалились! И сколько таких, кто показал себя достойно, но не смог обеспечить себе будущее! Финеас знал не одного парламентария, прозябавшего в безвестности и не снискавшего почета, и, пока он размышлял над этим, ему показалось, что депутаты от Ирландии вызывают обыкновенно меньше интереса, чем прочие. Он вспомнил мистера O’Б—, O’К— и O’Д—, которые были для всех пустым местом: им едва удавалось сыскать себе компанию для обеда в клубе. И при этом они были настоящими членами парламента! Чем же он сам лучше O’Б—, или O’К—, или O’Д—? И что ему делать, чтобы его не постигла та же участь? Некоторое представление о том, в чем надлежит превзойти этих джентльменов, у него было. Никто из них, на его взгляд, не пекся о благе страны, в то время как Финеас в этом отношении был настроен весьма серьезно. Он станет трудиться честно и на совесть, стремясь как можно лучше исполнить свой долг, а дальше будь что будет. Это было благородное решение, и Финеас мог бы им удовлетвориться, если бы не помнил усмешку на лице своего друга Эрла, когда заявил, что полагает долгом в меру своих либеральных убеждений служить стране, а не просто поддерживать партию. O’Б—, O’К— и O’Д— делали последнее не без энтузиазма, лишь немного путаясь порой, к которой из партий в данный момент принадлежат. Финеас знал, что Эрл со товарищи будут презирать его, если он не пойдет по привычной колее, – и что ему останется без их одобрения?

Мрачное настроение Финеаса несколько рассеялось, когда на борту парохода, выходящего из гавани Кингстона, он обнаружил достопочтенного Лоренса Фицгиббона, своего доброго друга и весьма неглупого человека, который ездил проводить избирательную кампанию и ожидаемо был вновь переизбран в парламент от графства, принадлежащего его отцу. Лоренс Фицгиббон заседал в палате общин уже пятнадцать лет, но при этом был еще довольно молод. То был человек из совсем другого теста, чем упомянутые O’Б—, O’К— и O’Д—. Лоренсу Фицгиббону, когда он выступал, всегда удавалось завладеть вниманием зала, и его друзья неизменно говорили, что он мог бы давно занять какой-нибудь высокий пост, если бы только дал себе труд работать. Он был желанным гостем в лучших домах, и дружбы с ним искали. Для Финеаса знакомство с ним вот уже два года составляло предмет особой гордости. Тем не менее про мистера Фицгиббона судачили, что у него ни гроша за душой – бог весть, на что он умудряется жить. Он был младшим сыном лорда Кладдаха, ирландского пэра с многочисленным семейством, который для своего любимого сына Лоренса не мог сделать ничего сверх того, чтобы обеспечить ему место в парламенте.

– Ну что же, Финн, друг мой, – сказал Лоренс на пароходе, пожимая руку молодому депутату, – я слышал, вы преуспели в Лофшейне.

Финеас начал было рассказывать чудесную историю своего избрания: о Джордже Моррисе и графе Тулле, о том, как в Лофшейне ему не нашлось ни одного конкурента, как его поддержали и консерваторы, и либералы, – словом, как весь Лофшейн единодушно доверил представлять себя именно ему, Финеасу Финну. Но мистер Фицгиббон вовсе не был впечатлен и даже заявил, что все это случайности, которые выпадают то так, то этак, без малейшей связи с достоинствами или недостатками кандидата. То, что друг принял его избрание в парламент как нечто само собой разумеющееся, без фанфар и почти без поздравлений, Финеаса изумило и положительно опечалило. Будь он избран в городской совет Лофшейна, а не в британский парламент, Лоренс Фицгиббон и то не мог бы остаться более безучастным. Финеас был разочарован, но слишком быстро уловил настроение друга, чтобы показать свое разочарование. И когда через полчаса пришлось напомнить Фицгиббону, что во время прошлой сессии его собеседник в парламенте не присутствовал, Финеас сумел произнести это с таким же равнодушием, как и сам опытный парламентарий.

– Насколько я могу судить, – заметил Фицгиббон, – семнадцать у нас будет точно.

– Семнадцать? – переспросил Финеас, не совсем понимая, о чем речь.

– Перевес в семнадцать голосов. В четырех ирландских графствах и трех шотландских выборов еще не было, но мы уверены, что везде переизберут нынешних депутатов. Есть сомнения насчет Типперэри – там семь кандидатов, но любой из них будет на нашей стороне. Правительству нас не одолеть. Слишком трудно идти против большинства.

– Полагаю, оно и не должно идти против большинства, это недопустимо.

– Вздор! Когда силы так равны, хороши любые средства. Но им, разумеется, это не нравится. Конечно, некоторые из них жадны до власти не меньше нашего. Дабби отдал бы все пальцы на руках и ногах, чтобы сохранить свое кресло.

Прозвищем «Дабби» и друзья, и враги обычно называли мистера Добени, который в то время возглавлял консервативную партию в палате общин.

– Но большинство из них, – продолжал мистер Фицгиббон, – предпочитают быть по другую сторону, и, надо сказать, это действительно приятнее, когда не слишком нуждаешься в деньгах.

– Но правительство тори для страны ничего не делает.

– Тут ведь, как говорится, что с горы, что под гору. Я еще не видел правительства, которое и вправду хотело бы что-то делать. Будь у них даже подавляющее большинство в парламенте, как было у тори полвека назад, – бьюсь об заклад, они все равно будут бездействовать. Зачем, собственно говоря, «что-то делать», как вы выражаетесь? Это имеет смысл только для тех, кто хочет пробиться во власть.

– Но как же служба государству?

– Государство получает ровно столько службы, сколько готово оплатить, – быть может, даже немного больше. На государство работают клерки в канцеляриях. Министры тоже – если им есть куда приложить свои силы. Множество людей заняты делом, но что касается парламента – по мне, чем меньше там делают, тем лучше. Обычно из этой деятельности мало что выходит, да и то, что выходит, никому не на пользу.

– Но народ…

– Идемте вниз, старина, и пропустим по стаканчику бренди. Народ справится сам. Люди в состоянии позаботиться о себе куда лучше, чем о них заботимся мы.

Представления мистера Фицгиббона о том, что полезно обществу, сильно отличались от представлений Баррингтона Эрла, и понравились новоиспеченному депутату еще меньше. Баррингтон Эрл считал, что внесение изменений в законодательство следует доверить мистеру Майлдмэю, главе партии, в то время как послушная палата общин должна безоговорочно подчиняться своему лидеру и одобрять все его предложения. Однако изменений, по мнению Баррингтона Эрла, требовалось много, и они были чрезвычайно важны: стоило им обрести силу закона, и в Англии постепенно воцарится либеральная утопия, какой еще не видел свет. По мнению же мистера Фицгиббона, никакая утопия не требовалась – все было достаточно хорошо и так, особенно если ему самому вновь досталась бы какая-нибудь полуполитическая должность, которая обеспечивала бы комфорт, принося тысячу фунтов в год и не требуя никакого труда. Он ни в малейшей степени не скрывал своих устремлений и досадовал лишь на перспективу вернуться в свой округ прежде, чем насладится всеми благами, которые сулил ему действительный или ожидаемый перевес в семнадцать голосов [4].

– Мне претят любые перемены, – сказал Фицгиббон, – но, клянусь честью, нам следовало бы изменить хотя бы этот порядок. Человек наконец получает шанс устроиться с удобством, прождав этого годы и, быть может, потратив тысячи фунтов на избирательные кампании, а ему говорят, что нужно переизбраться снова, – и все из-за какого-то обычая, который давно устарел. Взять хоть беднягу Джека Бонда – у меня не было друга лучше, чем он. Выборы сломали ему жизнь! Он потратил все деньги до последнего пенни, трижды подряд баллотируясь от Ромфорда, – и каждый раз попадал в парламент. Потом ему дали должность второго ревизора зернохранилищ, и провалиться мне на этом месте, если Ромфорд не прокатил его на выборах!

– И что с ним стало?

– Бог весть. Я вроде бы слышал, что он женился на старухе и где-то осел. По крайней мере, в парламенте он больше не появлялся. По мне, так это сущее безобразие! Полагаю, в Мейо мне подобное не угрожает – но кто знает, чего ожидать в наши дни!

Прощаясь с приятелем на Юстон-сквер, Финеас с некоторым беспокойством спросил, как надлежит вести себя, в первый раз придя в парламент. Быть может, Лоренс Фицгиббон мог бы помочь ему справиться с церемонией присяги? Тот, однако, не видел никаких причин для беспокойства.

– Просто явитесь туда и увидите целую толпу – сплошь знакомые лица. Придется подождать около часа, пока до вас не дойдет очередь. После всеобщих выборов времени на долгие церемонии не бывает.

Финеас прибыл в Лондон рано утром и отправился домой, чтобы часок вздремнуть. Палата общин собиралась в тот же день, и он жаждал немедленно приступить к своим обязанностям, если найдется кто-нибудь, кто согласится его сопровождать. Он не находил в себе достаточно смелости, чтобы прийти в Вестминстерский дворец в одиночку и объявить полицейскому и привратникам, что он – новый депутат от Лофшейна. Потому около полудня он был в Реформ-клубе, где обнаружил множество людей, среди которых было немало членов парламента. Вскоре его заметил Баррингтон Эрл и подошел поздравить.

– Выходит, у вас все хорошо, Финн, – сказал он.

– Да, все хорошо – я не слишком сомневался в этом, когда уезжал в свой округ.

– Никогда не видел, чтобы кому-то так повезло. Быть может, один раз из дюжины на выборах все складывается так удачно. Кто угодно мог получить там мандат, не потратив ни шиллинга.

Финеасу эти слова совсем не понравились.

– Не думаю, что там избрали бы того, кто не знаком с лордом Туллой, – возразил он.

– Лорд Тулла, дорогой мой, не имеет никакого веса и ничего не мог изменить. Впрочем, неважно. Встретимся в два у входа. Там будет много людей, мы войдем все вместе. Вы уже виделись с Фицгиббоном?

Баррингтон Эрл отошел, а Финна принялись поздравлять другие. Поздравления, впрочем, показались ему не слишком сердечными. Он был вполне уверен, что некоторые из собеседников с радостью отдали бы глаз, чтобы оказаться в парламенте, а между тем они говорили о его успехе как о чем-то весьма заурядном.

– Что ж, сынок, надеюсь, тебе понравится, – сказал один джентльмен средних лет, которого он знал с тех пор, как приехал в Лондон. – Разница в том, чтобы работать даром или работать ради денег. Теперь вам придется работать даром.

– Что ж, выходит, так, – ответил Финеас.

– Палату общин называют неплохим клубом, – заметил его собеседник, – но сам я, признаюсь, не люблю, когда меня отвлекают от обеда.

Ровно в два Финеас был у входа в Вестминстерский дворец, откуда его вместе с толпой других провели в палату общин. Среди собравшихся были люди и пожилые, и молодые, и те, кто не был ни стар, ни юн; никому не оказывалось особого почтения. Несколько раз, когда входил кто-то популярный или занимающий высокий пост, звучали аплодисменты, в целом же происходившее в тот день не слишком ясно запечатлелось в сознании молодого депутата. Он был растерян, наполовину воодушевлен, наполовину разочарован и никак не мог собраться с мыслями. То и дело он принимался жалеть, что вообще здесь оказался, но одновременно не уставал напоминать себе, что двадцати пяти лет от роду, без каких-либо затрат сумел войти в собрание, признаваемое влиятельнейшим в мире, куда, щедро швыряясь деньгами, напрасно пытаются попасть иные обладатели состояний. Финеас всеми силами старался осознать свою удачу, но пыль, шум, столпотворение и отсутствие в происходящем видимых признаков величия едва не лишили его мужества. Тем не менее ему удалось принести присягу раньше прочих, и он услышал, как зачитали тронную речь королевы, а после предложили вынести на голосование ответное обращение, и это решение было поддержано. Финеас сидел не слишком удобно, высоко в задних рядах, между двумя парламентариями, с которыми не был знаком. Речи показались ему весьма продолжительными: он привык читать о них в газете, где все изложение занимало одну колонку, в действительности же каждого выступления хватило бы на добрых четыре. Финеас терпеливо выдержал дискуссию об ответном обращении и дождался конца заседания, после чего ушел ужинать в свой клуб. Он заглянул было в обеденный зал парламента, но там толпились люди, а наш герой не имел компании и, говоря откровенно, смущался делать заказ.

С момента его приезда в Лондон ближе всего к триумфу пока оставалось впечатление, произведенное им на квартирную хозяйку. Эта добрая, по-матерински заботливая женщина, чей супруг был мастером-переписчиком, держала весьма приличный дом на Грейт-Мальборо-стрит. Финеас жил здесь с тех пор, как обосновался в столице, и ходил у хозяйки в любимцах.

– Боже правый, мистер Финеас! – воскликнула она. – Подумать только: вы – член парламента!

– Да, я член парламента, миссис Банс.

– И вы останетесь в тех же комнатах, что и раньше? Я и подумать не могла, что у меня станет квартировать такой человек!

Миссис Банс, похоже, понимала, как важен шаг, предпринятый ее жильцом, и Финеас был ей признателен.

Глава 4
Леди Лора Стэндиш

Описывая леди Лору Стэндиш в разговоре с Мэри Флад Джонс в Киллало, Финеас нарисовал не слишком лестный портрет. Тем не менее леди Лорой он восхищался – и она была достойна восхищения. Наш герой чрезвычайно гордился и близким знакомством с ней, и тем, что именно она подтолкнула его рискнуть и принять участие в парламентских выборах. Леди Лора была также на короткой ноге с Баррингтоном Эрлом, который состоял с ней в дальнем родстве; Финеас смутно подозревал, что она оказала на родича некоторое влияние, побудив выбрать из всех молодых либералов на роль кандидата от Лофшейна именно его. Финеасу было приятно так думать, пусть он и не был влюблен в леди Лору, как не уставал себе напоминать. Она к тому же казалась ему старше, чем он сам. Тем не менее он был бы рад ее заботе и горячо желал, чтобы связывавшая их дружба стала еще теснее. Нет, он не был влюблен в леди Лору Стэндиш. Ему и в голову не приходило предложить ей руку и сердце. Так он думал и до того, как отправился в Ирландию проводить избирательную кампанию, и после возвращения. Когда он оказался в уголке с бедной маленькой Мэри Флад Джонс, он поцеловал ее, отдавшись естественному побуждению, но он и представить себе не мог, что захочет поцеловать леди Лору. В милую Мэри он, пожалуй, был даже влюблен, по крайней мере в каком-то смысле. Конечно, положение его в жизни, совершенно для него непреодолимое, было таково, что из этой влюбленности ничего не могло выйти. Что же до леди Лоры, в нее он влюблен не был, но надеялся, что из дружбы с ней выйдет очень многое. Он не раз задавался вопросом, что почувствует, когда ею по-настоящему увлечется другой – ведь у нее хватало поклонников! – когда другой полюбит ее и вызовет в ней взаимное чувство. Найти ответ он так и не смог. Это был один из тех вопросов, на которые он отвечал себе, что, видно, его судьба – ходить над жерлом вулкана. «В один прекрасный день меня испепелит взрывом, – рассуждал Финеас, – но это лучше, чем медленно свариться».

Палата общин заседала в пятницу, затем в субботу утром, после чего обсуждение ответного обращения отложили до понедельника. В воскресенье Финеас отправился с визитом к леди Лоре. Она говорила, что по воскресеньям всегда дома, и с трех до четырех часов дня ее гостиная, вероятно, будет полна гостей. Во всяком случае, кто-то будет приходить и уходить, мешая серьезному разговору. И все же наверняка удастся улучить минутку наедине – а Финеасу не терпелось проверить, найдет ли он в своем новом качестве, как депутат парламента, более теплый прием у леди Лоры, чем у прочих своих знакомцев. До сих пор нигде в Лондоне он такого не удостоился, за исключением разве что старой доброй миссис Банс.

Леди Лора Стэндиш была дочерью графа Брентфорда – и единственной женщиной в его доме. Графиня давно умерла, а леди Эмили, младшая дочь, которую признавали непревзойденной красавицей, вышла за русского дворянина, ради которого упорно отвергала всех английских женихов, и жила теперь в Санкт-Петербурге. Имелась еще тетушка, старая леди Лора, которая приезжала в город в середине мая, но, за исключением шести недель светского сезона, коротала свои дни в деревне. В семейном особняке на Портман-сквер обитал также некий лорд Чилтерн, сын и наследник графа, но упоминать о нем в окружении леди Лоры было не принято, и Финеас, бывая в доме, ни разу его не видел. Лорд Чилтерн был молодым аристократом, о котором разные люди придерживались весьма различных мнений; боюсь, однако, что наибольшее хождение в Лондоне имело то, которое приписывало ему склонность к разгульному образу жизни и близкое знакомство с Ньюмаркетом – миром скачек и коннозаводчиков. Финеас никогда не говорил с леди Лорой о лорде Чилтерне. С ее отцом он был знаком и полдюжины раз ужинал у них в доме. В лорде Брентфорде его больше всего поразило безграничное доверие, которое тот, похоже, питал к своей дочери. Леди Лора, казалось, могла делать все, что ей заблагорассудится. Едва ли она пользовалась бы большей свободой, будь она не дочерью графа Брентфорда, а женой; в доме она была полноправной хозяйкой.

В Киллало Финеас объявил, что леди Лора шести футов ростом, что у нее рыжие волосы, большие руки и ноги и размашистые движения. На самом деле росту в ней было около пяти футов семи дюймов, и этот рост ей шел. Ступала она с большим достоинством и потому казалась на несколько дюймов выше. Волосы у нее и правда были рыжими – глубокого красноватого тона, совсем как у ее брата. Их отец щеголял такими же, пока его голову не убелило время. У младшей сестры локоны были мягкого каштанового оттенка и на момент ее замужества величались прекраснейшими во всей Европе. В наши дни, впрочем, рыжие волосы стали цениться и потому не считались изъяном для леди Лоры. Лицо ее было красиво, хотя чертам не хватало той мягкости, которую мы так любим в женщинах. Глаза – большие, яркие, очень ясные – смотрели прямо, в них не мелькала тревога, они не опускались застенчиво, не вскидывались в смятении и ничуть не смущались собственной власти. Ничто в облике леди Лоры Стэндиш не выдавало страха или неуверенности. Нос, идеально очерченный, но довольно крупный, имел слегка намеченную горбинку. Рот был тоже крупным, но выразительным, зубы же – поистине совершенны. Обладая очень светлой, белоснежной кожей, она, однако, никогда не краснела: цвет лица был ровным и неизменным. Ее друзья утверждали, будто она столь хорошо управляет собственным сердцем, что никакие силы не могут вызвать в ней внезапного прилива крови. Что до упреков в размашистых движениях, они происходили из недоброжелательного описания ее манеры сидеть. Леди Лора грациозно ходила и стояла, но когда садилась, наклонялась вперед, словно мужчина, и жестикулировала по-мужски, то поднимая руки к лицу, то запуская пальцы в волосы, казалось, она презирает ту плавность и умеренность движений, которые принято находить очаровательными в представительницах ее пола. Руки и ноги у нее и впрямь были крупны – как и вся ее фигура. Такова была леди Лора Стэндиш, и Финеас Финн не был вполне честен, когда, говоря с Мэри Флад Джонс, описывал ее в пренебрежительных выражениях. Надо сказать, однако, что, несмотря на все его старания, Мэри из его слов вполне уяснила, как высоко он ценит леди Лору.

Итак, в воскресенье пораньше Финеас отправился на Портман-сквер, чтобы выяснить, встретит ли там интерес к своей особе, которого до сих пор не нашел ни в ком. Все были с ним сухи и неприветливы, успех пока не принес долгожданных плодов. Конечно, он еще не встречался ни с кем из друзей, кроме членов своего клуба и других депутатов палаты общин. В клубе некоторые, вероятно, завидовали его удаче, другие же не видели ничего из ряда вон выходящего, потому что сами занимали то же положение многие годы. Настало время встретиться с другом, который, как он надеялся, сможет разделить его радость; с этими мыслями Финеас явился на Портман-сквер воскресным утром, то есть около половины третьего. Да, леди Лора была в гостиной – швейцар не стал этого скрывать, хоть и явно был недоволен тем, что его раньше времени оторвали от обеда. Впрочем, Финеаса его недовольство нимало не обеспокоило: если леди Лора будет с ним холодна, ноги его больше не будет в этом доме. Наш герой в этот момент был особенно раздосадован: почитаемый им человек – тот самый адвокат, у которого он изучал право последние три года, – только что битый час убеждал его, что он встал на путь к разорению.

– Когда я услышал новости, я, конечно, решил, будто вы получили крупное наследство, – сказал мистер Лоу.

– Наследства я не получал, – ответил Финеас. – Ни пенни. И никогда не получу.

На это мистер Лоу вытаращил глаза, печально покачал головой и присвистнул.

– Я так рада, что вы пришли, мистер Финн, – сказала леди Лора, идя навстречу Финеасу через большую гостиную.

– Благодарю, – он взял протянутую ему руку.

– Я ожидала, что вы захотите повидать меня прежде, чем здесь соберутся остальные.

– Говоря откровенно, я именно этого и желал, хотя едва ли могу сказать почему.

– Я сказала бы вам почему, мистер Финн. Но это неважно. Проходите и садитесь. Я так рада вашему успеху! Так рада! Помните, я говорила, что перестану вас уважать, если вы не решитесь хотя бы попытаться?

– И поэтому я попытался.

– И преуспели. Вам известно не хуже меня, что удача любит смелых. Полагаю, пробиться в парламент – это долг каждого. Каждого, хочу я сказать, кто надеется кем-то стать. Но, конечно, не каждому удается достичь этого к двадцати пяти годам.

– Все мои друзья говорят мне, что я себя разоряю.

– Я не стану говорить такого, – сказала леди Лора.

– И вы стоите всех прочих, вместе взятых. Какая отрада – найти того, кто скажет хоть слово ободрения!

– У нас вы не услышите ничего иного. Папаˊ сможет ободрить вас лучше, чем я, ведь на его стороне опыт и мудрость. Он всегда повторял, что чем раньше человек пойдет в парламент, тем лучше. Там ведь можно многому научиться.

– Но ваш отец говорил о людях состоятельных.

– Вовсе нет. Он имел в виду и младших сыновей, и адвокатов, и прочих, кому приходится зарабатывать себе на жизнь, как вам. Послушайте, приходите к нам ужинать в среду. Это, конечно, не будет настоящее празднество, но папаˊ захочет пожать вам руку, а вы, член палаты общин, по средам обычно свободны.

– Буду счастлив, – сказал Финеас, чувствуя, однако, что от лорда Брентфорда едва ли стоит ждать подлинного понимания.

– Будет мистер Кеннеди. Вы же знаете мистера Кеннеди из Лохлинтера? И мы пригласим вашего друга мистера Фицгиббона. Больше никого. Баррингтона Эрла сейчас, конечно, не поймаешь.

– Но если говорить о том, что я, быть может, стою на пути к разорению… – начал Финеас, немного помолчав.

– Не тревожьтесь об этом.

– Не думайте, что меня это пугает. Я хотел сказать, что есть вещи похуже, чем разорение или, во всяком случае, чем опасность разорения. Допустим, мне придется покинуть Англию и заняться стрижкой овец… Что с того? Мне не нужно ни о ком заботиться, и я могу распоряжаться собой, как мне будет угодно. Нельсон сказал: «Пэрство или Вестминстерское аббатство!» Я же воскликну: «Успех в парламенте или стрижка овец!»

– Заверяю вас, мистер Финн, стричь овец вам не придется.

– Что ж, тогда мне ничего не угрожает.

В этот момент распахнулась дверь, и в комнату быстрыми шагами вошел человек, но, пройдя пару ярдов, развернулся и скрылся вновь, захлопнув за собой дверь. Это был мужчина с короткими густыми рыжими волосами и густой ярко-рыжей бородой. Лицо у него было багровое, почти в тон волосам, даже глаза показались Финеасу красными. Во внешности пришельца было что-то дикое, отчего наш герой невольно содрогнулся.

Когда дверь закрылась, на какое-то время воцарилось молчание.

– Это мой брат Чилтерн. Полагаю, вы с ним еще не встречались, – наконец сказала леди Лора.

Глава 5
Мистер и миссис Лоу

Ужасное видение багрового лорда Чилтерна застигло Финеаса врасплох, когда он наслаждался ласковыми словами леди Лоры, и, хотя пришелец исчез так же быстро, как и появился, счастливый момент был упущен безвозвратно. Леди Лора упомянула брата, Финеас ответил, что никогда прежде его не видел. Затем наступило неловкое молчание, которое вскоре нарушил приход других визитеров. Раскланявшись с парой старых знакомых, одной из которых была старшая сестра Лоренса Фицгиббона, Финеас попрощался и поспешил уйти.

– Мисс Фицгиббон будет ужинать с нами в среду, – сказала на прощание леди Лора. – Она говорит, что за своего брата не ручается, но, если сможет, приведет и его.

– Говорят, вы теперь тоже член парламента, – заметила мисс Фицгиббон, всплеснув руками. – Этак там скоро окажется каждый встречный и поперечный. Хотела бы я знать кого-нибудь, кто не был бы депутатом: быть может, тогда я и задумалась бы о замужестве.

Слова эти Финеаса ничуть не задели. Аспазию Фицгиббон знали все – и все давно привыкли к ее бесцеремонным шуткам и едким замечаниям. Это была старая дева за сорок, лишенная красоты, которая, смирившись со своим одиноким положением, решила сполна использовать те скромные преимущества, которые оно давало. Несколько лет назад ей посчастливилось неожиданно унаследовать значительное состояние – около двадцати пяти тысяч фунтов, и теперь она была единственной в семье, у кого водились деньги. Жила мисс Фицгиббон одна, в небольшом доме на неприметной улочке в Мэйфере; не смущаясь, ходила везде в одиночку и без обиняков высказывала мнение обо всем. В Лоренсе, своем брате, она души не чаяла и была настолько ему предана, что не отказывала ни в чем – кроме денег.

Впрочем, Финеас, выйдя из особняка графа Брентфорда, не думал об Аспазии Фицгиббон. Мысли его обратились к леди Лоре Стэндиш: он явился к ней, ища сочувствия, – и нашел его в полной мере. Она понимала Финеаса и его устремления, как никто на свете. Она радовалась его триумфу – и была настолько добра, чтобы уверять, будто с нетерпением ждет его успехов. И как восхитительно она выразилась! «Удача любит смелых». Только ли удача? Финеас знал: леди Лора не подразумевала ничего сверх того, что было сказано; ему и в голову не приходило приписывать ее словам скрытые смыслы. Но разве он сам не мог истолковать их иначе? Он часто говорил себе, что не влюблен в леди Лору Стэндиш, но, быть может, пришла пора сказать, что он в нее влюблен? Конечно, на пути к ее сердцу много препятствий, но разве он не привык их преодолевать? Разве не справился только что с задачей, почти столь же трудной? К чему же робеть? Ведь удача любит смелых. И та, о ком он сейчас думал, также была близка к тому, чтобы полюбить его. Неужто она смогла бы с такой горячностью взять его за руку и так внимательно заглянуть ему в глаза, если бы в ее сердце не было чувства более сильного, чем обычная дружба?

Финеас свернул с Портман-сквер на Бейкер-стрит и теперь направлялся к Риджентс-парку. Он собирался посмотреть на зверей в Зоологическом саду и там в приятном воскресном уединении обдумать свое будущее. Многое нужно было решить. Допустим, он и правда вознамерится просить руки леди Лоры – но когда следует это сделать? И что он может ей предложить? Едва ли разумно откладывать ухаживания, ведь у нее – он прекрасно знал – есть и другие поклонники. Леди Лора не станет ждать его, не услышав признания. Но как он мог предлагать ей жить вместе на содержание, которое давал ему отец! Есть ли у нее собственное состояние, и если да, то насколько оно велико, о том Финеас не имел ни малейшего представления. Ему было известно, впрочем, что графa Брентфорда весьма огорчала расточительность сына, не лучшим образом отражавшаяся на семейном бюджете.

Финеас мечтал обеспечивать жену сам – собственным трудом. Такой возможности у него сейчас не было, если только он не станет получать жалование за работу в парламенте, как те счастливцы, что составляют правительство. Да, он мог бы добиться назначения на должность, и именно так следовало поступить. Он скажет об этом леди Лоре, а затем признается в своих чувствах. Правда, в настоящий момент должностями распоряжалась другая партия, но никакие правительства не вечны – тем более правительство консерваторов в Британии. Правда и то, что даже скромную должность с жалованьем в какую-то тысячу фунтов в год невозможно будет занять без переизбрания в Лофшейне, но если сделать что-нибудь значительное, чтобы в нем увидели восходящую звезду, то жители местечка, которые были так снисходительны к нему в первый раз, наверняка не отвергнут его и во второй. К тому же лорд Тулла был его другом и, как владетель Лофшейна, мог оказать ему законное покровительство. Тут Финеас вспомнил, что леди Лора состояла в родстве едва ли не со всей верхушкой партии вигов. Она приходилась троюродной сестрой мистеру Майлдмэю, который в течение многих лет возглавлял партию, и троюродной сестрой Баррингтону Эрлу. Покойный лорд – председатель Совета герцог Сент-Банги и лорд Брентфорд женились на сестрах, и три семейства: Сент-Банги, Майлдмэи и Брентфорды – не были чужими семье Паллизер, наследнику и будущему главе которой, Плантагенету Паллизеру, предстояло стать канцлером казначейства в следующем правительстве. Брак с леди Лорой, несомненно, скажется на государственной карьере ее избранника самым благоприятным образом. Конечно, Финеас никогда не думал искать возвышения подобным образом! Нет, мысль эта пришла к нему лишь потому, что он и вправду был влюблен в леди Лору. Он повторил это про себя добрую дюжину раз, пока не убедился окончательно. Но, раз уж он полюбил ее и желал, несмотря на все препятствия, соединить их судьбы, отчего бы ему – не только ради себя, но и ради своей будущей супруги – не воспользоваться обстоятельствами, которые складывались к его выгоде?

Бродя среди диковинных тварей в Зоологическом саду и продираясь сквозь воскресную толпу посетителей, Финеас решился: да, он поведает леди Лоре о планах на будущую карьеру, а после попросит ее руки. Он, разумеется, мог потерпеть неудачу: для каждого из задуманных им шагов шансы на успех составляли, быть может, один к десяти. Но такова уж судьба. Всего год назад у него был один шанс из десяти попасть в парламент – и все же он это сделал. Он ожидал гибели – ожидал, что ему придется стричь овец в Австралии или рубить солонину на равнинах Парагвая, но был готов мужественно принять свой жребий, если такие дни действительно настанут. Припомнив пару подходящих строк одного римского поэта, Финеас немного успокоился.

– Вот, значит, где вы, мистер Финн, – раздался голос у него над ухом.

– Мисс Фицгиббон! Да, вот я где.

– Я-то думала, что вам, депутатам, на зверей глазеть некогда. Разве вы не проводите день воскресный в размышлениях, как бы досадить друг другу в понедельник?

– Все это было сделано сегодня поутру, мисс Фицгиббон, пока вы молились.

– А вот и мистер Кеннеди. Осмелюсь предположить, вы с ним знакомы. Он тоже в парламенте; впрочем, он-то может позволить себе праздность.

Как выяснилось, Финеас прежде не встречался с мистером Кеннеди, поэтому собеседница небрежно представила их друг другу.

– Полагаю, мы увидимся в среду у лорда Брентфорда, – сказал Финеас.

– Я тоже там буду, – вставила мисс Фицгиббон.

– Тем больше поводов предвкушать этот вечер, – заметил наш герой.

Мистер Кеннеди, которому речь, похоже, давалась с трудом и который при знакомстве лишь едва заметно наклонил шляпу, теперь буркнул что-то, принятое собеседниками за согласие. После этого он остался стоять совершенно неподвижно, положив обе руки сверху на рукоять зонтика и уставившись на огромную клетку с обезьянами. Было ясно, однако, что его равнодушный взгляд устремлен в пространство и не сосредоточен ни на одном из животных.

– Доводилось ли вам видеть подобный контраст? – едва слышно шепнула Финеасу мисс Фицгиббон.

– Между чем и чем? – спросил тот.

– Между мистером Кеннеди и обезьянами. Обезьяны так деятельны и так восхитительно безнравственны! Сомневаюсь, чтобы мистер Кеннеди хоть раз в жизни сделал что-либо дурное.

Делать что-то дурное у мистера Кеннеди едва ли имелись поводы. Он владел состоянием в полтора миллиона, ошибочно полагая, будто обязан этим себе самому, хотя едва ли заработал в жизни хоть пенни. Ему досталось торговое предприятие, которое основали в Глазго его отец и дядя; они же, трудившиеся всю жизнь не покладая рук, оставили после себя умелых и опытных управляющих, и теперь дело продолжало процветать, почти не требуя внимания. Нынешнему мистеру Кеннеди, единственному его владельцу, даже когда он наведывался в Глазго, не приходилось делать ровным счетом ничего. У мистера Кеннеди было великолепное поместье в Пертшире, называемое Лохлинтер, он заседал в парламенте от нескольких шотландских округов, а также владел домом в Лондоне и конным заводом в Лестершире, который почти не удостаивал посещением. Мистер Кеннеди ни разу не был женат. Постоянно вращаясь в обществе, он ни с кем подолгу не говорил и весьма редко что-либо делал, хотя имел возможность и средства делать все что заблагорассудится. В палате общин он почти не выступал, хоть и заседал там в течение десяти лет. Его видели повсюду то с одним, то с другим знакомым. Однако близкими друзьями он, похоже, так и не обзавелся – по всей видимости, никогда не разговаривая ни с кем достаточно долго, чтобы это стало возможно. Лоренс Фицгиббон попытался было сблизиться с ним в один из лондонских сезонов и через месяц-другой попросил ссудить ему несколько сотен фунтов. «Я никогда и ни при каких обстоятельствах не даю денег в долг», – ответил мистер Кеннеди, и это была самая длинная речь, которую слышал от него Лоренс Фицгиббон. Впрочем, хотя мистер Кеннеди и не одалживал денег, безвозмездно он жертвовал очень много и почти на любую цель. Слова «мистер Роберт Кеннеди, член парламента, Лохлинтер, 105 фунтов стерлингов» появлялись в каждом списке благотворителей. Никто не заговаривал об этом с мистером Кеннеди, молчал и он сам. Ему приходили письма, он посылал в ответ чеки. Обязанность эту он исполнял охотно, потому что она не составляла никакого труда, – потребуй она каких-либо дополнительных расспросов, бремя, по всей вероятности, стало бы слишком тяжелым. Таков был мистер Роберт Кеннеди, у которого прошлой зимой в Пертшире, как слышал Финеас, гостили лорд Брентфорд и леди Лора вместе со множеством других именитых особ.

– Мне больше по нраву обезьяны, – сказал Финеас мисс Фицгиббон.

– Не сомневаюсь, – отвечала та. – Подобное тянется к подобному. Что вы, что они карабкаетесь наверх с одинаковой ловкостью. Про обезьян, правда, говорят, будто они никогда не падают.

