Фёдор Ковалов
Сломанные человечки

© Ф. Ковалов, 2025

© ИД «Городец», 2025

Сломанные человечки
Очерки

Нас не волнует крах разума. Всеми силами мы сражаемся за внедрение слабоумия повсюду.

Тристан Тцара

Братья

Небо – сероватое ватное одеяло; воздух – студенистый, влажный, липнущий к телу, лицу эфир; земля – исполинская туша некоего нового, странного, неведомого науке животного. Мир – умирающее насекомое; сокращает сочленения медленно, в бесцельной агонии…

Дверь скорой захлопнулась с протяжным, медным каким-то лязганьем, и нашего героя – назовем его Адонис – повлекло куда-то – куда – хер знает! – в железной утробе автомобиля. Молчаливые, по виду нескучающие санитары-медбратья хранили монументальную неподвижность, лишь слегка покачиваясь, когда машина встречалась с «лежачим полицейским». Один из парней, с черными – вороново крыло – длинными, блестящими, заплетенными в две косы волосами и монголоидным разрезом глаз, был похож на индейского вождя.

Пред очами его, словно прерии, проплывают медленно – ограничение скорости 40 км/час – холодные камни Петербурга. И, словно в давнем сне, по внутренней поверхности глазного яблока стекают новые – теперь давно забытые – видения далекой Родины, убитых братьев. Давно, давно это было; зарыт теперь топор войны, и братья вождя – ни живые, ни мертвые – в линялых джинсах и дешевых шмотках – подачка белого человека – отоваривают пластиковые карты в музеях поп-арта[1].

С запахом синтетической эссенции, стимулирующей обонятельные рецепторы покупателей – маркетинг, мать их всех, бремя белого человека – с мелодичным звяканьем – шарманка современности – кассовых аппаратов; с гудением слепящих, мерцающих инфернально ламп ночного света; с чернокожими рабами в униформе охранников у входа в лимб. И проходят братья в блекло-синей джинсе, в стоптанных, в дырах «конверсах», с неизбывной тоской в опустевших глазах, с боксом рвотного эля и пузырем отравы (огненная вода – что поделать, бро! – бремя белого человека) в тележках супермаркета; чипсы – на закусь…

И уходят, уходят братья, далеко – отсюда не видать. Уходят далёко: за Гремящие Моря, в Страну Вечной Охоты…

Далеко, далёко – навсегда; в Вечность – как в Ничто…

Далёко, далёко за морем
Стоит одиноко скала…

Адонис очнулся… Скорая, взвизгнув лысыми шинами, тормознула у ворот Учреждения. Дверца автомобиля ушла в сторону с металлическим скрежетом. Братья молчаливо, все с той же монументальной отрешенностью проводили его к зданию, в приемный покой, и ушли – исчезли навсегда, растворились в мутной пелене не-бывших воспоминаний, и больше он никогда их не видел. А следующие полгода не вспоминал об индейцах: не до того было.

Покой

Воздух приемного покоя, монументального, рассчитанного словно бы на титанов – не на нас, карликов – помещения сгустился в две новые фигуры: еще медбрат (не тот, конечно, что вначале – пожиже) и с ним два бесцветных ханурика; один из них с полукруглой вмятиной на черепе. Они держат в чуть подрагивающих, в узловатых венах руках больничное белье (кальсоны, фуфайка с завязками) и тапки. Переодевание на одном из диванов покоя. Диван, так же как и сам покой, – огромный, прямо-таки мифических габаритов.

Зарешеченные – чтобы не прыгали суицидники, догадался Адонис – широкие лестницы с каменными ступенями. Идем на отделение, в палаты. Не царские, разумеется…

Первая – надзорная палата с характерным запахом мочи.

Больные лежали, вытянувшись на койках. Горизонтальное положение тела человека символизирует полный покой, смерть. Покой… Покойник… Этимология!

Капельница на хилых, расползающихся вязках[2]; таблетка транквилизатора. И Адонис увидел сон – всплыла в засыпающем уме смутная греза: покой…

Пробуждение

Пациенты просыпаются – встают, пробуждаются психи. Хотя могли бы этого не делать: все равно следующий день будет точь-в-точь похож на предыдущий.

Пробуждение (не в буддийском смысле, конечно, а так – в бытовом). Пробуждение в Первой – надзорной – палате наступает чуть ли не в семь утра. Всех выгоняют из помещения вон, и сидят психи в коридоре, ежатся от сквозняка, зевают – хочется спать, доспать еще немного – но нельзя, сейчас нельзя. Таков порядок: проветривание.

Утренний туалет (иногда – по договоренности с персоналом – можно принять душ).

Завтрак.

Уборка коридора.

Досуг: чтение; письмо (письменные принадлежности запрещены, но некоторые больные, как это всегда бывает, ухитряются достать стержень синей шариковой ручки или огрызок карандаша); настольные игры (шахматы, шашки; остальные запрещены; на шестом отделении есть еще настольный теннис, но обэтом позже); бесцельное шатание по коридору; мастурбация; просмотр телевидения, видеофильмов (порнография запрещена); перекур; чифир из нифелей[3].

И разговоры, беседа… То была самая интересная часть больничного досуга, самая плодоносная в смысле опыта и впечатлений, но Адонис понял это значительно позже, много позднее.

Но я не знаю, кто из нас теперь он… Если ты достаточно долгое время существуешь рядом с сумасшедшим – тоже станешь безумным.

Литература

Дурацкий все-таки опыт беседы эти. Читать лучше. В том конце коридора (противоположном от входа[4] на отделение), что примыкает к столовой, водружен на косые деревянные ножки древний (на самом деле – производства 1970-х, но мы так далеко не заглядываем) советский шкаф. Последние годы доживает, бедняга. В его утробе – книжное богатство. Не то чтобы пиршество духа, конечно, но наш герой – в остальном бездельник, каких мало – обнаружил внутри: «Иностранный легион» Виктора Финка, индусский эпос (включая «Бхагават-гиту»), «Наполеон из Ноттинг-Хилла» (первый роман Честертона), «Новый Завет», «Заводной апельсин», «Коран» в карманном издании и даже – внимание! – «Дхаммападу» с комментариями. Ну, мать вашу за ногу! Наш герой – в остальном, как уже было сказано, ленивец, каких сам Диоген не сыскал бы – набросился на чтение.

Читают лежа на кровати, спиной к окну. Да и мы почти все делаем лежа или сидя. Когда, много позже, Адонис выписался из больницы, он едва мог ходить: болели пятки. Атрофия мускулатуры…

Хотя, если честно, читает мало кто… Разве что мусолят старые газеты с кроссвордами и байками-анекдотами. У некоторых на прикроватной тумбочке обстоятельно покоится толстенная книга, раскрытая аккурат на седьмой или четырнадцатой странице, и так неделями подряд… Чрезвычайно странно, что страницы покрыться пылью не успевают…

Словом, по-разному читают люди.

Удивление

Впервые заехав на пряжку, Адонис был удивлен несказанно: где страдающие манией величия наполеоны и вице-короли Индии? Где ужасы репрессивной советской психиатрии? Где толпы маньяков и одержимых идеалистов (смотри «Красный цветок» Гаршина)? Где кататоники, в конце концов?!

Кататоников, так же как и наполеонов, не оказалось. Впрочем, по последнему пункту… Но это я поведаю позже – в главе «Величие», любезный читатель.

Обыденному сознанию дурка – психиатрическая лечебница – представляется как нечто экзотическое и даже… апо-калиптическое, что ли? Но на деле все не так уж и страшно.

