# Дело для двоих. Хроники Воина Силы. Книга 1

Дмитрий Бортник

В своей жизни Он видел многое: и Войну, и Мир, и тихое семейное счастье. Но вернуться, что бы прожить жизнь заново, вместо своего друга... Столкнуться с внеземным разумом... Заново пережить первую влюблённость... И спасти весь наш Мир...

Фантастический роман о подростке со сверхспособностями, волей случая, попавшем в СССР.

## От автора


От автора.

Все персонажи и места событий являются вымышленными. Любые совпадения имён, фамилий и мест действия с реальным, абсолютно случайные.

Иллюстрации созданы лично автором, с использованием компьютерной программы: CorelDrawGraphicsSuite2019, и нейросетей Midjourneyи Шедеврум. Любые совпадения лиц персонажей с реальными людьми совершенно случайные.

И только некоторые эпизоды, описанные в данном произведении, происходили с автором и его друзьями на самом деле.


© Текст и иллюстрации: Пасечник Дмитрий Владимирович.


Вместо предисловия


1 августа 1974 года, 10:00.

107-я Западная ул., Нью-Йорк, США. Кабинет исполнительного директора Трёхсторонней комиссии Збигнева Бжезинского.


Утро не предвещало ничего необычного. Рутина: - Почта. - Доклады и сообщения от референтов. - Пресса.

В одиннадцать от Д.Р. прибыл курьер, но в отличии от прошлых посещений, он не отдал пакет секретарше, а потребовал принять лично, и вскрыть пакет в его присутствии.

В пакете были три аудио кассеты, папка с документами перевязанная и опечатанная личной печатью Дэвида Рокфеллера и сопроводительное письмо, которое посыльный просил прочесть при нём. Письмо было написано от руки, чернильной ручкой, лично Дэвидом Р.


Dear friend! This information is completely confidential. If it's not fiction or a forgery, the materials contained therein could have enormous geopolitical significance. I want your expert opinion, and a fully substantiated confirmation or denial of the documents' authenticity. I cannot leave these materials with you, nor do I even have the right to allow you to copy them or make any notes. My trusted courier will remain with you at all times until you provide your opinion. I believe it's unnecessary to warn you of the need to maintain complete confidentiality regarding everything you see and hear, as well as the very existence of such materials.

David R.


Перевод с английского.


Дорогой друг! Это абсолютно конфиденциальная информация. Если это не вымысел и не фальшивка, то содержащиеся там материалы могут иметь гигантское геополитическое значение. Я хочу знать Ваше экспертное мнение. И абсолютно аргументированное подтверждение или опровержение подлинности документов. Не могу оставить Вам эти материалы, и даже не имею права позволить Вам копировать, или делать какие-либо записи. Мой доверенные человек, что выполнил роль курьера, будет находиться рядом с Вами всё время пока Вы не дадите своего заключения. Я думаю, что излишне предупреждать Вас о необходимости сохранять полную тайну всего увиденного и услышанного, а так же сам факт наличия подобных материалов.

Дэвид Р.


– Мистер Бжезинский, – заговорил курьер, когда Збиг закончил читать письмо, –

Вот магнитофон с наушниками, ваш корреспондент не рекомендовал вам пользоваться своей аппаратурой. Я не посвящён в курс дела, и поэтому прошу пользоваться наушниками.

Сказать, что Збигнев был заинтригован, нет, он был ошарашен такими мерами предосторожности. Ну, и, конечно же, его разрывало любопытство.

– Меган, зайди, – сказал Збигнев секретарше по телефону, и когда Меган зашла: – меня ни для кого сегодня нет. Приготовь кофе, обед мне и этому джентльмену сюда в кабинет, закрой нас в кабинете, а откроешь только тогда, когда я позвоню. Напоминаю, меня, и вообще, никого здесь нет.

Збигнев вскрыл пакет и погрузился в чтение.

Документы были отпечатаны на машинке, через копировальные листы, и у Збигнева были далеко не первые экземпляры. Это были стенограммы или расшифровки допросов какого-то Александэра Ноймана. Вели допрос два капитана, по всей видимости, какой-то израильской спец службы. То, что это не начальные листы документов, было понятно из первых же строк. И Збигневу сложно было уловить нить, и цель вопросов. Поначалу вопросы и ответы были похожи на беседу врача психиатра с больным тяжёлой формой шизофрении. Но после второго и третьего листа, после упоминания некоторых ошеломляющих фактов, которые могли быть известны только особо ограниченному кругу лиц, стало понятно, почему эти материалы попали именно к нему, и что хотел узнать у него Дэвид.