Финеас, зная, что из словесного фехтования с мисс Фицгиббон ему не выйти победителем, предпочел откланяться. Проходя сквозь узкую калитку, он снова столкнулся с мистером Кеннеди. «Какое здесь столпотворение!» – заметил Финеас, чувствуя себя обязанным что-то сказать. Мистер Кеннеди, стоявший позади, не ответил ни слова. Сочтя это проявлением высокомерия, свойственного людям богатым, Финеас уверился, что новый знакомец ему решительно неприятен.

В то же воскресенье нашего героя ждал к ужину мистер Лоу – адвокат, у которого он учился последние три года. Мистер и миссис Лоу питали к Финеасу большую симпатию; наставник не раз говорил своему ученику, что тот, несомненно, преуспеет в профессии, если проявит достаточно упорства. Сам мистер Лоу был честолюбив и мечтал войти в парламент когда-нибудь в будущем, когда позволит основное занятие. Однако, как человек благоразумный, он был склонен просчитывать все наперед и привык избегать опрометчивых шагов. Услышав впервые, что Финеас Финн собирается баллотироваться от Лофшейна, он весьма встревожился и решительно его отговаривал. «Быть может, избиратели за него не проголосуют. Теперь это для бедняги единственная надежда», – сказал мистер Лоу супруге, обнаружив, что Финеас упорствует в своем безрассудстве. Но избиратели Лофшейна не отвергли нового кандидата, и теперь от мистера Лоу ожидался совет, как Финеасу действовать дальше. Член парламента вполне мог быть и адвокатом в Канцлерском суде; если уж на то пошло, большинство преуспевающих юристов заседали в парламенте. Но Финеас Финн действовал не в том порядке, и мистер Лоу понимал, что ничего хорошего из этого не выйдет.

– Подумать только, мистер Финн: вы нынче в парламенте! – сказала миссис Лоу.

– Чудо, не правда ли? – согласился тот.

– Мы были очень удивлены, – продолжала хозяйка. – Обыкновенно адвокаты идут в парламент уже после того, как им исполнится сорок.

– В то время как мне только двадцать пять. Похоже, я нарушил приличия, миссис Лоу.

– Отнюдь, мистер Финн. Вопрос только в том, разумно ли это. Но я от души желаю, чтобы у вас все сложилось наилучшим образом.

Миссис Лоу была дамой весьма здравомыслящей, на четыре или пять лет старше супруга; у нее почти не было собственных денег, зато имелись все добродетели, которые только можно вообразить в нашем мире. Тем не менее ее не слишком обрадовало, что ученик ее мужа вдруг взлетел так высоко. Выходит, если мистеру Лоу и Финеасу Финну доведется обедать где-нибудь вместе, Финеас – тот самый Финеас, который попал к ним совсем ребенком! – пойдет к столу прежде своего наставника? Что за противоестественный порядок вещей! И все же за ужином миссис Лоу положила Финеасу лучший кусок рыбы, а если бы юноша вдруг заболел, не пожалела бы никаких сил, чтобы его выходить.

После ужина, когда миссис Лоу поднялась наверх, между наставником и учеником состоялся знаменательный разговор, ради которого Финеаса и пригласили. До этого он заходил к мистеру Лоу в контору по случаю своего возвращения из Ирландии, но это было до визита к леди Лоре, когда Финеас еще не успел укрепиться в своем решении. Нынешний разговор едва ли мог к чему-либо привести, но избежать его было нельзя.

– Итак, Финеас, чем вы собираетесь заниматься? – спросил мистер Лоу.

Все – или почти все – кто был знаком с нашим героем, называли его по имени. Это постепенно вошло в привычку даже у добропорядочной, не склонной к фамильярности миссис Лоу. Впрочем, она воздерживалась от такого обращения с тех пор, как старый знакомец Финеас стал членом парламента.

– О да, в том-то и вопрос… – ответил Финеас.

– Вы, разумеется, продолжите свои занятия?

– Вы имеете в виду адвокатуру?

– Именно.

– Я не думал оставлять ее навсегда.

– Оставлять! – повторил пораженный мистер Лоу, воздевая руки к небу. – На что же вы станете жить, если оставите адвокатуру? В парламенте жалованья не платят.

– Не платят. Но, как я уже говорил, я не собираюсь отказываться от адвокатской практики – навсегда.

– Вам и вовсе не стоит от нее отказываться – ни на день. Во всяком случае, если надеетесь обеспечить себе будущее.

– Я не вполне уверен, что вы правы, мистер Лоу.

– Но как я могу быть неправ? Разве безделье приносило кому-то пользу? И разве не признано всеми, кто знает толк в нашем ремесле, что для юриспруденции постоянная практика едва ли не важнее, чем для любой другой профессии?

– Я не намерен предаваться безделью.

– Что вы хотите этим сказать, Финеас?

– Лишь то, о чем говорю. Я член парламента. Это следует принять как факт.

– В этом я не сомневаюсь.

– Допустим, это ошибка. Но мой долг теперь извлечь из этого положения столько пользы, сколько возможно. Даже вы, верно, не стали бы советовать мне сразу же сложить с себя полномочия.

– Я советовал бы сделать это завтра же! Дорогой друг, не хочу огорчать вас, но, коли уж вы спрашиваете моего мнения, я не стану говорить обиняками. Мой вам совет: откажитесь от места в парламенте немедленно. Быть может, на несколько недель вы станете мишенью для насмешек, но это лучше, чем на всю жизнь себя разорить.

– Этого я сделать не могу, – с грустью произнес Финеас.

– Допустим. Станем рассуждать дальше, – продолжил мистер Лоу. – Если вы останетесь в парламенте, то лучший выход для вас – позаботиться, чтобы это как можно меньше мешало адвокатской практике. Полагаю, вам придется войти в состав каких-нибудь комитетов?

– Я собираюсь посвятить год тому, чтобы изучить работу парламента.

– И ничего не делать?

– Ничего сверх того. Парламент ведь сам по себе целый мир, который и за год не познаешь в совершенстве. Но я убежден, что если человек хочет быть в парламенте полезным, он должен вникнуть в его устройство, а это требует времени.

– На что же вы собираетесь жить?! – мистер Лоу, который сам был человеком весьма деятельным, едва не вышел из себя.

Финеас молчал – не оттого, что ему нечего было ответить, но оттого, что обдумывал, как покороче изложить свои доводы.

– Отец положил вам весьма скромное содержание, с которым до сих пор не удавалось уберечься от долгов, – продолжал мистер Лоу.

– Он его увеличил.

– Но будете ли вы довольны, живя в праздности, коей для вас обернется членство в парламентском клубе, на собранные с таким трудом отцовские сбережения? Полагаю, вы быстро обнаружите, что несчастны. Финеас, мой друг, насколько я успел понять за свою жизнь, никто не приходит в этот мир ни целиком хорошим, ни целиком дурным. Обычно человек начинает с хороших устремлений, но не имеет достаточно воли – этакое сильное тело на слабых ногах. С этими слабыми ногами он сбивается с пути, погружается в праздность и доходит до разорения. Тем временем он становится несчастен и остается несчастным до конца: ведь его не покидают воспоминания о мучительном разочаровании. В девяти случаях из десяти беднягу толкает на дурную дорожку какая-нибудь злополучная случайность. Быть может, он встретил женщину и потерял голову, или его привели на ипподром, где ему, на горе, довелось выиграть, или дьявол, приняв обличье приятеля, соблазняет его табаком и бренди. Вашим искушением стало это проклятое место в парламенте.

Мистер Лоу за всю жизнь не обратился с нежным словом ни к одной женщине, кроме законной супруги, в глаза не видел скаковой лошади, ограничивался двумя рюмками портвейна после ужина, а курение почитал злейшим из всех пороков.

– Выходит, вы положительно убеждены, будто я желаю праздности?

– Я убежден, что вы потратите время без всякой пользы, если сделаете то, что собираетесь.

– Но вы не знаете моих планов. Прошу, выслушайте меня!

Мистер Лоу приготовился внимать, и Финеас поведал ему, чего ждет от своего будущего – ни словом, конечно, не обмолвившись о любви к леди Лоре, но дав понять, что намеревается содействовать отставке действующего кабинета, после чего занять место – поначалу скромное – в правительстве, опираясь на помощь высокопоставленных друзей и собственное красноречие. На протяжении рассказа мистер Лоу не проронил ни слова.

– Разумеется, через год мне уже не нужно будет проводить в парламенте столько времени – если я, конечно, не добьюсь назначения, – продолжал Финеас. – А если я потерплю полный крах – что, разумеется, возможно…

– Весьма возможно, – заметил мистер Лоу.

– Если вы так решительно настроены против меня, мне лучше умолкнуть, – с досадой произнес Финеас.

– Настроен против вас! Да я не пожалел бы никаких трудов, чтобы избавить вас от той участи, которую вы себе готовите. Я не вижу в ней ничего, что могло бы удовлетворить душу настоящего мужчины. Допустим, вы даже добьетесь успеха, но стать вы сможете лишь подчиненным какого-нибудь министра, а отнюдь не равным ему. Вам придется карабкаться наверх, делая вид, что соглашаетесь, всякий раз, когда от вас требуют согласия, и голосуя как нужно независимо от того, согласны вы или нет. И какова будет награда? Жалкие несколько сотен фунтов в год – и то лишь до тех пор, пока ваша партия остается у власти, а вы сами сохраняете место в парламенте. В самом лучшем случае вашим уделом будут рабская доля и унижение – и этой рабской доли еще нужно добиться!

– Но ведь вы сами надеетесь когда-нибудь пройти в парламент и получить должность, – возразил Финеас.

Мистер Лоу ответил не сразу, но через некоторое время все-таки произнес:

– Это правда, хотя я никогда не говорил вам об этом. Впрочем, едва ли будет верно сказать, что я на это надеюсь. У меня есть мечты, и порой я осмеливаюсь потешить себя надеждой, что они могут сбыться. Если я когда-нибудь займу государственную должность, то лишь по особому приглашению, которого удостоюсь, снискав успех в своей профессии. Но это только мечта. Надеюсь, вы не станете никому повторять мои слова. Я, право, не собирался говорить о себе.

– Уверен, вы преуспеете, – сказал Финеас.

– Да, преуспею. Я преуспеваю сейчас. Я живу как джентльмен на то, что зарабатываю своим трудом, и уже могу позволить себе не браться за ту работу, которая мне не по нраву. В конце концов, все прочее – все мечты, о которых я говорю, – по сути излишества, позолота на прянике. Я склонен думать, что без нее пряник полезнее.

В тот вечер Финеас не стал подниматься наверх, в гостиную миссис Лоу, и не слишком долго сидел после ужина со своим наставником. Услышанные советы его не на шутку опечалили и лишили большей части того куража, который он ощутил во время утренней прогулки. Финеас почти усомнился в выбранном пути и теперь задавался вопросом, не лучше ли и впрямь без промедления сложить с себя полномочия. Но он знал, что в этом случае никогда больше не решится посмотреть в глаза леди Лоре Стэндиш.

Глава 6
Ужин у лорда Брентфорда

Да, последуй Финеас совету старого доброго мистера Лоу, ему придется смириться с тем, что он никогда больше не увидит леди Лору Стэндиш! А он был влюблен в нее, и кто знает, быть может, она отвечала ему взаимностью. Направляясь домой от мистера Лоу, жившего на Бедфорд-сквер, Финеас отнюдь не чувствовал себя победителем. Разговор с наставником был куда продолжительнее, чем наш читатель наблюдал в предыдущей главе. Старый адвокат вновь и вновь принимался увещевать своего ученика и добился, что тот, прежде чем откланяться, пообещал всерьез обдумать самоубийственный шаг – сложение с себя полномочий депутата. Какой притчей во языцех он станет, сделав это всего через неделю после избрания! Но план, предложенный мистером Лоу, был именно таков. Если верить его наставлениям, даже единственный год, проведенный среди миазмов палаты общин, мог убить все шансы на успех в юриспруденции. И мистеру Лоу удалось убедить Финеаса в своей правоте, по крайней мере в этом отношении. Таким образом, с одной стороны, имелась профессия, успех в которой был, по заверениям мистера Лоу, вполне достижим, с другой же – парламент, где, как прекрасно знал наш герой, все шансы были против него, несмотря на нынешний мандат. В то, что он не сможет заниматься двумя этими делами – и в первую очередь парламентом – одновременно, Финеас вполне верил. Что же выбрать? Именно этим вопросом он терзался, пока шел с Бедфорд-сквер домой на Грейт-Мальборо-стрит. Так и не сумев найти удовлетворительного ответа, наш герой лег спать в расстроенных чувствах.

Как бы то ни было, в среду ему предстояло быть на ужине у лорда Брентфорда и, чтобы участвовать там в беседе, требовалось присутствовать на дебатах в понедельник и вторник. Возможно, читатель лучше поймет, насколько мучительны были сомнения, терзавшие нашего героя, если узнает, что тот всерьез подумывал вовсе не ходить на дебаты, ведь это могло ослабить его решимость покинуть палату общин. Меж тем нечасто в начале парламентской сессии между партиями возникает столь сильный раздор, чтобы требовалось выносить на голосование ответное обращение к монарху. Обыкновенно лидер оппозиции в самых учтивых выражениях объявляет, что его достопочтенный друг, сидящий напротив на правительственной скамье, был, есть и всегда будет не прав во всем, что думает, говорит или делает в своем официальном качестве, но, поскольку оппозиция никогда не стремилась к бессмысленным спорам, обращение в ответ на вложенную в милостивые уста ее величества формальную речь будет принято без вопросов. На это лидер правящей партии благодарит оппонента за внимание и объясняет собравшимся, как счастлива должна быть страна оттого, что власть не попала в руки столь смехотворно некомпетентной особы, как его достопочтенный друг напротив, затем обращение к монарху благополучно зачитывается среди всеобщего спокойствия. В данном случае, однако, этого не произошло. Мистер Майлдмэй, давний лидер либералов в палате общин, внес поправку к обращению и в очень резких выражениях призвал собравшихся с самого начала сессии продемонстрировать, что в парламент избрано сильное оппозиционное большинство, которое не станет мириться с бездействием находящихся у власти консерваторов. «Я вынужден заключить, – сказал мистер Майлдмэй, – что страна не желает видеть на правительственных местах достопочтенных коллег по другую сторону зала, и потому мой долг сейчас – выступить против». Но если мистер Майлдмэй выразился резко, то читатели могут быть уверены: его последователи использовали выражения куда более сильные. И мистер Добени, лидер палаты общин, представлявший в ней правительство лорда де Террьера, был не таков, чтобы оставить подобные любезности без ответа. И он, и его товарищи не испытывали недостатка в сарказме, даже если им порой не хватало аргументов, и готовы были возместить малое число сторонников многочисленностью словесных уколов. Считается, что сделанный мистером Добени обзор долгой политической карьеры мистера Майлдмэя, демонстрирующий, как последний был сперва жупелом, потом жуликом, а в последнее время окончательно превратился в политический труп, стал едва ли не самой жестокой расправой с оппонентом со времен обсуждения в 1832 году билля о реформе. На протяжении этой речи мистер Майлдмэй сидел, надвинув шляпу глубоко на лоб, и был, как поговаривали после, весьма уязвлен. Выступление мистера Добени, однако, состоялось уже после ужина у лорда Брентфорда, о котором мы должны дать краткий отчет.

Если бы события в парламенте в начале сессии не представляли такого интереса, Финеас, быть может, и удержался бы от посещения, несмотря на все очарование новизны. По правде говоря, слова мистера Лоу произвели на него сильное впечатление. Но наш герой решил, что если уж ему суждено пробыть депутатом всего десять дней, то следует этим воспользоваться и непременно послушать столь жаркие дебаты. О таком он сможет рассказывать через двадцать лет своим детям или через пятьдесят – внукам, но главное – сумеет поддержать разговор с леди Лорой. Потому Финеас сидел в палате общин до часу ночи в понедельник и до двух ночи во вторник, когда было объявлено, что дальнейшие прения отложены до четверга. В четверг мистер Добени готовился произнести свою знаменательную речь, после чего должно было пройти голосование.

Явившись в среду в гостиную леди Лоры, Финеас обнаружил, что остальные гости уже прибыли. Непонятно, чем была вызвана подобная спешка, но, вероятно, каждый, кто интересовался политикой, был до того взволнован, что жаждал говорить и слушать о последних событиях. В эти дни все куда-то торопились; общее ощущение было таково, что нельзя терять ни минуты. В гостиной присутствовали три дамы: леди Лора, мисс Фицгиббон и миссис Бонтин. Последняя была женой джентльмена, который прежде служил в адмиралтействе и теперь существовал в ожидании более высокой должности в новом правительстве, которое, как он надеялся, вскоре будет сформировано. Джентльменов, помимо самого Финеаса, было еще пятеро: мистер Бонтин, мистер Кеннеди, мистер Фицгиббон, Баррингтон Эрл, которого все-таки удалось залучить в гости, хотя леди Лора сомневалась в успехе, и лорд Брентфорд. Финеас быстро сообразил, что все гости-мужчины – депутаты парламента, и сказал себе, что, не будь он одним из них, ему не было бы здесь места.

– Теперь все в сборе, – заметил граф, звоня в колокольчик.

– Надеюсь, я не заставил себя ждать, – сказал Финеас.

– Вовсе нет, – ответила леди Лора. – Не знаю, почему мы в такой ажитации. Какой, по вашему мнению, будет перевес голосов, мистер Финн?

– Полагаю, семнадцать.

– Скорее двадцать два, – возразил мистер Бонтин. – Колклу до того плох, что быть никак не сможет, молодой Рочестер нынче в Вене, Ганнинг из-за чего-то дуется, а Моуди только что потерял старшего сына. Ей-богу, они уговаривают его приехать, хотя Фрэнка Моуди похоронят не раньше пятницы.

– Не верю, – сказал лорд Брентфорд.

– Спросите в Карлтонском клубе, они не станут этого отрицать.

– На такое голосование я пришел бы, даже если бы у меня поумирали все родственники, – вмешался Фицгиббон. – Беднягу Фрэнка Моуди все равно уже не вернешь.

– Но как же правила приличия, мистер Фицгиббон? – спросила леди Лора.

– Полагаю, они давно избавились от подобного вздора, – заметила мисс Фицгиббон. – По мне, так лучше вовсе открыть лицо, чем вечно пререкаться из-за густоты вуали.

Подали ужин. Граф прошел в столовую с мисс Фицгиббон, Баррингтон Эрл повел миссис Бонтин, а мистер Фицгиббон – леди Лору.

– Четыре фунта против двух, что перевес будет больше девятнадцати, – сказал мистер Бонтин, проходя в дверь гостиной. Замечание, по-видимому, было адресовано мистеру Кеннеди, поэтому Финеас промолчал.

– Осмелюсь предположить, так и случится, – ответил Кеннеди, – но я никогда не бьюсь об заклад.

– Но, надеюсь, хоть иногда голосуете? – спросил Бонтин.

– Время от времени.

«В жизни не встречал человека неприятнее», – решил Финеас, следуя за мистером Кеннеди в столовую. Он заметил, что в гостиной тот стоял очень близко к леди Лоре и она сказала ему несколько слов. Укрепившись в своей неприязни к мистеру Кеннеди, наш герой, вероятно, был бы не в духе на протяжении всего ужина, если бы леди Лора не позвала его сесть слева от себя. Это было очень великодушно с ее стороны, тем более что мистер Кеннеди, помявшись, готовился обосноваться именно там. Теперь Финеас и мистер Кеннеди оказались соседями, но наш герой занимал более почетное место.

– Полагаю, вы не будете говорить во время прений? – спросила леди Лора.

– Кто? Я? Ну что вы! Во-первых, мне не дали бы слова, а во‑вторых, я бы ни за что не решился выступить впервые в подобной ситуации. Не уверен, что мне вообще когда-либо удастся это сделать.

– Разумеется, удастся. Такой человек, как вы, непременно добьется успеха в палате общин. Однако насчет государственной службы для вас я имею некоторые сомнения.

– Мне хотелось бы попробовать.

– Думаю, такой шанс у вас будет – если только захотите. Начав так рано, на правильной стороне и к тому же, если мне будет позволено так выразиться, в правильном окружении, должность вы получите, в этом я уверена. Не знаю только, будете ли вы достаточно сговорчивы. Вы ведь не сможете сразу занять пост премьер-министра.

– Да, это я уже успел понять, – сказал Финеас.

– То-то же. Если не будете забывать об этой мелочи, достигнете со временем любых высот. Видите ли, Питт стал премьер-министром в двадцать четыре года, и его пример сбил с пути половину наших молодых политиков.

– Только не меня, леди Лора.

– Насколько я могу судить, управление государством – дело нетрудное. Нужно уметь говорить с палатой общин – так же, как мы говорим со слугами, всегда сохранять самообладание и иметь большое терпение. Я видела премьер-министров, и они не показались мне умнее обычных людей.

– Я бы сказал, в правительстве, как правило, можно найти одного-двух человек, не лишенных способностей.

– Да, не лишенных. Взять хоть мистера Майлдмэя. Он отнюдь не гениален – и никогда не был. Не блистает красноречием и, насколько мне известно, не создал ничего оригинального. Но он всегда был стойким, порядочным, упорным человеком, и к тому же обстоятельства облегчили ему путь в политику.

– Но подумайте о тех важнейших вопросах, которые ему пришлось решать!

– И он решал их с успехом – если верить его партии, или без оного – если верить оппонентам. Политика на высоком посту всегда будут поддерживать – и всегда будут критиковать, а раз так, то не стоит ему и тревожиться о правильности своих решений. Для блага страны нужно лишь иметь в подчинении тех, кто знает свое дело.

– Похоже, вы весьма низкого мнения о профессии политика.

– Напротив – самого высокого. Несомненно, лучше заниматься отменой несправедливых законов, чем защитой преступников. Впрочем, это слова папаˊ, не мои. Папаˊ еще ни разу не удалось войти в правительство, и потому он настроен несколько скептически.

– Полагаю, он совершенно прав, – внушительно произнес Баррингтон Эрл – так внушительно, что за столом все примолкли.

– Сейчас я, однако, не вижу необходимости в столь яростном противостоянии, – заметил лорд Брентфорд.

– Должен признаться, я вижу. Лорд де Террьер вступил в должность, зная, что он в меньшинстве. Когда он пришел, у нас был верный перевес почти в тридцать человек.

– В таком случае уходить было слабостью с вашей стороны, – сказала мисс Фицгиббон.

– Ничего подобного, – запротестовал Баррингтон Эрл. – Мы не могли полагаться на своих депутатов и были вынуждены уйти. Мы не знали, чего ждать: иные из них могли переметнуться к лорду де Террьеру, и тогда нам пришлось бы признать свое поражение.

– Вы и потерпели поражение, – возразила мисс Фицгиббон.

– Тогда почему лорд де Террьер распустил парламент?

– Премьер-министр поступил правильно, – сказал лорд Брентфорд. – Он должен был сделать это ради королевы. Это был его единственный шанс.

– Именно так. Как вы сказали, его единственный шанс – и его право. Само пребывание у власти даст ему около десятка голосов, и если он думает, будто у него есть надежда, пусть попробует. Мы утверждаем, что он обречен, и ему это было известно с самого начала. Если он не мог сладить с предыдущим составом палаты, то уж точно не сладит и с новым. В феврале мы позволили ему действовать по своему усмотрению. Прошлым летом мы потерпели неудачу, и он был волен работать дальше. Но у него не получилось.

– Должна сказать, я тоже считаю, что он был прав, распустив парламент, – заметила леди Лора.

– А мы правы, заставляя его сразу же столкнуться с последствиями. Из-за роспуска он потерял девять мест. Посмотрите на Лофшейн.

– Да, посмотрите на Лофшейн, – кивнула мисс Фицгиббон. – Хотя бы там страна что-то выиграла.

– Как говорится, не было бы счастья, да несчастье помогло, мистер Финн, – сказал граф.

– Что же будет с беднягой Джорджем? – спросил мистер Фицгиббон. – Кто-нибудь знает, где он сейчас? Джордж был неплохим малым.

– Роби считал его весьма плохим малым, – возразил мистер Бонтин. – Клялся и божился, что пытаться его поймать – совершенно безнадежная затея.

Тут нам следует объяснить читателю, что мистер Роби был широко известным членом консервативной партии, который в течение многих лет исполнял обязанности парламентского организатора при мистере Добени, а теперь занимал высокий пост министра финансов. Таким образом, именно ему приходилось добиваться присутствия означенного депутата в палате общин.

– Я совершенно убежден, – продолжал мистер Бонтин, – что Роби рад-радехонек избавиться от Джорджа Морриса.

– Если бы местом в парламенте можно было поделиться, я отдал бы ему половину своего – по старой дружбе, – сказал Лоренс Фицгиббон.

– Только не на завтрашнее заседание! – вмешался Баррингтон Эрл. – Завтра будет не до шуток. Ей-богу, я не смогу их упрекнуть, если они притащат старика Моуди. Все личные соображения должны отступить. Что до Ганнинга, я заставил бы его прийти – или объясниться.

– Что же, у нас не будет отступников, Баррингтон? – спросила леди Лора.

– Не буду хвастаться, но мне кажется, что краснеть нам не придется. Сэра Эверарда Пауэлла так скрутила подагра, что он не хочет показываться никому на глаза, но Ратлер говорит, что доставит и его.

Мистер Ратлер был в ту пору парламентским организатором либералов.

– Бедняга! – воскликнула мисс Фицгиббон.

– Хуже всего то, что во время приступов он орет как резаный, – заметил мистер Бонтин.

– И вы хотите сказать, что приведете его в лобби для голосования? [5] – поинтересовалась леди Лора.

– Вне всяких сомнений, – подтвердил Баррингтон Эрл. – Почему нет? Если не может голосовать, так нечего занимать место. Но сэр Эверард – человек порядочный, он примет лауданум и приедет в кресле-каталке, если только будет в состоянии.

Разговор на подобные темы продолжался в течение всего ужина и стал еще оживленнее, когда столовую покинули три присутствовавших дамы. Мистер Кеннеди высказался лишь раз, заметив, что, насколько он понимает, большинство в девятнадцать человек ничем не хуже, чем большинство в двадцать. Сказал он это очень мягко и как будто с сомнением; несмотря на такую кротость, на него не замедлил обрушиться Баррингтон Эрл, по мнению которого подобное малодушие было позором для либерального парламентария. Финеас немедленно ощутил презрение к мистеру Кеннеди за недостаточное рвение.

– Если мы хотим нанести им поражение, пусть оно будет сокрушительным, – сказал Финеас.

– Да, чтобы ни у кого не осталось сомнений, – согласился Баррингтон Эрл.

– Пусть проголосует каждый, у кого есть мандат, – вставил Бонтин.

– Бедный сэр Эверард! – сказал лорд Брентфорд. – Его это, без сомнения, убьет, но, по крайней мере, округ останется за нами.

– О да, Лланруст останется за нами, – подтвердил Баррингтон, в своем энтузиазме не уловивший мрачной иронии лорда Брентфорда.

После ужина Финеас поднялся ненадолго в гостиную, страстно желая поговорить еще с леди Лорой – он и сам не знал о чем. Мистер Кеннеди и мистер Бонтин вышли из столовой раньше, и Финеас снова обнаружил первого стоящим за плечом хозяйки. Неужели?.. Мистер Кеннеди был холост, обладал огромным состоянием, великолепным имением и местом в парламенте, и ему было не больше сорока. Ничто не могло помешать ему просить руки леди Лоры – кроме, разве что, недостаточного количества слов в его распоряжении. Но неужели такая женщина из-за богатства и имения польстится на мистера Кеннеди, который не мог связать двух слов, не имел ни одной собственной мысли и едва походил на джентльмена? Так говорил себе Финеас. На самом деле, впрочем, мистер Кеннеди, хоть и не обладал ни привлекательной наружностью, ни какими-либо заслуживающими внимания чертами, всегда держался как джентльмен. Что до самого Финеаса, тот был ростом шесть футов и весьма хорош собою, с ярко-голубыми глазами, каштановыми волнистыми волосами и светлой шелковистой бородкой. Миссис Лоу не раз говорила мужу, что его ученик уж слишком красив – не к добру. Мистер Лоу возражал, что молодой Финн будто и не понимает своих преимуществ в этом отношении. «Скоро поймет, – отвечала миссис Лоу. – Найдется женщина, которая ему объяснит, и это его испортит». Не думаю, что Финеас в ту пору уже научился полагаться на свою привлекательность, однако ему казалось, что мистер Кеннеди заслуживает презрения леди Лоры Стэндиш хотя бы потому, что дурен собой. Да, она должна была презирать его! Неужто женщина, столь полная жизни, готова мириться с мужчиной, в котором жизни, казалось, не было вовсе? Но почему тогда он здесь и почему ему дозволяется стоять у нее за плечом? Финеас Финн начинал чувствовать себя уязвленным.

Впрочем, леди Лора умела мгновенно рассеивать подобные чувства. Она уже сделала это в столовой, пригласив его сесть рядом с собой в обход соперника, и сделала это снова, оставив мистера Кеннеди и приблизившись к Финеасу, который с угрюмым видом расположился поодаль.

– Вы, конечно, будете в клубе в пятницу утром после голосования, – сказала она.

– Без сомнения.

– Приходите после ко мне и расскажите, что думаете и как вам показалась речь мистера Добени. До четырех в парламенте ничего не случится, так что у вас будет время.

– Непременно приду.

– Я просила зайти и мистера Кеннеди, и мистера Фицгиббона. Мне не терпится услышать разные мнения. Вы, верное, знаете, что папаˊ должно достаться место в правительстве, если оно сменится.

– Вот как?

– О да! Придете?

– Конечно, приду. Но вы ожидаете мнения от мистера Кеннеди?

– Да, ожидаю. Вы еще совсем его не знаете. Учтите также, что со мной он будет более словоохотлив, чем с вами. Он немного тугодум, в отличие от вас, и у него нет вашей пылкости, но мнения имеются, и не лишенные здравого смысла.

Финеас почувствовал в словах леди Лоры легкий упрек за неуважительную манеру, в которой говорил о мистере Кеннеди. Ему стало ясно, что он выдал себя, показав, что раздосадован, и что она увидела и поняла его обиду.

– Я и правда его совсем не знаю, – сказал он, стараясь загладить свою ошибку.

– Да, пока что. Но я надеюсь, вы познакомитесь с ним ближе, ведь он достоин уважения, а знакомство с ним может принести пользу.

– Не знаю насчет пользы, но уважать его я постараюсь, если вы этого желаете.

– Я желаю и того и другого. Но всему свое время. В начале осени в Лохлинтере, вероятно, соберутся самые достойные виги-либералы – я имею в виду тех, которые преданы идее и при этом могут называться джентльменами. Если это случится, мне бы очень хотелось видеть там вас. Никому не говорите, но мистер Кеннеди только что обмолвился об этом, беседуя с папаˊ, а его слово много значит! Что ж, спокойной ночи – и не забудьте прийти в пятницу. Вы сейчас, конечно, отправитесь в клуб. Вот в чем я завидую вам, мужчинам, – еще больше, чем из-за парламента. Хотя мне кажется, что жизнь женщины и вполовину не так полна, как мужская, потому что мы не можем стать депутатами.

Откланявшись, Финеас направился на Пэлл-Мэлл вместе с Лоренсом Фицгиббоном. Он предпочел бы прогуляться один, но не смог отделаться от своего общительного земляка. Ему хотелось обдумать все, что произошло за вечер, и, несмотря на болтовню приятеля, именно этим он и был занят. Леди Лора в первую их встречу после его возвращения в Лондон сказала, что ее отцу не терпится поздравить его с победой, но граф об этом ни словом не обмолвился. Он был любезен, как подобает хозяину, но не проявил к Финеасу никакого особого внимания. А еще этот мистер Кеннеди! К нему в Лохлинтер наш герой не собирался ехать ни в каком случае, даже ради спасения либеральной партии. Финеас сказал себе, что есть вещи, на которые идти нельзя. Но даже не будучи полностью удовлетворен сегодняшним вечером на Портман-сквер, он, идя рядом с Фицгиббоном, чувствовал: советами мистера и миссис Лоу следовало пренебречь. Согласившись баллотироваться от Лофшейна, он бросил жребий и теперь должен принять то, что ему выпадет.

– Финн, старина, да вы меня совсем не слушаете, – сказал Лоренс Фицгиббон.

– Слушаю каждое слово! – возразил Финеас.

– А если мне снова придется поехать в свой округ в эту сессию, вы поедете со мной?

– Поеду по возможности.

– Вот это я понимаю! А я, в свою очередь, надеюсь, что и вам выпадет шанс получить должность. Без награды за свои труды – какой смысл менять правительство?

Глава 7
Мистер и миссис Банс

Речь мистера Добени в четверг закончилась лишь в три часа ночи. Не думаю, будто он, как тогда говорили злые языки, и правда затянул ее на целый час, чтобы утомить пожилых вигов и принудить их отправиться ко сну. Ни одному вигу, каким бы престарелым и обессиленным он ни был, не дозволялось в тот вечер покидать Вестминстерский дворец раньше времени. Сэр Эверард Пауэлл явился туда в двенадцать часов в своем кресле-каталке, с доктором по одну руку и приятелем – по другую, и ожидал в каком-то уголке палаты общин, чтобы исполнить свой долг, как настоящий добрый британец. Речь мистера Добени, без сомнения, навсегда врезалась в память всем, кто ее слышал. Редко кому удавалась такая обдуманная язвительность – а между тем оратор не произнес ни слова, которое можно было бы осудить как недопустимое в парламентских прениях. Да, он был весьма близок к переходу на личности, чрезвычайно прозрачно намекал на политическую нечистоплотность, трусость, лживость и даже более страшные грехи оппонента и приписывал тому мотивы самые низменные и поведение самое беспринципное, для каких только можно было найти слова. Тем не менее мистер Добени неизменно держался парламентских выражений и во всем показал себя гладиатором, прекрасно подготовленным для боя на избранной арене. Стрелы его были отравленными, копье зазубренным, а ядра калеными, потому что все эти приемы были дозволены. Запрещенными он не пользовался: не отравлял колодцы врагов и не метал греческий огонь. Правила, по которым велись бои, мистер Добени знал отлично. Мистер Майлдмэй слушал, ни разу не сдвинув шляпу со лба и не перемолвившись ни словом с соседом. Представители обеих партий утверждали, что страдания мистера Майлдмэя были ужасны, но так как он никому их не поверял и без колебаний пожал оппоненту руку при следующей встрече в обществе, я не уверен, что кто-либо знал истинный масштаб его переживаний. Он был человеком бесстрастным, редко говорил о чувствах и во время речи надвигал шляпу поглубже на глаза, несомненно, для того, чтобы никто не видел выражения его лица и не мог сделать выводов. «Выступление было бы идеальным, закончись оно на полчаса раньше, – сказал Баррингтон Эрл, критикуя мистера Добени. – Но он скатился к слабым аргументам и упустил момент». Последовало голосование. За либералов было отдано 333 голоса против 314 за консерваторов, и таким образом первые получили большинство с разницей в девятнадцать голосов. Говорили, будто никогда еще столько людей не принимало участия в голосовании.

– Признаюсь, я разочарован, – молвил Баррингтон Эрл мистеру Ратлеру.

– Я думал, будет двадцать, – ответил тот. – Большего я не загадывал. Так и думал, что они притащат старину Моуди, но верил, что Ганнинг окажется им не по зубам.