Тем не менее Адонис немного струхнул, когда медбрат Герр Майор (о нем позже), привязывая его[5], чтобы поставить капельницу, спросил: «А ты хоть знаешь, в какую больницу-то попал?» Адонис начал что-то мямлить о «второй больнице имени Святого Николая Чудотворца…». Но медбрат отрубил: «В психиатрическую!»

Вообще говоря, впервые попавшие в психиатрическую лечебницу – да хоть на ту же Пряжку – зачастую уверены, что это какое-то недоразумение и они абсолютно здоровы, зато все окружающие пациенты – больные, психи.

Попавший в больницу повторно (тем более – «ветеран») знает: психи те, другие, или нет – но и с ним явно что-то неладно. Начинаешь понимать, что ты тоже нездоров: пусть не столь явно, как те, другие – окружающие – но тоже больной.

А врачи? А что – доктора по-своему неплохие люди, дело свое знают. Не их вина, что здесь – на Пряжке – все так убого обставлено.

А на дурку любого посадить можно: тебя, меня, прохожего с улицы… У врачей на всех диагнозов хватит, для каждого свой отыщется. По этому поводу напоследок не могу удержаться, чтобы не рассказать старую советскую байку о двух школах психиатрии.

В красные времена психиатрия якобы (так гласит легенда) делилась на две школы, неофициальные, московскую и ленинградскую.

Приверженцы столичной школы отличались бескомпромиссностью и считали, что душевно здоровых людей не существует: все восемь миллиардов (или сколько их было тогда, двуногих?) – больные. А задача специалиста, врача, сводится лишь к тому, чтобы поставить правильный, нужный диагноз. Лечить – не обязательно, ведь все изначально и так больные, так что сделать с этим ничего нельзя.

Ленинградская школа отличалась большей мягкостью, либеральностью: да, большинство населения планеты и правда сумасшедшие, но есть все-таки небольшой процент психически здоровых людей. Вероятно, ленинградцы видели свою задачу в том, чтобы выявить, обнаружить этих счастливцев.

Любопытная история. Соль здесь в том, чтобы сообразить: раз все люди без исключений психи, то какой же диагноз выберут для себя специалисты секты московской? И кто именно будет этот диагноз ставить?

Величие

То, что обычно в кино показывают или в книжках пишут о больных, одержимых манией величия, не более чем преувеличение, художественный прием, гиперболизация, так сказать. Конечно, какой же режиссер, писатель или драматург откажется от столь лакомого, заманчивого образа сумасшедшего Наполеона, Мухаммеда или хотя бы городского прокурора?

В действительности случаи серьезной, обстоятельной, продуманной мании величия среди безумцев столь же редки, как гениальность среди людей обычных. Сумасшедшие в большинстве своем – серенькие, невзрачные, послушные, покорные люди, Сломанные Человечки. Как обычному человеку не дано написать «Джоконду» или обосновать теорию мерцающего мира, так и несчастным психам не под силу, «невподым» вообразить себя Юлием Цезарем, царевичем Гаутамой или Александром. Столь широкий размах не вмещают рамки их вполне обывательского, скромного безумия. Не сподвигнуться убогим на впечатляющее, яркое сумасшествие…

В действительности психи – по большей части – ничем особенным или шокирующим не примечательны. Шокировать неравнодушного, восприимчивого человека может разве что полная их безликость, вялость, унылое ничтожество[6]. Как души умерших в греческом Аиде – серые тени полнокровных людей.

На памяти моей было всего два – ну, может, три от силы – случая необычного сумасшествия с элементами величия, так сказать.

Знаю, в Скворечнике[7] лежала тетенька, воображавшая себя мужчиной – сотрудником дипломатической миссии. В периоды обострений она скреблась в дверь кабинета главврача и вкрадчивым голосом выпрашивала папироску для «Конрада, официального консула Канады». Когда врачи назначали ей лечение и выписывали разнообразные препараты, это проходило, и консул исчезал. По истечении действия лекарств появлялся вновь.

Второй персонаж такого рода – пациент с нашего же, тринадцатого отделения, Слава Максимус. Он – хоть и в несколько спутанной, неясной форме – полагал себя властелином вселенной. Все его поведение, жесты, ухватки, фразы говорили об этом. Ну и, кроме того, было еще кое-что по мелочи: утверждал Слава, например, что он – выдающийся изобретатель, конструктор танков Т-60 и Т-80У, а также… автомата Калашникова! Только лишь винтовку М-16 изобрел, кажется, все-таки не он: американцы постарались…

Как-то раз мне удалось раздобыть где-то ножик, и Слава меня сдал персоналу. Может, ему показалось, что я зарежу его этим ножиком? Это еще и к вопросу о том, можно ли доверять сломанным человечкам.

Сквозь толщу памяти я вижу его – властелина вселенной, гениального изобретателя, Славу великолепного – будто сейчас.

В блестящем, ярком, с глянцевым отливом спортивном костюме, в модных кроссовках, в сильно растянутой заношенной футболке с названием какой-то рок-группы, с выпученными возбужденно глазными яблоками и взъерошенным соломенно-желтым ежиком коротко стриженных волос сидит он на корточках в больничном коридоре или у раковины в туалете, и в каждой руке его – зажженная сигарета; третья папироска – во рту, повисла на нижней губе; но Слава, кажется, того не замечает и тащит из пачки четвертую…

Такая манера курить была у Славы Максимуса: великому человеку – и табаку великое количество…

Досуг

Больница просыпается, пробуждается отделение: зашаркали по палатам маразматическое старичье, сонно-отупелые гопники, лунатичные юноши; забегал по коридору персонал; вот и доктор – наша любимая завотделением – вылезла из своей берлоги.

Проснулся и Адонис, но много, много позже. На счастливом тринадцатом отделении наступало, надвигалось медленно время обеда. О ритуале приема пищи я, может быть, поведаю потом, а пока… Ангелов в новых, сияющих ослепительной белизной одеждах – кальсонах и сорочках с больничными штампами – медбратья-медсестры повлекли за собой, вывели в коридор: сидельцам Первой, надзорной, палаты нельзя было передвигаться по отделению самостоятельно.

По коридору брели, слонялись, проплывали медленно, с грациозностью живых мертвецов, серые, серенькие, невзрачные личности «с всклокоченными волосами и щетиной, небритой с самого воскресенья» (лови, цитата из Гоголя: угадай, откуда именно).

Теперь-то полегче стало, а раньше… Только поступив в больницу, Адонис пребывал в угрюмо-настороженном состоянии, побаивался медперсонала и соседей по палате, в разговоры не вступал, на вопросы отвечал односложно: лишь с безучастным видом курил (когда можно было) да пролеживал койко-место в палате. Потом – постепенно – общение с другими пациентами наладилось, появилась возможность читать книги (в надзорной это запрещено). Увы – как и дома – не всегда было на то желание… Записывал на клочках бумаги свои мысли и наблюдения за жизнью тринадцатого отделения тайком, потому что пользоваться авторучкой больным не разрешалось, а то, не ровен час, маляву кто на волю отпишет или воззвание какое, экстремистский призыв или стихи провокационные: психи – люди опасные! А вот стишки графоманские в местную стенгазету кропать – пожалуйста, на радость главврачу и для отчетности.

А так, если не считать обеда-завтрака-ужина, просиживания в сортире за бесконечными перекурами – чем можно бы заняться? На что свой досуг истратить? Досуг? Нужно ли здесь использовать это слово? Мы ведь и так никогда ничем толковым не заняты. Болтаем, курим, шляемся по коридору, травим бородатые анекдоты… Сидим, жрем в столовке всякое дерьмо, пьем чифир – в общем, «срываем цветы удовольствия». А Дима Клыков даже сочинил стихи, посвященные родному городу – Северной Венеции. Вообще, досуга у нас много – хоть жопой жуй. Иногда лишь только помоем палату, коридор, сходим на пищеблок за обедом-завтраком-ужином – и снова досуг! Это ли не рай, Царствие Небесное?!