Всего было более ста листов машинописного текста, и три аудио кассеты, общей продолжительностью более четырёх часов. Збигнев призадумался.

– Сэр… – Збиг замешкался, не зная, как обратиться к своему „надзирателю”.

– Мистер Смит, сэр, – отрекомендовался„надзиратель”.

– Ну да, конечно, Мистер Смит. – «Иметь фамилию Смит, в Америке, это всё равно, что не иметь никакой», – подумал Збиг, и продолжил: – Тут материалов, только для беглого прочтения, не меньше, чем на восемь часов. Какие вам даны указания на этот счёт?

– Предельно чёткие и конкретные, сэр. Если вам необходимо сделать перерыв, то все материалы, в моём присутствии, вы складываете в этот кейс и опечатываете своей личной печатью. Я остаюсь в вашем офисе, в этой комнате, столько, сколько нужно, а вы свободны. И так пока вы не закончите свою работу.

– Благодарю за пояснения. Я уже дал распоряжения, всё необходимое нам доставят сюда.


Збигнев не стал складывать документы в портфель „надзирателя”, он вообще, вторые сутки никуда не уходил. И его верная, и преданная Меган, тоже, столько же, оставалась в офисе.

На второй день „сидения”, Збиг написал отчёт для своего покровителя. Вот небольшой отрывок из его отчёта:

… Из текущих политических прогнозов, самым ближайшим событием, могла бы стать отставка Никсона. Но, на сегодня, 3-го августа 1974 года, это уже ожидаемое событие. Хотя, если учесть, что запись была сделана задолго до прогнозируемого события, то это событие переходит из разряда возможного, в область невероятного. Далее, в сентябре, прогнозируется роспуск 45-го, а в октябре всеобщие выборы 46-го парламентского собрания Великобритании. Это и другие политические события, невероятны. И если они произойдут, то можно сказать, что в части политических предсказаний, этот документ требует предельного внимания и тщательного изучения. Вот в части геополитических предсказаний, вероятность избрания президентами США таких уважаемых джентльменов, как: Джеральд Форд (1974) (ну это само-собой разумеется), Джимми Картер (1977), Рональд Рейган (1981), Джордж Буш (1989), Билл Клинтон (1993), и опять Джордж Буш (2001), негр Барак Обама – (первый негр президент!), это требует очень внимательного изучения. В тоже время, в СССР: Брежнев, будет править до 1982 года, затем, не надолго, его сменит Директор Кэй-Джи-Би Андропов и, затем, партийный функционер Черненко. Предлагаю обратить особое внимание на партийного функционера, некого Горбачёва. В настоящий момент, он не входит даже во второй, и даже в третий эшелон…


Тут Збигнев мечтательно призадумался и стал грызть кончик авторучки «PARKER». «Дурацкая привычка», – подумал он и украдкой посмотрел на своего „надзирателя”.

– «Вот только не надо быть снобом, так легче думается. Даже если эти материалы, чьё-то провокационное послание, но золотое зерно истины в нём есть. Теперь, я точно знаю, как свалить СССР. В моём грандиозном плане „декоммунизации” не хватало несколько ключевых точек опоры. И самое главное, не хватало „знамени” борьбы с коммунистическим режимом. Кароль Войтыла! Если этот поп станет новым папой, то за ним пойдёт подавляющее большинство поляков. Вот Знамя, вот недостающее звено, в цепи доказательств необходимости долгого, методичного, планового разрушения, казалось бы незыблемого, коммунистического строя.

Я думаю, что со временем, мы сможем окончательно закрыть советскую проблему, не сразу, а через десять-пятнадцать лет, но это уже обозримые сроки. Надо свалить их в кризис, потом – размягчить, и уже следом – выпотрошить. А раз мы можем закрыть эту проблему, то и должны. Это наша главная стратегическая задача. И Польша сейчас – это ведущая сувальда всего советского замка... Если мы возьмём под контроль Варшаву, то сможем стучать тараном прямо в ворота Кремля.

Теперь можно и к «Сильным Мира» сего идти, и представлять свой план…».