– Я слышал, обоим обещали пэрство.

– Да, если нынешнее правительство останется у власти. Но они знают, что их дни сочтены.

– Они должны уйти, ведь против них большинство, – заметил Баррингтон Эрл.

– Конечно, должны. Лорд де Террьер сам об этом мечтает, но беднягу Добени жалко: он точь-в-точь как Тантал, который никак не может дотянуться до плода.

– Ну, ему-то время от времени кое-что достается, поэтому мне его ни капли не жаль. Он, конечно, неглуп и многого добился, но я всегда считал, что он не на своем месте. Полагаю, мы узнаем все в Брукс-клубе завтра к часу дня.

Финеас, хоть и лег спать только в пять утра (так долго длились восторженные разговоры депутатов-либералов после голосования), к девяти спустился к завтраку в доме миссис Банс. Один вопрос, весьма интересовавший хозяйку, необходимо было уладить немедленно, и Финеас обещал дать ответ сегодня утром. Его ждали несколько весьма обшарпанных комнат на третьем этаже в доме № 9 по Олд-сквер в Линкольнс-Инн, куда мистер Лоу рекомендовал ему перебраться со всем имуществом. Если бы наш герой вознамерился начать адвокатскую практику, ему потребовались бы контора и клерк, и перед тем как проститься с мистером Лоу в воскресенье вечером, он фактически согласился, чтобы тот помог оставить за ним указанные комнаты. «Останетесь вы в парламенте или нет, а вам нужно начинать работать, – настаивал мистер Лоу. – Но как вы начнете, если у вас не будет конторы?» Мистер Лоу надеялся, что ему удастся отлучить Финеаса от столь полюбившейся игрушки – палаты общин, что он сможет убедить молодого адвоката отказаться от этого безумия, если не в эту или следующую сессию, то, во всяком случае, до начала третьей. Опытный юрист отличался постоянством, и коли уж к кому-то привязывался, так взаправду. Он готов был побороться за Финеаса Финна, лишь бы не дать демону парламентаризма окончательно завладеть душой жертвы. Вот если водворить юношу в мрачные комнаты Линкольнс-Инн – это стало бы хорошим началом!

Но Финеас успел настолько проникнуться атмосферой политики, впитать слова и воззрения леди Лоры и Баррингтона Эрла, что мысль о существовании вне палаты общин теперь казалась ему невыносимой. Желание способствовать победе над консерваторами так глубоко пустило корни в его душе, что едва не настроило его против мистера Лоу. Финеас его побаивался и пока не решался встретиться лицом к лицу, однако необходимо было по крайней мере написать записку, а также увидеться с привратником в Линкольнс-Инн и сказать миссис Банс, что он пока намерен сохранить за собой комнаты в ее доме. Вот что содержала в себе записка к наставнику:

Грейт-Мальборо-стрит, май 186– г.

Дорогой Лоу,

я решил пока не занимать комнаты, о которых мы говорили, и сейчас направляюсь в Линкольнс-Инн, чтобы от них отказаться. Знаю, что вы станете обо мне думать, и меня печалит мысль об осуждении со стороны человека, чье мнение я так высоко ценю; но, хотя ваши аргументы необыкновенно убедительны, мне, полагаю, есть что на них ответить. В парламент меня привел счастливый случай; думаю, с моей стороны было бы малодушием отвергать его – ведь для меня это величайшая честь. Я питаю страсть к политике и почитаю законотворчество лучшим ремеслом, какое только можно вообразить. Будь у меня кто-то на попечении, я, верно, не имел бы права следовать своим наклонностям. Но я одинок и потому имею право попытаться. Если по прошествии одной или двух парламентских сессий я не сумею снискать успеха, то и тогда смогу вернуться на прежнюю стезю. Заверяю вас: так или иначе, я не намерен предаваться праздности.

Предвижу, как вы будете встревожены и раздосадованы моими словами – верно, мне не удастся убедить вас взглянуть на вещи с моей точки зрения, но поскольку я должен написать вам о своем решении, то не могу удержаться и от того, чтобы попытаться себя обелить, насколько смогу.

Преданный вам,

Финеас Финн

Мистер Лоу получил это послание у себя в конторе. Прочитав его, он лишь плотно сжал губы, вложил лист бумаги обратно в конверт и спрятал его в ящик стола по левую руку. После этого он продолжил свои занятия, как будто решение Финеаса ничего для него не значило. «Все решено, так не о чем и думать», – сказал он себе. Тем не менее весь день письмо не шло у него из головы, и мистер Лоу, хоть и не написал Финеасу ни слова, продолжал мысленно отвечать на каждый из приведенных доводов. «Великая честь! Какая может быть честь в том, что пришло, как он сам говорит, случайно? Ему не хватает ума понять: честь нужно заслужить и быть ее достойным. Да одно только то, что его выбрали от Лофшейна, доказывает, что у Лофшейна вовсе не должно быть права избирать в парламент депутатов! Нет никого на попечении! Что же он не печется об отце с матерью да о сестрах, ведь ему приходится жить на их деньги, пока он не зарабатывает себе на хлеб? А он никогда не заработает, так и будет есть чужой». К концу дня мистер Лоу успел рассердиться не на шутку и поклялся себе, что больше ему с Финеасом Финном говорить не о чем. Тем не менее он быстро обнаружил, что строит планы, как вызовет на бой и победит того самого демона парламентаризма, который обрел такую власть над его учеником. Лишь через три дня мистер Лоу сообщил жене, что Финн решил не снимать комнаты в Линкольнс-Инн.

– Ни словом больше с ним не перемолвлюсь! – воскликнула разгневанная миссис Лоу.

– Мне теперь тоже нечего ему сказать.

– Ни теперь, ни после, – с огромной убежденностью заявила супруга. – Он тебя обманул.

– Нет, – сказал мистер Лоу, который, будучи человеком основательным и вдумчивым, всегда оставался справедливым, – он меня не обманывал. Он всегда был искренен и искренне же менял свое мнение. Но он слаб и слеп и летит, как мотылек, на пламя. А мотылька всегда жаль – и хочется помочь ему сохранить хоть обрывки крыльев.

Финеас же, написав письмо мистеру Лоу, отправился в Линкольнс-Инн, минуя известные своим угрюмым видом улицы Сохо, Сент-Джайлс и Лонг-Акр. Он знал здесь каждый угол, проходя последние три года почти ежедневно одним и тем же путем. Этот маршрут он любил, хотя легко мог пойти другой дорогой, почти не делая крюк, через фешенебельные Оксфорд-стрит и Холборн, но ему нравилось, идя напрямую, кратчайшим путем, осознавать себя деловым человеком, и он часто повторял себе, что иные вещи, неприветливые и мрачные на вид, могут быть в действительности не так уж плохи. Здание Линкольнс-Инн было мрачным, а тамошние суды – пожалуй, самыми суровыми из всех. Три комнаты мистера Лоу на Олд-сквер, бурые от переплетов громоздившихся повсюду юридических книг и пыльных документов, обставленные мебелью, которая была бурой всегда и еще побурела с годами, представлялись юному ученику унылейшим из всех известных ему помещений. Впрочем, и само изучение юриспруденции едва ли можно назвать захватывающим занятием – по крайней мере, пока разум недостаточно созрел, чтобы видеть красоту в его конечной цели. Финеас за три года рассуждений об этих предметах научился верить, что уродливое снаружи может быть прекрасным внутри, и потому предпочитал идти через улицы бедные и неприглядные – Поланд-стрит и площадь Сохо, а оттуда – по Севен-Дайалс и Лонг-Акр. Такой моцион вполне соответствовал его утренним занятиям, и он наслаждался тем, как они подходят друг к другу. Но теперь он успел привыкнуть к яркому свету фонарей в роскошном Вестминстерском дворце и его окрестностях и обнаружил, что пейзажи Сент-Джайлса действуют на него плохо. Идти по Пэлл-Мэлл и через парк до Парламент-стрит или до казначейства была куда веселее, а новые правительственные здания на Даунинг-стрит, уже наполовину построенные, теперь интересовали его куда больше, чем будущий Королевский суд, который предлагалось расположить вблизи Линкольнс-Инн. Направляясь к домику привратника под высокими воротами, он сказал себе, что рад спасению – по крайней мере на время – от здешней тоскливой и безрадостной жизни. Насколько было бы приятнее сидеть в своем кабинете в казначействе, а не в этом древнем учреждении! В конце концов, если уж говорить о вопросах денежных, должность в казначействе вполне могла принести доход больше – и быстрее, – чем работа адвоката. А кроме того, такая должность, как и место в парламенте, не входила в противоречие с присутствием в его жизни леди Лоры, в то время как с конторой в Линкольнс-Инн на Олд-сквер ее особа была несовместима.

Тем не менее, когда старик-привратник как будто обрадовался, что Финеас отказывается от комнат, тот невольно почувствовал укол сожаления.

– Тогда их сможет снять мистер Грин, – сказал привратник. – Ох он и обрадуется. Уж и не знаю, на что будут готовы джентльмены ради здешних комнат, если так пойдет и дальше.

Финеас готов был уступить неведомому мистеру Грину без колебаний, но тем не менее был несколько опечален, отказываясь от блага, которое и привратник, и мистер Грин почитали столь желанным. Однако он уже написал письмо мистеру Лоу, дал обещание Баррингтону Эрлу и был обязан леди Лоре Стэндиш и потому, выйдя через старые ворота на Чансери-лейн, решил, что в ближайший год и носа не покажет в Линкольнс-Инн. В часы досуга – которые оставит ему занятие политикой – он станет читать книги по юриспруденции, но в стены адвокатской палаты не войдет все двенадцать месяцев, что бы ни говорили такие признанные авторитеты в области права, как мистер и миссис Лоу.

Прежде чем уйти из дома после завтрака, он сказал миссис Банс, что пока намерен остаться под ее крышей. Она была очень рада – не только потому, что жилье на Грейт-Мальборо-стрит снимают не так охотно, как комнаты в Линкольнс-Инн, но и потому, что считала для себя большой честью иметь среди жильцов члена парламента. На Оксфорд-стрит парламентарии встречаются не так часто, как в окрестностях Пэлл-Мэлл и площади Сент-Джеймс. Однако вернувшийся к ужину мистер Банс не разделил, как можно было ожидать, воодушевления жены. Он работал переписчиком в мастерской на Кэри-стрит и потому твердо верил в юриспруденцию как профессию достойную, чего нельзя было сказать о палате общин.

– Выходит, адвокатуру он бросил? – спросил мистер Банс у жены.

– Пока что да, бросил совсем, – ответила та.

– Значит, и клерк ему не понадобится?

– Разве только для работы в парламенте.

– Там клерки не надобны, а что еще хуже, там и денег не платят. Скажу вот что, Джейн: смотри в оба, а то скоро этому хлыщу станет нечем платить.

– Но он член парламента, Джейкоб!

– Говорю тебе, им жалованья не полагается. Много там в парламенте разных, которые за обед заплатить не могут. А ежели кто поверит им на слово, так поди потом вытряси из них что-нибудь, как из простого человека!

– Уж не думаю, что наш мистер Финеас из таких, Джейкоб.

– Экой вздор, Джейн! Так вот вас, слабый пол, вокруг пальца-то и обводят! «Наш мистер Финеас», поди-ка ж! С чего бы это наш мистер Финеас лучше остальных?

– С нами он всегда вел себя порядочно.

– А помнишь, как он не мог заплатить за комнаты добрых девять месяцев, пока его папаша наконец не расщедрился? Не знаю, что тут такого порядочного. Мне тогда пришлось куда как несладко.

– Душа у него прямая, Джейкоб.

– Что мне до его души, если у него не будет денег? И как он думает жить, просиживая штаны в парламенте, когда отказался от работы? Нам он уже задолжал.

– Он заплатил сегодня утром за два месяца и больше ни гроша не должен.

– Тем лучше для нас. Я еще потолкую с мистером Лоу да послушаю, что он на все это скажет. Что до меня, я о членах парламента и вполовину так хорошо не думаю, как некоторые. Они горазды обещать, пока их не выберут, а после того и один из двадцати обещаний не держат.

Мистер Банс работал в переписной мастерской и проводил по десять часов в день на Кэри-стрит с пером в руках, а после этого нередко еще два-три часа дома за тем же занятием. Человек весьма трудолюбивый, он вполне преуспел в жизни: дом его был уютен, а жена и восемь детей никогда не ходили голодными и раздетыми, тем не менее счастлив он не был, считая, что ему недостает прав политических – или, правильнее сказать, политических и общественных. Он не имел права голоса, потому что не был съемщиком дома на Грейт-Мальборо-стрит. Съемщиком был портной, державший там магазин, в то время как мистер Банс занимал всю остальную часть здания и являлся, таким образом, всего лишь жильцом, которому права голоса не полагалось. У него имелись некоторые идеи, которые он сам признавал весьма сырыми, относительно оплаты его труда: цену за лист, независимо от того, каким образом или насколько хорошо работа исполнена и без учета мнения переписчика, он не считал справедливым вознаграждением. Мистер Банс уже давно вступил в профессиональный союз и в течение двух лет платил взносы в размере одного шиллинга в неделю. Ему хотелось бороться с вышестоящими и противостоять работодателям – не потому, что он лично имел что-то против господ Фулскапа, Марджина и Веллума, которые всегда ценили его как полезного работника, но потому, что такое противостояние казалось ему проявлением мужества и борьбой за правое дело. «Если мы, рабочее движение, не хотим, чтобы нас уничтожили, – говорил Банс жене, – так нам нужно шевелиться. Или мы – или они».

Миссис Банс была женщиной по-матерински добродушной; мужа она любила, но политику терпеть не могла. Как он ненавидел вышестоящих за то лишь, что те были вышестоящими, так она по той же причине испытывала к ним почтение. На людей беднее себя она смотрела свысока и считала обоснованным поводом для похвальбы то, что ее дети на обед всегда едят мясо. Она и правда заботилась о том, чтобы оно было на столе, пусть даже в самом малом количестве, так что и повод для гордости находился неизменно. Раз или два ей случалось переживать по-настоящему тяжелые времена – например, когда заболел ее муж, да и, скажем по правде, в тот раз, когда Финеас не платил по счетам, особенно в последние три месяца. Но она встречала невзгоды храбро и могла положа руку на сердце поклясться, что и тогда ее дети без мяса не оставались, хотя сама она, случалось, обходилась без него по нескольку дней кряду. В такие моменты она была сверх обыкновенного любезна с мистером Марджином и особенно учтива со старой леди, квартировавшей в гостиной на втором этаже (Финеас жил двумя пролетами выше). В оправдание своего подобострастия она говорила, что неизвестно, когда ей может понадобиться помощь. Супруг ее, однако, в чрезвычайных обстоятельствах становился воинствен и заявлял, что рабочее движение идет к своей погибели и что необходимо немедленно предпринять самые решительные меры. Шиллинг, который Банс еженедельно платил профессиональному союзу, его жена считала потраченным впустую – совершенно так же, как если бы муж каждый раз выбрасывал его в Темзу. Об этом она повторяла ему снова и снова, самым жалостным образом напоминая о восьмерых детях, которым нужно мясо. Из раза в раз муж пытался объяснить ей, что другого способа защитить трудового человека не существует; но выходило до того отчаянно и неубедительно, что она привыкла считать еженедельный шиллинг проявлением безумия со стороны человека, в остальном здравомыслящего.

Как всякая женщина, миссис Банс питала инстинктивную склонность к видным мужчинам – и весьма привязалась к Финеасу Финну, потому что он был хорош собой. Теперь, когда он стал депутатом парламента, она им очень гордилась. Она слышала от мужа (который говорил об этом с большим негодованием), что в парламенте заседают сыновья герцогов и графов, и ей нравилось думать, что пригожий юноша, с которым она перекидывалась словом почти каждый день, пребывает в обществе молодых аристократов. Даже когда Финеас и правда доставил ей неприятности, задолжав тридцать или сорок фунтов, она так и не смогла рассердиться на него всерьез: ведь он был красив и ужинал с лордами. К тому же в итоге весь долг был выплачен разом, а значит, права оказалась она, а вовсе не муж, который желал быть куда суровее с их аристократичным должником.

– Уж не знаю, надо ли за него держаться, – сказал Банс, обсуждая с женой возможный отъезд жильца.

– Сдается мне, Джейкоб, ты совсем не ценишь общество уважаемых людей, – возразила та.

– По мне, уважаемые люди – это те, кто зарабатывает себе на хлеб. А мистеру Финну, насколько я могу судить, до этого еще очень далеко.

Финеас зашел к себе на квартиру, прежде чем отправиться в клуб, и подтвердил миссис Банс, что его решение относительно комнат в ее доме вполне твердо.

– Если вы согласны, то я, полагаю, останусь здесь на всю первую сессию.

– Конечно, для нас это честь, мистер Финн. Хоть, быть может, для члена парламента наш дом и не подходит…

– Прекрасно подходит.

– Очень любезно с вашей стороны, мистер Финн, и мы уж постараемся, чтобы вам здесь было хорошо. Осмелюсь сказать, мы люди добропорядочные, хоть мой Банс и бывает грубоват…

– Только не со мной, миссис Банс.

– Но это правда, он грубоват… да и не семи пядей во лбу. Подумать только, ни за что, просто так отдавать по шиллингу в неделю этому проклятому Союзу! И все же душа у него добрая, вот что я вам скажу: никогда я не видела человека, который столько работал бы ради жены и детей. Но как начнет болтать о политике…

– Мне нравится, когда мужчины говорят о политике, миссис Банс.

– Для джентльмена в парламенте оно, может, и хорошо, но не сойти мне с этого места, если я могу уразуметь, какая польза от этого переписчику. Он когда заводит свою песню о том, что трудовому человеку никакой жизни нет, я всегда его спрашиваю: неужто не получил в прошлую субботу жалованье, как полагается? Ей-богу, мистер Финн, скажу вам как на духу: когда простой работник начинает рассуждать о политике да вступает в профессиональный союз, жене с ним разговаривать – все равно что с верстовым столбом.

Простившись с хозяйкой, Финеас отправился в Реформ-клуб, чтобы присоединиться к тамошнему оживлению. Разбившись по небольшим компаниям, все на разные лады высказывали пророчества, что случится дальше. Лорд де Террьер, несомненно, уходит. Но придет ли ему на смену мистер Майлдмэй? Глава вигов завтра утром поедет в Виндзорский замок на аудиенцию к королеве – это было очевидно, но считалось весьма вероятным, что он, сославшись на возраст, откажется браться за формирование нового правительства.

– И что тогда? – спросил Финеас своего друга Фицгиббона.

– Тогда на выбор будет целых три кандидатуры. Герцог Сент-Банги – самый некомпетентный человек в Англии, Монк – самый неподходящий и Грешем – самый непопулярный. Не могу представить худшего премьер-министра, чем любой из этих троих, но других в стране нет.

– И кого из них назовет Майлдмэй?

– Всех троих – одного за другим, чтобы всем стало ясно, как плохи наши дела, – так описал грядущий кризис мистер Фицгиббон, из чего можно понять, что он был не чужд поэтическим преувеличениям.

Глава 8
Новости о мистере Майлдмэе и сэре Эверарде

Финеас отправился с Пэлл-Мэлл на Портман-сквер вместе с Лоренсом Фицгиббоном – оба обещали зайти к леди Лоре. На площади Сент-Джеймс, однако, Фицгиббон свернул в Брукс-клуб, и наш герой сел в кэб в одиночестве. «Вам тоже хорошо бы получить членство», – обронил его приятель на прощание, и Финеас сразу почувствовал, как без этого смехотворны его успехи. Конечно, дебаты о политике в Реформ-клубе – неплохое начало, они принесли ему мандат в Лофшейне. Но теперь первый шаг позади и, чтобы двигаться дальше, требуется нечто большее. В Реформ-клубе – говорил он себе – не решалось никаких важных политических вопросов. Клуб не влиял на распределение мест в правительстве или формирование кабинета. Да, в Реформ-клубе можно было подсчитать голоса, но после того, как они подсчитаны, и подсчитаны успешно, именно в Брукс-клубе, как полагал Финеас, раньше всех узнают, к чему этот успех привел. Итак, он должен туда попасть – если только это будет возможно. Фицгиббон был не совсем в том положении, чтобы предлагать его кандидатуру. Возможно, сделать это согласился бы граф Брентфорд.

Леди Лора была дома, а с ней – мистер Кеннеди. Финеас намеревался войти в гостиную как триумфатор: он пришел, чтобы отпраздновать успех их славной партии и вместе с хозяйкой вознести благодарственные гимны, но при виде другого гостя фанфары в его сознании мгновенно смолкли. Почти не раскрывая рта, Финеас подал руку леди Лоре, а затем мистеру Кеннеди, который решил в этот раз оказать ему эту любезность.

– Надеюсь, вы удовлетворены, мистер Финн, – смеясь, сказала леди Лора.

– О да.

– И это все? Я полагала, вы будете на седьмом небе от счастья.

– Бутылка содовой, хотя и бурлит при открытии, через какое-то время выдыхается, леди Лора.

– И вы уже выдохлись?

– Да, во всяком случае, пузырьки уже улеглись. Девятнадцать – это весьма неплохо, но почему мы не получили двадцати одного?

– Мистер Кеннеди как раз говорил, что мы не упустили ни единого голоса. Он только что из Брукс-клуба – там полагают именно так.

Значит, мистер Кеннеди тоже там состоит! В Реформ-клубе определенно думали, что перевес голосов можно было увеличить до двадцати одного, но, как начал догадываться Финеас, в Реформ-клубе ничего толком не знали. Чтобы действительно понимать соотношение политических сил на сегодняшний день, нужно было идти в Брукс-клуб.

– Мистер Кеннеди, должно быть, прав, – сказал он. – В Брукс-клуб я не вхож. Но я говорил не всерьез, леди Лора. Полагаю, дни лорда де Террьера определенно сочтены – вот и все, что нам известно.

– Вероятно, он подал в отставку, – сказал мистер Кеннеди.

– Это то же самое, – бросил Финеас.

– Не совсем, – возразила леди Лора. – Если мистер Майлдмэй откажется, лорд де Террьер по просьбе королевы сможет предпринять еще одну попытку.

– С перевесом в девятнадцать голосов против него! – воскликнул Финеас. – Но ведь мистер Майлдмэй не единственный человек в стране. Есть герцог Сент-Банги, есть мистер Грешем, есть мистер Монк.

Он крепко запомнил все, что слышал в Реформ-клубе.

– Герцог едва ли на такое отважится, – заметил мистер Кеннеди.

– Риск – благородное дело, – сказал Финеас. – Говорят, будто герцог некомпетентен, но разве премьер-министр должен быть гением? Он заседал в обеих палатах не без успеха, он честен и популярен. А я вполне согласен, что в наше время премьер-министру достаточно умеренной честности и неумеренной популярности.

– Значит, вы за герцога? – с улыбкой спросила леди Лора.

– Безусловно – если мистер Майлдмэй нас покинет. Вы со мной не согласны?

– Я не могу сделать выбор так легко, как вы. Я склонна думать, что мистер Майлдмэй все-таки сформирует правительство, а пока существует такая вероятность, о преемнике можно не гадать.

Мистер Кеннеди, на чье присутствие так досадовал Финеас, откланялся, и наш герой остался наедине с леди Лорой.

– Дела идут прекрасно, не правда ли? – начал он, едва помеха была устранена и ему открылось поле для маневра. Увы, будучи еще весьма юн, он не понимал, как следует завоевывать сердце такой женщины, как леди Лора Стэндиш. Он слишком ясно показывал, что наслаждается разговором с ней лишь тогда, когда они остаются наедине. Это могло показаться лестным, будь она уже влюблена в него, но едва ли годилось, чтобы пробудить в ней ответное чувство.

– Мистер Финн, – произнесла она с улыбкой, – вы были нелюбезны с моим другом мистером Кеннеди, хотя, уверена, сами того не желали.

– Кто? Я? Неужто? Заверяю вас, я не имел такого намерения.

– Считай я, что вы его имели, я бы, разумеется, ничего не говорила. Но я позволю себе эту вольность – ибо с моей стороны это вольность…

– Нет-нет!

– Потому что я тревожусь, как бы вы не сделали того, что помешает вашему возвышению.

– Вы слишком добры ко мне, как всегда.

– Я знаю, что вы умны, а ваши побуждения делают вам честь, но я также вижу, что вы несколько несдержанны. Рассердитесь ли вы, если я возьмусь быть вашим ментором? [6]

– Сердиться на вас я не могу, хотя в ваших силах сделать меня очень несчастным.

– Этого я бы не желала. Ментор, как вы знаете, должен быть почтенного возраста, а я бесконечно старше вас.

– Никогда бы не подумал – скорее наоборот. Да нет же, я уверен, что наоборот! – возразил Финеас.

– Я говорю не о годах. Для мужчин и женщин время течет по-разному. Мужчина, например, еще молод в сорок лет, чего нельзя сказать о женщине.

Финеас, вспомнив, что мысленно определил возраст мистера Кеннеди как сорок, нахмурился и принялся раздраженно прохаживаться по комнате.

– И потому, – продолжила леди Лора, – сейчас я говорю с вами так, словно я ваша бабушка.

– Вы можете быть даже прабабушкой, если пожелаете, только, молю, не отказывайте мне в вашей откровенности.

– Тогда вот что: вам следует быть сдержаннее и любезнее – даже с теми, кто вам не по душе. Взять хоть мистера Кеннеди: он может быть вам весьма полезен.

– Но я не хочу, чтобы он был мне полезен!

– Именно это я и называю несдержанностью – или молодостью, мальчишеством, если хотите. Отчего бы мистеру Кеннеди и не оказаться вам полезным? Вы же не собираетесь покорять мир в одиночку?

– Нет. Но мне кажется недостойным искать пользы в знакомствах – в особенности с теми, к кому я чувствую неприязнь.

– И почему же вы чувствуете к нему неприязнь?

– Полагаю, он для меня что-то вроде Сабидия у Марциала [7].

– Он неразговорчив, вот и все, а вы любите людей словоохотливых. Но это лишь причина не сближаться чрезмерно, а совсем не повод для неприязни.

Финеас помедлил: стоило ли задавать вопрос, ответ на который может ему не понравиться?

– А вам мистер Кеннеди по душе? – решился он в конце концов.

Леди Лора тоже замешкалась с ответом, но лишь на секунду:

– Да, полагаю, можно сказать и так.

– И не более?

– Заверяю вас, что не более, хотя, на мой взгляд, и это отнюдь не малость.

– Хотелось бы мне знать, что бы вы ответили, если бы вам задали тот же вопрос обо мне, – проговорил Финеас, отвернувшись и глядя в окно.

– То же самое. Но я бы стала отвечать лишь тому, кто имел бы право спросить. А таких в целом свете, быть может, один или два человека.

– И мне, конечно, не следовало спрашивать о мистере Кеннеди, – сказал Финеас, продолжая глядеть на площадь за окном.

– Этого я не говорила.

– Но я вижу, что вы так думаете.

– Ничего подобного. Я не виню вас за вопрос и была готова ответить. Мистер Кеннеди располагает большими средствами.

– Какое это имеет отношение к делу?

– Подождите же, пылкий ирландский мальчишка, выслушайте меня.

Такое обращение Финеасу понравилось, и он, подойдя к леди Лоре поближе, уселся так, чтобы видеть ее лицо. В этот момент, с улыбкой на губах, он был очень красив.

– Да, он располагает большими средствами. А поскольку деньги – это власть, он чрезвычайно полезен – в политическом отношении – партии, к которой принадлежит.

– Ах, в политическом!

– Неужто вы хотите сказать, будто политика вас не интересует? Ваш долг – и ради себя, и ради общего дела – быть учтивым с такими людьми, с теми, кто думает, как вы, сидит с вами по одну сторону в парламенте, ходит по одним коридорам и ужинает в одном клубе. Лелеять личные антипатии – удел анахоретов, тех, кто никогда не занимался и не думает заниматься общественной деятельностью. А я-то как раз говорила мистеру Кеннеди, что составила о вас самое хорошее мнение – как о добром либерале, я имею в виду.

– А я все испортил.

– Да, испортили. Разрушили здание, которое я возводила, и теперь мне придется начинать заново.

– Не трудитесь, леди Лора.

– Как раз наоборот. Да, труда потребуется много, действительно много, но я добьюсь своего. Я хочу, что вы были накоротке с мистером Кеннеди, стреляли его дичь, охотились на его оленей и удерживали его на нашей стороне. Будучи его другом, я готова признать, что без подобного влияния он вновь может отколоться от партии.

– Ах, вот как. Понимаю.

– Боюсь, не понимаете совсем, но мой долг – постараться постепенно вам втолковать. Если вы хотите быть моим учеником в политике, вы, во всяком случае, должны быть послушны. В следующий раз, когда встретите мистера Кеннеди, спросите его мнение, а не спешите высказать свое. Он в парламенте уже двенадцать лет и был куда старше вас, когда впервые занял там место.

В этот момент боковая дверь открылась, и в комнату вошел уже знакомый Финеасу господин с рыжими волосами и бородой. Он поколебался мгновение, будто собирался вновь ретироваться, но затем начал перебирать книги и безделушки на столе в другом конце комнаты, будто что-то искал. Его, однако, окликнула леди Лора:

– Освальд, я хочу познакомить тебя с мистером Финном. Мистер Финн, полагаю, вы еще не встречались с моим братом, лордом Чилтерном.

Оба молодых человека, пробормотав что-то, поклонились.

– Не уходи, Освальд. Ты ведь никуда не торопишься. Мистер Финн пришел рассказать нам, кто может стать новым премьер-министром, и был настолько неучтив, что не назвал папаˊ.

– У отца нет никаких шансов, – возразил ее брат.

– Разумеется, – согласилась леди Лора. – Но, надеюсь, мне позволено об этом шутить.

– Полагаю, что он, во всяком случае, войдет в состав кабинета, – заметил Финеас.

– Я ничего не смыслю в политике, – сказал лорд Чилтерн, на что его сестра вздохнула:

– И очень жаль.

– Никогда в ней не разбирался и не буду, как бы ты того ни хотела. По мне, так политика – самое низменное ремесло, и к тому же самое бесчестное, в этом я уверен. Говорят, на скачках полно жуликов – не без этого, но как насчет палаты общин? Не знаю, депутат ли вы, мистер Финн.

– Да, но это не имеет значения.

– Тогда прошу простить меня. Конечно, и там есть честные люди, а вы, без сомнения, один из них.

– Он «сносной нравственности» [8] – пока, – сказала леди Лора.

– Я говорил о тех, кто идет в парламент, чтобы приискать себе место на государственной службе, – пояснил лорд Чилтерн.

– Именно это я и делаю, – ответил Финеас. – Почему не служить Короне? Жалованье достается чиновникам тяжелым трудом.

– Не верю, что большинство из них вообще работает. Впрочем, извините, я не имел в виду вас.

– Мистер Финн политик до мозга костей, так что никогда тебя не простит, – сказала леди Лора.

– Прощу, – заверил тот, – и даже рано или поздно обращу в свою веру. Если лорд Чилтерн действительно пойдет в парламент, леди Лора, он, полагаю, будет на нашей стороне?

– Я никогда не пойду в парламент, как вы выражаетесь, – возразил лорд Чилтерн. – Но скажу вам вот что: буду очень рад, если вы завтра отужинаете со мной в «Морони». Там отлично кормят, и у них лучшее «Шато д’Икем» в Лондоне.

– Соглашайтесь, – шепнула леди Лора. – Вы меня обяжете.

В означенный день Финеас был приглашен на ужин к одному из вице-канцлеров Канцлерского суда – светилу юриспруденции, с которым познакомился через мистера Лоу. Визит должен был стать первым, и Финеас почитал его за великую честь. Миссис Фримантл отправила ему приглашение почти две недели назад; похоже, прием готовился роскошный. Туда мог явиться и лорд-канцлер, который вскоре собирался оставить пост. Финеас считал своим долгом никогда не упускать подобных шансов. Ужин у мистера Фримантла на Итон-плейс, каким бы скучным и утомительным он ни оказался, представлялся ему стократ более привлекательным времяпрепровождением, чем вечер в отеле «Морони» в компании лорда Чилтерна и его приятелей. Каковы бы ни были недостатки нашего героя, он не был склонен к тому, что принято называть легкомыслием, то есть к погоне за мирскими удовольствиями. Он не дал бы и фартинга за пресловутое «Шато д’Икем» или изысканные яства, которые ждали его в «Морони» – знаменитом заведении на улице Сент-Джеймс, и по доброй воле не променял бы на них возможность познакомиться с таким человеком, как лорд Моулс. Он подозревал, что друзья лорда Чилтерна окажутся людьми того сорта, каких он предпочитал избегать. Но просьба леди Лоры перевесила все. Она просила его о любезности, и он уступил – и сделал бы то же, ожидай его к ужину хоть новый премьер-министр. Финеас не успел ответить мгновенно, словно бы совсем не колебался, но после короткой паузы сказал, что будет счастлив отужинать с лордом Чилтерном.

– Отлично, тогда ровно в половине восьмого. И заверяю вас, других членов парламента там не будет.

Тут дворецкий доложил о новых посетителях, и лорд Чилтерн поспешил покинуть комнату. Вошли миссис Бонтин и Лоренс Фицгиббон, потом мистер Бонтин, а за ними мистер Ратлер, парламентский организатор, который очень торопился и не провел в гостиной и минуты; затем явились Баррингтон Эрл и молодой лорд Джеймс Фиц-Говард, младший сын герцога Сент-Банги. Через каких-нибудь полчаса в гостиной леди Лоры собрался весь цвет либеральной партии. Все были в необычайном оживлении от двух громких новостей: мистер Майлдмэй не будет премьер-министром, а сэр Эверард Пауэлл… умер. О мистере Майлдмэе, разумеется, ничего нельзя было сказать с уверенностью. Аудиенция у королевы в Виндзорском замке должна была состояться на следующий день в одиннадцать утра, и едва ли мистер Майлдмэй рассказывал о своих планах кому-либо прежде, чем ее величеству. Было, однако, доподлинно известно, что он просил герцога – так лорд Джеймс называл отца – поехать с ним в Виндзор, чтобы тот был наготове, если понадобится. «Мне сказали об этом дома», – заявил молодой аристократ, только что услышавший новость от сестры, которая, в свою очередь, узнала ее от герцогини. Лорд Джеймс наслаждался вниманием, которое привлек к нему предстоящий визит его отца во дворец. Обстоятельства, таким образом, наводили на мысль, что мистер Майлдмэй отклонит пост, который будет ему предложен. Тем не менее это были лишь догадки – в то время как смерть сэра Эверарда была неоспоримым фактом. Подагра перекинулась в желудок, и все было кончено.

– Да, дьявол меня побери, мертвее некуда, – заявил мистер Ратлер, когда его не могла услышать ни одна из присутствующих дам, и при этом потер руки с видом необыкновенно воодушевленным.

Он и правда был воодушевлен – не оттого, что его старый друг сэр Эверард умер, но от общей суматохи, вызванной трагедией.

– Он напоследок совершил такой добрый поступок, что, верно, отправился прямиком в рай, – сказал Лоренс Фицгиббон.

– Надеюсь, обойдется без коронерского расследования, Ратлер, а то уж и не знаю, как вы отвертитесь, – заметил мистер Бонтин.