Полный покой, вечное ничегонеделанье…

Как будто вчера, всплывает перед моими недоверчивыми глазами смутное видение тогдашнего гнилого бытия, сансары ебучей… Совсем не то будет на воле спустя десяток лет, но Адонис тогда и помыслить не мог, что так будет. Проникаю взглядом сквозь патину времени… Читаю угрюмым, вновь настороженным взглядом ветхую книгу прошлого.

Чтение? Почти никто из нас не читает. Если и читают, то по большей части макулатуру. На тумбочке лежит газетка, газетенка с интригующе дешевым названием «Мир криминала». Адонис протянул руку, взял; просмотрел жирно набранные заголовки, пробежал статейку про маньяков и педофилов. Название тоже крайне интригующее: «Калина на маньяке»: да-а-а, от такой прессы и вправду свихнешься. Самое место этой газете – органу печати – во чреве нашей дурки…

Да если и читают, то убогую криминальную беллетристику; разгадывают головоломки, будто и так у них репа целая.

Не все, впрочем. Вон там – на койке в углу палаты – любители шахмат с увлечением разыгрывают свои гамбиты и дебюты.

А еще многие пациенты любят смотреть футбол, собираясь по вечерам в столовой у небольшого, с выпуклым экраном (тогда еще были такие) телевизора. Азартно болеют; каждый гол приветствуется громкими выкриками.

Михалыч и прочее старичье обсуждают музыкальные пристрастия прошедшей молодости: Элис Купер, АЦ/ДЦ, «Девка Железная», Лемми, хард-рок, хэви-метал.

Конечно, не все пациенты тяготятся пребыванием в этой богадельне. Некоторым здесь даже нравится.

«Мы здесь лежим, отдыхаем, нас кормят-поят бесплатно, а пенсия по инвалидности копится», – рассуждают пациенты. Но жизнь сломанных человечков тоже не стоит на месте, она расходуется впустую: пока сломанные здесь отдыхают (как страшно перетрудились они на воле!) – жизнь их проходит мимо…

Ну а так, сказать в общем: больница – царство монотонности. Каждый день похож на предыдущий. Чем себя занять? Два чудика из соседней палаты, Труляля и Траляля – наркоманы со стажем, оба с одинаковыми полукруглыми вмятинами на черепе – придумали себе развлечение: ◼◼◼◼◼◼◼◼◼◼◼◼◼◼◼ время от времени. Как так? Открыто, спокойно? Разве в больнице разрешена ◼◼◼◼◼◼◼◼◼◼◼◼◼◼◼◼◼? Мы не в Штатах и не в Голландии…

Да нет, конечно. Просто вытряхивали табак из беломорины, также из обычной сигареты, перемешивали, а потом начиняли получившейся смесью пустую гильзу от «Беломорканала». Вернее, лишь один чудила священнодействовал, второй по мере сил-способностей поддерживал разговор, чтоб дружку не скучно было. Весь этот процесс у них назывался «разобрать-собрать», и получившийся ◼◼◼◼◼ именовали «кабановским». (Мне так и не удалось выяснить этимологию этого слова.) Ну и потом, забившись в угол сортира, приватно – на двоих – курили. Что давало им это? Мечты о воле? Воспоминание широкезной юности? Пёс знает…

Невесело это все; тоску наводит, бро… И у меня, и у других – рассеянное внимание; краткие приступы не приводящей ни к чему спорадической активности… Что было, что есть и что будет в нас, с нами, без нас: в дальнейшем… Наркотики, алкоголь, пустая болтовня, досужие философствования – сколько людей без всякой цели, смысла кружат по своим жизненным орбитам!

Хотя… Иных и на творчество временами пробивает: сочиняют материалы в местную стенгазету: невнятное месиво из беззубой прозы, плачевно-любительских рисунков-иллюстраций и бездарных стишат.

А так мы живем от перекура до перекура, от обеда до ужина, от ужина до отбоя. Все наше мыслительное пространство умещается в коротком – но неимоверно длинном – сорокапятиминутном отрезке между двумя выкуренными сигаретами… И каждый следующий день как две капли воды похож на предыдущий…

И если утром первые полчаса по пробуждении Адонис обычно пребывал в полукоматозном состоянии, то к вечеру настроение портилось, силы воли не хватало ни на что, ползучая лень втекала в душу…

В туалете продолжается ничего не значащий разговор о достоинствах и недостатках различных марок табака.

А мы сидим в палате, мусолим, пережевываем старинные байки и анекдоты, бездумно и бесцельно растрачивая этот вечер…

«Пустыня растет. Горе тем, кто носит в себе пустыню!» – сказал бы, наверное, Ницше…

Обед

Так, обед – пришло время. Весьма значимое событие – оно разделяет больничные сутки надвое. Кстати, по воскресеньям наше меню становится разнообразнее: подается костлявая мумия курицы, умершей своей смертью, с суховатым пюре. Четверг – рыбный день. И так мы, петербургские робинзоны острова монотонности, получаем дополнительную возможность вести счет времени. В остальном – все то же дерьмо, товарищ…

К обеду помимо супа – жидкого варева комбинированного состава – подаются синтетические сосиски в оболочке цвета ошпаренной кожи либо совершенно безвкусные фрикадельки из мяса непонятного происхождения. Бывают иногда волокнистые котлеты или рыба. К этой гастрономической роскоши положен гарнир: водянистая лапша, безвкусная, как дешевые консервированные шампиньоны из гипермаркета, или словно специально высушенная гречка, или прогорклая каша.

Иногда – время от времени – администрация больницы балует нас – улучшает пищевой рацион: то банан выдадут к обеду, то апельсин или яблоко – к ужину.

Пациенты едят всегда под аккомпанемент телевизора – видимо, чтобы смягчить негативный эффект, производимый помещением для приема пищи.

Стены с облупленной, потрескавшейся краской цвета светлых фекалий; на стенах развешаны живописные произведения: большие куски покоробленного, загибающегося к углам ребристого коробочного картона, без подрамников, рам и остекления; держатся кое-как на узловатых полипропиленовых веревках. Тематика (кстати, одно из излюбленных слов в диалогах пациентов) произведений – шизоидные, кричаще-яркие, неумелые малевания явно нездоровых психически художников – безумных наркоманов…

Убожество столовой хоть как-то скрашивают (помимо старых, потемневших фотообоев) картины творцов-недоучек, нарисованные гуашью.

Помню наивный бело-голубой сельский пейзаж с черными деревьями и совершенно бессмысленное изображение гидры с женским лицом в вихре радужно-диких цветных полос. Галлюциногенное творчество. В самый раз для Учреждения.

Больные с аппетитом (впрочем, не все) поглощают жиденькое порошковое пюре с прогорклой костлявой рыбой, запивая это дело горячей бурдой с условным наименованием «чай» (иногда – «кофейный напиток»). Всей той заварки, что полагается на приготовление чая, едва хватило бы, наверное, на одну кружку хорошего чифира. Да-а-а!.. Такое вот чаепитие на шестьдесят или больше человек… Одна кружка чифира на все отделение…

Ящик тем временем извергает на нас сказочную статистику, суля золотые горы и молочные реки с кисельными берегами в случае приобретения каких-то льготных туристических полисов.