– Не вижу поводов для беспокойства, – ответил мистер Ратлер. – Если человек гибнет в бою, командуя полком, все принимают это как нечто естественное. А между тем ни один полковник не совершил подвига, столь же полезного для страны, как голос сэра Эверарда.

Тем не менее предположу, что мистер Ратлер был несколько встревожен возможной шумихой в прессе, если коронерское расследование все-таки начнется.

Леди Лора тем временем отвела Финеаса в сторонку.

– Я так вам признательна, поверьте мне! – сказала она.

– Какие пустяки!

– Пустяки или нет, а я благодарна. Не могу вам объяснить всего сейчас, но мне очень хотелось бы, чтобы вы поближе сошлись с моим братом. Вы можете оказать ему большую услугу – величайшую. Он и вполовину не так плох, как о нем болтают. Во многих отношениях он человек достойный. И очень неглупый.

– Во всяком случае я не стану предполагать в нем плохого или верить слухам.

– Именно так: не верьте о нем дурному. Вы все увидите сами. Я мечтаю дать ему направление в жизни, но мне так трудно на него влиять. Папаˊ с ним не говорит – из-за денег.

– Но лорд Чилтерн дружен с вами.

– Полагаю, он меня любит. Я видела, что вам вовсе не было приятно его приглашение – и у вас, верно, были другие планы?

– Планы всегда можно поменять, если имеются дела важнее.

– Да, именно так. А для вас, получается, важнее было оказать услугу мне?

– Разумеется. Но мне пора идти: Добени будет выступать в четыре, и я ни за что не хочу этого пропустить.

– Быть может, осенью вы согласитесь сопровождать брата за границу? Но это слишком смелая просьба, верно? Во всяком случае пока говорить об этом рано. Идите же! Возможно, мы увидимся в воскресенье, если вы будете в городе.

Финеас отправился в Вестминстерский дворец, полностью поглощенный размышлениями о леди Лоре и лорде Чилтерне. К чему была такая благосклонность с ее стороны и отчего она расточала похвалы мистеру Кеннеди? О ком из них двоих она думала больше? Леди Лора назвалась наставницей Финеаса – его ментором. Значило ли это, что она испытывает к нему те чувства, которые он хотел в ней вызвать? Нет, едва ли. Но кто знает, вдруг ее чувства изменятся? Она не влюблена в него сейчас – этим он похвастать не мог. Но что, если он сумеет внушить ей любовь? Сердце ментора может смягчиться. Мистера Кеннеди, по крайней мере, она не любит – Финеас был в этом совершенно уверен, не видя в ее обращении и намека на нежные чувства. Что до лорда Чилтерна, наш герой решил сделать все, что будет в его силах. О самом аристократе ему было известно лишь то, что тот играет и предается пьянству.

Глава 9
Новое правительство

В тот вечер министры уходящего кабинета отчитывались палате лордов и палате общин. Поскольку нас в данный момент интересует палата общин, мы ограничимся обзором происходившего в ней и сделаем это тем охотнее, что суть сказанного в обоих случаях была одинакова. Покидающие свои посты министры говорили чрезвычайно серьезно, с величайшей учтивостью и не забывая превозносить себя до небес. Мы можем смело сказать, что человеку, не знакомому с парламентскими обыкновениями, было бы нелегко уразуметь, отчего мистер Добени столь любезен после поражения, если был так язвителен до него. Он объявил коллегам, что его досточтимый друг и соратник лорд де Террьер счел за лучшее покинуть свой пост. По решению палаты общин, как предусмотрено конституцией, лорд де Террьер подал в отставку, и королева милостиво ее приняла. Мистер Добени мог лишь сообщить: ее величество пожелала, чтобы завтра в одиннадцать к ней прибыл мистер Майлдмэй – и тот, насколько было известно мистеру Добени, явится в назначенный час. Лорд де Террьер счел своим долгом порекомендовать Ее величеству послать за этим достойным джентльменом. Такова была суть речи, произнесенной мистером Добени. Далее он в самых мягких, благожелательных и вкрадчивых выражениях дал понять, что если бы палата общин сочла возможным продлить пребывание его партии на правительственных скамьях на месяц-другой, то его партия оправдала бы все возложенные на нее ожидания, а также заверил, что его единомышленники никогда не станут никого обвинять, преследовать или иным образом подражать своим воинственным оппонентам, но, как и до сих пор, намерены быть кроткими аки голуби и мудрыми аки змеи. Все эти фразы, однако, джентльмены по обе стороны зала воспринимали без всякого интереса – как риторические упражнения. Важно было лишь то, что лорд де Террьер подал в отставку, а мистеру Майлдмэю повелели явиться в Виндзорский замок.

Королева послала за последним по рекомендации лорда де Террьера. При этом и сам лорд де Террьер, и его ближайший сподвижник в течение последних трех дней употребили все свое красноречие, стараясь убедить соотечественников, что никогда еще правительство не пытался возглавить менее подходящий кандидат! Не было таких грехов, которых они ни приписывали бы мистеру Майлдмэю, – и тем не менее, едва обнаружив, что не могут удержать власть, они посоветовали королеве передать ее тому, кого называли некомпетентным политиком, разваливающим страну! Мы не видим тут ничего удивительного, потому что привыкли, но сторонних наблюдателей это, без сомнения, должно поражать. Ничего подобного до сих пор не существует ни в одной стране мира – нигде политика не превратилась в такую доброжелательную, исполненную приязни к оппоненту и одновременно яростную борьбу за первенство. Лидеры наших двух партий относятся друг к другу, как двое боксеров на ринге, которые раз в два года отправляют друг друга в нокаут за чемпионский пояс и пятьсот фунтов каждому. Как они бросаются друг на друга, нанося удары! Будто желают убить! И все же никого Бирмингемский Бантам не уважает так, как Билла Бернса, Забияку из Брайтона, и ни в чьем обществе не распивает смесь эля с биттером с таким наслаждением. То же и с мистером Добени и мистером Майлдмэем: в частной жизни первый благоговел перед старшим соперником, а тот никогда не упускал возможности тепло пожать первому руку. В Соединенных Штатах все не так. Там тоже существует политическое соперничество, но оно порождает вражду и в частной жизни. Лидеры тамошних партий поносят друг друга всерьез и проклинают со всей искренностью. Меж тем я сомневаюсь, что мистер Добени дозволил бы волоску упасть с почтенной головы мистера Майлдмэя даже ради того, чтобы гарантировать себе полгода непрерывного пребывания у власти.

Когда мистер Добени закончил, мистер Майлдмэй кратко сообщил залу, что получил повеление ее величества и намерен его исполнить; палата общин должна, разумеется, понять, что он ни в коем случае не осмеливается утверждать, будто королева действительно предложит ему сформировать новый кабинет министров. Но если такого предложения не последует, его обязанность – рекомендовать монарху поручить эту задачу другому кандидату. На этом все, что следовало сказать, было сказано, и депутаты разошлись по своим клубам. Во время речи мистера Добени, однако, до палаты общин долетела весть, которая несколько омрачила настроение иных впечатлительных либералов. Как выяснилось, сэр Эверард Пауэлл был не мертвее выступавшего в тот момент мистера Добени. Обнаружить, что новость, которую вы так усердно распространяли, не соответствует действительности, весьма досадно.

– Но он мертв! – возражал мистер Ратлер.

– Леди Пауэлл заверила меня полчаса назад: сейчас ему куда лучше, чем было последние три месяца, – сказал его собеседник. – Поездка в палату общин пошла ему на пользу.

– В таком случае мы проследим, чтобы он являлся сюда на каждое голосование, – промолвил парламентский организатор.

В следующие пять дней политические круги Лондона положительно лихорадило. Утром в воскресенье стало известно, что мистер Майлдмэй отказался возглавить либеральное правительство. Он, герцог Сент-Банги и мистер Плантагенет Паллизер совещались столь часто и столь долго, что стали почти неразлучны. Мистер Грешем также встречался с мистером Майлдмэем, как и с мистером Монком. В клубах многие утверждали, что с мистером Майлдмэем встречался и мистер Монк; другие яростно это отрицали. Мистер Монк никогда еще входил в правительство и был радикалом, чрезвычайно популярным в народе и представлявшим Поттери-Хамлетс, наиболее радикально настроенный из всех избирательных округов. Всех интересовал вопрос: пожелает ли мистер Майлдмэй с ним объединиться, и те, кто при каждой смене власти привык утверждать, что вот сейчас-то наконец сформировать новое правительство окажется слишком трудно и даже вовсе невозможно, теперь уверяли, что мистер Майлдмэй не сможет добиться успеха ни с мистером Монком, ни без него. Сторонники этой точки зрения разделились на две группы: половина заявляла, что мистер Майлдмэй посылал за мистером Монком, другая – что он этого не делал. Но были и другие – возможно, осведомленные лучше, – кто полагал, что подлинным источником затруднений является мистер Грешем. Тот был готов работать вместе с мистером Майлдмэем – оговорив собственное положение в кабинете министров и участие некоторых своих друзей, но – говорили те джентльмены, которые, как предполагалось, действительно разбирались в деле, – решительно возражал против герцога и мистера Паллизера. Всем, однако, было известно, что и тот и другой мистеру Майлдмэю абсолютно необходимы. А если мистер Грешем останется в оппозиции, то либеральное правительство не протянет и половину сессии! Эти вопросы обсуждались все воскресенье и понедельник, когда лорд де Террьер решительно заявил верхней палате, что ее величество повелела сформировать новое правительство ему. Мистер Добени полудюжиной слов едва слышно и с несвойственной ему скромностью сообщил нижней палате о том же. Мистер Ратлер, мистер Бонтин, мистер Баррингтон Эрл и мистер Лоренс Фицгиббон, вскочив на ноги, поклялись, что такого быть не может. Неужели их законный трофей, добытый их луками и стрелами, будет предательски вырван у них из рук? Лорд де Террьер и мистер Добени не осмелились бы и пытаться, если бы не столкнулись с мистером Грешемом. Такое объединение, заявил Баррингтон Эрл, станет позором для обеих сторон, но докажет, что мистер Грешем лжив, как сам дьявол. Рано утром во вторник, когда стало известно, что этот ужасный человек был в доме лорда де Террьера, Баррингтон Эрл признал, что всегда опасался мистера Грешема. «Я уже много лет чувствую, – сказал Эрл, – что если кто и сможет развалить партию, так это он».

Мистер Грешем и правда встречался с лордом де Террьером, но совершенно безрезультатно. То ли в мистере Грешеме было слишком мало от дьявола, то ли слишком много и он либо посчитал, что лорд де Террьер предложил недостаточно высокую цену, либо вообще не пожелал принимать его даров, но встреча прошла впустую, и во вторник днем королева снова послала за мистером Майлдмэем. В среду утром у тех, кто предрекал непреодолимые трудности, лица сделались совсем скорбными, а трагические пророчества зазвучали особенно триумфально. Положение наконец зашло в тупик: правительство не мог сформировать никто. Рассказывали, будто мистер Майлдмэй упал к ногам ее величества в слезах и умолял освободить его от дальнейшей ответственности. Многим в клубах было якобы доподлинно известно, что королева тем же утром телеграфировала в Германию, прося совета. Находились люди, настроенные так мрачно, что заявляли, мол, если мистер Майлдмэй вдруг не согласится подняться с колен и вновь надеть свои заржавевшие доспехи, у ее величества не будет иного выхода, как прибегнуть к помощи мистера Монка.

– Уж лучше он, чем Грешем, – бросил в сердцах Баррингтон Эрл.

– Я вам скажу, чем все кончится, – произнес Ратлер. – У нас будут и Грешем, и Монк вместе, а нам с вами придется им подчиняться.

Что ответил на такое предсказание мистер Эрл, я на этих страницах привести не осмелюсь.

Однако в среду вечером стало известно, что все улажено, и еще до того, как в четверг собрались обе палаты, места в правительстве были распределены – в действительности или в воображении наблюдателей. Газета «Таймс» во втором выпуске в четверг привела состав кабинета министров, в котором были угаданы четыре поста из четырнадцати. В пятницу та же газета назвала правильно уже десять кандидатов, а также будущих чиновников судебного ведомства – с единственной ошибкой, касавшейся Ирландии, в субботу же был опубликован общий список статс-секретарей, их помощников и вице-президентов – удивительно точный, хотя некоторые должности и перепутались. Правительство было наконец сформировано – именно так, как, по общему мнению, это единственно и могло быть сделано. Никто не удивлялся, а все, что происходило в течение недели, выглядело как обычная в таких случаях процедура. Мистер Майлдмэй стал премьер-министром, мистер Грешем возглавил министерство иностранных дел, мистер Монк – министерство торговли, герцог получил пост лорда – председателя Совета, граф Брентфорд – хранителя печати, а мистер Паллизер – канцлера казначейства. Баррингтон Эрл поднялся на ступеньку вверх и занял должность секретаря в адмиралтействе; вновь попал в адмиралтейство и мистер Бонтин; Лоренс Фицгиббон стал младшим лордом казначейства. Мистер Ратлер, конечно же, был назначен в то же ведомство секретарем. Он был, пожалуй, единственным, в чьей будущей должности никто не сомневался: он действительно смог показать, что как нельзя лучше подходит для этой работы, – да так, что все считали его назначение чем-то само собой разумеющимся. Не уверен, что подобное можно было сказать о ком-либо еще из членов нового правительства.

Во время всех этих перипетий и треволнений Финеас Финн все больше чувствовал, как остается не у дел. Он не был настолько самонадеян, чтобы предположить, будто ему предложат должность, и никогда не намекал на подобное своей доброй подруге леди Лоре. Он еще ни разу не выступал в парламенте. Собственно, к тому моменту, когда было сформировано новое правительство, он провел там от силы две недели. Разумеется, пока ему не на что было надеяться. Тем не менее он чувствовал себя покинутым. Те, кто еще вчера беседовал с ним про голосование, считая его голос не хуже любого другого, теперь не желали обсуждать распределение мест в правительстве. Он не принадлежал к их обществу: не мог быть соперником – не мог ни навредить, ни помочь, а следовательно, не мог и разделить их чувства, будь то радость от успеха или разочарование от неудачи. Больше прочего его раздосадовало, пожалуй, то, что должность – не в кабинете министров, но тем не менее весьма высокую и достойную – предложили мистеру Кеннеди. Тот отказался, что слегка утешило нашего героя, но не до конца.

– Полагаю, дело в том, что у него много денег, – сказал он Фицгиббону.

– Не думаю, – ответил тот. – Его считают неглупым человеком, хоть из него и слова не вытянешь. Быть может, он отказался оттого, что не желал именоваться «достопочтенным» вне палаты общин.

– Я так рада, что мистер Кеннеди отказался, – заметила леди Лора.

– Но почему? Он бы навсегда остался достопочтенным Робертом Кеннеди! – Финеас еще не совсем понимал, отчего именно мистеру Кеннеди досталось бы столь постоянное наименование, тем не менее учился он очень быстро и редко делал ошибки.

– К чему это ему, с его богатством? У него уже есть положение в обществе, и подобные вещи его не заботят. Есть те, кому не следует искать независимости, потому что так они лишают себя возможности принести пользу. Но есть и те немногие, у кого свой путь, и он именно в том, чтобы быть независимым от любой из партий.

– Великий неподвижный Акинетос! Помните, в «Орионе»? [9]

– Мистер Кеннеди не Акинетос.

– Завидное положение он занимает, – язвительно хмыкнул Финеас.

– Да, завидное, – подтвердила леди Лора с полнейшей серьезностью.

Обед в «Морони» состоялся, и Финеас дал ей отчет о встрече с ее братом. Помимо него самого, присутствовало лишь двое других гостей, и оба они были приятелями лорда Чилтерна по скачкам.

– Я пришел первым, – сообщил Финеас, – и он очень удивил меня, сказав, что слышал обо мне от вас.

– Да, я ему рассказывала – и желала, чтобы вы познакомились. Мне хотелось бы, чтобы у него были знакомцы, способные думать не только о лошадях. Ведь у него неплохое образование, и он, несомненно, закончил бы учебу с отличием, если бы не поссорился с руководством колледжа в Оксфорде.

– Он получил ученую степень?

– Увы, его исключили. Нет смысла скрывать правду от друзей, ведь рано или поздно вы бы все равно об этом услышали. Его выгнали за пьянство.

Тут леди Лора разрыдалась. Финеас, усевшись рядом, принялся ее успокаивать и дал слово подружиться с ее братом, если только сможет.

Вскоре мистер Фицгиббон напомнил Финеасу про давешнее обещание – отправиться вместе в Мейо, чтобы помочь вести избирательную кампанию. Финеас не стал отпираться. Поездка заняла всего неделю и была примечательна главным образом тем, что укрепила дружбу между двумя ирландскими депутатами.

– Тысяча в год! – сетовал Лоренс Фицгиббон на жалованье, которое получил. – Разве это много? И теперь каждый, кому я должен хоть шиллинг, явится по мою душу. Ей-богу, мне бы следовало позаботиться о себе и поступить, как Кеннеди.

Глава 10
Вайолет Эффингем

Наступила середина мая. Месяц прошел с тех пор, как разрешилась великая трудность и правительство наконец было сформировано. За этот месяц все встало на свои места – с куда меньшими усилиями и большей непринужденностью, чем люди склонны полагать заранее. Мистер Майлдмэй, мистер Грешем и мистер Монк теперь были лучшими друзьями и неизменно поддерживали друг друга в палате общин, в то время как в палате лордов на их стороне выступала самая доблестная армия аристократических вигов, которая когда-либо объединялась для борьбы против собственных интересов за интересы нижестоящих. Отец леди Лоры вошел в кабинет министров – к ее величайшей радости. Леди Лора стремилась быть настолько близко к политике, насколько возможно для женщины, не отказываясь при этом от женской привилегии бездействия. Желание иных представительниц ее пола голосовать на выборах было ей отвратительно, а борьба за права женщин ненавистна. Тем не менее она льстила себе надеждой, что обладает некоторым политическим влиянием и потому может быть полезна. Теперь эту надежду подкрепило то, что граф Брентфорд стал лордом – хранителем Малой печати. Отец леди Лоры не отличался честолюбием и, если бы не дочь, вовсе отошел бы от политической жизни. Он был глубоко несчастен: упрямство довело его до ссоры с единственным сыном, и теперь граф, несомненно, жил бы круглый год в уединении своего поместья, предаваясь меланхолии, но по желанию дочери ежегодно приезжал в Лондон и – возможно, под ее же влиянием – иногда участвовал в дебатах в палате лордов. Пэру, если он даст себе такой труд, легко стать государственным мужем. Именно это и случилось с лордом Брентфордом, если мы сочтем государственным мужем любого, кто вошел в кабинет министров.

В то время у леди Лоры на Портман-сквер гостила ее близкая подруга по имени Вайолет Эффингем – сирота, наследница большого состояния и красавица, у которой имелась несносная тетка, охранявшая племянницу, словно дракон девицу в башне. Но, поскольку мисс Эффингем уже вступила в пору совершеннолетия и могла распоряжаться своим состоянием, леди Болдок, говоря по правде, вовсе не имела драконьей власти. Как бы то ни было, сейчас суровой тюремщицы рядом не было, и потому заточенная девица наслаждалась относительной свободой. Вайолет Эффингем была очень хороша собой, хотя ее красоту трудно было назвать совершенной: небольшого роста, со светлыми пушистыми локонами, которые, казалось, то и дело падали ей на лоб, хотя на самом деле ни волоска не выбивалось из прически; кроткий, мягкий взгляд серых глаз никогда не задерживался ни на ком надолго, но и мгновения хватало, чтобы он поразил ваше сердце своей невыразимой сладостью; нежнейшая белая кожа, которая, заливаясь краской, лишь едва заметно, почти неуловимо розовела, обретая оттенок, который почти невозможно описать словами; безупречные губы – не настолько маленькие, чтобы лицо казалось глуповатым, но почти божественно совершенные, соблазнительно полные, богатого рубинового оттенка. Зубы, которые она так редко показывала, были очень ровными и белыми, а на подбородке играла самая очаровательная ямочка, которая неизменно притягивала мужской взгляд. Единственным, что могло сойти за изъян, был нос, слегка островатый и, быть может, чересчур миниатюрный. Некая дама, желая принизить Вайолет Эффингем, как-то назвала ее курносой куклой, но я, как летописец, отрицаю курносость. Что же до «куклы», любой, кто знал ее, быстро понимал, что она не такова. Невысокого роста, казавшаяся еще меньше, чем была, с изящными руками и ногами, она словно бы обладала особой гибкостью, мягкостью – казалось, ее можно сжать, уместив в самые тесные рамки… О том, насколько тесные и каким образом это сделать, у разных людей имелись весьма разные мнения. Вайолет Эффингем определенно не была куклой. Она великолепно – и впрямь будто куколка – танцевала, но не хуже стреляла из лука, каталась на коньках и охотилась. По поводу последнего она выдержала немало схваток с леди Болдок, из которых дракон далеко не всегда выходил победителем.

– Милая тетя, – сказала Вайолет как-то раз прошлой зимой, – я еду на охоту с Джорджем. И прошу, не будем об этом спорить.

Джордж приходился кузеном ей и сыном дракону.

– Обещай, что останешься на месте сбора, – потребовал дракон.

– Не намерена никому ничего обещать, – отрезала племянница.

И что можно было сказать на это молодой женщине, которая уже две недели как достигла совершеннолетия?

В тот день она проскакала весь знаменитый маршрут от Бэгналлс-Горс до Фулшем-Коммон – и успела к моменту, когда гончие настигли лису.

Сейчас Вайолет Эффингем беседовала со своей подругой леди Лорой, обсуждая чрезвычайно – воистину чрезвычайно! – важные вопросы, касавшиеся их обеих.

– Я не прошу тебя принять его предложение, – сказала леди Лора.

– Весьма кстати – ведь он ничего мне не предлагал.

– Можно сказать, что предлагал. Ты же знаешь, он тебя любит.

– Меня любит много кто, по крайней мере я так думаю! Но что это за любовь? Все равно как мы с тобой, увидев в лавке что-нибудь миленькое, ахаем: «Прелестная вещица!» – и посылаем человека купить ее, пусть даже цена высока. Я знаю, что я такое, Лора: я – «прелестная вещица».

– Ты очень дорога Освальду!

– Но тебя, Лора, полюбят страстно – или, быть может, уже любят, ведь ты такая скрытная, что с тобой никогда ничего не знаешь, – и тогда будет шум, гам, резня и форменная трагедия. Мой же удел – благопристойная комедия, и мне никогда не выйти из этих рамок, если только не сбегу с каким-нибудь парвеню или не выкину чего-нибудь совсем неприличного.

– Право, не стоит.

– А мне бы хотелось – из-за тетушки. Да, взаправду хотелось бы. Вот была бы потеха, если б как-нибудь утром ей доложили, что я сбежала с бедным священником! Жаль, что этого никак не сделаешь, не скомпрометировав себя.

– Ох, Вайолет, ты говоришь невообразимые вещи!

– И поделом бы ей. А уж какую гримасу она при этом состроила бы! Вот что я непременно хотела бы видеть. Я знаю наверняка, что бы она сказала – обрушилась бы на бедную Гасси: «Именно этого я всегда и ожидала, Августа. Именно этого!» И тут вышла бы я, сделала реверанс и прощебетала: «Милая тетушка, я пошутила». Вот мой удел. Но ты совсем другая, ты хоть завтра сбежала бы с самим Люцифером, если бы так решила и если бы он пришелся тебе по нраву.

– Но, за неимением Люцифера, меня, вероятно, ждет весьма скучная жизнь.

– Неужели что-то решено, Лора?

– Ничего, и даже решать ровным счетом нечего. Но не будем обо мне. Он сказал, что готов на все, если ты согласишься.

– О да, он готов обещать.

– Но разве он когда-нибудь нарушал обещания?

– Откуда же мне знать, дорогая?

– Не притворяйся невинной овечкой, Вайолет. Ты знаешь его куда лучше, чем большинство девушек знает своих женихов. Ведь ты знакома с ним – более или менее близко – всю жизнь.

– Но обязана ли я выйти за него из-за этой несчастной случайности?

– Нет, если не любишь его.

– Я его не люблю, – проговорила Вайолет медленно и с нажимом, слегка подавшись вперед, будто тщась убедить подругу в своей серьезности.

– Сдается мне, Вайолет, ты скорее полюбишь его, чем кого-то другого.

– Я никого не собираюсь любить и сомневаюсь, что когда-нибудь передумаю. Кажется, я вовсе не умею влюбляться, как другие девушки. Мужчина может мне нравиться. Мне и сейчас нравится, быть может, полдюжины – настолько, что, собираясь с визитом или на бал, я непременно хочу знать, будет ли там кто-то из них. Наверное, я с ними флиртую. Во всяком случае, так, по словам Августы, считает тетушка. Но что до любви – желания выйти замуж, заполучить мужчину целиком в свое распоряжение и всего такого прочего – ничего подобного я никогда не испытывала.

– Но ты же собираешься замуж когда-нибудь, – сказала леди Лора.

– Разумеется. И поскорее. Мне опостылела жизнь с леди Болдок. Да, обычно я могу сбежать к друзьям, но этого мало. Я начинаю думать, что было бы приятно жить своим домом. Когда все время пропадаешь в гостях и не знаешь, где твои вещи, чувствуешь себя какой-то кочевницей.

На некоторое время воцарилось молчание. Вайолет Эффингем свернулась в углу дивана, склонив голову на плечо и поджав под себя ноги. На протяжении разговора она вертела в руках маленькую безделушку-куколку, придавая ей разные позы. Сторонний наблюдатель мог бы решить, будто игрушка занимает ее куда больше, чем разговор. Леди Лора сидела прямо на стуле у стола; разговор, казалось, полностью поглощал ее внимание. Поза ее не была небрежной или расслабленной, она не теребила ничего в пальцах и не отрывала взгляда от Вайолет, в то время как та глядела лишь на куколку, с которой играла. Теперь Лора подошла, чтобы сесть на диван рядом с подругой, которая немного подвинулась, давая ей место, но не прекратила своего занятия.

– Если ты собираешься замуж, Вайолет, то нужно кого-то выбрать.

– Ты совершенно права, душенька. Я не смогу выйти за всех сразу.

– И как ты будешь решать?

– Не могу представить. Наверное, брошу жребий.

– Прошу тебя, будь серьезнее!

– Хорошо, я буду серьезна. Я приму первое предложение, которое получу, когда окончательно решусь на брак. Ты не одобришь, но именно так я и намерена поступить. В конце концов, муж – это что-то вроде дома или лошади. Дом покупают не потому, что это лучший дом на свете, а потому, что нуждаются в нем. Ты идешь, ищешь подходящий; если он совсем нехорош – отказываешься. Но если тебе кажется, что дом тебе подходит, а ты уже утомлена поисками, ты его берешь. Так же покупают и лошадей – и так же обзаводятся мужьями.

– И ты еще не решилась на брак окончательно?

– Не совсем. В последнее время, до того как я уехала из Баддингема, леди Болдок вела себя немного пристойнее, чем обычно. Когда я сказала, что хочу завести пару пони, она лишь хмыкнула и воздела руки к небу – ни скрежета зубовного, ни проклятий, ни ругани. Даже не назвала меня погибшим созданием.

– Что ты имеешь в виду, говоря о проклятиях и ругани?

– Она сказала мне как-то, что если я куплю собачку, которую хотела, то навечно окажусь… сама понимаешь. Она не столь деликатна, как я, и произнесла это вслух.

– И что ты сделала?

– Купила собачку. И та укусила тетю за пятку. Тогда я устыдилась и отдала собачку Мэри Риверс. Щенок был такой чудесный! Надеюсь, с ним передалось и проклятие: Мэри мне никогда не нравилась. Но нужно было отдать бедняжку кому-нибудь, а она подвернулась под руку. Я сказала ей, что Пак ведет родословную от Абадонны, а она и глазом не моргнула. Наверняка продала его, ведь Пак стоил двадцать гиней.

– Значит, у Освальда тоже будет шанс – среди других фаворитов? – через какое-то время спросила леди Лора.

– Никаких фаворитов нет, и я никому не обещаю шанса. Почему ты так хлопочешь за брата?

– Потому что тревожусь. Потому что это его спасет. Потому что ты единственная женщина, которая ему дорога, и он любит тебя всем сердцем. И отец бы сразу помирился с ним, если б узнал, что вы помолвлены.

– Лора, дорогая…

– Что?

– Ты не рассердишься, если скажу прямо?

– Конечно, нет. После всего, что наговорила я, ты имеешь право на прямоту.

– Сдается мне, что все резоны, которые ты назвала, – это резоны, почему ему нужна я, а не почему мне нужен он.

– А разве его любовь к тебе – недостаточный резон?

– Нет, – помолчав, произнесла Вайолет самым тихим шепотом. – Если бы я знала, что он не любит меня, это был бы резон за него не выходить. Любить же меня может десяток мужчин – не скажу, что любит…

– Он – любит.

– Но я не могу выйти за всех десятерых. Что до его спасения…

– Ты знаешь, о чем я!

– Не думаю, что спасать молодых людей – моя обязанность. Порой мне кажется, что спасать саму себя уже достаточно хлопотно. Поразительно, какую склонность я чувствую к тому, чтобы пойти по дурной дорожке.

– Я совершенно уверена, что ты никогда не свернешь с хорошей.

– Спасибо, душа моя. Я постараюсь, но совершенно уверена, что жокею, который будет мной править, потребуется твердая рука. А лорд Чилтерн…

– Что ж, не умолкай. Что ты хочешь сказать?

– У него не лучшая репутация. Он ведь не из тех, кому заботливые мамаши мечтают доверить дочерей, правда? Положим, я люблю кутил, а чопорный зануда, который допоздна сидит в парламенте и говорит только о церковных налогах и избирательном праве, для меня невыносим. Я предпочитаю мужчин, что ведут себя неподобающе и всякое такое. И я на их месте непременно делала бы все, чего делать не следует. Но, как видишь, я не мужчина, и мне приходится быть осмотрительной. Для женщины дурная дорожка всегда очень дурна. Мне по нраву мужчины безрассудные, но я знаю, что за них лучше не выходить.

– Неужто войти к нам в семью, возглавить ее – это такая дурная дорожка?

– Хочешь сказать, что стать леди Чилтерн сейчас и леди Брентфорд в будущем – это повышение для той, кто всю жизнь была Вайолет Эффингем?

– Как ты жестока, Вайолет!

– Подумать только – ты зовешь меня жестокой, Лора! Я была бы счастлива стать сестрой тебе, дочерью твоему отцу. И другом Чилтерну. Я и так ему друг. Меня не отвратили от него никакие сплетни, и мне случалось защищать его до хрипоты. Но идти за него замуж я боюсь: риск слишком велик. Что, если не я спасу его, а он утащит меня в пучину?

– Этого не может быть!

– Разве? А мне кажется, очень даже может. Когда я была ребенком, мне всегда говорили вести себя хорошо. Но, сдается мне, для ребенка это необязательно – как и для мужчины. Пусть делают, что заблагорассудится: потом их можно наставить на путь истинный. Пускай падают: можно помочь им встать на ноги. Зато женщина должна вести себя хорошо постоянно, а это очень трудно, особенно когда рядом с ней дракон, который постоянно толкает ее не туда.

– Я хочу забрать тебя от дракона.

– Да, и передать грифону.

– Вайолет, ты совсем не знаешь Освальда. Он не грифон.

– Это не в упрек ему. Пусть будет любой другой дикий зверь, если хочешь. Я лишь хочу сказать, что он зверь, опасный и дикий. Не сомневаюсь, он благороден. Назовем его львом, если тебе так больше нравится. Но даже и благородный лев – это риск.

– Конечно, риск. Любой мужчина – это риск, кроме разве зануд, о которых ты говорила. Он прежде играл.

– Говорят, и сейчас играет.

– Куда меньше. И бросит вовсе, если ты будешь настаивать.

– О нем говорят и другое, Лора.

– Да. У него бывали периоды порочной жизни, и они едва не погубили его. Это похоже на приступы болезни.

– Но эти «приступы» так опасны! Разве он не в долгах?

– Да, но долги не слишком велики. Каждый шиллинг будет выплачен, каждый шиллинг! Учти, в этом я ручаюсь, а мне известны все его обстоятельства. Он никогда не лжет и рассказал мне все. Отец не может лишить его ни акра наследства, но даже если бы и мог, никогда бы этого не сделал.

– Я спрашивала не потому. Я говорила лишь, что такие привычки опасны. Приступ расточительства может доставить большие неприятности. И потом…

– Что же?

– Уж не знаю, к чему я перечисляю грехи твоего брата.

– Ты хочешь сказать, что он пьет?

– Не я. Так говорят люди. Так говорит дракон. Она редко бывает права – надеюсь, заблуждается и в этом.

– Заблуждаются те, кто называет это пристрастием.

– Тоже «приступы»?

– Не смейся надо мной, Вайолет, когда я заступаюсь за него, иначе я обижусь.

– Но, видишь ли, если я стану его женой, это… весьма важно.

– Тем не менее не стоит меня вышучивать.

– Милая Лора, ты знаешь, что я не вышучиваю тебя. Ты поступаешь прекрасно. Будь у меня брат, я сражалась бы за него точно так же.

– Вот потому-то я и хочу, чтобы ты вышла за Освальда: я знаю, ты будешь за него сражаться. Неправда, что он пьяница. Присмотрись: его рука так же тверда, как твоя. Загляни в его глаза. Разве ты увидишь в них приметы пьянства? Он был пьян, быть может, раз или два в жизни, но наделал ужасных вещей.

– Что, если он сделает ужасное со мной?

– Ты не найдешь человека с таким добрым сердцем и такой благородной душой. Я совершенно уверена, что, женись он завтра, он отряхнул бы с себя пороки, как лохмотья.

– Ты не станешь спорить, Лора, что идти за него замуж несколько рискованно.

– Конечно, рискованно. Но ведь этот риск существует всегда?

– Многие сказали бы, что здесь риск двойной, – промолвила Вайолет.

Тут отворилась дверь, и в комнату вошел тот, о ком они говорили.

Глава 11
Лорд Чилтерн

Читатель уже знает, что лорд Чилтерн был рыжим и краснолицым, и эта особенность его наружности, без сомнения, бросалась в глаза первой. Она же придавала ему вид довольно дикий, который при знакомстве часто пугал мужчин, но не оказывал того же действия на женщин: те, как правило, умеют смотреть глубже, чем дает себе труд сильный пол. Рыжей у лорда Чилтерна была и аккуратно подстриженная, без единого завитка, бородка, и волосы – очень яркие и тоже подстриженные коротко, багровым отливал цвет лица. Тем не менее он был весьма недурен собой: с правильными чертами, невысокий, но крепко сбитый, с легким прищуром, придававшим ему – возможно, неоправданно – решительный вид. Все соглашались, что он неглуп; в ранней молодости он имел репутацию серьезного юноши, склонного к наукам. Когда ему было двадцать три, завсегдатаи ипподрома предсказывали, что он сколотит на скачках состояние: он был проницателен, прекрасно разбирался в лошадях и обладал отличной памятью. К двадцати пяти он промотал собственные деньги, выжал из отца суммы боˊльшие, чем тот осмеливался называть вслух, и влез в долги по уши. Однако в одном или двух достопамятных случаях он пожертвовал своими интересами, чтобы не нарушить принятого на ипподроме кодекса чести, и о нем отзывались – на вкус говорящего – либо как об очень порядочном, либо как о чрезвычайно благородном человеке. В последнее время ходили слухи, будто он больше не выставляет лошадей на скачки, в чем многие сомневались, утверждая, будто он скрывается под именем мистера Макнаба, мистера Пардо или мистера Чикервика. На самом деле в описываемый момент ни одной лошади на ипподроме у лорда Чилтерна и правда не было.