«Я чувствую себя словно в спа-салоне», – сказал телевизор. Гм, мне бы что-нибудь такое почувствовать…

Ритуал

Кажется, половина безбрежного океана времени, отделяющая обед от отхода ко сну, пройдена, настает время раздачи лекарств. Они тут подразделяются на две категории: «соматика» (кому интересно, по-гречески «сома» – тело), ну и те, собственно говоря, которыми нас здесь лечат. ◼◼◼◼◼◼◼◼, ◼◼◼◼◼◼◼◼◼◼◼◼, ◼◼◼◼◼◼◼◼, ◼◼◼◼◼◼◼◼, ◼◼◼◼◼◼◼◼… Некоторые таблетки покрыты радужно-яркой оболочкой: например, ◼◼◼◼◼◼◼◼◼ оставляет на влажных руках синие следы. В общем, «широко распространяет химия руки свои в дела человеческие», сказал бы Дмитрий Иванович Менделеев. А в наши дела – особенно, хоть не все из нас явственно напоминают людей… Раздача лекарств – особый ритуал, сопровождаемый сутолокой, пересудами и даже нешуточными эмоциями!

Как-то раз во время раздачи был случай: больной Шуньятов подавился хлебной коркой (здесь все почти – многие – что-нибудь мусолят всухомятку, в перерывах между обедом-завтраком-ужином). Шуньятов упал на пол, начал задыхаться – асфиксия. Остальные дурики стояли вкруг него, отупело глядя на умирающего. Но тут, к счастью, не растерялся медбрат Герр Майор: он резво схватил Шуньятова за щиколотки, поднял на воздух во весь рост над полом, встряхнул… Корка вывалилась на пол. Жизнь человечка была спасена…

Герр Майор внешним обликом напоминает дюжего краснолицего бойца карательных подразделений, за что и получил такую кличку. Но чувак, в общем, неплохой – не хуже некоторых, бухал только. За что и уволили.

После раздачи лекарств все продолжается своим чередом: обмылки людей – расовый шлак – расползаются в стороны… Кто – по палатам, опять массу давить[8], бока пролеживать (кстати, совсем уже не двигающихся стариков изПервой палаты приходится переворачивать время от времени – чтобы не было пролежней, а то пролежни преют и в конце концов начинают гнить). Кто-то занимает тоскливую позицию в ожидании перекура; кто-то тайком пытается смолить[9] в туалете, но многие просто рассаживаются на койках, выставленных вдоль коридора (в самих палатах места для коек не хватает – много пациентов, переполнено отделение). А кто-то, как и я, смотрит в окно.

Серо там все, по-петербургски.

Дождь.

Моросит мелкий дождик.

Суицид

Начинаются неторопливые разговоры, пересуды: кто что делал, кто кем был и кем не был, кто как пил да как ел, с кем спал или не спал – ну и так далее… Рядом со мной сидит невысокого роста немногословный парнишка в такой же, как у всех, казенной больничной пижаме. Показывает шрамы на запястьях; шрамы вполне стандартного вида – поперек запястья два шва, два красноватых хирургических шва, но он объясняет с видом знатока, что вены нужно резать не поперек, а вдоль, в этом случае зашить их врачам будет чрезвычайно сложно и, скорее всего, успеешь умереть от потери крови. Я тоже про подобные вещи кое-что слышал: нужно находиться постоянно в горячей воде. Вода, когда человек теряет сознание, постепенно остывает, кровь сворачивается… Нет, не стоит впутывать в такое важное дело, как смерть, третьих лиц: надо все делать самому, наверняка.

В туалете зашел разговор о вскрытых венах. «Лучше резать ножовкой по металлу, чтобы края были рваные, – сказал кто-то. – Врачи штопать заебутся».

«Какие здесь собрались специалисты», – подумал Адонис.

Счастье

Вот Миша, Михаил Белялов – имя, фамилия не изменены, все совпадения с реально существующим лицом не являются случайными. Михаил – простой рабочий парень. И как дошел он до жизни такой? Как очутился в больнице?

Ну… выпивал Миша. Я его понимаю: жизнь скучна – чем еще заняться рабочему человеку на досуге дома?

У меня есть искусство; у вас литература (хоть бы и та, что сейчас читаете); у толстосумов – деньги; у верующих – вера. А у Миши что? Что для него?! Работа-дом; работа-дом; работа-дом… Смерть? Как бы не так! Хуй вам! А это видали?! Ложил Миша – я вместе с ним – на ваше мнение! Нет, и ему – Михаилу, – как и прочим, свой кусочек счастья подавай. Что, нету? Не хватает счастья на всех…

Ну так Миша сам решил взять, раз судьба к нему равнодушна. И взял, и отхватил его – счастья. Да перебрал малость, перестарался: последние недели две-три, а то и месяц, заливаться безбожно стал. Водкой. Каждый вечер после работы. После – каждый день вместо работы. Наконец – каждое утро вместо чистки зубов.

Ну, тут жена и сдала его сюда, по известному адресу. Так и попал Миша в Учреждение – на дурку. А жена – «заботливая», сука! – как ни в чем не бывало навещает его не реже одного раза в неделю. Передачи носила: фрукты там, печенье, сигареты, туалетную бумагу… Но забирать домой не спешила.

Так и остался Мишаня в больнице. Как-то раз, слезая с койки, он умудрился сломать ногу и после по отделению передвигался в гипсе, опираясь на костыль. Миша любил, прислонившись спиной к стене, сидеть на корточках и беседовать на житейские темы («алкоголь – не выход» и тому подобное). На одутловатом, бледно-припухлом лице его навсегда, казалось, застыло выражение печальной собаки.

Много позже я узнал, что супруга так и не забрала его домой и Миша отъехал в интернат. Навечно.

Отвертка

А вот еще один Михаил – Миша Мышкин. На сей раз, бро, фамилия изменена. Ну, ты бы все равно узнал Мишаню, если бы встретил – не срисовать[10] его трудно: тихий с виду, скромный юноша; рост чуть ниже среднего; бледные, едва заметные веснушки на переносице, черты лица достаточно четкие, но в то же время плавные; кожа нежная, как у девушки; красивые, длинные, коровьи ресницы. Обычно молчит; всегда серьезен, с недоумевающей полуулыбкой в грустных глазах. Смотрит настороженно, исподлобья, но в общем доброжелательно, иногда даже весело.

Произносит что-нибудь редко и обыкновенно невпопад: так кажется окружающим. «На своей волне», – говорят пролетарии и обыватели. Да, на своей, бро, я бы даже сказал, в собственном мире, мирке.

Иногда Миша танцует – крутится вокруг себя, как дервиш, распевая при этом советские песни…

Миша Мышкин, мы привыкли смотреть на него как на неполноценного, юродивого. Миша забавный, как только что вылупившийся птенец. Но, возможно, эмоциональной развитостью и интеллектом он далеко превосходит всех нас, и даже мозгоправов. Возможно… Но мы того никогда не узнаем.

Рене Генон писал, что трансцендентный человек зачастую походит на бродягу или безумного; Лао-цзы: «Совершенный человек не оставляет следов».

Миша смеется. Затыкает пальцами уши. Поднимает к потолку прояснившийся взор. Он счастлив.

Ну не надо Мишу принижать, он не нежное создание, не нужно и идеализировать: за внешностью отрока с картины Михаила Нестерова[11] или образом Алёши Карамазова скрывается, как за драгоценной ширмой китайского шелка, совсем иной персонаж.

На одном из отделений больницы, где Миша лежал до этого, – его перевели к нам недавно, – он пырнул кого-то в живот заточенной отверткой, а заточить сталь в условиях больницы – что-то из теории невероятности. Ладно, не насмерть: успели разнять-оттащить-откачать. На все вопросы врачей и полицаев о смысле этого неясного поступка отвечал сурово: «За дело!»

Мише палец в рот не клади! И где отвертку достал, и как наточить умудрился – так и осталось невыясненным: тут уж наш ангел хранил полное молчание.

Таков он, Миша: один из лучших бойцов психиатрического фронта. Человечище.