Все, однако, знали, что он пьет. В Оксфорде он во хмелю схватил за горло констебля и едва не придушил его, за что и был исключен. Далее буйный нрав навлек на него крупные неприятности в Париже; дело дошло до суда, и газеты в обеих столицах опубликовали все позорные подробности вместе с именем виновника. Затем он подрался с каким-то проходимцем в Ньюмаркете – да так, что убил его голыми руками. В последнем случае удалось доказать, что лорд Чилтерн не выпил перед тем ни капли и зачинщиком не являлся – напротив, напали на него. После длительного расследования он был полностью оправдан и вышел из этой переделки с честью. По крайней мере, мог бы выйти, если бы не шедшая о нем дурная слава. Все мы знаем, что человеку с добрым именем простят и кражу коня, в то время как человека с худым приговорят и за взгляд через забор. Нашлось немало тех, кто якобы знал доподлинно: мол, в тот раз в Ньюмаркете лорд Чилтерн был в припадке белой горячки. Наихудшим последствием скандала стал полный разрыв отношений с отцом. Лорд Брентфорд отказывался верить, что в этот раз непутевый отпрыск был скорее жертвой, чем преступником. «У других людей сыновья так себя не ведут», – заявил он, когда леди Лора попыталась вступиться. Она так и не смогла убедить отца поговорить с сыном, но добилась, по крайней мере, чтобы того не выгоняли из дома. Он мог по-прежнему обедать с родителем за одним столом, если бы пожелал. Такого желания у лорда Чилтерна не возникало, однако он продолжал жить на Портман-сквер и, встречая графа в коридоре или на лестнице, просто раскланивался. Тот кланялся в ответ и проходил мимо – с видом самым несчастным и, без сомнения, чувствуя себя под стать. Взрослый сын – утешение отцу, если они добрые друзья; если же нет – он нечто противоположное. В этом доме сын был для отца занозой в боку.

– Что он делает, когда мы уезжаем из Лондона? – спросил как-то лорд Брентфорд у дочери.

– Остается здесь, папаˊ.

– Он по-прежнему ездит на охоту?

– Да, ездит. Снимает комнату в какой-то гостинице – кажется, в Нортгемптоншире. Туда ходят поезда. Но по большей части он в Лондоне.

– Чтоб такой жизнью жил мой сын! – воскликнул граф. – Конечно, ни один приличный человек его у себя не примет.

На это леди Лора не нашла что ответить: лорд Чилтерн вовсе не стремился бывать в домах у тех, кого граф называл приличными людьми.

…Генерала Эффингема, который был отцом Вайолет, и лорда Брентфорда связывала самая искренняя и крепкая дружба. В молодости они служили в одном полку и на всю жизнь остались близки. Когда единственный сын генерала в семнадцать лет погиб в очередной войне с маори в Новой Зеландии, оба оплакивали его целый месяц. В то время лорд Чилтерн еще подавал надежды, и каждый из отцов невольно сравнивал свою судьбу с чужой. Генерал Эффингем прожил достаточно долго и слышал, как граф сетует, что другу повезло больше. Теперь генерала уже не было в живых. После него осталась лишь Вайолет, дочь от второй жены, урожденной мисс Пламмер из семьи торговца с большим состоянием, чья сестра вышла замуж за лорда Болдока. Так Вайолет попала под опеку к родственникам матери, а не к друзьям отца. Но, как читатель уже успел понять, у нее были свои идеи о том, как вырваться из этого плена.

До злосчастного происшествия в Ньюмаркете и окончательной ссоры между отцом и сыном лорд Брентфорд, говоря с дочерью, дважды упомянул – лишь упомянул – мисс Эффингем в связи с лордом Чилтерном.

– Если он думает на ней жениться, буду рад обсудить с ним детали. Можешь ему так и передать, – было сказано в первый раз.

Граф тогда решил, что парижский инцидент искуплен и должен быть предан забвению.

– Она слишком хороша для него. Но пусть все ей расскажет, если будет делать предложение, – таковы были его слова во второй раз, после оплаты счетов лорда Чилтерна в Донкастере, где находился ипподром, общей суммой в двенадцать тысяч фунтов.

Убеждая отца заплатить, леди Лора очень красноречиво описывала некий честный – или, скажем, благородный – поступок брата, который стал причиной текущих денежных затруднений. С тех пор граф отказывался вникать в матримониальные планы сына и, когда леди Лора вновь заговорила о возможном браке как о спасении, велел ей умолкнуть. «Ты что же, хочешь погубить это бедное дитя?» – сказал он тогда.

Тем не менее леди Лора была уверена: приди она с известием, что все решено и Освальд помолвлен с Вайолет, отец смягчится и примет девушку как свою дочь. Что до выплаты нынешних долгов лорда Чилтерна, то у нее был на этот счет собственный план.

Мисс Эффингем, которая провела на Портман-сквер уже два дня, с лордом Чилтерном до сих пор не виделась. Она знала, что он живет в этом же доме – по крайней мере в нем ночует и, вероятно, завтракает в своих комнатах, – но также знала, что заведенные здесь обычаи вовсе не предполагают их встреч. Лора и ее брат, вероятно, виделись каждый день, но никогда не выходили в свет вместе и вращались в совершенно разных кругах. Когда Вайолет объявила леди Болдок о намерении провести первую половину лондонского сезона у подруги, та, разумеется, «накинулась на нее», как выражалась сама мисс Эффингем.

– В дом к нему? Да на нем же клейма негде ставить! – воскликнул дракон.

– На ком? На старом лорде Брентфорде, которого так любил папаˊ?

– Я про лорда Чилтерна, который только в прошлом году убил человека!

– Это неправда, тетушка.

– Про него известно и что похуже, гораздо хуже. Он вечно… пьян, вечно играет и вечно… Но мне и говорить с тобой о таком не следует. Его имя даже упоминать не стоит.

– Тогда зачем вы его упомянули, тетушка?

Леди Болдок продолжала накидываться на племянницу еще некоторое время – надо сказать, не слишком успешно, как обыкновенно и бывало. Вайолет, разумеется, настояла на своем.

– Если она выйдет за него, то погибнет окончательно, – сказала леди Болдок своей дочери Августе Борэм.

– Ей хватит здравого смысла не делать этого, мама, – отвечала та.

– Не думаю, чтобы у нее вообще был здравый смысл. Ни капли. Как бы мне хотелось, чтобы моя бедная сестра была жива!

Теперь лорд Чилтерн находился с Вайолет в одной комнате – сразу после разговора о возможности их брака. Собственно, разговор не был завершен, его прервало явление самого предмета.

– Я так рад видеть вас, мисс Эффингем, – сказал он. – Я пришел с мыслью найти вас здесь.

– Что ж, вот я, собственной персоной, – Вайолет встала, протягивая ему руку. – Мы с Лорой последние два дня обсуждали государственные дела и уже почти закончили наш спор.

Говоря это, она невольно присматривалась к его глазам и рукам – не потому, что желала проверить, права ли была его сестра, но потому, что прежде ей не приходило в голову, будто по таким признакам можно судить о пьянстве. Руки у лорда Чилтерна казались совершенно обыкновенными, но в глазах мелькало нечто пугающее. Казалось, он не колеблясь свернет жене шею, если у него возникнет такое побуждение. К тому же эти глаза, как и все остальное в нем, были красными – налитыми кровью. Нет, она никогда не сможет заставить себя стать его женой. К чему идти на двойной риск, если перед ней столько более безопасных возможностей? «Даже если бы я и правда его любила, я поступила бы так же», – подумала она.

– Боюсь, я никогда бы вас не увидел, если бы не пришел сюда, – сказал он, садясь. – Я не часто выхожу в свет, а когда выхожу, бываю не там, где вы.

– Мы могли бы условиться о следующей встрече, – рассмеялась она. – Моя тетя, леди Болдок, устраивает прием на следующей неделе.

– Она прикажет лакеям меня вытолкать.

– О нет! Вы можете сказать ей, что вас пригласила я.

– Не думаю, что Освальд и леди Болдок – хорошая компания, – возразила леди Лора.

– Или он мог бы отвести нас с тобой в Зоологический сад в воскресенье – как подобает другу и брату.

– Терпеть не могу это место, – ответил лорд Чилтерн.

– Когда вы там были в последний раз? – спросила мисс Эффингем.

– Когда приехал домой из Итона – однажды. И не намерен туда идти, пока не приеду из Итона снова. – Он продолжил уже другим тоном: – Все будут глазеть на меня, как на самого дикого из зверей.

– Что же, если вы не желаете идти ни в гости к леди Болдок, ни в Зоологический сад, нам придется ограничиться гостиной Лоры, – сказала Вайолет. – Разве только вы согласитесь отвести меня на вершину Монумента [10].

– На вершину Монумента – с превеликим удовольствием.

– Что скажешь, Лора?

– Скажу, что ты глупышка, – ответила та, – и я не стану участвовать в таком безумстве.

– Тогда не остается ничего, кроме как вам приходить сюда. Но раз вы живете в этом доме – а я уверена, что буду здесь каждое утро, – и вы ничем не заняты, и у нас тоже нет особых дел, полагаю, мы больше не увидимся до тех пор, пока я не уеду к тетушке на Беркли-сквер.

– Весьма возможно, – сказал он.

– Но почему, Освальд? – спросила его сестра.

Он провел рукой по лицу, прежде чем ответить:

– Потому что теперь мы вращаемся в разных кругах и больше не такие друзья, как прежде. Помните, мисс Эффингем, в Солсби я повез вас кататься в лес на старом пони, и мы вернулись только к вечернему чаю, и мисс Блинк пожаловалась моему отцу?

– Помню ли я? Это был самый счастливый день в моей жизни! Представь, Лора, карманы у твоего брата были набиты пряниками и карамелью, а к седлу приторочено три бутылки лимонада. Мне вовсе не хотелось домой.

– Возвращаться было жаль, – сказал лорд Чилтерн.

– Но тем не менее необходимо, – заметила леди Лора.

– О да, ведь карамель кончилась, – согласилась Вайолет.

– Тогда вы еще не звались мисс Эффингем, – проговорил лорд Чилтерн.

– Да, не звалась. Со временем этих досадных примет действительности становится все больше, верно? Вы тогда помогли мне снять туфли и сушили их в домике лесника. Теперь я вынуждена мириться с тем, что это делает моя горничная, а вместо добрейшей мисс Блинк у меня теперь суровая леди Болдок. И если бы я весь день каталась с вами по лесу, меня не отправили бы спать, а перестали принимать в обществе. Так что, как видите, изменилось не только мое имя.

– Да, но кое-что неизменно, – ответил лорд Чилтерн, вскакивая с места. – Например, я. По крайней мере в одном отношении. Я и тогда любил вас больше всех на свете – даже больше, чем Лору, – и продолжаю любить теперь. Не смотрите на меня так удивленно. Вы знали это прежде, знаете и сейчас. Знает и Лора. Бессмысленно скрывать это между нами троими.

– Но, лорд Чилтерн… – начала было мисс Эффингем, тоже поднимаясь на ноги, и умолкла в растерянности: он застал ее врасплох.

Сам факт признания в присутствии сестры был для нее до того удивителен, что она никак не могла найтись с ответом, который молодым леди в таком положении обычно подсказывает чутье.

– Вы всегда это знали, – бросил он, словно бы в сердцах.

– Лорд Чилтерн, вы должны простить меня, если я скажу, что ваши слова по меньшей мере чрезвычайно неожиданны. Я, с такой радостью обращаясь к воспоминаниям детства, не предполагала, что вы используете их против меня.

– Он не сказал ничего, чтобы рассердить тебя, – вмешалась леди Лора.

– Лишь принудил меня к тому, что можно счесть неучтивостью. Лорд Чилтерн, я не питаю к вам той любви, о которой вы говорите. Я всегда видела в вас доброго друга и надеюсь видеть и впредь, – с этими словами она покинула комнату.

– Зачем же ты был так внезапен с ней? Так резок, так громогласен? – спросила леди Лора с некоторой досадой, подходя к брату и беря его за руку.

– Это не имеет значения. Я ей безразличен.

– Имеет, и еще какое! – возразила сестра. – Вайолет ты так не завоюешь. Ты должен начать все заново.

– Я уже начал – и окончил.

– Вздор! Тебе нужно быть настойчивым. Говорить, как сейчас, было безумием. Ты можешь быть уверен: никого она не любит больше, чем тебя. Но не забывай, ты наделал достаточно, чтобы внушить страх любой девице.

– Я этого не забываю.

– Так старайся теперь этот страх рассеять! Будь с ней ласков. Расскажи, какую жизнь хотел бы вести с ней. Убеди, что изменился. Стоит ей отдать тебе сердце, как она больше не станет никому верить – только тебе.

– Что же, я должен ей лгать? – бросил лорд Чилтерн, взглянув сестре прямо в глаза, после чего повернулся на каблуках и ушел, оставив ее одну.

Глава 12
Виды на осень

После бурного начала, в результате которого лорд де Террьер потерял свой пост, а мистер Майлдмэй вернулся к власти, парламентская сессия продолжалась очень мирно – настолько мирно, что Финеас Финн, сам не сознавая, был разочарован: ему не хватало того волнения схватки, в которое он погрузился в первые дни своей парламентской карьеры. Время от времени мистер Добени делал язвительные выпады против кого-нибудь из министров, но обе партии понимали, что это пустое. А поскольку не предлагалось никаких значительных изменений, которые затрагивали бы интересы многих и потому могли расколоть либеральную часть палаты, кабинет мистера Майлдмэя сохранял свое положение и работал в относительном спокойствии.

Наступила уже середина июля, а депутат от Лофшейна еще ни разу не брал слова. Сколько раз он думал об этом! Сколько раз составлял мысленно речи, шагая через парк по пути в парламент, изучал предметы, о которых собирался говорить, только чтобы услышать обсуждение и понять, что ничего в них не смыслит, сколько раз слышал, как другие депутаты произносят те же аргументы почти теми же словами, и, наконец, не мог подняться с места, когда приходило время говорить, – до того дрожали ноги… Во всем этом наш герой никому не признавался. Со времени совместной поездки в графство Мейо Лоренс Фицгиббон заделался его самым близким другом, но Финеас ничего не говорил даже ему. Другой своей наперснице, леди Лоре Стэндиш, он открылся лишь отчасти, не описывая всей степени собственного смущения, но дав понять, что у него есть как амбиции, так и колебания. Впрочем, леди Лора всегда советовала быть терпеливым и не раз утверждала, что молодому парламентарию лучше помалкивать в течение первой сессии, так что Финеас мог не опасаться, что она посмеется над его робостью. Что касается соратников, он был несколько раздосадован тем, что никто как будто и не ожидал от него выступлений. Баррингтон Эрл, впервые заводя речь о том, чтобы Финеас баллотировался от Лофшейна, предсказывал ему большой успех в парламенте и выражал восхищение тем, как наш герой участвует в дискуссиях. «У нас в палате общин на такое способны, быть может, один-два человека», – как-то сказал Эрл. Теперь, однако, об ораторских способностях Финеаса никто не упоминал, и в минуты сомнения в себе он все чаще удивлялся, что вообще оказался в парламенте.

Он внимательно приглядывался к порядкам и формальностям парламентской деятельности и посещал заседания, не пропуская ни одного. Несколько раз он решился задать вопрос оратору и, слушая людей, умудренных опытом, говорил себе, что учится, желая быть полезным в палате общин и, быть может, стать впоследствии государственным мужем. Тем не менее он нередко сожалел о мистере Лоу и мрачных комнатах на Олд-сквер и, будь у него возможность переменить решение, охотно оставил бы честь представлять Лофшейн кому-нибудь другому.

Во все эти непростые минуты его всегда поддерживало дружеское участие леди Лоры Стэндиш. Он много бывал в доме на Портман-сквер, где его всякий раз принимали сердечно и, как ему казалось, почти с любовью. Леди Лора беседовала с ним подолгу, иногда упоминая о брате или отце, словно ее знакомство с Финеасом было чем-то боˊльшим, нежели случайное сближение во время светского сезона. На Портман-сквер Финеас познакомился с мисс Эффингем и нашел ее общество весьма приятным. Она, в свою очередь, была им очарована, и они танцевали на двух или трех балах, неизменно разговаривая при этом о леди Лоре Стэндиш.

– Мне кажется, твой друг мистер Финн в тебя влюблен, – сказала Вайолет подруге как-то вечером.

– Не думаю. Он привязался ко мне, а я к нему. Он так честен – и так наивен, притом без неловкости! И несомненно умен.

– И весьма недурен собой, – добавила Вайолет.

– Едва ли это имеет значение, – сказала леди Лора.

– Думаю, имеет, если мужчина при этом выглядит как джентльмен.

– Мистер Финн определенно выглядит как джентльмен.

– И, без сомнения, им является. Интересно, есть ли у него состояние?

– Ни гроша, насколько мне известно.

– Но на что он живет? Таких людей немало, и они загадка для меня. Полагаю, он должен искать невесту с приданым.

– Кто бы она ни была, с мужем ей повезет, – заключила леди Лора.

В течение лета Финеас часто встречался с мистером Кеннеди. Они были на одной стороне в палате общин, принадлежали к одному клубу, несколько раз обедали вместе на Портман-сквер, и однажды Финеас принял приглашение на ужин от самого мистера Кеннеди.

– Никогда в жизни вечер не тянулся так долго, – жаловался он потом Лоренсу Фицгиббону. – Среди гостей было два-три человека, которые всегда очень разговорчивы, но у него в доме даже они словно онемели.

– Зато вино, бьюсь об заклад, было превосходным, – ответил Фицгиббон, – а это, позволь тебе заметить, искупает многое.

Несмотря на все эти шансы сойтись ближе, к концу парламентской сессии Финеас не обменялся с мистером Кеннеди и дюжиной слов и не знал о нем ровным счетом ничего – ни как друг, ни даже как простой знакомец. Леди Лора желала, чтобы они были в хороших отношениях, и потому Финеас с ним трапезничал. Тем не менее мистера Кеннеди он не любил и был уверен, что тот платит ему тем же, а потому был весьма удивлен, получив письмо следующего содержания:

Албани, Z 3, 17 июля 186– г.

Любезный мистер Финн,

в следующем месяце я принимаю в Лохлинтере своих друзей и был бы рад, если бы вы к нам присоединились. Приезжайте 16 августа. Не знаю, охотитесь ли вы, но у меня водится дичь и олени.

Искренне ваш,

Роберт Кеннеди

Как поступить? Финеасу уже было не по себе при мысли, что за окончанием парламентской сессии последует разлука со всеми новыми знакомцами. Лоренс Фицгиббон приглашал вновь поехать с ним в графство Мейо, но наш герой отказался. Леди Лора что-то говорила о поездке за границу с ее братом, а у Финеаса с тех пор завязалось некоторое подобие приятельства с лордом Чилтерном, но про поездку ничего решено не было, и к тому же наш герой едва ли мог позволить себе подобные расходы. Рождество он, конечно, проведет с семьей в Киллало, но ему не слишком нравилась мысль уехать туда сразу же после конца сессии. Все вокруг, казалось, предвкушали приятные дни на природе. Мужчины беседовали о дичи, о хозяйках имений, куда собирались, и о людях, которые составят тамошнее общество. Леди Лора о своих планах на осень ничего не говорила; в поместье графа Брентфорда Финеаса не приглашали. Он предчувствовал, что все разъедутся, оставив его в одиночестве, и весьма тяготился этой мыслью. Что же делать с приглашением от мистера Кеннеди – которого Финеас недолюбливал и даже, как не раз говорил себе, презирал? Разумеется, следует отказаться, несмотря на все природные красоты, охоту, приятное общество и сознание того, что поездка в Лохлинтер была бы самым подобающим способом провести август! В конце концов он решил зайти на Портман-сквер, прежде чем отослать письмо с отказом.

– Разумеется, вы поедете, – сказала леди Лора самым решительным тоном.

– Почему?

– Прежде всего, с его стороны было любезно вас пригласить – к чему же ответная нелюбезность?

– Отказ от приглашения еще не составляет нелюбезности, – возразил Финеас.

– Мы туда едем. И могу лишь сказать, что буду разочарована, если вы не приедете. Там будут и мистер Грешем, и мистер Монк, а они, кажется, никогда прежде не ночевали под одной крышей. Уверена, в вашей партии с дюжину человек многое отдали бы за это приглашение. Конечно, вы должны ехать.

И он, разумеется, поехал. Ответ, в котором Финеас принимал приглашение, был написан в Реформ-клубе через четверть часа после того, как он покинул Портман-сквер. Он выбирал выражения весьма осторожно, чтобы не выказать большей фамильярности или большей учтивости, чем сам мистер Кеннеди, и подписался: «Искренне ваш, Финеас Финн». Но за несколько минут, проведенных у леди Лоры, наш герой получил и еще одно приглашение – самого очаровательного свойства.

– Я так рада, что вы поедете, и теперь могу просить вас заглянуть на пару дней к нам в Солсби, – сказала хозяйка. – Пока все не устроилось, я не решалась, ведь у нас будет только два дня – между прибытием из Лондона и отъездом в Лохлинтер.

Финеас поклялся, что был бы счастлив, даже будь Солсби вдвое дальше, а приглашение – всего на час.

– Вот и чудесно. Приезжайте тринадцатого, а пятнадцатого отправляйтесь в путь, не то вам придется остаться в обществе экономки. Но помните, мистер Финн, охоты у нас нет.

Финеас заверил ее, что охота ему совершенно безразлична.

До отъезда из Лондона произошло одно событие – увы, не столь приятное, как предвкушение визитов в Солсби и Лохлинтер. В начале августа, когда сессия еще не завершилась, Финеас ужинал с Лоренсом Фицгиббоном в Реформ-клубе. Тот специально пригласил его и весь день осыпал комплиментами.

– Право же, друг мой, – сказал Лоренс тем утром, – ничто в эту сессию не принесло мне столько удовольствия, как твое присутствие в парламенте. Конечно, здесь у меня есть приятели, с которыми я успел сойтись близко и которых весьма жалую. И все же англичане у нас в партии по большей части ужасные сухари либо, как Ратлер и Баррингтон Эрл, способны думать только о политике. А что до наших парней, ирландцев, – немногим из них можно довериться! Увы, это правда. Насколько же стало приятнее, когда в палате общин появился ты!

Финеас, который и правда питал к Лоренсу чувства самые теплые, ответил горячими изъявлениями приязни и уверениями в дружбе. Их искренность ему немедля пришлось доказать, когда после ужина Фицгиббон, сидя с ним на диване в углу курительной комнаты, попросил подписать вексель на двести пятьдесят фунтов сроком на шесть месяцев.

– Но, дорогой мой Лоренс, двести пятьдесят фунтов мне никак не по карману, – воскликнул наш герой.

– Именно поэтому я и обратился к тебе, старина. Неужели ты думаешь, что я стал бы просить того, кому, быть может, пришлось бы платить?

– Но какой тогда в этом смысл?

– Бездна смысла! Уж предоставь мне решать, какой смысл. Коли я прошу, так, значит, он есть, верно? Смысл для меня будет самый прямой, дружище. И поверь, ты об этом больше не услышишь. Так я лишь получаю вперед свое жалованье, вот и все. И я не стал бы этого делать, если не знал бы твердо: мы у власти по меньшей мере на полгода.

Финеас Финн, со множеством сомнений и презирая себя за слабость, подписал протянутый другом вексель.

Глава 13
В лесу Солсби

– Значит, в Мойдрам ты больше не поедешь? – спросил Финеаса Лоренс Фицгиббон.

– Не этой осенью, Лоренс. Твой отец решит, что я хочу у вас поселиться.

– Что ты! Мой отец был бы счастлив видеть тебя – чем чаще, тем лучше.

– Так вышло, что у меня не будет времени.

– Уж не собираешься ли ты в Лохлинтер?

– Собираюсь. Кеннеди меня пригласил, а все, похоже, считают, что нужно делать, как он скажет.

– Еще бы! Жаль, что он не пригласил меня. Я бы счел, что пост помощника статс-секретаря у меня в кармане. Там будет весь кабинет. Сдается мне, он еще не приглашал ирландцев. Когда ты едешь?

– Думаю, двенадцатого или тринадцатого. Собираюсь наведаться сперва в Солсби.

– Однако! Ей-богу, Финеас, старина, я сроду не видал, чтобы кому-то везло, как тебе. Ты первый год в парламенте, а тебя уже пригласили в два места, куда труднее всего попасть. Осталось только подыскать богатую невесту. Вот, например, малютка Эффингем – она непременно будет в Солсби. Что ж, доброго пути, старина. Не тревожься из-за векселя. Я обо всем позабочусь.

Вексель Финеаса весьма беспокоил, но жизнь в этот момент представлялась столь приятной, что он решил, насколько возможно, не обращать внимания на единственную досадную мелочь. Он никак не мог разрешить несколько вопросов, касавшихся предстоящих визитов. Хорошо было бы взять с собой слугу, но слуги не было, а нанимать его по такому случаю он смущался. И что делать с охотничьим ружьем и прочими принадлежностями? У себя дома, на болотах графства Клэр, Финеас стрелял бекасов вполне успешно, но понятия не имел о том, как охотятся в Англии. Тем не менее он купил себе ружье и все прочее, получил лицензию – и пришел в ужас от расходов. Нанял он и слугу – стыдясь и ненавидя себя, говоря, что идет прямиком к разорению. Почему же он это сделал? Ведь не для того, чтобы понравиться леди Лоре, которой существование слуги было, конечно, совершенно безразлично и которая едва ли о нем узнает? Но узнают другие, и Финеас, как последний глупец, страшно тревожился, не решат ли люди вокруг леди Лоры, будто он ее недостоин.

Перед отъездом он нанес визит мистеру Лоу.

– Мне не хотелось покидать Лондон, не повидавшись с вами, – сказал Финеас. – Хоть я и знаю, что едва ли вы меня похвалите.

– Но не стану вас и ругать. Я вижу ваше имя в списках голосующих и даже немного завидую.

– В парламент может войти кто угодно.

– Сказать по правде, я рад видеть, что у вас хватило терпения воздержаться от выступлений, пока не освоитесь. Я опасался, что горячая ирландская кровь пересилит благоразумие. А в гостях вы будете вместе с мистером Грешемом и мистером Монком? Что ж, надеюсь, однажды вы окажетесь вместе и в кабинете министров. Непременно заходите, когда парламент соберется в феврале.

Миссис Банс, узнав, что Финеас нанял слугу, пришла в восторг, но мистер Банс предрекал от подобных трат только беды.

– Неужто? А откуда деньги? Оттого, что он сидит в парламенте, их не прибавляется. Жалованья там не платят. Если своего капитальца нет, то слова «депутат» и «богат» вовсе не рифмуются, – ворчал мистер Банс.

– Но он едет к господам из кабинета министров, – сказала миссис Банс, которой Финеас в припадке гордости, возможно, поведал больше, чем следовало.

– Кабинет, поди-ка ж! Уж лучше б он пошел в адвокатскую контору, а не гонялся за кабинетами! От комнат, выходит, до февраля отказался? Пусть не надеется, что они будут его дожидаться!

Прибыв в Солсби, Финеас обнаружил, что дом полон гостей, хотя все приехали ненадолго. Несколько человек, а именно мистер Бонтин и мистер Ратлер, а также мистер Паллизер, канцлер казначейства, с женой, отправлялись потом в Лохлинтер, как он сам. Была там и Вайолет Эффингем, которая, однако, в Лохлинтер не собиралась.

– Нет-нет, – сказала она нашему герою, который в первый вечер имел удовольствие сопровождать ее к ужину. – Увы, я не член парламента, поэтому меня не приглашали.

– Леди Лора поедет.

– Да, но у леди Лоры в семье есть министр. Одно меня утешает: вам будет ужасно скучно.

– Было бы куда приятнее остаться здесь.

– Если хотите знать правду, за приглашение туда я отдала бы мизинец. Там будет четверо членов кабинета, и четверо министров без портфелей, и полдюжины депутатов, и леди Гленкора Паллизер, которая оживит любое собрание. В сущности, это главное событие года. Но меня не пригласили. Я, видите ли, принадлежу к семейству Болдок, а они за другую партию. Мистер Кеннеди, верно, думает, что я разболтаю все ваши секреты.

Но почему мистер Кеннеди пригласил – вместе с четырьмя министрами и леди Гленкорой Паллизер – Финеаса Финна? На этом наверняка настояла леди Лора. Она заботилась о нем – это было приятно; не столь приятно – думать, насколько близким было ее знакомство с мистером Кеннеди, если она имеет над ним такую власть.

Финеас не часто видел хозяйку дома. Когда они строили планы на единственный день, который он должен был с утра до вечера провести в Солсби, она тихонько извинилась:

– Гостей так много и я так занята, что, право же, едва понимаю, что делаю. Но мы сможем улучить пару спокойных минут в Лохлинтере, если, конечно, вы не собираетесь с утра до вечера пропадать в горах. Вы, верно, взяли с собой ружье, как и все?

– Да, ружье я привез. Я охотник, но не заядлый.

В тот день в Солсби все после ланча поехали кататься верхом, и Финеас обнаружил себя в компании дюжины других всадников. Рядом были мисс Эффингем и леди Гленкора, мистер Ратлер и сам граф Брентфорд. Леди Гленкора, супруга канцлера казначейства, была еще молодой и очень красивой женщиной, которая в последнее время чрезвычайно увлеклась политикой и обсуждала ее с представителями обеих партий и обоих полов куда откровеннее, чем было обычно принято.

– В какой же счастливой и приятной лености вы проводите время с тех пор, как оказались у власти, – заявила она графу.

– Надеюсь, все же не в лености, хоть и в счастливой, – ответил тот.

– Но вы ничего не делаете! У мистера Паллизера в планах два десятка реформ, все весьма продуманные, а вы не даете ему совершить ни одной. Вы, герцог и мистер Майлдмэй просто разбиваете ему сердце.

– Бедный мистер Паллизер!

– Скажу вам правду: смотрите, как бы он, мистер Монк и мистер Грешем не взбунтовались и не отправили вас на покой.

– Мы будем остерегаться, леди Гленкора.

– Да, или вас запомнят как правительство вечной праздности.

– Позвольте, леди Гленкора, но праздное правительство – не худшее, что случалось с Англией. У многих наших политиков главным изъяном было стремление что-то делать.

– Что ж, мистер Майлдмэй этого недостатка лишен, – заключила леди Гленкора.

Они ехали по огромному лесу, и Финеас оказался в приятном обществе Вайолет Эффингем.

– Мистер Ратлер поведал мне, что в следующую сессию ему непременно нужно большинство в девятнадцать голосов. Будь я на вашем месте, мистер Финн, я бы отказалась быть его послушной овечкой.

– И что же мне делать вместо этого?

– То, что решите сами. Вы, члены парламента, точь-в-точь стадо пастуха: прыгает один – прыгают все, а потом вас запирают в зале, кормят и наконец стригут. Вот бы мне оказаться в парламенте! Я бы встала посреди зала и произнесла такую речь! Но вы, кажется, до того боитесь друг друга, что едва осмеливаетесь раскрыть рот. Видите вон тот домик?

– Да, прелестный!

– Правда ведь? Двенадцать лет назад я сняла там чулки и туфли, чтобы высушить, а когда вернулась домой, меня отправили спать за то, что я провела весь день в лесу.

– Неужели вы бродили одна?

– Нет, не одна – с Освальдом Стэндишем. Мы были тогда детьми. Вы с ним знакомы?

– С лордом Чилтерном! Да, знаком. Мы в этом году сошлись довольно близко.

– Он хороший, да?

– Хороший? В каком смысле?

– Прямой и великодушный!

– Самый прямой и великодушный из всех, кого я знаю.

– А он умен? – спросила мисс Эффингем.

– Весьма. Я хочу сказать, он говорит разумные вещи, если не смотреть на его манеры. Всякий раз кажется, будто он вот-вот на вас бросится, но это одна видимость.

– Значит, вам он по душе?

– О да.

– Рада это слышать.

– Он у вас в фаворе, мисс Эффингем?

– Сейчас – нет, не особенно. Я с ним почти не вижусь. С его сестрой мы лучшие подруги, и в детстве я была к нему очень привязана. Я ни разу не видела этот домик с того самого дня, но помню все как вчера. Говорят, лорд Чилтерн сильно переменился?

– Переменился – в каком отношении?

– Прежде о нем говорили, что он… легкомыслен.

– Думаю, переменился. Но Чилтерн в душе бродяга, этого нельзя не заметить. Благопристойность ему ненавистна.

– Полагаю, так и есть, – сказала Вайолет. – Ему нужно жениться. Как полагаете, он бы исправился, если б женился?

– Не могу представить его женатым, – ответил Финеас. – В нем есть какая-то необузданность. Женщина едва ли нашла бы его приятным спутником.

– Но он любил бы жену?

– Да, как любит лошадей. И заботился бы о ней – как о лошади. Но ни одной из своих лошадей он не дает поблажки и вряд ли дал бы жене.

Финеас не мог вообразить, как сильно вредит этим описанием своему другу, ему и в голову не пришло, что спутница, говоря про этого рыжего дикаря, подразумевала на месте супруги себя. На некоторое время мисс Эффингем примолкла, а затем добавила о лорде Чилтерне лишь одно:

– Он был очень добр ко мне тогда, в домике лесника.

На следующий день все разъехались из Солсби, и многие отправились в Лохлинтер. Финеас решил заночевать в Эдинбурге и оказался в компании мистера Ратлера. Вечер прошел с большой пользой: наш герой узнал многое о работе парламента, а мистер Ратлер в Лохлинтере объявил его приятным молодым человеком.

Все, кто знал Финеаса Финна, вскоре приходили к мысли, что в его обращении есть особая приятность; никто, однако, не мог ни понять, ни объяснить, в чем она заключалась. «Все дело в том, что он умеет слушать», – говорили одни. «Но женщинам это едва ли пришлось бы по вкусу», – возражали другие. «Он изучил, когда нужно слушать, а когда говорить», – утверждали третьи. Последнее было неправдой: Финеас Финн не делал осознанных усилий и был приятным человеком от природы.

Глава 14
Лохлинтер

Финеас Финн прибыл в Лохлинтер вместе с мистером Ратлером, сев в почтовую карету в ближайшем городке. Мистер Ратлер был путешественником опытным, поэтому ни в чем не испытывал затруднений, наш же герой вскоре обнаружил, что новый слуга, которого пришлось посадить снаружи, рядом с кучером, всем мешает.

– Я с собой никого не беру, – заявил мистер Ратлер. – Хозяйским слугам это куда больше по нраву, ведь они получают на чай, вот и выходит, что они и работают лучше, и обходятся вдвое дешевле.

Финеас залился краской, но девать нанятого человека было некуда, так что оставалось делать хорошую мину при плохой игре.

– Никогда не знаешь, как лучше, – сказал он. – Возьмешь слугу – так он не нужен, не возьмешь – жалеешь, что его нет.