Респект и уважуха!

Бафомет

Вот Дмитрий Клыков, еще один «ветеран», завсегдатай Пряжки. Красивый, представительный мужчина, похож на Эрнесто Че Гевару, только без бороды. Зато с усами. Дышит Дима отдуваясь, неровно – видно, курение здорово испортило ему легкие. А ведь ему всего тридцать шесть! Знает немецкий. С Димы у меня сохранился набросок портрета: на рисунке он в тельняшке-майке под больничной пижамой. Усы у Димы аккуратно подстрижены; черные волосы, прическа с чубом, черные, блестящие, живые глаза – ни дать ни взять атаман времен Гражданской войны, ассоциация такая. Внешность Дмитрия необыкновенно ладная – внушает расположение, симпатию, уважение даже какое-то. Так и не скажешь, не подумаешь, что дожил он до жизни такой…

Дмитрий Клыков – часовой мастер. Работал, однако, и на пельменной фабрике, и вахтером, и грузчиком. Тоже, видать, как и Адонис – мастер временной занятости, повелитель непостоянства.

Как Дима попал к нам сюда, на Пряжку? Причина – проще и тупее некуда: алкоголизм, пьянство. Дима столь усердно заливался, что довел дело до белочки[12]. И вот как-то раз во время приступа белой горячки явился ему дьявол – Бафомет собственной персоной. Но на глаза не показывался, визуально себя не обнаруживал. Лишь вещал из стоявшей на плите кастрюли: «Не задавать никаких вопросов!» Дима в этот момент сидел на кухне.

Дмитрий так перепугался, что сам вызвал себе скорую и отбыл в больницу. Я его понимаю, испытал нечто похожее: не дай бог никому галлюцинаций.

Диме лежать у нас еще долго: больных с диагнозом «белочка» держат здесь, по инструкции, минимум три недели – двадцать один день, считается, что именно за такой период проявляется рецидив белой горячки.

Так что там, о чем это я? Да вот, про дьявола. Привезли Дмитрия в таком состоянии, что он и на ногах уж не мог держаться – сразу положили на койку в приемном покое. Но покоем здесь и не пахло, вновь явился невидимый Бафомет – он стал трясти койку, повторяя: «Не задавать никаких вопросов! Нет вопросов!»

Да, Дима, не надо вопросов… Зачем? Арабы говорят: «Не задавай вопросов – и не услышишь в ответ лжи».

Угра-карма

Адонис мог бы считать свою карму кривой и неправильной, однако здесь поражаешься, сколь нелепой бывает судьба человека. К примеру, Паша Терёхин – талантливый сварщик, даже работал на строительстве атомных подводных лодок. Долгий запой, в результате мать сдала в Учреждение. Ни цели, ни смысла. Много позже я встретил его в электричке играющим на аккордеоне. Тоска…

Или вспоминается паренек, который, уже поступив в Академию художеств на бюджетное отделение – это вам не хер собачий! – вместо учебы занялся не пьянством, не наркотиками, а изготовлением берестяных поделочек с целью обеспечить семью, детей не было – с женой вдвоем проживали. Обеспечить?..

Скучно жить на этом свете, господа…

Дурак

С чего все началось? Как он оказался здесь? Почему не верил в себя, а врачам-дуракам поверил? И главное – зачем все это?

Он и сам не понимал теперь, как свалял такого идиота, что добровольно на Пряжку сдался – в это лечебное Учреждение. Трудно понять поступки других, но, бывает, свои – куда сложнее.

Впрочем, если призвать на помощь учение Будды, картина немного проясняется. С точки зрения желтой веры, нет ничего постоянного, неизменного. Все находится в движении. Не существует и некой постоянной, вечной души, самости или эго. Это лишь видимость, хотя весьма убедительная, устойчивая. Сознание человека – это поток дхарм, непрерывно чередующихся психических состояний, которые иллюзорны и недолговечны. Таким образом, тот ты, каким был вчера – уже не тот, кто сегодня, и немного иным будешь завтра. Да что там душа: тело, этот с виду постоянный, плотный, дебелый механизм, и то меняется ежесекундно. Растут и обрезаются ногти, выпадают волосы, гниют зубы, отмершие частички кожи наполняют воздух невесомыми пылинками.

Так что ничего удивительного, если поразмыслить, что тот он, кто добровольно отъехал на Пряжку несколько месяцев назад, был вовсе не я. Кто же был тот и откуда взялся, почему сделал столь нелепый выбор – вернее, от выбора отказался?

Были у него определенные проблемы психологические – да у кого из юношей их нет? Вдаваться в их суть мы сейчас не будем – малоинтересно. Достаточно вспомнить слова великого писателя, истинного самурая Юкио Мисимы: «Со временем я понял, что вся эта молодость, цветение юности – ерунда и немногого стоит».

Томился, мучился, маялся и вот наконец решил к врачу отправиться. К психологу. А может, психиатру – какая, нах, разница?! А денег не было, или, может, просто жалко стало к платному идти – жаба задушила.

Приходит в диспансер – районный, государственный. Все чин-чином: отметился в регистратуре, направляют к врачу, улыбаются даже.

Прохожу в кабинет. Кабинет обычный, ничего страшного, уютный даже. Дневной свет вливается внутрь сквозь широкие – стекла чисто вымыты – окна. В солнечном луче кружат, переливаются частички эфемерные – дхармы, струит эфир призрачный, предметы мебели опутывают кармы[13] нити незримые…

Восседает за столом старичок добренький, седой весь, горбатенький – вызывает участие, сострадание, – с улыбкой искренней на устах дряхлеющих: ни дать ни взять Санта-Клаус на пенсии.

Поздоровались. Спросил участливо: в чем визита причина, на что жалуетесь?

Рассказал, превозмогая скованность.

Выслушивает доктор внимательно, глаза добрые прищуривает, головой качает сочувственно…

– Что же вам, молодой человек, посоветовать? Мог бы я вам назначить лечение, таблетки выписать – антидепрессанты, успокоительные, но, боюсь, не поможет: тут серьезный подход нужен.

– Серьезный?

– Ну да, – говорит и улыбается обаятельно, добро, масляно, благостно… – Обследовать бы вам голову томографом компьютерным, а еще, главное, душу вашу исследовать: изучить, как там шестеренки-винтики, прочая арматура сознания сцеплена…

Сказал бы я ему, как правоверный буддист, что нет никакой души, и все тут, да растерялся как-то от такой благости сахарной. Развесил уши, словно дите малое, доверчивое, и про сказочные перспективы исцеления чудного слушаю.

– Но не так просто, молодой человек, не все сразу происходит: для излечения полного потрудиться надобно: пройти обследование…

– А где ж обследоваться? В частной клинике? Так с деньгами проблемы, трудности…

– Нет, ну что вы, зачем расходы лишние? Медицина государственная о вас позаботится, обеспечит обследование, лечение и всяческое вспомоществование душевное.

– А где обследоваться, куда направите?

–В больницу, молодой человек, в учреждение лечебное – лучшее в городе, самое известное – знаменитое! И доктора-коллеги там мои работают знакомые: еще никто не жаловался. Будут там и исследования – психологов, наркологов, психиатров, хирургов (?!), дерматологов (?!), стоматологов (?!!), прочих специалистов, будет и лечение, помощь, лекарства – таблетки, уколы разные, суспензии – все есть, разве что Ханаанский бальзам[14] и эликсир вечной молодости отсутствуют. Лечение, да – самое лучшее, и от одиночества страдать не будете – мы, люди, существа коллективные, социальные, всем общение нужно. А вы про деньги какие-то, вложения. Не надо ничего: единственная в жизни роскошь – роскошь человеческого общения!