– Я не склонен к таким колебаниям, – произнес мистер Ратлер.

Лохлинтер, когда они подъехали ближе, показался Финеасу куда роскошнее Солсби. Так и было, но Лохлинтеру не хватало того обаяния древности, которым дышало имение графа Брентфорда. Здесь тесаный камень стен был вытесан только вчера. Особняк стоял на пологом склоне, и зеленый дерн мягко спускался от парадного входа к горному озеру. По другую сторону водной глади к небесам поднималась высокая гора – Бен Линтер. У подножия и дальше налево, сколько хватало глаз, на много миль раскинулся Линтерский лес с его утесами, болотами и горными склонами. Нигде в округе не было лучшего места для охоты на оленей, чем Бен Линтер. А река Линтер, струившая быстрые воды к озеру сквозь скалы, кое-где над ней почти смыкавшиеся, протекала так близко к дому, что приятный шум ее водопадов доносился сквозь двери большого зала. За домом простирался осушенный парк – казалось, бесконечный, а за ним вновь поднимались горы – Бен Линн и Бен Лоди. И все эти земли принадлежали мистеру Кеннеди. Он, как говорили его люди, был лэрдом Линна и лэрдом Линтера. При этом его отец пришел в Глазго мальчишкой, имея в кармане, как водится, единственную монету в полкроны.

– Великолепно, правда? – спросил Финеас у попутчика, когда они подъезжали ко входу.

– Весьма внушительно, но по молодым деревьям видно, что хозяин здесь новый. Лес можно купить, но деревья в парке так сразу не получишь.

Финеас в этот момент задавался вопросом, насколько соблазнительным для леди Лоры может быть все, что сейчас открылось взору: уходящие вдаль горы, замок, озеро, река – вся видимая изобильность и благородная красота этого места. Возможно ли, чтобы женщина, которой предложили половину такого богатства, предпочла половину от нуля, которую мог дать он сам? Девица, почитающая любовь превыше всего, – быть может. Но женщина, которая смотрит на мир почти мужским взглядом – словно на устрицу, которую намерена вскрыть любым доступным ей орудием? Леди Лора интересуется всем, что происходит на свете. Она любит политику, разбирается в общественных науках, имеет собственные взгляды на религию и образование. Такая женщина наверняка сочтет, что деньги ей необходимы, и готова будет ради них мириться с мужем, которого не любит. Но, быть может, она даже и предпочтет брак без романтической любви? Так размышлял Финеас, подъезжая к крыльцу замка Лохлинтер, в то время как его спутник превозносил красоту деревьев в старых парках.

– Шотландский лес, в конце концов, весьма неопрятен, – подытожил мистер Ратлер.

В доме никого не было, по крайней мере они никого не нашли; через полчаса Финеас уже в одиночестве прогуливался по окрестностям. Мистер Ратлер объявил, что с радостью займется своей корреспонденцией, и, без сомнения, готовился разослать несколько дюжин писем, не забывая указать местом отправления Лохлинтер и упомянуть, что в одном доме с ним пребывают мистер Грешем, мистер Монк, Плантагенет Паллизер и лорд Брентфорд. Финеасу писать было некому, и поэтому он, распознав шум воды, поспешил через широкую лужайку к реке. В здешнем воздухе было что-то, мгновенно наполнившее его бодростью, и в своем желании поскорее исследовать местные красоты он даже забыл, что ему предстоит ужинать с четырьмя министрами. Вскоре он достиг речки, журчавшей в ложбине, и начал пробираться вверх по течению, минуя водопад за водопадом. Там и сям ему попадались небольшие мостики, казавшиеся наполовину естественными, наполовину рукотворными; под ногами пролегала тропинка, по которой кое-где требовалось карабкаться, но которая все же была устроена так, чтобы гость мог сполна насладиться ласкавшими слух звуками горного потока. Финеас уходил все дальше и дальше вверх по течению, пока не дошел до крутого изгиба, где, подняв глаза, увидел выше, на одном из деревянных мостиков, мужчину и женщину. Обладая острым зрением, он сразу узнал леди Лору Стэндиш. Кто был мужчина, он не видел, но почти не сомневался, что это мистер Кеннеди – последний человек, которого Финеас желал увидеть сейчас в этом положении. Больше всего нашему герою хотелось повернуть назад, но он едва ли смог бы уйти незамеченным. Впрочем, он был уверен, что леди Лора и мистер Кеннеди уже его разглядели. Присоединяться к ним и тем самым разбивать их тет-а-тет он не хотел и потому, оставшись на месте, начал бросать в воду камешки. Но не успел прозвучать и второй всплеск, как Финеаса окликнули, и он, посмотрев вверх, увидел, что его зовет хозяин имения. Оставив свое занятие, Финеас направился по тропинке вверх – к мостику, где стояла пара. Мистер Кеннеди, шагнув навстречу, приветствовал гостя и казался теперь сердечнее и даже словоохотливее, нежели обычно.

– Вы сразу отыскали здесь самое живописное место, – сказал хозяин.

– Разве не чудесно? – воскликнула леди Лора. – Мы приехали всего час назад, и мистер Кеннеди настоял на том, чтобы привести меня сюда.

– Восхитительно красиво, – подтвердил Финеас.

– Вид отсюда и побудил меня построить здесь усадьбу, – сказал мистер Кеннеди. – Мне было всего восемнадцать, когда я принял решение: на этом самом месте. С той поры прошло ровно четверть века.

«Значит, ему сорок три», – отметил Финеас, размышляя, как прекрасно, когда тебе всего двадцать пять.

– Не прошло и года, – продолжал мистер Кеннеди, – как здесь уже копали фундамент и работали каменщики.

– Ваш отец, как видно, был очень добр, – сказала леди Лора.

– Ему больше нечего было делать с деньгами, кроме как осыпать ими меня. Не думаю, что ему самому они приносили удовольствие. Поднимемся немного выше, леди Лора? Оттуда открывается отличный вид на Бен Линн.

Леди Лора заверила, что готова следовать за ним так высоко, как он пожелает, а Финеас заколебался, не зная, как лучше поступить: остаться на месте, повернуть вниз или иным способом исчезнуть под благовидным предлогом, ведь, если он уйдет слишком внезапно, сложится впечатление, будто он намеренно оставляет их наедине. Мистер Кеннеди, заметив эти колебания, пригласил его присоединиться:

– Идемте с нами, мистер Финн. Ужин подадут в восемь, а теперь только начало седьмого. Мужчины пишут письма, а дамы, верно, почивают после долгой дороги.

– Не все, мистер Кеннеди, – поправила леди Лора.

Они продолжили приятную прогулку. Хозяин имения подводил их то к одной, то к другой точке обзора, пока они не согласились, что Лохлинтер – самое прекрасное место на свете.

– Признаюсь, оно доставляет мне радость, – сказал хозяин. – Когда я прихожу сюда сам по себе и понимаю, что на нашем маленьком, перенаселенном острове все эти просторы принадлежат мне одному и никто, как бы богат он ни был, не может на них притязать, я испытываю такую гордость, что в конце концов начинаю ее стыдиться. Ведь на мой вкус жизнь в городе приятнее, по крайней мере для человека состоятельного.

Мистер Кеннеди, кажется, сказал сейчас больше, чем Финеас слышал от него за все время их знакомства.

– Я с вами согласна, – промолвила Лора, – если уж выбирать между городом и деревней. По мне, так и на мужчин, и на женщин благотворно действует возможность бывать и там и там.

– Без сомнения, – сказал Финеас.

– Это, конечно, приятнее всего, – согласился мистер Кеннеди.

Он вывел их из ложбины на склон горы, а затем провел по другой тропинке через лес к заднему двору усадьбы. По пути мистер Кеннеди вновь впал в молчание, и разговор продолжали только леди Лора и Финеас. Уже когда в просвете среди деревьев показался замок, мистер Кеннеди их покинул.

– Уверен, мистер Финн сможет проводить вас обратно, – сказал он. – А я, раз уж мы здесь, загляну на ферму. Если я не являюсь туда время от времени, когда приезжаю, люди начинают ворчать, что я, мол, «не пекусь о скотине».

– Неужто, мистер Кеннеди, вы хотите сказать, будто понимаете в быках и овцах? – спросила леди Лора.

Тот, признавшись, что кое-что понимает, отправился на скотный двор, а Финеас со своей спутницей повернули к дому.

– Думаю, он лучший человек из всех, кого я знаю, – сказала леди Лора.

– Но, на мой взгляд, весьма праздный, – возразил Финеас.

– Сомневаюсь. Быть может, он не слишком деятелен и не одержим рвением, но вдумчив и обладает принципами. Деньги он расходует разумно и с пользой. И, как видите, не чужда ему и поэзия, если настроить его на подходящий лад. Как он любит местные красоты!

– Еще бы! Мне совестно признаться, но я почти завидую ему. Мне никогда не хотелось быть мистером Робертом Кеннеди в Лондоне, но я бы хотел быть лэрдом Лохлинтера.

– «Ах, лэрды Линтера и лэрды Линна – на лето здесь и прочь зимою длинной». Была такая баллада о прежних лэрдах – в той ветхой древней башне у озера, задолго до мистера Кеннеди, жила какая-то ветвь рода Маккензи. Когда старый мистер Кеннеди купил эти земли, здесь обрабатывалось от силы сто акров.

– И все принадлежало Маккензи?

– Да, Маккензи из Линна, как их называли. Отец мистера Кеннеди впервые назвал поместье Лохлинтером. Раньше замок звался Линн, прежние владельцы жили в нем сотни лет. Но здешние горцы – как бы ни говорили, что они радеют за свой клан, – уже забыли Маккензи и гордятся новым богатым хозяином.

– Как неромантично, – сказал Финеас.

– О да. Но романтики любят приврать. Сдается мне, Шотландия считалась бы ничуть не романтичнее прочих стран, если бы Вальтер Скотт не постарался – точно так же, как Генрих V стал романтическим персонажем лишь благодаря Шекспиру.

– Иногда мне кажется, что вы презираете поэзию.

– Да, если она лжива. Секрет в том, чтобы это распознать. Вот Томас Мур лгал всегда.

– Но Байрон лгал еще больше, – с убежденностью заявил Финеас.

– Куда меньше, мой друг. Но оставим это сейчас. Вы уже виделись с мистером Монком?

– Пока ни с кем не виделся. Я приехал с мистером Ратлером.

– Почему именно с ним? Едва ли вам может быть по нраву его общество.

– Это вышло случайно. Но мистер Ратлер – разумный человек, леди Лора, едва ли им стоит пренебрегать.

– Мне всегда казалось, что в политике трудно чего-либо добиться, сидя у ног мелких Гамалиилов [11].

– Но Гамалиилы великие не потерпят рядом с собой новичка.

– Тогда будьте сами по себе. Поймите, любой товар покупают за ту цену, что назначит продавец, – и это вдвойне касается вас самих. Если станете водить дружбу с Ратлером, все будут считать, что вы его человек – и более никто. А если будете держаться Грешемов и Паллизеров, все уверятся, что ваше законное место – рядом с ними.

– Думаю, ни один ментор не воодушевлял своего Телемаха, как вы.

– Это лишь потому, что я не думаю, будто вы и впрямь грешите подобным. Будь это так – вообрази я такое, – я сложила бы с себя роль наставницы. Глядите, там на лестнице мистер Кеннеди, леди Гленкора и миссис Грешем.

Они поднялись сквозь ионическую колоннаду на широкую каменную террасу перед входом, где собралось множество гостей: как видно, государственные мужи уже успели написать все письма, а дамы – отдохнуть.

Переодеваясь к ужину, Финеас размышлял о словах леди Лоры – не столько над сутью ее советов, хоть и она заслуживала внимания, сколько над самим фактом того, что леди Лора взялась ему советовать. Она первой назвала себя наставницей – его ментором, и он принял это имя и согласился быть ее Телемахом. Но Финеас считал себя старше годами – или, быть может, ровесником. Возможно ли, чтобы ментор женского пола полюбил Телемаха – той любовью, которой Финеас искал в леди Лоре? Ему хотелось верить, что да. Быть может, они оба ошибались – и в том, как он поставил себя с леди Лорой, и в том, как она поставила себя с ним. Возможно, старый холостяк сорока трех лет и думать не думает о женитьбе. Будь холостяк и правда влюблен в леди Лору, разве он оставил бы ее на прогулке вдвоем с Финеасом, отговорившись тем, что идет к овцам? Как бы то ни было, наш герой решил попытать счастья, что бы ни ждало его в конце, а для этого требовалось, насколько возможно, отказаться от игры в Ментора и Телемаха. Что до совета общаться с Грешемами и Паллизерами вместо Ратлеров и Фицгиббонов – им он, безусловно, воспользуется в той мере, в какой позволят обстоятельства. Ему самому казалось удивительным уже и то, что его принимали в свой круг Ратлеры и Фицгиббоны, стоило подумать об отце в старом семейном доме в Киллало и вспомнить, что сам Финеас еще ничем не успел себя зарекомендовать. Как могло случиться, что он сейчас в Лохлинтере? Из этого следовал лишь один вывод: чтобы ребус сошелся, приходилось допустить, что леди Лора действительно его любит.

Комнаты в Лохлинтере были великолепны, куда просторнее, чем в Солсби, и роскошнее обставлены. Но во всем – в том числе, пожалуй, и в манерах иных из присутствующих – ощущалась чопорность, которой в Солсби не было. Финеас сразу почувствовал, как ему не хватает изящной прелести и веселой дерзости Вайолет Эффингем, и одновременно понял, что та была бы здесь не в своей тарелке. Гости в Лохлинтере собирались, чтобы вершить дела. Это было событие по крайней мере наполовину политическое или, быть может, лучше сказать, наполовину служебное, и Финеас быстро понял, что не должен искать здесь лишь развлечения. Когда он вошел в гостиную перед ужином, мистер Монк, мистер Паллизер, мистер Кеннеди и мистер Грешем вместе с другими гостями собрались перед камином; среди них были и леди Гленкора Паллизер, леди Лора и миссис Бонтин. Гости, казалось, слегка расступились, давая ему место, но Финеас – вероятно, единственный – заметил, что первоначальное движение исходило от леди Лоры.

– Мне кажется, мистер Монк, – заявила леди Гленкора, – что, кроме нас с вами, здесь никто не знает, чего хочет.

– Я счастлив оказаться в компании леди Гленкоры Паллизер, даже если при этом мне придется отколоться от стольких друзей, – ответил мистер Монк.

– И чего же, позвольте поинтересоваться, вы с мистером Монком желаете? – спросил мистер Грешем со своей особенной улыбкой.

– Полного равенства для всех мужчин и женщин, – провозгласила леди Гленкора. – Вот что я считаю главным в нашей политической доктрине.

– Нет уж, увольте, леди Гленкора, – возразил мистер Монк.

– Разумеется. Входи я в кабинет министров, я бы тоже отпиралась. Есть то, о чем приходится умалчивать, а есть официальная позиция.

– Но вы же не хотите сказать, леди Гленкора, что действительно поддерживаете полное равенство? – спросила миссис Бонтин.

– Именно это я и хочу сказать! И я пойду дальше: если вы не поддерживаете равенство, если оно не составляет основу ваших политических убеждений, вы не можете быть настоящим либералом.

– Позвольте мне решать самой, леди Гленкора.

– Ни в коем случае, если вы собираетесь критиковать меня и мои политические взгляды. Разве вы не хотите, чтобы низы хорошо жили?

– Разумеется, хочу, – подтвердила миссис Бонтин.

– И получали образование, и были счастливы и добропорядочны?

– Вне всякого сомнения.

– Словом, чтобы им жилось не хуже, чем вам?

– И даже лучше, если возможно.

– И я уверена, что и сама вы желаете жить не хуже, чем любой другой, не хуже, чем те, чье положение выше, если такие имеются? Вы же с этим согласны?

– Да, если правильно вас понимаю.

– Вот вы и признали, что желаете всеобщего равенства, – так же, как мистер Монк и я. От этого не уйти – правда ведь, мистер Кеннеди?

Тут всех пригласили к ужину, и мистер Кеннеди проследовал в столовую под руку с прекрасной якобинкой. По пути она прошептала ему на ухо:

– Вы же понимаете, я не говорю о том, что люди и вправду могут быть равны, но лишь о том, что все законы и все государственное управление должны ставить уменьшение неравенства своей целью.

Мистер Кеннеди не ответил: политические воззрения леди Гленкоры были, на его вкус, слишком изобильны и ошеломительны.

Проведя в Лохлинтере неделю, Финеас оказался на дружеской ноге со всеми политическими корифеями, особенно с мистером Монком. Он решил, что не станет следовать совету леди Лоры, ища общества великих, если при этом придется показаться хоть немного навязчивым. Он не пытался, выражаясь фигурально, садиться у чьих-то ног, но оставался в стороне, когда беседовали люди более почтенные, и полностью смирялся с тем, что стоит ниже, чем мистер Бонтин или мистер Ратлер, ибо и в самом деле уступал им положением. К концу недели, однако, он обнаружил, что без всяких усилий – и даже отчасти вопреки самому себе – сошелся со всеми собравшимися легко и непринужденно, и это приводило его в восторг. Вместе с мистером Паллизером он добыл оленя и на привале под утесом обсуждал пошлину на ирландский солод. С мистером Грешемом он играл в шахматы и узнал, что тот думает о процессе над Джефферсоном Дэвисом, бывшим президентом Конфедеративных Штатов Америки. Лорд Брентфорд наконец-то назвал его по-дружески «Финн», опуская формальное «мистер», и доказал ему, что в Ирландии совсем не разбираются в овцах. Что до мистера Монка, с ним Финеас вел долгие дискуссии об отвлеченных политических вопросах и к концу недели готов был считать себя его учеником или по крайней мере последователем. Почему, собственно говоря, и не выбрать мистера Монка для этой цели? Тот входил в кабинет министров и был в нем самым прогрессивным либералом.

– Леди Гленкора была не так уж неправа тем вечером, – сказал мистер Монк Финеасу. – «Равенство» – некрасивое слово, и его лучше избегать. Оно сбивает с толку и пугает – как настоящий жупел. И она, произнося его, быть может, не имела четкого представления о том, что подразумевает. Но долг порядочного человека – помогать тем, кто ниже его, приблизиться к его собственному положению.

С этим Финеас согласился, а затем постепенно начал соглашаться и со многим другим.

Мистер Монк – высокий, сухопарый человек – посвятил политике всю жизнь без какого бы то ни было вознаграждения, кроме репутации и чести заседать в парламенте. У него имелось трое или четверо братьев, которые занимались предпринимательством и преуспели – он же преуспел только на своем поприще, а жил, как поговаривали, на содержании у родственников. Мистер Монк провел в парламенте более двадцати лет и был известен не только как радикал, но и как демократ. Десять лет назад, когда он уже снискал определенную славу, но не расположение тогдашнего правительства, никто и подумать не мог, что Джошуа Монк когда-нибудь станет получать жалованье от английской короны. Он яростно нападал то на одного министра, то на другого, будто все они заслуживали быть низложенными. Он проповедовал доктрины, которые в то время казались совершенно несовместимыми с английской политикой и законами, и в целом был занозой в боку у каждого члена правительства. Но теперь он вошел в кабинет министров, и те, кто так страшился его в прежние времена, начали понимать, что он, в сущности, ничем не отличается от них самих. Немного на свете лошадей, которых нельзя запрячь в упряжку, и те, кто обладает самым строптивым норовом, нередко тянут лучше всех.

Внимательно глядя по сторонам, Финеас заметил, что мистер Паллизер не ездит охотиться с мистером Ратлером, а мистер Грешем не играет в шахматы с мистером Бонтином. Последний, говоря по правде, был человеком шумным, напористым и как будто не пользовался особой любовью окружающих. Почему его приглашали в Лохлинтер и давали должности, Финеас понять не мог. Объяснить это как-то взялся его друг Лоренс Фицгиббон: «Человек, который всегда готов голосовать, как потребуется, и выступить с речью, когда нужно, и не имеет при этом личных амбиций, дорогого стоит. А если у него к тому же красивая жена, то его следует холить и лелеять».

В свою очередь, мистер Ратлер, без сомнения, был весьма полезен для партии и отлично знал свое дело, но, как казалось Финеасу, в Лохлинтере к мистеру Ратлеру не проявляли подобающего уважения. «Если бы я достиг таких высот, я бы считал, что мне очень повезло, – говорил себе Финеас. – Однако никто, кажется, не думает так про Ратлера. Выходит, все твои заслуги ничто, если ты не добрался до самой вершины».

– Полагаю, я поступил правильно, заняв нынешний пост, – как-то произнес мистер Монк, когда они сидели вместе на камне рядом с одним из мостиков через Линтер. – Скажу больше: если человек отказывается от предложенной ему должности, хотя обязанности не противоречат его убеждениям, он отказывается и от возможности воплощения этих убеждений. Человек, который критикует то одно, то другое министерство, требуя неких изменений, не смеет отказываться от поста министра, имея возможность занять его и – хотя бы какое-то время – воплощать эти изменения непосредственно. Вы меня понимаете?

– Вполне, – ответил Финеас. – Отказаться от поста в такой ситуации – все равно что бросить собственного ребенка.

– Конечно, человек вправе счесть, что по какой-либо причине не подходит для должности. Я едва не воспользовался этим оправданием, но, хорошенько все обдумав, понял, что это будет неправдой. Скажу, однако, откровенно: вся приятность политической жизни полностью достается на долю оппозиции. Это все равно что свободу сравнивать с рабством, огонь – с глиной, движение – с застоем! Оппозиции простительны ошибки, и это само по себе преимущество, которое ценнее, чем все возможности и престиж министерской власти. Когда попробуете себя и в той и в другой роли, скажите, согласны ли вы со мной. О, я помню, как занимал скамьи по другую сторону зала, где мог в любой момент взять слово и где мне ни на кого не нужно было оглядываться, кроме моих избирателей! Теперь это все в прошлом. Я в упряжке, и хомут натирает мне плечи. Зато здесь прекрасный овес и безупречное сено.

Глава 15
Пони Дональда Бина

Финеасу было приятно слышать, что он может рассчитывать и на радости пребывания в оппозиции, и на радости пребывания у власти, и не менее приятно удостоиться доверия мистера Монка. Как он понял, в Лохлинтере ожидалось, что гости пробудут дней десять, после чего понемногу начнут разъезжаться. С первого дня он редко видел мистера Кеннеди, зато часто бывал в обществе леди Лоры. Тут вновь зашла речь о том, чтобы сопровождать в Париж лорда Чилтерна, от которого он получил следующее письмо:

Любезный Финн,

поедете со мной в Париж?

Ваш,

О.

Сверх этого в записке не было ни слова, и перед тем, как ответить, Финеас решил открыть леди Лоре правду: Париж был ему не по карману.

– Вот что я давеча получил от вашего брата, – сказал он.

– Как похоже на Освальда! Мне он пишет, быть может, трижды в год, но все письма – точь-в-точь как это. Надеюсь, вы поедете?

– Увы, нет.

– Жаль.

– Могу ли я быть с вами откровенен, леди Лора?

– Право, не знаю, но полагаю, что можете, если речь не о политических секретах, которые вы узнали от мистера Монка.

– У меня нет денег на поездку в Париж. В этом как будто стыдно признаваться, хотя бог весть, что тут такого постыдного.

– Воистину. Но, мистер Финн, в моих глазах это признание вам ничуть не вредит – напротив. Мне жаль, что вы не можете поехать – из-за Освальда. Для него так трудно найти товарища, который пришелся бы по душе ему и которого мы – то есть я – сочли бы в достаточной степени… вы понимаете, о чем я, мистер Финн.

– Ваше желание, чтобы я ехал с ним, для меня очень лестно, и я был бы рад иметь такую возможность. Но мне нужно навестить Киллало и поправить свои финансы. Боюсь, леди Лора, вы и вообразить не можете, как я на самом деле беден.

В голосе его прозвучало столько грусти, что леди Лора на мгновение задумалась, следовало ли ему и впрямь идти в парламент, а ей – его к тому поощрять. Но теперь слишком поздно сомневаться.

– Вам бы как можно скорее получить должность и отказаться от тех радостей оппозиции, которые так дороги мистеру Монку, – улыбнулась она. – В конце концов, деньги достаются нам по воле случая – и есть много чего поважнее. И вы, и мистер Кеннеди проводите сейчас время с одинаковой приятностью.

– Да, пока я здесь.

– Как и мы с леди Гленкорой, хоть она и куда богаче, – не считая того, конечно, что она замужем. Не возьмусь сказать, сколько у нее за душой: ее состояние положительно невообразимо – у меня же ровно столько, сколько пожелает дать папаˊ. Прямо сейчас мне даже банкнота в десять фунтов показалась бы роскошью.

Леди Лора впервые упомянула о своем финансовом положении, но Финеас слышал – или думал, что слышал, – будто у нее имелись и собственные, независимые от отца средства.

Десять дней подошли к концу, и наш герой был недоволен и почти несчастен. Чем больше времени он проводил с леди Лорой, тем больше боялся, что она ему откажет. С каждым днем, однако, они сходились все ближе и ближе. Он ни разу не говорил ей о любви и не мог понять, как это сделать: казалось, обычные стадии ухаживания не годились для такой женщины, как она. Конечно, он мог попросту улучить момент наедине, признаться в своих чувствах и предложить ей руку и сердце. Финеас решил сделать это без отлагательств, до скончания дня. Быть может, леди Лора никогда больше не заговорит с ним, все радости жизни, все честолюбивые надежды, которые принесло ему знакомство с ней, закончатся, едва с его губ сорвутся опрометчивые слова! И все-таки он скажет, что должен.

В тот день все отправлялись стрелять куропаток; охотники выезжали рано. В последнее время только об этом и говорили, и Финеас знал, что ему никак не отвертеться. Между ним и мистером Бонтином наметилось некоторое соперничество, и они условились состязаться, кто подстрелит до ланча больше птиц. Однако был также намек на уговор с леди Лорой – пройтись вверх по течению Линтера и спуститься оттуда к озеру с другой стороны, не там, где их в первый день провел мистер Кеннеди.

– Но вы весь день будете на охоте, – возразила леди Лора, когда утром он предложил этот план. У входа уже ждала повозка, и леди Лора пришла их проводить. Среди охотников был и ее отец, и мистер Кеннеди.

– Обещаю вернуться вовремя, если вы не сочтете, что для прогулки слишком жарко. Ведь мы больше не увидимся до начала сезона в Лондоне, в будущем году.

– В таком случае идемте непременно – если успеете вернуться. Но вы не сможете добраться сюда один: это слишком далеко.

– Доберусь как-нибудь, – ответил Финеас, твердо убежденный, что необходимость пройти несколько миль по горам не удержит его от исполнения столь важного обещания. – Если мы выйдем в пять, у нас будет довольно времени.

– Вполне, – согласилась леди Лора.

Финеас отправился в горы, пострелял куропаток, выиграв состязание с Бонтином, и пообедал. Мистер Бонтин, однако, уступил ему лишь незначительно и теперь был не в духе.

– Продолжим состязание! – заявил он. – Десять фунтов, что выиграю до конца дня.

Ранее никаких ставок не было, они лишь мерились охотничьим искусством. К тому же и предложил это состязание сам мистер Бонтин.

– Деньги я ставить не буду, – сказал Финеас.

– Но почему? Пари – единственный способ решить такие вещи.

– Во-первых, я уверен, что не попаду ни в одну птицу на этих условиях, а во‑вторых, я не смогу позволить себе проигрыш.

– Терпеть не могу пари, – сказал ему позже мистер Кеннеди. – Бонтин меня раздосадовал. Я был уверен, впрочем, что вы откажетесь.

– Полагаю, такие ставки – обычное дело.

– Думаю, не стоит их предлагать, если не уверены, что всем они по нраву. Быть может, я ошибаюсь: мне порой кажется, что я сужу слишком взыскательно. Но почему нельзя приятно проводить время, не пытаясь друг друга превзойти? Когда мне говорят, что стреляют лучше меня, я отвечаю, что мой егерь стреляет лучше нас обоих.

– Тем не менее победить в состязании отрадно, – заметил Финеас.

– Я не столь в этом уверен, – возразил мистер Кеннеди. – Человек, который может выудить больше всего форелей, редко блистает в чем-то еще. Так вы продолжаете состязание?

– Нет, я вернусь в Лохлинтер.

– Один?

– Да, один.

– Здесь больше девяти миль, вы не дойдете пешком.

Финеас бросил взгляд на часы и увидел, что уже два. Стояла августовская жара, а шесть-семь миль из названных девяти ему предстояло прошагать вдоль проезжей дороги.

– И все же я должен, – сказал он, готовясь идти. – Я обещал леди Лоре Стэндиш и намерен сдержать слово, ведь я так долго с ней не увижусь.

– Леди Лоре! – повторил мистер Кеннеди. – Отчего вы не предупредили меня? Я приготовил бы вам пони. Идемте. Пони есть у Дональда Бина. Он немногим больше собаки, но до Лохлинтера вас довезет.

– Я могу дойти пешком, мистер Кеннеди.

– Да, но в каком состоянии вы доберетесь! Идемте.

– Мне неловко уводить вас с охоты, – сказал Финеас.

– Тогда позвольте мне увести вас, – ответил мистер Кеннеди.

Они пошли к хижине Дональда Бина, и не пробило еще трех часов, как Финеас восседал на лохматом пони, который и вправду, а вовсе не фигурально оказался ненамного больше крупной собаки.

«Если мистер Кеннеди действительно мне соперник, то я уж готов решить, что, беря пони, поступаю некрасиво», – подумал про себя наш герой.

В пять часов он был под портиком у главного входа, где обнаружил, что леди Лора его ждет – или по крайней мере готова к его приходу. На ней были шляпа, перчатки и легкая шаль, в руках она держала зонтик. Финеас подумал, что никогда еще не видел ее такой юной и очаровательной – словно созданной для того, чтобы ей признавались в любви. Вместе с тем, однако, ему пришло в голову, что перед ним дочь графа, происходившая из аристократического рода, в то время как сам он – сын простого сельского врача из Ирландии. Пристало ли ему просить руки такой женщины? С другой стороны, отец мистера Кеннеди явился в Глазго с полукроной в кармане, а дед, по всей видимости, перегонял в Шотландии скот, в то время как дед Финеаса был сквайром с небольшим поместьем подле Эннистимона, что в графстве Клэр, а троюродный брат и посейчас владел родовым имением Финн-гроув. Считалось, что род Финнов происходит от ирландских королей. Если уж мистер Кеннеди не смущался своего происхождения, ухаживая за леди Лорой, то и Финеасу нечего тревожиться. Что до денег, то леди Лора уже сказала ему, что ее состояние не больше его, и тем самым избавила его от сомнений в этом отношении. Раз они оба бедны, он готов работать, чтобы обеспечить обоих, если же ее это пугает, то пусть скажет об этом сама.

Так он убеждал себя, одновременно понимая – как, уверен, понимает и читатель, – что не имеет права делать то, что вознамерился. Предположим даже, его чувство взаимно и он готов исполниться терпения, пока не вскроет мир, как устрицу, мечом своих политических амбиций, снискав себе и своей избраннице средства к существованию, но едва ли такая отсрочка придется по нраву леди Лоре Стэндиш. Разве ее не будет тяготить необходимость ждать, пока он станет младшим лордом казначейства или помощником статс-секретаря, прежде чем она сможет обосноваться в собственном доме? Все это повторял себе наш герой, одновременно говоря, что его долг – попытаться.

– Я не думала, что вы придете, – сказала леди Лора.

– Но ведь я обещал.

– Порой люди обещают искренне, но обстоятельства оказываются против них. Как вам удалось вернуться домой?

– Мистер Кеннеди дал мне пони – пони Дональда Бина.

– Значит, вы ему рассказали?

– О том, что условился встретиться с вами? Да. И он был настолько любезен, что оставил охоту и уговорил Дональда одолжить мне пони. Признаюсь, мистер Кеннеди в конце концов завоевал мое расположение.

– Я очень рада, – сказала леди Лора. – Я знала, что так случится, если вы сами этому не помешаете.

Они пошли вверх по тропинке вдоль речки, от мостика к мостику, чтобы в конце концов подняться на открытую ветрам вершину. Финеас решил, что не станет говорить о чувствах, пока не окажется там: на вершине он предложит леди Лоре присесть и тогда откроет ей все. В бархатной охотничьей куртке и темных бриджах, с украшенным пером шотландским кепи на голове, наш герой в эти минуты был так красив, что самая взыскательная дама не могла бы пожелать лучшего. Облик его говорил о благородном происхождении – несомненно, наследство коронованных предков, которое всегда служило ему хорошую службу. При том, что сам он был лишь Финеасом Финном, ничем себя пока не прославившим, по виду его можно было принять за человека самого высокого положения – быть может, даже одного из тех самых коронованных предков. К тому же сам он, казалось, вовсе не подозревал о своей необыкновенной наружности, что лишь добавляло ему обаяния. Я склонен думать, что последнее впечатление отнюдь не было обманчивым: Финеас и правда не привык полагаться на свою привлекательность. В этом отношении он был лишен тщеславия и никогда не позволял себе надеяться, что леди Лора скорее ответит ему взаимностью, сочтя красавцем.

– Не хотите ли присесть и отдохнуть после подъема? – обратился он к своей спутнице, которая, взглянув на него в этот момент, не могла не признать, что он красив как бог. – Прошу, садитесь. Я хотел бы кое-что сказать.

– Хорошо. Но мне тоже есть что вам поведать, и я сделаю это, прежде чем сяду. Вчера я приняла предложение мистера Кеннеди.

– Значит, я опоздал, – с этими словами Финеас отвернулся и, сунув руки в карманы, отошел прочь.

Каким же он был глупцом, что позволил ей догадаться, когда это никак не могло ему помочь, а только сделало его смешным в ее глазах! Впрочем, скрываться он не сумел бы, даже если бы от этого зависела его жизнь, как и теперь не мог выдавить из себя обычные любезности. Он продолжал шагать, будто вознамерившись оставить леди Лору позади и более с ней не встречаться. Каким же он был ослом, полагая, будто небезразличен ей! Каким безумцем – воображая, что его бедность может соперничать с роскошью Лохлинтера! Но зачем леди Лора завлекала его? О, чего бы он только не отдал, чтобы сейчас корпеть над книгами в конторе мистера Лоу или сидеть дома в Киллало, сжимая руку милой ирландской девушки!

Тут его ласково окликнули, и он, повернувшись, увидел леди Лору совсем близко. Она подошла, пока он стоял в неподвижности.

– Мистер Финн!

– Да. Что? – попытался улыбнуться он.

– И вы не поздравите меня, не пожелаете мне счастья? Я открылась вам тотчас потому, что дорожу вашей дружбой. Никто, кроме папаˊ, еще не знает.

– Разумеется, я желаю вам счастья. Неудивительно, что он дал мне пони!

– Вы должны забыть обо всем.

– Забыть – о чем?

– Ах… ни о чем. Вам не о чем забывать, ведь не было сказано ни слова, о котором стоило бы жалеть. Просто пожелайте мне счастья, и все будет как прежде.

– Леди Лора, я желаю вам счастья всей душой, но увы, как прежде ничего не будет. Я пришел сюда, чтобы просить вас стать моей женой.

– Нет, нет, нет! Не говорите этого.