После такой сентенции ваш непокорный слуга стушевался окончательно и покорился своей участи. Понял, что – больной ли, здоровый, псих или стандартный гражданин, за или против – не миновать мне исцеления полного в больнице лучшей, продвинутой, благостной.

Сижу в кресле, добротой задушенный, головой киваю, как осел на привязи.

Ну и, слово за слово, хером по  столу, выписал мне врач – Деда Мороза реинкарнация – направление. С печатью, подписью: все, как должно быть, официально. Благостно!

И куда же горбун Санта направил его, горемычного, – угадай, читатель мой преданный. Не устал ли ты, адресат писаний шизоидных, внимать еще, не изнемог ли под гнетом доброты, участия, заботы человеческой, в седом слуге Эскулапа проявленных?

Направил старик – Санта-Клаус на пенсии, в больницу замечательную. А вкакую – ты уже понял, наверное: в больницу имени… тоже Санта-Клауса![15]

И сидел я потом – а может, в койке лежал или по коридору болтался-маялся – и раздумывал с запоздалым, бессмысленным сожалением: «Какого я свалял дурня!» Зачем вся эта глупая пародия – обследование, лечение, терапия, ебиво мать! Зачем послушал благостного, сахарно-приторного, равнодушного старика психолога?

Зачем не верил в себя, а врачам-пидарасам поверил!

Думаешь, ты умен, дорогой мой читатель – умнее всех, возможно? Вот и я тоже так думал до поры до времени. До встречи с Санта-Клаусом, обследования, лечения, до Пряжки.

Зачем я в это дерьмо вписался?!:-(:-(:-(:-(

Дурак.

Милосердие

Сидят психи в палатах, в коридоре, в столовой, в курилке или в туалете, а может, лежат или ползают – фиолетово. Томятся, маются, смолят бычок завафленный[16], слова-мысли-фразы на языке и внутри пустой башки перекатывают. Скучно, тоска зеленая, а может, синяя, желтая, коричневая или розовая – один хер, без разницы. И нечем себя занять, и развлечь-обнадежить нечем – да и незачем теперь уж; лишь обволакивает душу (у кого она осталась еще, душа, эта загадочная, ебучая субстанция) смурная расслабуха, вялая. Не тавтология: бывает еще «расслабуха» активная – да не про нас это, братец…

И не чаем мы ни знамения – хоть и ждут некоторые, кто поглупей, выписки, – ни небес милосердия, за исключением чудиков-верующих.

В чем истинное милосердие? Читатель, задумайся! Да очень просто: избавить тебя, меня, их – всех нас – от страданий. Каково это избавление?

Зайдем издали: читал я как-то – уж сколь давно, убей меня бог, не вспомнится – трактат один. Теологический. И встретилось там некое определение интересное: смерть духовная. И понял я по долгом размышлении, что неприятность эта – духовная смерть (кто действительно считает ее неприятностью) – произошла с большинством человечества прогрессивного. Множество двуногих уже мертвы, надо лишь избавить их от страданий.

А уж психов – этих недочеловеков современности – избавить от мучений нужно обязательно. Хоть бы и потому, что сами себе помочь они не в состоянии. Не могут, да и не хотят, что главное. Так что – никак, невтерпеж им без помощи. Но кто поможет, кто исцелит недоумков этих с пониженной мотивацией и разъебанной в хлам, измочаленной нервной системой?

Были когда-то, давно – не в нашей стране, не в нашем городе – люди серьезные, ответственные, избавлявшие от страданий ближних, ближнего. Люди милосердные.

Наци.

Существовала тогда – в прошлом веке еще – вТретьем рейхе, вГермании, программа такая: Т-4[17]. Целью программы являлась не только очистка Германии от нежелательных элементов, но и избавление этих самых элементов от страданий – груза болезненного, бессмысленного существования.

Высший дар – нерожденным быть; если ж свет ты увидел дня – о, обратной стезей скорей в лоно вернись небытья родное!

Мудрый был человек Софокл, братец! Если увидел ты свет бытия, но жить по-человечески не в состоянии – что ж, остается лишь пожалеть тебя, если помочь тебе некому. А наци помогали, сердечные!

Смерть из жалости – вот в чем соль, именно! Потому и прозвали программу устранения человеческого шлака – психов ебаных – «Gnadentod»: слово красивое, эффектное, зловещее…

Что, нехорошо говорю, «нетолерантно», неправильно? Может, и нетолерантно – да только все правильно. Процентов девяносто сидельцев пряжкинских я бы прям сейчас отправил по адресу программы «Т-4» – на эвтаназию. Не из побуждений людоедских или негуманных, еб вашу мать!– а просто из жалости, милосердия. Что еще может помочь человеку, который сам помочь себе не в состоянии? Не только и нестолько потому, что не может, а потому что не хочет.

Так-то оно, братец! Лекарство, что единственно может, могло бы исцелить нас,– смерть из жалости. Благая смерть. Эвтаназия.[18]

Ужин

Приближается ужин. а пока, в ожидании – традиционная (затаскали совсем слово «традиция», сволочи!) встреча во время перекура у трех белых камней – у трех унитазов.

Итак, последний перекур перед ужином; курят здесь за пятнадцать минут до конца каждого часа, по расписанию.

И вот он, вечерний прием пищи! Вообще-то по правилам ужин положено делать в шесть часов, если даже не в семь – это по официальному расписанию. Но нянечка, раздающая ужин, очень торопится уйти домой, поэтому данный ритуал – ритуал раздачи субстанции, которую именуют здесь «пищей», начинается едва ли не в пять.

Больные чинно рассаживаются за столиками.

Всяк знай свое место!

Пищу раздают привилегированные – больные, заслужившие некое доверие персонала. За это они получают подачки в виде папирос и чайных пакетиков.

Отбой

Кажется, приближается время отхода ко сну… Отбой здесь в 22:00, не позже. Кто не успел досмотреть любимый сериал по телевизору – что ж, сегодня карма такая… Пока основное население досматривает кинофильм или последние вечерние новости, некоторые из сидельцев моют коридор; в числе последних подвизался и Адонис – что мне не очень нравилось, так как хотелось досмотреть все-таки фильм; в тот раз шел «Парфюмер» Тома Тыквера. Последние эпизоды, концовку так и не увидел.

Ночь

Ночь. темнота обрушилась на больницу, размазавшись по стеклам окон осколками Солнца, Луны, Ориона, Сириуса, Бетельгейзе и прочих ебучих светил ебаной Вселенной… Красным огоньком подмигивает на потолке противопожарный датчик. Стальными змеями протянулись по стенам трубы отопительной системы.

Над входом в палату резко светит ночник – режет глаз, хоть плафон его и вымазан темно-коричневой краской, похожей на дерьмо, для приглушения света. Ночник, однако, будет гореть и днем: так положено по инструкции. Почему бы днем не отключать его? Какая при свете дня от него польза? Но с инструкцией не поспоришь. Часто бывает, что и лампы дневного света включают на весь день: мерцание их в светлое время не столько успокаивает, сколько раздражает. Свет горит круглые сутки в туалетах и в редко используемых подсобных помещениях: бессмысленная трата электроэнергии.

Одно время мы обеспечивали себе спокойные темные ночи, слегка выкручивая лампочку ночника. Но мы погорели: нас раскусили, спалили[19].

Сейчас ночь. Ночь – самое спокойное время больницы. Не болтает никто, не курит, не рассказывает анекдотов, не шляется по коридорам. Спят пациенты, дремлют психи, сладкие сны видят.

Больные спят. Воздух палаты наполнен натужным дыханием курильщиков.