– Но я уже сказал – и повторю вновь. Я, несчастный, ничтожный безумец без положения в обществе и без гроша в кармане, полюбил вас, леди Лору Стэндиш, и сегодня привел сюда, чтобы предложить вам разделить со мной мою ничтожность. И я сделал это на земле, которая станет вашей. Скажите, что считаете меня самоуверенным глупцом, заблудшим идиотом.

– Я надеюсь, что могу считать вас дорогим другом – и моим, и моего мужа, – она протянула ему руку.

– Хотел бы я знать, был ли у меня шанс, обратись я к вам неделю назад.

– Как мне ответить на ваш вопрос, мистер Финн? Впрочем, отвечу как есть. Мы уже поведали друг другу, что оба бедны и не располагаем иными средствами, кроме тех, которые могут дать нам отцы. Вы пойдете далеко – несомненно, пойдете. Но как вы можете жениться сейчас – на той, у кого нет своих денег? Мой же удел, как и множества других девушек, либо жить с отцом, либо искать жениха достаточно богатого, чтобы он взял меня без приданого. Человек, которого я считаю достойнейшим в мире, предложил мне разделить с ним все. Я сочла благоразумным принять его предложение.

– А я-то был так глуп, что вообразил, будто вы меня любите, – сказал Финеас.

Леди Лора не ответила.

– Да, был. Я чувствую, что должен признаться вам в собственной глупости. Я полагал, что ваше сердце принадлежит мне. Во всяком случае верил в то, что это возможно. Совсем как ребенок, который тянется к луне, не так ли?

– Но почему бы мне не любить вас? – сказала она медленно, осторожно кладя ладонь ему на рукав.

– Почему нет? Потому, что Лохлинтер…

– Стойте, мистер Финн, стойте. Не говорите мне того, чего я не заслужила и что встанет между нами навеки. Я согласилась стать женой хозяина Лохлинтера, ибо верю всей душой, что так исполню свое предназначение – там, где судил мне Бог. Мистер Кеннеди всегда был мне по нраву, и я сумею его полюбить. Что касается вас, могу ли я довериться вам и говорить откровенно?

– Вы можете положиться на меня во всем.

– Что касается вас, скажу, что вы тоже всегда были мне по нраву и я полюбила вас как друга. И могла бы полюбить иначе, если бы жизнь не показала мне ясно, что это будет неблагоразумно.

– О, леди Лора!

– Послушайте. И, прошу вас, помните: того, что я говорю сейчас, не должен слышать никто и никогда. Об этом знают только отец, брат и мистер Кеннеди. В начале весны я оплатила все долги Освальда. Его братской любви более чем достаточно, чтобы я чувствовала себя вознагражденной. Но, решившись сделать это, я также решила, что не могу позволить себе ту свободу выбора, которая была бы у меня в ином случае. Довольно ли вам этого, мистер Финн?

– Что мне ответить вам, леди Лора? Довольно ли! Так вы не сердитесь на меня за мои слова?

– Не сержусь. Но, разумеется, ничто из сказанного не должно повторяться, даже между нами. Сойдемся на этом?

– Даю вам слово.

– А теперь вы пожелаете мне счастья?

– Уже пожелал, леди Лора, и сделаю это вновь. Пусть вам достанутся все блага на свете. Не ждите пока, чтобы я был особенно весел, но моей меланхолии никто не увидит: я скроюсь в Ирландии. Когда свадьба?

– Ничего пока не известно. Решать ему, но, конечно, нужно время, чтобы обо всем договориться и все уладить. Вероятно, весной… или, быть может, летом. Я повинуюсь решению старших.

Финеас опустился на тот самый камень, куда хотел усадить леди Лору, чтобы поведать ей о своих чувствах, и вперил взгляд в озеро. Казалось, все изменилось, пока он был здесь, на вершине, – и изменилось самым необыкновенным образом. Поднимаясь сюда, он видел лишь две перспективы: счастье взаимной любви (которое, говоря по правде, казалось ему маловероятным исходом) и отчаяние отверженного, которое последует за презрительным отказом. В действительности, однако, не случилось ни того ни другого. Леди Лора, по сути, сказала ему, что любила бы его, когда бы не была бедна, что уже полюбила и подавила в себе это чувство, потому что не могла позволить себе выйти за человека без денег. В таких обстоятельствах он не мог досадовать, не мог на нее сердиться – мог лишь поклясться самому себе, что останется ее другом. И все же теперь он любил ее еще больше – в то время как она была невестой его соперника! О, зачем только он не сломал себе шею, свалившись с пони Дональда Бина?

– Спустимся вниз? – спросила она.

– О да.

– Не хотите пройтись дальше вдоль озера?

– К чему? Теперь в этом нет смысла. И вы, конечно, захотите вернуться пораньше, чтобы встретить его с охоты.

– Едва ли. Его не трогают подобные мелочи. Но мы были здесь так долго, что лучше вернуться коротким путем. Я скажу мистеру Кеннеди, что вам известно о помолвке, если вы не против.

– Скажите ему что хотите.

– Нет, мистер Финн, я не приму такого обращения. Вашу резкость со мной я прощаю, но жду, что вы искупите ее тем красноречием, с которым станете поздравлять мистера Кеннеди. Я не позволю, чтобы вы были с ним неучтивы.

– Прошу прощения, если был неучтив с вами.

– Не стоит извинений. Мы старые друзья и можем позволить себе говорить прямо, но с мистером Кеннеди ваш долг – быть любезным. Вспомните о пони.

Обратный путь прошел почти в полном молчании. Перед тем как выйти из сени кустов и скал на открытую лужайку, Финеас остановился перед своей спутницей:

– Я должен с вами проститься: я уезжаю рано утром.

– До свидания – и да благословит вас Бог, – сказала леди Лора.

– Дайте руку. – Она повиновалась. – Едва ли вы знаете, что значит любить всем сердцем.

– Полагаю, что знаю.

– Но страстная влюбленность – знакома ли вам она? А чувство, что упустил свою любовь? Я думаю, вынужден думать, что вы никогда не испытывали этих мук. Это горькая участь, но я приму ее мужественно.

– Да, друг мой, да. Я верю, что такая малость не ляжет тяжким бременем на ваши плечи.

– Бремя поистине тяжко, но я приложу все силы, чтобы оно меня не раздавило. Как я любил вас! Сейчас нам предстоит расстаться, так подарите мне поцелуй, чтобы я мог сохранить его в памяти!

Не стану повторять те слова, которые шептала леди Лора, пытаясь отказать ему, но поцелуй случился прежде, чем они отзвучали. После этого пара пошла к дому – в молчании, но в мире друг с другом.

На следующее утро уезжали несколько гостей, и завтрак для них подали рано. Дамы не спускались, но мистер Кеннеди присутствовал как хозяин. Большая карета, запряженная четверкой лошадей, ждала у входа, чтобы отвезти путешественников и их багаж на станцию, и, пока все готовились к отъезду, в передней, естественно, царила суета. Посреди всех этих хлопот мистер Кеннеди отвел Финеаса в сторону:

– Лора сказала, что сообщила вам о моем счастье.

– И я сердечно вас поздравляю, – ответил тот, крепко пожимая ему руку. – Вам поистине повезло.

– Я того же мнения, – сказал мистер Кеннеди. – Мне всегда нужна была такая жена, а сыскать ее очень трудно. Помните, Финн, в Лохлинтере для вас всегда найдется место и вам всегда будут рады. Говорю это от имени леди Лоры и своего собственного.

По пути на железнодорожную станцию Финеас не мог не задаваться вопросом: что из случившегося на прогулке вдоль Линтера известно мистеру Кеннеди? По крайней мере одна небольшая подробность осталась для него тайной, в этом наш герой был уверен.

Глава 16
Финеас Финн возвращается в Киллало

Первая для Финеаса Финна парламентская сессия завершилась, а с ней и все приключения. Когда он вернулся в дом к миссис Банс – ведь та, несмотря на увещевания супруга, сохранила комнаты за своим любимым жильцом, – он, боюсь, уже готов был счесть, что жить там ниже его достоинства. Он был, конечно, совершенно несчастен и разбит, порой ему казалось, будто жить и вовсе не стоит, если он не сможет расстроить брак леди Лоры и мистера Кеннеди, тем не менее ему было чем утешиться, и в его размышлениях присутствовало некоторое грустное удовлетворение. Женщина, которой он признался в любви, не отвергла его с презрением, не дала понять, что считает его недостойным себя, не восприняла его любовь как оскорбление. Более того, она, по сути, сказала, что только благоразумие мешает ей ответить взаимностью. И он поцеловал ее, а после они расстались близкими друзьями. Не знаю почему, но эта мысль привносила в его терзания нотку утонченного наслаждения. Он больше никогда ее не поцелует. Подобные радости будут принадлежать лишь мистеру Кеннеди, и Финеас не собирался вставать между достойным джентльменом и его супружескими правами. Но все же поцелуй случился, и ничто уже не могло изменить этого факта. А кроме того, во всех прочих отношениях визит в Лохлинтер оказался чрезвычайно успешным. Мистер Монк стал нашему герою добрым другом и побуждал его выступить во время следующей сессии, приводя с этой целью примеры для подражания и рекомендуя курс чтения. Лорд Брентфорд был с ним накоротке. С мистером Паллизером и мистером Грешемом Финеас свел самое приятное знакомство, а уж с мистером Кеннеди они были теперь едва ли не закадычными друзьями. Казалось, Финеас далеко обошел всех Ратлеров, Фицгиббонов и Бонтинов, снискав в обществе политиков тот успех, который порой так сильно влияет на успех собственно политический и к тому же столь отраден сам по себе. Он обошел этих людей, несмотря на их должности и посты, и не мог теперь не думать, что даже мистер Лоу, знай он все, согласился бы, что ученик выбрал правильный путь.

Дружба с мистером Кеннеди, конечно, тяготила Финеаса. Разве в сердце соперника не полагалось вонзить кинжал? Но правила приличия это запрещали – оставалось принять закадычную дружбу. Почему бы и нет, если уж они не могут быть заклятыми врагами?

Переночевав в доме миссис Банс, Финеас отправился в Ирландию. Для Киллало его приезд стал чуть ли не вторым пришествием. Даже отец готов был смотреть ему в рот, а уж мать и сестры сбивались с ног, удовлетворяя каждый его каприз. Наш герой успел научиться по крайней мере одному – держаться в любых обстоятельствах уверенно и словно бы без всякого внутреннего смущения. Когда Финн-старший заговорил с ним о юриспруденции, сын не то чтобы посмеялся над его невежеством, но излил на него столько мудрости, почерпнутой у мистера Монка, что отец не нашелся с ответом: Финеас доказал совершенно неопровержимо, что должен сейчас изучать не право, а ораторское искусство и работу палаты общин. Словом, он стал теперь фигурой такого масштаба, что отец, простой обыватель, едва осмеливался интересоваться его делами, а простушке-матери – каковой и была миссис Финн – оставалось лишь благоговейно заботиться о его белье.

Мэри Флад Джонс – надеюсь, читатель ее еще не забыл, – впервые встречаясь с другом детства, триумфально возвратившимся после парламентской сессии, была в превеликом волнении. Газеты ее слегка разочаровывали: они не были полны речей, произнесенных Финеасом в парламенте. Собственно, это тревожило и женщин из семьи Финн, которые никак не могли взять в толк, отчего Финеас с таким стоицизмом воздерживается от выступлений. Но мисс Флад Джонс в разговорах с мисс Финн ни разу не усомнилась в нашем герое. Когда он написал отцу, что не собирается брать слово на протяжении первой сессии, потому что благоразумнее для новичка считается подождать, мисс Флад Джонс и мисс Финн, хоть и с сожалением, восприняли это как должное.

Встретившись со своим героем, Мэри едва осмеливалась взглянуть ему в лицо. Она прекрасно помнила их предыдущую встречу. Неужто он и правда носил ее локон у сердца? Сама Мэри не расставалась с полученной от Барбары Финн прядкой, предположительно с головы Финеаса. К тому же за это время она успела отвергнуть – едва ли не с возмущением – предложение руки и сердца от мистера Элиаса Бодкина, говоря при этом себе, что никогда не предаст Финеаса Финна.

– Все так благодарны, что ты приехал, – сказала она.

– Благодарны, что я приехал домой?

– Ведь ты мог бы сейчас гостить у каких-нибудь знатных особ.

– Нет, Мэри. Случилось так, что я и правда ездил к одному человеку – ты, верно, сочла бы его аристократом. И да, там я встречался с другими из того же круга. Но всего лишь на несколько дней, и, уверяю тебя, я счастлив снова оказаться здесь.

– Мы страшно рады видеть тебя.

– А ты рада, Мэри?

– Очень. Как мне не радоваться, ведь у меня нет подруги ближе Барбары! Она все время говорит о тебе, и оттого я тоже тебя вспоминаю.

– Ах, Мэри, знала бы ты, как часто я вспоминаю тебя!

В этот момент они под руку шли в столовую, к ужину, и Мэри, вне себя от счастья, не удержалась от того, чтобы сжать его ладонь своими пальчиками. Она знала, что Финеас не может жениться на ней сейчас, но готова была ждать его – о, хоть вечно! Пусть только попросит! Что до нашего героя, он, уверяя Мэри, будто часто о ней думает, разумеется, беззастенчиво лгал. Но Зевс внимает лжесвидетельствам влюбленных с улыбкой – и к лучшему, ибо их едва ли возможно избежать в тех суровых обстоятельствах, в которых оказывается джентльмен, добившийся в жизни определенного успеха. Да, Финеас лгал Мэри, но как мог он этого не сделать? Ведь она была в Киллало, а леди Лора Стэндиш – в Лондоне!

Финеас провел в Киллало почти пять месяцев, и нельзя сказать, чтобы это время было потрачено с пользой. Полагаю, он прочитал некоторые из трудов, рекомендованных мистером Монком, и нередко сидел за «синими книгами» – сборниками парламентских документов. Боюсь, однако, что в этом времяпрепровождении была доля притворства, и наш герой тщился представить себя тем, кем на самом деле не являлся.

– Вы не должны сердиться, что я не навещаю вас чаще, – сказал он как-то матери Мэри, отказываясь от приглашения на чай. – Мое время не принадлежит мне.

– Прошу, не извиняйтесь. Мы прекрасно понимаем, что нам нечем вас завлечь, – сказала миссис Флад Джонс, которой не вполне нравилось, что происходит с Мэри, и которая, быть может, понимала про членов парламента и «синие книги» несколько больше, чем предполагал Финеас Финн.

– Ты совсем глупа, коли думаешь о нем, – сказала мать дочери на следующее утро.

– Я о нем и не думаю, мама. Почти не думаю.

– Ничего в нем такого особенного нету, да и зазнаваться начинает, как я погляжу.

Мэри не ответила, но, поднявшись к себе, поклялась перед фигурой Девы Марии, что будет всегда верна своему возлюбленному, вопреки матери и всему миру – и даже, если так случится, ему самому.

Как-то под Рождество отец заговорил с Финеасом о деньгах.

– Надеюсь, дела твои неплохи, – сказал доктор, считавший, что платит сыну щедрое содержание.

– Конечно, приходится туго, – сын теперь трепетал перед отцом куда меньше, чем во время предыдущего такого разговора.

– Я рассчитывал, что этого будет достаточно.

– Не подумайте только, будто я жалуюсь, сэр. Я понимаю, что получаю куда больше, чем имею право ожидать.

Доктор невольно задался вопросом, есть ли у сына вообще право ожидать чего-либо и не настало ли время, когда тот должен зарабатывать себе на хлеб сам.

– Надо полагать, об адвокатуре сейчас говорить не стоит? – спросил он, помолчав.

– Не теперь. Едва ли возможно делать и то и другое сразу.

Это понимал даже мистер Лоу.

– Но не думайте, будто я вовсе отказался от этой мысли.

– Надеюсь, что нет! Раз уж мы потратили на это столько денег.

– Ни в коем случае, сэр. И мои нынешние занятия помогут мне, когда я вернусь к юриспруденции. Конечно, нельзя исключать, что я смогу получить должность при кабинете министров, на государственной службе.

– Но тебя уволят, когда правительство сменится!

– Да, сэр. Тут я полагаюсь на удачу. В наихудшем случае надеюсь, что смогу приискать себе постоянное место. Думаю, мне это по силам. Но надеюсь, что такой нужды не будет. Я считал, однако, что все это уже было между нами улажено, – Финеас принял вид оскорбленной невинности, намекая, что отец с ним слишком суров.

– Но пока что тебе хватает денег? – снова помолчав, спросил доктор.

– Я хотел просить вас дать мне сто фунтов. Мне пришлось понести некоторые расходы, приступая к своим обязанностям.

– Сто фунтов.

– Если это вас затруднит, сэр, я могу обойтись без них.

Финеас пока не заплатил ни за свое ружье, ни за бархатную куртку, в которой ездил на охоту, ни, скорее всего, за бриджи. Сто фунтов были отчаянно ему нужны, но просить о них было стыдно. О, если бы только получить должность, пусть даже самую незначительную, – он бы сразу же вернул отцу долг!

– Я, разумеется, дам тебе эти деньги, – проговорил доктор. – Но постарайся, чтобы подобная необходимость возникала как можно реже.

Финеас заверил, что так и сделает, и на этом разговор завершился. Едва ли стоит говорить, что он ничего не сказал отцу о векселе, который подписал за Лоренса Фицгиббона.

Наконец настала пора возвращаться в Лондон, к блеску тамошней жизни: кулуарам парламента, клубам, пересудам о распределении должностей и собственным служебным перспективам, сиянию газовых фонарей, напускной горячности политических оппонентов и парику спикера. Предаваясь на каникулах праздности, наш герой решил: до конца нынешней сессии, которая продлится месяц, он возьмет слово в палате общин, чтобы его наконец увидели и услышали. И не раз, блуждая в одиночестве с ружьем по болотам за рекой Шаннон, он представлял, что произносит свою речь. Он будет лаконичен – всегда, откажется от жестикуляции (мистер Монк советовал это очень настойчиво) и в особенности станет избегать слов, которые не служат цели. Цель может быть ошибочна сама по себе, но она нужна непременно! В Киллало Финеаса успели не раз упрекнуть за молчание; земляки считали, что в парламенте он оказался благодаря красноречию. Что ж, когда он приедет в следующий раз, причин для упреков не будет. Он выступит и покорит палату общин во что бы то ни стало.

Итак, в начале февраля Финеас вновь отправился в Лондон.

– Прощай, Мэри, – произнес он с самой нежной улыбкой, но в этот раз не стал ни целовать ее, ни просить локон.

«Я знаю, что ему нужно ехать. Таково его положение. Но я буду верна ему, что бы из этого ни вышло», – решила она про себя.

– Ты, верно, печалишься, – сказала ей на следующее утро Барбара Финн.

– Нет-нет, не печалюсь. У меня столько поводов гордиться и радоваться! Я вовсе не намерена печалиться.

Тут она отвернулась и залилась горькими слезами, и Барбара Финн заплакала вместе с ней.

Глава 17
Финеас Финн возвращается в Лондон

За время пребывания в Киллало Финеас получил письма от двух благосклонных к нему дам, и, так как письма эти были весьма короткими, их стоит представить читателю. Вот что говорилось в первом:

Солсби, 20 октября 186– г.

Мой дорогой мистер Финн,

пишу, чтобы сообщить: наша свадьба состоится так скоро, как только возможно. Мистер Кеннеди не любит отсутствовать в парламенте и не желает откладывать церемонию до окончания сессии. Назначенная дата – 3 декабря, а после мы сразу отбываем в Рим и вернемся в Лондон к открытию новой сессии.

Искренне ваша,

Лора Стэндиш

В Лондоне мы будем жить по адресу: Гросвенор-плейс, № 52.

На это он ответил столь же коротко, принеся свои горячие поздравления с грядущей зимней свадьбой и заверив, что явится засвидетельствовать свое почтение в дом № 52 на Гросвенор-плейс, едва окажется в Лондоне.

Вот что было сказано во втором письме:

Грейт-Мальборо-стрит, декабрь 186– г.

Дорогой и почитаемый сэр,

Банс очень тревожится насчет комнат и говорит, что знает письмоводителя из Канцлерского суда, молодого господина с женой и ребенком, которые готовы взять внаем целый дом, а все из-за того, что мисс Паунсфут сказала про портвейн, хоть в ее лета любая могла в сердцах обмолвиться, и подумаешь, ничего такого она в виду не имела. Да и то сказать, я мисс Паунсфут знаю уже почитай как семь лет, и неужто я ей откажу из-за слова-другого, которые и вырвались-то случайно? Но, почтенный сэр, не затем я вам пишу, а спросить, точно ли вы уверены, что снова займете комнаты в феврале. В месяц после Рождества их сдать легче легкого, потому как везде показывают вертепы. Только скажите поскорее, а то Банс донимает меня каждый день. И на что мне сдалось обхаживать жильцову жену с ребенком – уж я бы лучше хотела, чтобы у меня жил депутат и джентльмен вроде вас.

С почтением и уважением,

Джейн Банс

Финеас уверил ее, что непременно вернется в комнаты на Грейт-Мальборо-стрит, если ему посчастливится найти их свободными, и выразил готовность занять их с первого февраля. Третьего февраля он вновь был на старом месте, где обнаружил, что миссис Банс с приобретенной в браке сноровкой умудрилась как удержать в доме мисс Паунсфут, так и отвадить супругу письмоводителя с ее чадом. Сам Банс, однако, встретил Финеаса очень холодно и сказал супруге тем же вечером, что, насколько он понимает, в вопросе о тайном голосовании на их жильца рассчитывать не приходится.

– Ежели он хочет приносить пользу, так зачем ездил к этим лордам в Шотландию? Мне все про это известно. И уж я-то вижу, кто чего стоит. Вот мистер Лоу – заправский тори и метит в судьи, а все же он куда лучше, потому как знает, что делает.

Сразу по возвращении в столицу Финеаса призвали на политическое собрание в доме мистера Майлдмэя на площади Сент-Джеймс.

– Мы, наконец, принимаемся за дело всерьез, – сказал ему в клубе Баррингтон Эрл.

– Рад это слышать, – ответил Финеас.

– Полагаю, в Лохлинтере вам все об этом рассказали?

В действительности ничего определенного Финеас не слышал. Он играл в шахматы с мистером Грешемом, охотился на оленей с мистером Паллизером и обсуждал овец с лордом Брентфордом, но разговоры со всеми этими влиятельными джентльменами едва затрагивали политику. Мистер Монк много говорил об избирательной реформе, но то были частные беседы, касавшиеся скорее собственных взглядов мистера Монка, чем намерений партии, к которой тот принадлежал.

– Я не знаю точного плана, – сказал Финеас, – но думаю, мы собираемся принять билль о реформе.

– Само собой.

– И полагаю, не будем касаться тайного голосования.

– В этом и сложность. Но мы, разумеется, его не примем, пока во главе кабинета мистер Майлдмэй. Он, как премьер-министр, никогда на такое не согласится.

– Так же, как и Грешем, и Паллизер, – свой главный козырь Финеас приберег на потом.

– Насчет Грешема я не столь уверен. Кто знает, чего от него ждать. Грешем способен на многое, мы это еще увидим. Планти Палл… – Таково было имя, под которым мистера Плантагенета Паллизера знали друзья. – Тот, без сомнения, поступит так же, как мистер Майлдмэй и герцог.

– А Монк против тайного голосования, – сказал Финеас.

– В том-то и вопрос. Он, конечно, согласился на законопроект без него, но если дойдет до противостояния и люди вроде Тернбулла станут его требовать, а толпа в Лондоне устроит беспорядки – не знаю, сохранит ли Монк твердость.

– Что бы он ни сказал, он от этого не отступится.

– Значит, вы теперь его человек? – спросил Баррингтон Эрл.

– Не уверен. Мистер Майлдмэй – наш глава; если уж я чей-то человек, то его. Но мистера Монка я весьма почитаю.

– Он поддержит тайное голосование хоть завтра, если на этом будут настаивать, – сказал Баррингтон Эрл мистеру Ратлеру через несколько минут, указывая на Финеаса.

– Я не жду многого от этого молодого человека, – заметил Ратлер.

В этом мнении мистер Бонтин и мистер Ратлер сошлись в свой последний вечер в Лохлинтере. Но почему тогда мистер Кеннеди отлучился с охоты, чтобы сыскать Финеасу пони? Отчего мистер Грешем играл с ним в шахматы?.. Мистер Ратлер и мистер Бонтин могли быть правы, решив не придавать личности Финеаса Финна большого значения, но Баррингтон Эрл ошибался, считая, что тот готов поддержать тайное голосование. Наш герой твердо знал, что никогда этого не сделает. Никто, разумеется, не может ручаться за свое мнение на всю жизнь вперед, но в нынешнем умонастроении и под влиянием мистера Монка он был готов доказывать и в палате общин, и вне ее, что тайное голосование как политический шаг – мера трусливая, неэффективная и разлагающая. Мистеру Монку нравилось слово «разлагающий», и Финеас с восхищением его перенял.

На третий день сессии в доме мистера Майлдмэя состоялось собрание. Финеас, конечно, слышал о таких встречах раньше, но никогда на них не бывал. Собственно, когда в начале предыдущей сессии виги пришли к власти, ничего подобного не проводилось: мистер Майлдмэй и его сторонники истратили все силы на борьбу и радовались передышке. Однако пора было вновь браться за дело, и поэтому все они явились к мистеру Майлдмэю с целью узнать, что намерен предпринять их глава и его кабинет.

Финеас Финн пребывал в совершенном неведении о том, что ему предстоит, и лишь смутно воображал себе, что каждому нужно будет сказать, согласен ли он с предлагаемыми мерами. На площадь Сент-Джеймс он отправился с Лоренсом Фицгиббоном, но не мог расспросить даже его, так стыдно было показывать свое незнание.

– В конце концов, это ровным счетом ничего не значит, – заявил Фицгиббон. – Что скажет мистер Майлдмэй, ты знаешь не хуже меня. Потом слово возьмет Грешем. Потом Тернбулл что-нибудь возразит. И наконец, мы согласимся – с чем угодно или вовсе ни с чем, на этом дело и закончится.

Финеас по-прежнему не понимал, потребуется ли выбор лично от каждого или же нет, и по завершении собрания был разочарован: казалось, он мог бы с тем же успехом остаться дома и никуда не ходить. Тем не менее он присутствовал по приглашению мистера Майлдмэя и дал молчаливое согласие на то, чтобы план реформ был принят в эту парламентскую сессию. Лоренс Фицгиббон описал произошедшее весьма точно: мистер Майлдмэй произнес длинную речь, мистер Тернбулл, большой радикал, считавшийся представителем так называемой манчестерской школы [12], задал полдюжины вопросов. Мистер Грешем в ответ произнес короткую речь. Затем еще одну речь произнес мистер Майлдмэй, и собрание завершилось. Суть заключалась в том, что будет предложен билль о реформе, весьма щедро расширяющий избирательное право, но не предусматривающий тайного голосования. Мистер Тернбулл выразил сомнение, удовлетворит ли это жителей страны, но даже он высказывался мягко и держался учтиво. Репортеры не присутствовали: этот шаг к превращению приватных собраний в частных домах в собрания публичные еще не был совершен, а раз так, то не было нужды горячиться, и все вели себя учтиво. Они пришли к мистеру Майлдмэю, чтобы услышать его план, и они его услышали.

Два дня спустя Финеас должен был ужинать с мистером Монком. Тот пригласил его, встретив в палате общин:

– Я не устраиваю званых обедов, но хотел бы, чтобы вы пришли и познакомились с мистером Тернбуллом.

Финеас, разумеется, принял приглашение. Многие называли мистера Тернбулла величайшим умом государства и утверждали, что страну может спасти только строгое следование его указаниям. Другие рассказывали, что он демагог и мятежник в душе, в нем нет ничего от англичанина, он лжив и опасен. Последнему Финеас был склонен верить и, так как опасность и те, кто ее несет, всегда привлекательнее, чем их противоположность, был рад возможности поужинать в компании такого человека.

Пока же наш герой отправился к леди Лоре, которую не видел с последнего вечера в Лохлинтере, и которую поцеловал тогда на прощание под водопадом. Он нашел ее дома, а с ней и ее супруга.

– Похоже на визит к Филемону и Бавкиде [13], верно? – она встала, чтобы поприветствовать его.

С мистером Кеннеди Финеас уже виделся на собрании у мистера Майлдмэя.

– Очень рад застать вас обоих.

– Но Роберт сейчас уходит, – сказала леди Лора. – Он уже поведал о наших приключениях в Риме?

– Ни слова.

– Тогда это должна сделать я. Но не теперь. Папа Римский был с нами так любезен! Жаль, что у нас на него нынче сердиты [14].

– Я должен идти, – поднялся с места ее муж. – Полагаю, мы увидимся за ужином.

– Вы будете у мистера Монка?

– Да, и он пригласил меня нарочно, чтобы я увидел, как Тернбулл обратит вас в своего сторонника. Будем только мы вчетвером. До встречи.

Мистер Кеннеди ушел, и Финеас остался наедине с леди Лорой. Наш герой безмолвствовал: ему не пришло в голову подготовиться к беседе, и он чувствовал себя неловко. Леди Лора несколько мгновений сидела молча, явно ожидая каких-нибудь слов от него, пока не поняла, что этого не случится.

– Не удивились ли вы нашей поспешности, когда получили мое письмо? – спросила она наконец.

– Немного. Вы сказали, что свадьба случится не сразу.

– Я никогда не думала, что он будет так нетерпелив. Но он, кажется, считает, что даже женитьба не оправдывает отсутствия в парламенте. Мой муж исполняет долг неукоснительно – всегда и во всем.

– Его поспешность меня не удивляет – лишь то, что вы согласились.

– Я говорила вам, что положусь на решение старших. Обратилась за советом к папаˊ, и он сказал, что так будет лучше. И вот: юристы были в отчаянии, модистки сбились с ног, но все устроилось.

– Кто был на свадьбе?

– Освальд не приезжал. Я знаю, вы хотите спросить об этом. Папаˊ сказал, что он может прийти, если захочет, но Освальд поставил условие: пусть его примут как сына. Однако отец был суров как никогда.

– Что он ответил?

– Не буду повторять всего. Сказал, Освальд не заслужил, чтобы к нему относились как к сыну. Отец очень расстроен, что у меня нет приданого, потому что Роберт так щедр. Они теперь еще дальше от примирения.

– Где же сейчас Чилтерн? – спросил Финеас.

– В Нортгемптоншире. Живет в гостинице, ездит оттуда на охоту. Говорит, что он там совершенно один, ни у кого не бывает, никого не зовет к себе, охотится пять-шесть дней в неделю, а по вечерам читает.

– Не худшая жизнь.

– Не худшая, если книги хороши. Но мне невыносима мысль, что он так одинок. А если уединение ему наскучит, то общество, которое он найдет, не принесет ему пользы. Вы охотитесь?

– О да, дома, в графстве Клэр. Все ирландцы охотятся.

– Ах, если бы вы поехали повидаться с ним! Он был бы так рад вашему визиту!

Финеас обдумал ее предложение, прежде чем ответить, – то же, что отвечал раньше.

– Я был бы не прочь, леди Лора, но у меня нет денег, чтобы охотиться в Англии.

– Увы, увы! – улыбнулась она. – Везде это препятствие!

– Быть может, в марте, дня на два.

– Не стоит, если вам это причинит неудобства, – промолвила леди Лора.

– Ну что вы. Мне было бы приятно, и я поеду, если смогу.

– Уверена, он дал бы вам лошадь. Других расходов у него теперь нет, и он держит полную конюшню – штук семь или восемь, полагаю. А теперь скажите мне, мистер Финн, когда вы собираетесь очаровать палату общин своим красноречием? Или, быть может, вы скорее намереваетесь ее устрашить?

Он ощутил, как заливается краской:

– О, в скором времени. Мне невыносима мысль, что я не делаю ничего интересного.

– Вам следует выступить, мистер Финн.

– Не уверен, но определенно думаю попробовать. С новым биллем о реформе поводов будет много. Вы, конечно, знаете, что мистер Майлдмэй собирается представить билль немедленно. Мистер Кеннеди, верно, обо всем вам рассказывает.

– Мне и папаˊ говорил. Я по-прежнему вижусь с ним почти каждый день. Вы должны навестить его – непременно.

Финеас обещал это сделать.

– Папаˊ теперь всегда один, и мне порой кажется, что было жестоко его покинуть. Полагаю, его страшит собственный дом, особенно ближе к лету: он боится столкнуться с Освальдом. Все это так огорчительно, мистер Финн.

– Почему ваш брат не женится? – спросил Финеас, ничего не зная о лорде Чилтерне и Вайолет Эффингем. – Если бы он удачно женился, ваш отец примирился бы с ним.

– О да, это верно.

– Так почему же?

Немного помолчав, леди Лора поведала ему суть истории:

– Он страстно влюблен, а та, кого он любит, дважды ему отказала.

– Это мисс Эффингем? – спросил Финеас, мгновенно угадав правду и вспомнив, о чем та говорила, когда они ехали верхом по лесу.

– Да, Вайолет Эффингем. Наш отец ее обожает – любит почти так же, как меня, и действительно принял бы как дочь. Он был бы счастлив видеть ее хозяйкой дома – здесь и в Солсби. Это разрешило бы все затруднения.

– Но ей не по сердцу лорд Чилтерн?

– Я убеждена, в глубине души она его любит, но боится. Сама она говорит, что девушке нужно быть осмотрительной. Вайолет весьма разумна, хоть и кажется легкомысленной.

Финеас был раздосадован услышанным, хоть и не чувствовал в сердце ничего, похожего на ревность. Но лорд Чилтерн – после известия о том, что тот влюблен в мисс Эффингем, – определенно стал нравиться ему меньше. Сам Финеас лишь восхищался девушкой и наслаждался ее обществом – не более, и все же ему неприятно было слышать, что на ней хочет жениться другой, и он почти досадовал на леди Лору за слова о том, что мисс Эффингем будто бы любит ее брата. Коли та дважды отказала лорду Чилтерну, так этого должно быть достаточно. Нет, Финеас не был ею увлечен. Он был по-прежнему безумно влюблен в леди Лору, о другом чувстве не могло быть и речи, тем не менее услышанное пришлось ему не по душе.

– Если она поступает разумно, – сказал он, отвечая на последние слова леди Лоры, – то вы едва ли можете ее винить.

– Я не виню, но думаю, что мой брат мог бы сделать ее счастливой.

Оставшись одна, леди Лора принялась размышлять о том, как Финеас Финн отвечал на ее замечания о мисс Эффингем. Он вовсе не умел скрывать своих чувств, и его всегда можно было читать как открытую книгу. «Неужели он к ней неравнодушен?» – спросила себя леди Лора. Она не задумалась ни о том, как различно положение и состояние Финеаса и Вайолет, ни о том, что Вайолет едва ли приняла бы любовь того, кто недавно был поклонником ее подруги. Но мысль о них вместе была ей неприятна по двум причинам: во‑первых, леди Лора очень хотела, чтобы Вайолет в конце концов вышла за ее брата, а во‑вторых, не могла радоваться тому, что Финеас способен полюбить другую женщину.