И персонал спит, закусив водку с медицинским спиртом прогорклой столовской запеканкой. Спят и врачи – дома, в своих кроватях, в собственных квартирах, где никто не подумал бы регламентировать их время, их сны, невысказанные вопросы и желания. Самостоятельно спят они, живут, и никто не смог бы им запретить доставать пищу из шкафов и перекусывать, когда вздумается.

Думать об этом было непривычно и странно.

А ночник все горит, светит сквозь мутно-коричневые потеки, и тьма не объяла его.

Ночь укрывает, укутывает своим уютом – не надо никуда бежать, ни с кем говорить, ни стоять в очереди за лекарствами, и даже спать и то не нужно – по желанию.

И хотя ты здесь в окружении людей, двуногих – того, что от них осталось, – кажется: ты в целом свете один, можешь беседовать с Богом.

А то и просто помолчи – цени мгновения трансцендентности.

Банный день

Бритье. знаменательное событие! Такое не каждый день случается, и даже не каждую неделю. Сегодня к нам придет цирюльник (старушка-брадобрей). Нужно подготовиться: вдоль одной из стен коридора выставляются в ряд столы с бритвенными принадлежностями: помазки, большие столовские эмалированные миски с мыльной водой, крем для бритья в тюбиках и даже – внимание! – зеркала. Да, всякий подумает, что это странно и, в общем, недопустимо; но на моей памяти не было еще случая (и о таком даже не слышал), чтобы кто-то что-нибудь с собой или с другими сделал осколком разбитого зеркала. Да и не способны на такое пациенты: сила духа, воспитание не то.

Переправлять с воли наркотики и водку в коробках из-под сока «Добрый», менять таблетки на сигареты, ныкать под матрас запрещенные здесь зажигалку или спички – это пожалуйста. Ну, в крайнем случае сбежать во время похода в пищеблок. Поджечь матрас. Перепихнуться с бабой в душе (говорят, на реабилитационном был такой случай). А чтобы убийство или самоубийство столь спонтанным и жестоким способом. Нет, это не для нас. Нам чего попроще подавай.

Хотя мойку[20] брадобрейша все же держит цепко, не выпускает из старческих крючковатых пальцев.

Некоторых тетка бреет сама, безопасной бритвой, угрожая непокорных ее бритью кастрировать ножницами. Пациенты, выходит, утратили простейшие навыки – даже побриться не в состоянии.

Бывает иногда и банный день. Но это ничего особенного, ничего интересного. Просто спускают всех на большом грузовом лифте, похожем на барокамеру, на первый этаж больницы и отводят в душевые помещения. Пар, влажные полы матового кафеля, груды белья на полу.

Банный день. Тут парад, парад плоти. Тощие, неразвитые, неспортивные тела юношей, усохшие или набрякшие вялым жиром туловища стариков, уродливо выпяченные животы, впалые грудки, тонкие ленточки мышц, желтовато-черные роговые наросты ногтей на ногах; убого висящие гениталии, стекающая по нездоровой бледности коже вода.

Впрочем, не все больные напоминают экспонаты Кунсткамеры. Вот, скажем, пациент Сайко: ладно оформленные мышцы, атлетическая фигура, правильная оcанка, не пьет, не курит. Единственный из всех, кто отличается конституцией спортсмена, хоть спортом он, по его собственным словам, никогда не занимался. Для своих сорока восьми лет Сергей Сайко выглядит отлично, жаль только, с головой не все в порядке: третья группа инвалидности. Молчаливость его, кажется, вызвана не столько сдержанностью, сколько притупленным от бездействия интеллектом. Интеллект здесь не нужен.

Храм

При больнице была и церковь (нужно понимать, что создано Учреждение задолго до большевистского непотребства и, как в любой нормальной организации царской России, в нем имелся тогда собственный домовый храм). В новые времена – после крушения советской власти – церковь была восстановлена в своих функциях, и в ней иногда проводились службы, на которые совсем иногда даже водили пациентов. Батюшка приходящий, собственного капеллана у нас нету.

Окон в помещении церкви нет, храм располагается как бы посредине, внутри корпуса здания, и это вечное отсутствие дневного света – вкупе со светом искусственным – создает мрачноватое, таинственное и величавое впечатление.

В наши дни, как и при красных, храм также служил чем-то вроде актового зала: тут проводились концерты и иные, не имеющие отношения к организованной религии мероприятия. Иногда наезжали даже и знаменитости: выступала, помню, одна тетка. Читала нам прозу Шмелёва – красиво, самозабвенно, с выражением – пиздато, в общем.

Психи, наркоманы, дураки и ханурики при алтаре актового зала – бывшего храма. Унылая, скажете, картина, непотребная? Но где же еще и пребывать должны нищие духом?

«Не здоровые имеют нужду во враче, но больные»[21].

Удовольствие

Мишу Мышкина, беднягу, скрутили-спеленали в конверт из простыней за то, что он все время рвался курить, а также мастурбировал под одеялом. Пока Мишу связывали, он все кричал: «Я требую корабельного врача! Герцог Бэкингэм не должен умереть! Вы не посмеете меня связать, я не позволю!»

И – тьфу! – плюнул медбрату прямо в стекло очков!

Ну ладно – курить… Вредно для здоровья. А мастурбировать-то ему почему запрещают? У него и так, надо думать, мало наслаждений в жизни – разве что петь песни да вещать что-то там на своей волне, но кто может знать, доставляет ли ему это удовольствие? Тем более нельзя назвать сладостным времяпрепровождением поглощение мерзкой столовской жрачки… Разве что брюхо набить – самый грубый вид гурманства.

Миша Мышкин рыдает взахлеб, пуская слюни, лицо его раскраснелось. Миша расстроен: ему не дали покурить вволю. Впрочем, Михаил быстро успокоился и снова начал бормотать что-то тихо и невнятно.

А теперь Миша, будто шаман, сложив руки на груди, крутится вокруг себя, пребывает в каком-то своем мире.

Сегодня в его глазах светится полубезумное откровение, словно ему открылась некая истина: о себе, о нас всех, об этой больнице – кто знает?

Прогулка

Иногда пациентов водили на прогулку – как это здесь называлось. Суть данного мероприятия сводилась к пребыванию в глухом, огороженном бетонными плитами дворике. Тот корпус больницы, где мы находились, окружало по периметру пустое пространство, структурированное блоками серого – словно бы всегда сырого – железобетона в подобие прогулочных двориков, каждый размером примерно тридцать на тридцать метров. Внутри сегмента свободы нежно-зеленая травка, может быть дерево или куст, пара скамеек по центру, ласковое весеннее солнышко, уютный ветерок, воспоминания, надежды. Ну… и все, собственно.

Кто-то уже плюхнулся на скамейки – будто и на тринадцатом отделении вдосталь не насиделись – и задымил папиросой, словно курить с десяти-одиннадцати утра до десяти вечера каждый час, иногда чаще, – это мало. Гулять выводят не всех, конечно, не все счастливое тринадцатое отделение сразу, а группами человек по десять – пятнадцать в сопровождении медсестры, приветливо-равнодушной. Но скамейка в центре всего одна, или две – всем рассесться не хватит, поэтому вокруг загорающих в центре в облаке удушливого дыма хануриков начинается карусель: хоровод таких же, как мы, пациентов, то ли действительно желающих погулять, то ли не могущих совладать с тревогой и внутренним напряжением, беспокойством и оттого неспособных даже посидеть в столь чудесной атмосфере кажущейся вечной весны.

Трансцендентность

Есть один предмет, обладающий в нашем Учреждении качеством, которое иначе как «имманентная трансцендентность» не назовешь. Зажигалка и/или спички. Вот уже целых два предмета!

У японской императорской династии три священных сокровища: зеркало, яшма и меч.

У русских царей шапка Мономаха, скипетр и держава.