Прошу моих читателей не делать из последних слов ошибочных заключений. Не следует предполагать, будто леди Лора Кеннеди, недавно выйдя замуж, питала к влюбленному юноше запретную страсть. Да, она часто думала о Финеасе после свадьбы, но эти мысли никогда не принимали опасный оборот. Ей и в голову не приходило, будто чувства ее такой природы, что могли бы оскорбить ее супруга, а если бы пришло, она возненавидела бы саму себя. Леди Лора гордилась своей чистотой и своими нравственными устоями, а также тем, что, всегда владея собой, не подвергалась опасности разбиться о те рифы, которые стоили счастья столь многим женщинам. Да, это составляло ее гордость, за которую она нередко себя упрекала, но даже упрекая, была уверена, что неуязвима. Леди Лора отбросила мысль о любви, едва осознав, что Финеас относится к ней не по-дружески нежно, и приняла предложение мистера Кеннеди с уверенностью, что так будет лучше для нее самой и ее близких. Когда Финеас стоял с ней на вершине в Лохлинтере и говорил о надеждах, которые осмеливался лелеять, она наслаждалась тем, как романтично ее положение. И когда у подножия водопада он осмелился прижать ее к груди, она легко простила его, сказав себе, что это альфа и омега любовных переживаний в ее жизни. Леди Лора не считала нужным рассказывать о случившемся мистеру Кеннеди, но полагала, что, даже узнав, он едва ли рассердился бы. С тех пор она часто думала о Финеасе и его любви, говоря себе, что у нее тоже был поклонник; мужа она в этом качестве никогда не рассматривала. Эти мысли, однако, не страшили ее, как страшат мысли преступные. У нее было романтическое увлечение, оно было приятно, и оно прошло – так было нужно. Осталась сладость воспоминаний, которую она могла вкушать, даже зная, что все в прошлом. Теперь поклонник станет ее другом, а в особенности другом ее мужа, и они, а в особенности ее муж, позаботятся, чтобы он достиг в жизни успеха. Ей было очень приятно знать, что мужу он по нраву. А когда человек этот женится, его жена также станет ее подругой. Все это были рассуждения чистые и весьма отрадные. Теперь у нее в голове мелькнула мысль, что он и правда влюблен в другую, и ей это совсем не понравилось.

Но леди Лора не устрашилась и не осознала, в какой она опасности. В своих умозаключениях она не пошла дальше того, чтобы осудить мужское вероломство. Если ее подозрения верны и Финеас теперь любит Вайолет Эффингем, то как же мало стоят его чувства! Ей не пришло в голову, что и она теперь любила Роберта Кеннеди – или, быть может, не любила, что еще хуже. Она помнила, как прошедшей осенью этот молодой Феб, стоя с ней на холме, отвернулся, скрывая боль, когда узнал, что она помолвлена, но вот еще не кончилась зима, а он уже не таит, что его сердце принадлежит другой! Тут она принялась сопоставлять факты и считать, пока не убедилась, что Финеас даже не видел Вайолет Эффингем с тех пор, как побывал в Лохлинтере. Как лживы мужчины! Как лживы и как переменчивы!

«Чилтерн и Вайолет Эффингем! – говорил себе Финеас, уходя прочь с Гросвенор-плейс. – Неужели ее нужно принести в жертву – лишь потому, что она богата, и красива, и очаровательна, так что лорд Брентфорд даже готов простить сына, лишь бы заполучить такую невестку?» Финеасу тоже был по нраву лорд Чилтерн, и он видел – или воображал, что видел, – в нем хорошие задатки и надеялся на его исправление, рассчитывая, быть может, сыграть в этом свою роль. Но жертвовать – даже ради столь благой цели – Вайолет Эффингем? Она дважды отказала лорду Чилтерну, так что же ему еще нужно? Финеасу, однако, не приходило в голову, что любовь такой девушки, как Вайолет, могла бы составить его собственное счастье, ведь он по-прежнему был безнадежно влюблен в леди Лору Кеннеди.

Глава 18
Мистер Тернбулл

Был вечер среды, и палата общин не заседала; в семь часов Финеас стоял у дверей мистера Монка. Он прибыл первым и застал хозяина в столовой одного.

– Я за дворецкого, – сказал мистер Монк, держа в руках пару графинов и ставя их поближе к огню. – Но я уже закончил. Идемте наверх, чтобы должным образом принять двух великих людей.

– Простите: я, кажется, слишком рано.

– Ничуть. Семь часов – это семь часов. Я сам замешкался. Но не подумайте, бога ради, будто я стыжусь, что сам разливаю вино в своем доме! Помню, несколько лет назад лорд Палмерстон заявил на заседании комитета по заработной плате: мол, английскому министру не пристало, чтобы дверь в его доме открывала служанка [15]. Что ж. Я английский министр, но гостей у меня впустить некому, кроме единственной горничной, а вином я занимаюсь сам. Неужто я веду себя неподобающе? Не хотелось бы подрывать конституционные устои.

– Быть может, если вы скоро уйдете в отставку и никто не последует вашему примеру, катастрофы удастся избежать.

– От души надеюсь на это, ведь я люблю британскую конституцию, и мне по душе почтение, которое питают к членам кабинета. Тернбулл, который вот-вот придет, все это ненавидит, но он богатый человек и в его доме больше ливрейных лакеев, чем когда-либо было у лорда Палмерстона.

– Он ведь по-прежнему занимается делами?

– О да, и имеет в год тридцать тысяч дохода. Вот и он. Как поживаете, Тернбулл? Мы тут говорили о моей служанке. Надеюсь, она не оскорбила ваш взор, когда открывала дверь.

– Отнюдь. На вид весьма порядочная девица, – ответил мистер Тернбулл, который славился пламенными речами больше, чем чувством юмора.

– Порядочней не сыщешь во всем Лондоне, – заметил мистер Монк, – но Финну кажется, будто мне полагается ливрейный лакей.

– Мне это совершенно безразлично, – сказал мистер Тернбулл. – Никогда не думаю о таких вещах.

– Как и я, – согласился мистер Монк.

Тут доложили о приходе лэрда Лохлинтера, и все спустились к ужину.

Мистер Тернбулл был недурным собой, крепким мужчиной лет шестидесяти, с длинными седыми волосами и красным лицом, с жестким взглядом, носом правильной формы и полными губами. Почти шести футов росту, он держался очень прямо и был неизменно, по крайней мере в парламенте и на званых ужинах, одет в черный фрак, черные брюки и черный шелковый жилет; как он одевался в собственном доме в Стейлибридже, могли судить лишь немногие из его лондонских знакомцев. В чертах мистера Тернбулла не было ничего, что указывало бы на особые таланты. Никто не счел бы его глупцом, но в глазах его не было искры гения и в линиях рта не угадывалось игры мысли или воображения, как бывает у людей, достигших величия. Впрочем, величия мистер Тернбулл, несомненно, достиг – и не в последнюю очередь благодаря своему уму. Он был одним из самых популярных, если не самым популярным политиком в стране. Бедняки верили ему, считая своим самым искренним заступником, остальные верили в его силы, считая, что он непременно добьется своего. В палате общин к нему прислушивались, а репортеры отзывались о нем благосклонно. Стоило мистеру Тернбуллу открыть рот на любом публичном обеде или ином мероприятии, и он мог быть уверен, что его слова прочитают тысячи людей. Многочисленная аудитория необходима для хорошего выступления, и это преимущество всегда было на стороне мистера Тернбулла. Тем не менее его нельзя было назвать выдающимся оратором. Он обладал мощным голосом, твердыми и, я бы сказал, смелыми убеждениями, абсолютной уверенностью в себе, почти неограниченной выносливостью, кипучим честолюбием и в придачу к этому весьма умеренной щепетильностью и толстой – в моральном смысле – кожей. Слова не причиняли ему боли, нападки не ранили, насмешки не задевали. Нигде у него не было ахиллесовой пяты; просыпаясь каждое утро, мистер Тернбулл, вероятно, осознавал себя totus teres atque rotundus – круглым и гладким [16]. В политике он был выраженным радикалом, как и мистер Монк, но последний по утрам, без сомнения, ощущал нечто совершенно противоположное. В дебатах мистер Монк был куда более пылким, чем мистер Тернбулл, но всегда сомневался в себе, и более всего как раз тогда, когда наиболее яростно и убедительно доказывал свою точку зрения. Именно внутренняя неуверенность подталкивала мистера Монка смеяться над тем, что у него, английского министра, нет прислуги внушительнее, чем горничная.

Итак, мистер Тернбулл был записным радикалом и пользовался известностью в этом качестве. Не думаю, что ему когда-либо предлагали высокий государственный пост, но об этом говорилось достаточно, по крайней мере на его собственный взгляд, чтобы он считал нужным открещиваться во всеуслышание.

– Я служу народу, – заявлял он, – и при всем уважении к слугам Короны считаю свое звание выше.

За эти слова его сильно критиковали, и мистер Майлдмэй, действующий премьер-министр, осведомился, отрицает ли мистер Тернбулл, что так называемые слуги Короны служат народу преданнее и усерднее всех. Палата общин и пресса поддержали премьера. Мистер Тернбулл, однако, ничуть не смутился. Позднее, объявив перед несколькими тысячами человек в Манчестере, что первейший друг и слуга народа – именно он и никто иной, и услышав в ответ овации, он был вполне удовлетворен и счел, что победа осталась за ним. Прогрессивная избирательная реформа, ведущая в недалеком будущем к праву голоса для всего мужского населения, равные избирательные округа, тайное голосование, права арендаторов в Англии и Ирландии, сокращение постоянной армии до полного отказа от нее, абсолютное пренебрежение европейской политической жизнью и почти исступленное восхищение американской, свободная торговля всем, кроме солода [17], а также полное отделение церкви от государства – таковы были основные политические воззрения мистера Тернбулла. Подозреваю, что с тех пор, как он научился говорить гладко и громко, чтобы его слышала вся палата общин, дело жизни более не представляло для него значительного труда. Ничего не создавая, он всегда мог отделаться общими фразами; не неся никакой ответственности, мог пренебречь подробностями и даже важными фактами. Он ставил себе задачей обличать пороки, но это, быть может, наилегчайшая задача на свете, стоит лишь завоевать аудиторию. Мистер Тернбулл брался валить лес – с тем, чтобы землю дальше возделывали другие. Мистер Монк как-то поведал Финеасу Финну, что оппозиции простительны ошибки, и в этом ее преимущество. Мистер Тернбулл, несомненно, наслаждался этим преимуществом в полной мере, хотя скорее согласился бы молчать целый месяц, чем признал бы это открыто. В целом он, несомненно, был прав, отказываясь от амбиций занять государственную должность, хотя некоторая сдержанность в разговорах об этом не повредила бы.

Беседа за ужином, хоть и касалась политики, была не слишком занимательна, пока им прислуживала горничная. Но стоило ей закрыть за собой дверь, как все постепенно оживились и началась захватывающая словесная дуэль между двумя завзятыми радикалами, из которых один присоединился к действующей власти, другой же оставался в стороне. Мистер Кеннеди почти не раскрывал рта, и Финеас был так же молчалив. Он пришел, чтобы слушать и, пока для его развлечения палили столь мощные орудия, был готов внимать им без звука.

– Полагаю, мистер Майлдмэй делает большой шаг вперед, – сказал мистер Тернбулл, и мистер Монк согласился. – Я не верил, что он на такое способен. Эффекта, конечно, не хватит и на год, но для него и этого много. Мы видим, как далеко может пойти человек, если подталкивать его достаточно настойчиво. В конечном счете неважно, кто министр.

– Я всегда это утверждал, – произнес мистер Монк.

– Да, совсем не важно. Для нас не имеет значения, будет это лорд де Террьер, мистер Майлдмэй, мистер Грешем, или даже вы – если пожелаете возглавить правительство.

– Подобных амбиций у меня нет, Тернбулл.

– Неужели? Если бы я взялся играть в эту игру, то захотел бы обойти всех. Я решил бы, что если я и могу принести пользу в правительстве, так только став премьер-министром.

– И вы не усомнились бы, что годитесь для такой должности?

– Я сомневаюсь, что гожусь для любой министерской должности, – сказал мистер Тернбулл.

– Вы говорите сейчас в другом смысле, – заметил мистер Кеннеди.

– Во всех смыслах, – ответил мистер Тернбулл, поднимаясь на ноги и подставляя спину огню. – Конечно, я не сумел бы учтиво говорить с людьми, которые приходили бы, мечтая меня надуть. Или управляться с депутатами, которые рыщут вокруг в поисках должностей. Или отвечать на вопросы каждого встречного и поперечного – так, чтоб ничего при этом не сказать.

– Отчего ж не отвечать, как следует? – спросил мистер Кеннеди.

Мистер Тернбулл, однако, был настолько увлечен своей речью, что не расслышал – во всяком случае, как будто не обратил никакого внимания – и продолжил:

– И уж конечно, я не сумел бы поддерживать видимость доверия между совершенно бессильным государством и всесильным народом. Я лучше всех понимаю, что совсем не гожусь для такой работы, мистер Монк. Но если бы я все-таки взялся за нее, то хотел бы вести, а не быть ведомым. Скажите нам честно, чего стоят ваши убеждения в кабинете мистера Майлдмэя?

– На этот вопрос едва ли можно ответить самому, – запротестовал мистер Монк.

– На этот вопрос ответить необходимо, хотя бы в отношении самого себя, если собираешься быть в правительстве, – заявил мистер Тернбулл с некоторой запальчивостью.

– Почему вы полагаете, что я этим пренебрег? – спросил мистер Монк.

– Потому что никак не могу соединить в голове ваши воззрения, которые мне известны, и действия ваших коллег.

– Не стану оценивать, чего стоят мои убеждения в кабинете мистера Майлдмэя. Быть может, меньше, чем стул, на котором я сижу. Но готов поведать вам, с какими ожиданиями согласился занять это место, и вы можете судить, чего они стоят. Я считал, что смогу внести свою лепту в реформы – сделать так, чтобы они продвинулись чуть дальше. Когда меня попросили присоединиться к мистеру Майлдмэю и мистеру Грешему, я счел, что само это предложение свидетельствует о развитии либерализма, и если я его отвергну, то откажусь участвовать в полезном деле.

– Вы все равно могли бы поддерживать их в достойных начинаниях, – возразил мистер Тернбулл.

– Да, но я едва ли мог способствовать тому, чтобы достойные начинания возникали – во всяком случае, сейчас у меня таких возможностей больше. Я много думал и считаю, что мое решение было правильным.

– Уверен в этом, – согласился мистер Кеннеди.

– Нет более достойной цели, чем место в правительстве, – сказал Финеас.

– Вынужден поспорить с вами, – повернулся к нему мистер Тернбулл. – Да, высокие министерские посты почетны.

– Благодарю и на том, – вставил мистер Монк.

Но его собеседник пропустил это замечание мимо ушей:

– Что до джентльменов на должностях более низких, которые пекутся не об интересах избирателей, а о том, чтобы угадывать желания начальства на Даунинг-стрит, к ним я почтения не чувствую.

– Невозможно начать сразу с вершины, – возразил Финеас.

– Наш дорогой мистер Монк начал как раз с того, что вы называете вершиной, – парировал мистер Тернбулл. – Впрочем, не стану утверждать, будто в его случае должность стала ступенькой вверх. Быть независимым представителем торгового избирательного округа с большим населением – по мне, так для англичанина ничего не может быть почетнее.

– Но почему именно торгового, мистер Тернбулл? – спросил мистер Кеннеди.

– Потому, что торговые округа выбирают депутатов, как сочтут нужным, а на графства и местечки влияют тамошние аристократы.

– Однако же в Шотландии из всех графств лишь полдюжины избрали консерваторов, – заметил мистер Кеннеди.

– К чести Шотландии, – откликнулся мистер Тернбулл.

Мистер Кеннеди ушел первым, мистер Тернбулл – вскоре после него. Финеас хотел было откланяться тоже, но по просьбе хозяина задержался, чтобы раскурить сигару.

– Тернбулл – прекрасный человек, – проговорил мистер Монк.

– Не слишком ли он подавляет?

– Его промах не в этом, а в том, что он забывает о разнице между общественной и частной жизнью. В палате общин такому, как он, пристало говорить с непоколебимой уверенностью. Он всегда обращается не только лишь к парламенту, но ко всей стране, а страна не станет верить тому, кто сам в себе сомневается. Но он забывает, что не всегда говорит со всей страной. Хотел бы я знать, как живется миссис Тернбулл и их отпрыскам?

Финеас по пути домой заключил, что миссис Тернбулл и Тернбуллам-младшим живется непросто.

Глава 19
Лорд Чилтерн и его конь Костолом

Все знали: что бы ни содержал закон об избирательном праве, предлагаемый мистером Майлдмэем, в нем не будет положения о тайном голосовании, и потому сторонники идеи, составлявшие сильную фракцию в палате общин и весьма многочисленные за ее пределами, приняли решение выдвинуть отдельный законопроект в преддверии основного. Инициатива, вероятно, принадлежала самому мистеру Майлдмэю: таким образом, если предложение будет отклонено – в чем он не сомневался, – ему в этом отношении не придется больше иметь дело с оппозицией внутри собственной партии. Ожидалось, что прения продлятся не более одного вечера, и Финеас решил воспользоваться этим поводом, чтобы выступить со своей первой речью. Он был твердо убежден, что тайное голосование не несет в себе ничего хорошего, и надеялся высечь из этой убежденности искры того огня, что, бывало, горел в нем так ярко во время дебатов в дискуссионных клубах. Но в назначенный день еще за завтраком сердце его начало трепетать при мысли, что ему придется говорить перед аудиторией, настроенной столь критически.

Он знал, что в течение дня лучше будет отвлечься от размышлений о предмете, и потому постарался провести время с людьми, которые заведомо не станут говорить с ним о тайном голосовании. Утром он навестил мистера Лоу и беседовал с ним почти час, ни словом не обмолвившись, что собирается в тот же день выступать в парламенте. Затем нанес еще несколько визитов и около трех явился на Портман-сквер, надеясь застать лорда Чилтерна. Наступил уже конец февраля; Финеас часто виделся с леди Лорой, но не с ее братом, однако от нее узнал, что тот был вынужден приехать в Лондон из-за морозов. Швейцар лорда Брентфорда сказал, что лорд Чилтерн дома, а проходя через переднюю, наш герой столкнулся со старым графом. Финеасу пришлось объяснить, зачем он пришел.

– Лорд Чилтерн здесь? – спросил граф, обращаясь к слуге.

– Да, милорд. Его милость прибыли вчера вечером.

– Вы, верно, найдете его наверху. Я и знать не хочу, что он делает, – бросил лорд Брентфорд, будто негодуя, что кто-то пришел в этот дом навестить его сына, и резко отвернулся. Впрочем, не дойдя до парадной двери, он, видимо, передумал. – А кстати, Финн, какого перевеса нам ждать нынче вечером?

– Думаю, в голосах недостатка не будет, милорд.

– Что ж, полагаю, мы в безопасности. Вам стоило бы выступить с речью.

– Быть может, я так и сделаю, – Финеас почувствовал, что краснеет.

– Непременно, – сказал граф. – Непременно. Если увидите лорда Чилтерна, передайте, чтобы зашел ко мне, прежде чем уедет из Лондона. Я буду дома завтра до полудня.

Безмерно удивленный, Финеас, разумеется, поспешил заверить, что выполнит это поручение, после чего направился к своему приятелю.

Он нашел того стоящим посреди комнаты, без сюртука и жилета, с гантелями в руках.

– Когда нет охоты, приходится заниматься этим, – пояснил лорд Чилтерн.

– Полагаю, это полезно.

– И позволяет убить время. В Лондоне я чувствую себя, как цыган в церкви, пока не настанет вечер. Днем мне совершенно нечего делать и некуда пойти. Я не могу торчать у окна в клубе, как некоторые. К тому же моя физиономия опозорила бы любое приличное заведение. Я состою в Трэвелерс-клубе, но сомневаюсь, что тамошний швейцар меня пропустит.

– Сдается мне, вы бравируете своим образом изгоя, – сказал Финеас.

– Я бравирую тем, что никогда не пойду туда, где меня не желают видеть. Хотя, в сущности, мне ведь и здесь не рады.

Тут Финеас передал ему, что сказал лорд Брентфорд.

– Он хочет, чтобы я пришел завтра утром? – переспросил лорд Чилтерн. – Пускай изложит все в письме. Я не намерен идти к нему, чтобы он меня оскорблял, будь он хоть сто раз моим отцом.

– На вашем месте я бы непременно пошел.

– В нынешних обстоятельствах – сомневаюсь. Сперва пусть скажет, чего хочет.

– Я, во всяком случае, не могу его об этом просить, Чилтерн.

– А я прекрасно знаю, чего он хочет. Это все Лора. Она вмешивается, и совершенно зря. Вы знакомы с Вайолет Эффингем?

– Да, знаком, – с удивлением сказал Финеас.

– Они хотят выдать ее за меня.

– А вы не хотите жениться?

– Этого я не говорил. Но неужто вы думаете, будто такой девушке нужен человек вроде меня? Да она скорее пойдет за вас! Ей-богу, пойдет! Вы знаете, что у нее три тысячи в год собственного дохода?

– Я знаю, что у нее есть деньги.

– В том-то и дело. Я бы взял ее без единого шиллинга, хоть завтра, если бы она согласилась, потому что она мне нравится. Никогда в жизни мне не нравилась ни одна девушка, кроме нее. Но что толку? Меня выставили таким чудовищем – особенно постарался отец, – что любая приличная девица будет меня избегать как огня.

– Если вы постараетесь соответствовать его ожиданиям, отцу будет не в чем вас упрекнуть.

– На его упреки мне плевать. Он дает мне восемьсот фунтов в год и отлично знает, что, если прекратит это делать, я в тот же день пойду к ростовщикам. У меня не будет другого выхода. Он не может лишить меня наследства – ни единого акра фамильной земли, но при этом не хочет помочь мне с деньгами, чтобы вернуть долг Лоре.

– Леди Лора едва ли нуждается сейчас в деньгах.

– Мерзкий ханжа, которого она выбрала в мужья и которого я ненавижу всем сердцем, богат, как Крез. Но у Лоры должны быть собственные деньги – и рано или поздно она их получит.

– На вашем месте я поговорил бы с лордом Брентфордом.

– Я подумаю об этом. А теперь о вашей поездке в Уиллингфорд. Лора сказала, что вы приедете в марте. Я буду рад принять вас и могу дать вам лошадей для охоты. Правда, мои все носятся как дьяволы и рвут удила как бешеные, им нужна твердая рука. Но вы ирландец – вы таких, верно, любите.

– Не стану говорить, будто вовсе не люблю.

– Я люблю. Мне нравится, чтобы в седле было чем заняться. Когда я слышу, что на такой-то лошади сидишь, как в кресле, я всегда отвечаю, что в этом случае ей место в гостиной. Приезжайте непременно. Я останавливаюсь в «Уиллингфордском быке», это всего в четырех милях от Питерборо.

Финеас обещал приехать и попытать счастья с норовистыми лошадьми, после чего откланялся, настоятельно посоветовав лорду Чилтерну не пренебрегать встречей с отцом.

Следующим утром в половине двенадцатого лорд Чилтерн, простояв полчаса спиной к камину в большой мрачной столовой, внезапно позвонил в колокольчик.

– Скажите графу, что я дома и готов прийти, если ему угодно, – велел он слуге, и тот, вскоре вернувшись, сообщил, что граф ожидает.

Лорд Чилтерн проследовал в комнату отца.

– Освальд, – начал старый граф, – я послал за тобой, чтобы поговорить об одном деле. Присядь. – Тот сел, не проронив ни слова. – Я весьма огорчен тем, как все обернулось с деньгами твоей сестры.

– Я огорчен не меньше. Вместе мы могли бы собрать деньги и вернуть ей хоть завтра, если бы вы согласились.

– Она оплатила твои долги, хотя я был против.

– Как и я.

– Я обещал ей, что не дам ни гроша, и если, как ты выражаешься, верну их «хоть завтра», то поставлю себя в глупое положение. Но я готов сделать это, готов тебе помочь – при одном условии.

– Каком же?

– Лора говорила мне – и не раз, если уж на то пошло, – будто ты питаешь привязанность к Вайолет Эффингем.

– Но Вайолет Эффингем, к несчастью, не отвечает мне взаимностью.

– Быть может. Разумеется, мне ничего не известно. Я никогда не позволял себе ее расспрашивать.

– Даже вам, милорд, это едва ли удалось бы.

– О чем ты? Я же говорил, что никогда этого не делал, – рассердился граф.

– Я лишь хотел сказать, что даже вы едва ли могли задать мисс Эффингем такой вопрос. Я его задавал, и она мне отказала.

– Но девицы поступают так сплошь и рядом, а потом выходят за тех, кого прежде отвергли. Лора считает, что Вайолет согласится, если ты будешь настойчив.

– Лора заблуждается, милорд.

– Полагаю, заблуждаешься ты. Лора и Вайолет – очень близкие подруги и, без сомнения, говорили об этом. Во всяком случае, выслушай меня. Сам я, разумеется, вмешиваться не стану. У меня нет на это никаких прав.

– Ни малейших, – подтвердил лорд Чилтерн.

Замечание это раздосадовало графа до того, что он едва не вспылил и, осекшись, собирался уже сказать сыну, чтобы тот шел прочь и никогда больше не показывался ему на глаза, но все-таки подавил вспышку гнева и продолжал:

– Я имел в виду, что верю в благоразумие Вайолет Эффингем, и потому, если она согласится на брак с тобой, готов буду поверить, что ты переменился. Если она скажет да, я помогу тебе вернуть долг сестре и отдам определенные распоряжения, чтобы обеспечить тебя и твою супругу. И… приму вас обоих в Солсби, если вы решите приехать.

Последнюю фразу граф произнес с некоторым колебанием, и голос его слегка дрогнул. Взволнованный, он отвел глаза, избегая смотреть на сына, и склонился над столом. Впрочем, волнение не продлилось долго, и он продолжал с достоинством:

– Если тебе есть что сказать, буду рад это услышать.

– Все ваши посулы были бы тщетны, милорд, если бы она мне не нравилась.

– Я не стал бы просить тебя жениться на девушке, которая, как ты выражаешься, тебе не нравится.

– Но в отношении мисс Эффингем наши устремления совпадают. Я просил ее руки, и она мне отказала. Я даже не знаю, где ее искать, чтобы просить вновь. Если я заявлюсь к леди Болдок, меня не впустят.

– И чья в том вина?

– Отчасти ваша, милорд. Вы рассказывали всем, что я сущий дьявол, и теперь в это верит каждая старуха.

– Я никогда такого не говорил.

– Вот что я сделаю – я поеду сегодня к леди Болдок. Полагаю, она в Баддингеме. И если мне удастся поговорить с мисс Эффингем…

– Мисс Эффингем не в Баддингеме. Она сейчас у твоей сестры на Гросвенор-плейс. Я виделся с ней вчера.

– Она в Лондоне?

– Говорю тебе, я вчера ее видел.

– Ну что ж, милорд, тогда я попытаюсь. Лора сообщит вам, чем все кончилось.

Отец желал дать сыну несколько советов о том, как именно следует делать предложение Вайолет, но тот не стал его слушать. Вместо этого лорд Чилтерн, полагая беседу оконченной, вернулся к себе в комнату и посвятил еще пару минут своим излюбленным упражнениям. Вскоре, однако, он отложил гантели и стал готовиться к намеченному предприятию. Если уж делать, так лучше сразу. Выглянув в окно, он увидел, что на улице слякотно. Белый снег, как часто бывает в Лондоне, превращался в черную грязь, а на смену жестоким морозам шла неприглядная оттепель. В Нортгемптоншире следующим утром погода будет мягкой и вполне сносной; если все пойдет хорошо, он успеет позавтракать в «Уиллингфордском быке». Он отправится утренним поездом, предназначавшимся для охотников, и окажется в гостинице к десяти. Охотничье место сбора было всего в шести милях оттуда, и он сможет приятно провести день, чем бы ни закончилась сегодняшняя затея. Пока же лорд Чилтерн намеревался сделать то, что надлежало. Он вызвал кэб, и уже через полчаса был у дома леди Лоры на Гросвенор-плейс. Ему сообщили, что дамы обедают.

– Обедать я не стану, – сказал лорд Чилтерн. – Передайте им, что я в гостиной.

– Он пришел к тебе, – обратилась к подруге леди Лора, как только слуга вышел из комнаты.

– Надеюсь, что нет, – ответила Вайолет.

– Не говори так.

– Но это правда. Надеюсь, он пришел не ко мне, то есть не именно ко мне. Я не могу притворяться, будто не понимаю, что ты имеешь в виду.

– Быть может, он узнал, что ты в городе, и решил, что будет учтиво тебя навестить, – предположила леди Лора, немного помолчав.

– Если так, то и я буду учтива – мила, как майский день. Я была бы рада видеть его, если б он и вправду пришел из учтивости и у меня не было причин в этом сомневаться.

Они закончили трапезу, и леди Лора поднялась, чтобы первой направиться в гостиную.

– Надеюсь, ты помнишь, что в твоих силах его спасти, – сказала она серьезно.

– Я не верю, что девушка может спасти мужчину. Это он должен быть ее спасителем. Если я и решусь выйти замуж, так буду ожидать, что беречь станут меня, а вовсе не наоборот.

– Вайолет, ты нарочно толкуешь все превратно.

Лорд Чилтерн расхаживал по комнате и не сел при их появлении. После обычных приветствий мисс Эффингем упомянула недавние морозы.

– Но, кажется, уже теплеет, – добавила она. – Полагаю, вы скоро опять поедете охотиться?

– Да, завтра, – ответил он.

– И послезавтра, и на следующий день, и после – до середины апреля. А потом для вас начнутся тяжелые времена.

– Совершенно верно. У меня нет другого занятия, кроме охоты.

– Почему бы тебе не заняться чем-нибудь еще? – спросила его сестра.

– Я намерен это сделать, если смогу. Лора, не могла бы ты оставить нас с мисс Эффингем на несколько минут?

Она поднялась с места, и с нею Вайолет.

– К чему это? – проговорила последняя. – Едва ли вы задумали хорошее.

– Я так хочу – и не причиню вам вреда.

Леди Лора, уже направлявшаяся к двери, остановилась на полпути.

– Лора, сделай, как я прошу, – вновь обратился к ней брат, и она вышла.

– Я вовсе не боюсь, что вы причините мне вред, лорд Чилтерн, – сказала Вайолет.

– Нет, я знаю, что не боитесь. Но я вечно говорю неловкости. Еще час назад я не знал, что вы в городе, а узнав, пришел немедленно. Мне рассказал отец.

– Я рада, что вы с ним говорите.

– Не говорил несколько месяцев и, быть может, не стану говорить еще столько же. Но в одном, Вайолет, мы с ним согласны.

– Надеюсь, вы и в остальном придете к согласию.

– Быть может, но, боюсь, это маловероятно. Послушайте, Вайолет… – он задержал на ней взгляд и смотрел так долго и так пристально, что она перестала замечать что-либо, кроме этого взгляда. – Я бы презирал себя, если бы решился искать вашей любви потому, что такова прихоть моего отца. Отец – человек вздорный и всегда был ко мне несправедлив. Он верил всему дурному, что обо мне рассказывали, верил даже тогда, когда это опровергал весь мир. Я не стремлюсь к примирению с тем, кто был ко мне так жесток.

– Он любит меня и всегда был моим другом. Я не хочу, чтобы вы при мне говорили о нем дурно.

– Поймите, по крайней мере: я обращаюсь к вам не потому, что он этого хочет. Лора, верно, твердит вам, что вы могли бы все уладить, если бы стали моей женой.

– О да, она говорила об этом, лорд Чилтерн.

– Ей не следовало приводить этот довод, и вы не должны к нему прислушиваться ни на мгновение. Уладить все, как же! Кто может знать наперед? Брак не мог бы уладить ничего, если бы я не любил вас. Вот мой единственный довод, Вайолет. Я так вас люблю, что уверен: будь вы рядом, я стал бы прежним, ничуть не хуже прочих, и со временем заделался бы таким же благопристойным, таким же скучным и, быть может, таким же сварливым, как сама старая леди Болдок.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Линкольнс-Инн – одна из четырех юридических корпораций (палат) в Лондоне. Занимает комплекс зданий, где находятся как конторы юристов, так и жилые помещения. – Здесь и далее примеч. пер.

Вернуться

2

В описываемый период – штаб-квартира консервативной партии в Лондоне.

Вернуться

3

Сезонный деликатес, популярный в светском обществе в Викторианскую эпоху.

Вернуться

4

Лоренс Фицгиббон говорит о практике, существовавшей в британском парламенте до 1926 года: получив должность в правительстве, член парламента должен был сложить депутатские полномочия и пройти процедуру новых выборов, обычно (но не обязательно) в том же округе, где был избран изначально. Зачастую такие дополнительные выборы были скорее формальностью, однако так случалось не всегда.

Вернуться

5

При голосовании депутаты британского парламента физически расходятся по двум помещениям – лобби для голосующих за и лобби для голосующих против.

Вернуться

6

Ментор – персонаж древнегреческих мифов, воспитатель Телемаха, сына Одиссея. Имя стало нарицательным.

Вернуться

7

Отсылка к эпиграмме Марциала: «Ты мне, Сабидий, не люб. За что же – сказать не могу я. // Только могу я сказать – ты мне, Сабидий, не люб» (пер. Р. Торпусман), – которая, в свою очередь, является пародией на стихотворение Катулла «Odi et amo» («Ненавижу и люблю»).

Вернуться

8

Цитата из разговора Гамлета с Офелией: «Сам я – сносной нравственности» (пер. Б. Пастернака).

Вернуться

9

Отсылка к эпической поэме «Орион» (1843) английского поэта Р. Г. Хорна, где пылкому и деятельному Ориону противопоставляется бесстрастный и пассивный гигант Акинетос (слово «акинетос» по-гречески значит «неподвижный»).

Вернуться

10

Монумент в память о Великом лондонском пожаре, или просто Монумент, – лондонский памятник в виде колонны высотой около 62 м с винтовой лестницей внутри, по которой можно подняться на смотровую площадку на вершине.

Вернуться

11

Наставник апостола Павла (библ.).

Вернуться

12

Направление политической и экономической мысли в Британии XIX в., отстаивавшее идеи свободной торговли, невмешательства со стороны государства и другие идеи экономического либерализма, а также свободу прессы, отделение церкви от государства и т. п. Джон Брайт (1811–1889), один из видных представителей школы, считается прототипом мистера Тернбулла.

Вернуться

13

Персонажи древнегреческих мифов, верные супруги, дожившие вместе до глубокой старости и тронувшие Зевса своим гостеприимством.

Вернуться

14

Предположительно относится к папской энциклике от января 1865 г. (время действия романа), объявлявшей, что либерализм противоречит католической вере.

Вернуться

15

Слуги-мужчины считались признаком большей респектабельности.

Вернуться

16

Гораций «Сатиры»: «…кто, как шар, и круглый, и гладкий, // Все отрясает с себя, что его ни коснется снаружи…» (пер. М. Дмитриева).

Вернуться

17

Ограничение торговли солодом подразумевает ограничения на производство алкоголя. Считается, что в образе мистера Тернбулла Троллоп сатирически изобразил радикального политика Джона Брайта, который был, в частности, известным сторонником трезвости.

Вернуться