Для нашей больницы аналогичную функцию выполняет зажигалка (спички в наше время редко используются, поэтому о них говорить больше не буду).

Зажигалка, с одной стороны, символ светской власти, как меч для рыцаря; с другой – обозначение особого, трансцендентного нам качества: принадлежности воле. Зажигалка – непременный атрибут медперсонала, который всем здесь командует: курить они могут не строго по часам, а когда вздумается.

Кроме того, зажигалка – та самая священная реликвия, чаша Грааля, легальное обладание которой отличает больных от персонала. О врачах я даже не упоминаю: они, словно бог в манихейской картине мира, находятся в запредельной дали и к нам не имеют почти никакого отношения. И подобно тому, как представитель низшей касты не может слышать священное слово или жениться на дочке брахмана, так и больной не может обладать зажигалкой. Вообще-то, частично это справедливо: поди доверь пациентам такое мощное средство, как огонь. Вот Гена Литвер не совсем дурак, а матрас зачем-то поджег ночью.

Хоть это и запрещено, иной раз по отделению гуляет одна неучтенная, недозволенная зажигалка. Рано или поздно ее все же обнаруживают: невтерпеж становится кому-то – начинает смолить, не дождавшись перекура. Персонал это дело просекает, и начинаются поиски. Как правило, персоналом предъявляется ультиматум: либо мы добровольно сдаем зажигалку, либо запрещается перекур – пока не выдадим. Тут завязывается лихорадочная активность: все больные начинают бегать по отделению, разыскивая зажигалку. На самом-то деле все знают, конечно, кто сегодня Прометей – огня хранитель, но все же надо изобразить бурную деятельность. И курить хочется, чтобы снять нервное напряжение, хоть чем-то себя занять.

Заканчивается обычно все тем, что зажигалку «находят» под подушкой или матрасом у одного из лежачих стариков, ее, понятное дело, туда подложили заранее.

Ну все, Сакральная Вещь найдена и отдана персоналу, мораторий снят, и со вздохом облегчения все дурики отправляются вентилировать легкие горьким дымом.

Судьба

Я лежу в больнице, уставившись в стену цвета протухшего крема. Яркая люминесцентная лампа горит под потолком. Это наше искусственное солнце, не дающее ни тепла, ни загара. Отблеск его мы видим на грязно-белых стенах коридора.

На соседней койке лежит человек, лицом напоминающий моего отца, только моложе. Да, сходство, несомненно, присутствует: даже одет этот пациент был в черные джинсы и черную же рубашку, так любит одеваться мой папа. И я подумал, а что, если бы рычаги и зубчики тайного механизма судьбы повернулись иначе и на больничной койке вместо этого наркомана лежал бы мой отец? Что, если вместо того, чтобы стать киноведом и режиссером, мой папа оказался бы несчастным торчком, слоняющимся по больницам и диспансерам? Что изменилось бы в мире от такой перестановки? Кем был бы мой отец, и кем стал бы я? А тот, другой, лежащий сейчас на больничной койке, кем был бы он? И пришлось бы ему лучше в этой жизни? Судьба молчит, не дает ответа.

Еще одно койко-место занимает Евгений, Женя, как по-простому его все здесь называют. Тощая, согнутая фигурка. Безволосый, не выбритый, а просто облысевший от времени, в складках дряхлеющей кожи, череп, непропорционально крупные к усохшему тельцу кисти рук с набрякшими, растянутыми, вспухшими венами. Взгляд исподлобья, печальный, недоумевающий, прозрачный. Женя смотрит всегда снизу вверх, как бы извиняясь за что-то.

На вопросы о его жизни, участи, болезни Женя отвечал спокойно, ровно, незлобиво, но и не равнодушно, а так, будто давным-давно уже привык ко всему.

Я понимал его спокойствие; чуть виноватый взгляд, ровный, неспешный, тихо-отчетливый выговор – он уже все решил. Или, возможно, за него решила судьба…

Последние лет четырнадцать, да что там, уже почти пятнадцать Женя провел в разнообразных лечебно-изолирующих учреждениях. На дурках, проще говоря, и в больницах со специальным, тюремным режимом. Как он попал сюда, чем прогневил судьбу, как испохабил свою карму?

«Убийство с особой жестокостью» на языке юриспруденции. Зарубил топором маму. Как, почему, за что, при каких обстоятельствах – о том не рассказывал.

Тихим, слегка вибрирующим голосом Евгений повествует, что предыдущая его больница была другая, не Пряжка, а возле Троицкого рынка больница имени Кащенко. Но во время пожара Троицкого собора дурка тоже пострадала, и Женю перевели сюда, в больницу имени Деда Мороза.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Сноски

1

Энди Уорхол предлагал один из американских супермаркетов законсервировать в качестве музея. – Здесь и далее примеч. автора.

Вернуться

2

Вязки – полосы ткани, которыми привязывают руки пациентов (запястья) к койке, замена наручников.

Вернуться

3

Нифеля (мн.) – использованные чайные пакетики.

Вернуться

4

Любопытно, что слово «выход» здесь никто не употребляет. Наверное, потому, что и нет его – выхода. Завтра будет то же, что и вчера – вернее, ничего не будет. Все то же монотонное прозябание, тупая отрешенность. Выходит, нет ни прошлого, ни будущего – так? Одно сплошное настоящее! Чего же лучше? Это вечность, бро! Нет, не вечность: просто серенькая банька с паучками – помнишь, у Достоевского?

Вернуться

5

В данном случае вязки нужны вовсе не в репрессивных целях, а чтобы обеспечить неподвижность руки и избежать смещения внутривенного катетера.

Вернуться

6

Для сравнения – писатель Эдуард Лимонов в одной из своих книг дает сходную характеристику облику сумасшедших (см. «Молодой негодяй»).

Вернуться

7

Больница имени Скворцова-Степанова.

Вернуться

8

Давить на массу – спать; первоначально из армейского жаргона.

Вернуться

9

Смолить, засмолить – курить.

Вернуться

10

Срисовать – здесь в значении «увидеть», «опознать».

Вернуться

11

Имеется в виду картина «Видение отроку Варфоломею».

Вернуться

12

Белочка – белая горячка.

Вернуться

13

С точки зрения джайнизма карма – это не цепь причинно-следственных связей, а особый вид тонкой материи.

Вернуться

14

В библейской мифологии – средство от всех болезней.

Вернуться

15

Санкт-Петербургское государственное казенное учреждение здравоохранения «Психиатрическая больница № 2 имени Святого Николая Чудотворца». Святой Николай Мирликийский – наиболее вероятный прототип фольклорного образа Деда Мороза.

Вернуться

16

Завафлить – обслюнявить.

Вернуться

17

Программа «Т-4» (нем. Aktion T4; Aktion Tiergartenstraße 4, «Операция „Тиргартенштрассе, 4“»), также Операция «Т-4» – евгеническая программа немецких национал-социалистов по стерилизации, а в дальнейшем и физическому уничтожению людей с психическими расстройствами, умственно отсталых и наследственно отягощенных больных. Штаб-квартира программы располагалась в Берлине, в офисе на Тиргартенштрассе, 4. Отсюда кодовое обозначение программы – «T-4». Для названия программы применялось и сочетание слов «Акция – смерть из жалости» (нем. Aktion Gnadentod) или слово «эвтаназия» как более благозвучное; кроме того, в документах употреблялось также слово «дезинфекция».

Вернуться

18

Эвтаназия – от др. – греч. εὐθανασία, букв. «благая смерть», из εὖ – «хорошо; добро, благо» + θάνατος – «смерть».

Вернуться

19

Спалить – поймать, разоблачить, раскрыть.

Вернуться

20

Мойка – станок безопасной бритвы.

Вернуться

21

Матфей, 9:12.

Вернуться