Хроники Воина Силы.

Книга 1.


Пролог.


25 декабря 2024 года, среда, 09:30.

Санкт-Петербург, угол Благодатной ул. и Московского пр.


Меня разбудил телефонный звонок.

Мы договорились встретиться незамедлительно, в ближайшем к моему дому кафе на Московском пр., недалеко от м. Электросила.

Небольшое уютное кафе в Викторианском стиле. Пахло свежей выпечкой и завораживающим кофе. „Капитан Петров” сидел спиной к выходу и сосредоточенно помешивал ложечкой в кофейной чашке.

– Ты не пунктуален, – сказал он, не оборачиваясь и не отрываясь от своего занятия.

– Виноват. Исправлюсь, – отрапортовал я. Он встал, и мы крепко обнялись, как это бывает при встрече старых и очень близких друзей.

Капитан… Он так и остался для меня капитаном, как в том далёком 1987 году, когда его избитое тело бросили в нашу яму, зиндан, на краю кишлака Шаргари, провинции Забуль на юге Афганистана. Затем был наш дерзкий побег. Дерзкий и кровавый. Из семи пленников только я, сержант медслужбы Бондарь Алексей Сергеевич и он капитан ВДВ Петров Михаил Владимирович, остались в живых, и добрались, доползли до своих.

– Ты давно в Питере, – спросил я, когда утихла эмоциональная волна первых минут встречи.

– Только что. Утром. В семь утра прилетел. А ты?

– У меня отпуск. Пока отпуск. А там дальше видно будет.

Миловидная официантка, девушка лет двадцати, прихватив поднос, направилась к нашему столику.

– Здравствуйте, – тихим мягким голосом поздоровалась она. – Заказывать будете.

– Девушка, нам бы за встречу… – многозначительно не закончил я фразу.

Она улыбнулась.

– Ещё очень рано, бар пока закрыт, – она немного приблизилась к нам: – могу предложить коньяк или ликёр, его нам для кофе выделяют. А через полчаса придёт бармен.

– Тогда по коньячку. Ты как, не против?

– И чашечку кофе, – вдогонку добавил я.

Официантка отошла, а я сел за столик лицом к выходу. Мой друг сидел напротив, не проронив ни слова. Сколько его помню, он всегда был не многословен. Только глаза у него лучились искренней радостью.

– Сколько же мы не виделись. Не считая недавней встречи возле госпиталя, под Авдеевкой, – спросил я.

– Наверное, лет двадцать, или даже больше. Ну да, в двух тысячи первом. Ты тогда в Москве, в Бурденко, работал.

– А ты к нам с осколочным из под Центароя прибыл. Я, как раз на твоём случае кандидатскую писать начал. Ну и как теперь, без последствий.

– Всё согласно возраста.

– Полковником стал?

– Да нет. Так подполканом и ушёл. Точнее меня ушли…

– Значит „товарищ капитан” мы теперь в одинаковых званиях, подполковники, – сказал я, и добавил: – В отставке. А под Авдеевкой, на передок ты гуманитарку привозил. От кого же, если не секрет?

– Да какой там секрет. От себя и привозил. Скидываемся с сослуживцами да с коммерсами, что по активнее, собираем, закупаем, и я везу. Две три машины за одну ходку. По одной ходке в месяц. Вот так и воюем.

В это время к нам подошла наша официантка. На её подносе элегантно и абсолютно симметрично были расставлены две пузатые рюмки с коньяком, чашка кофе, сахарница и блюдце с круглыми ломтиками лимона. Девушка с грацией примы Большого театра и с завораживающей улыбкой Мадонны стала расставлять содержимое подноса к нам на столик. Картинка. Мы, как два старпёра, два престарелых ловеласа были поглощены созерцанием этого юного прелестного создания.

Металлический щелчок и лёгкий выхлоп запальной трубки я пропустил мимо ушей. Рука в кожанке от входной двери метнула в нашу сторону какой-то предмет.

– Граната, – выкрикнул Михаил и со сноровкой голкипера парирующего штрафной удар метнулся в сторону девушки.

Через мгновение он всем своим огромным телом накрыл официантку. Гранаты я не видел, но команды и действия моему подсознанию было достаточно, что бы перевернуть стол и укрыться за ним. Три секунды задержки взрывателя. Раз, два, три… Много это или мало. Что бы что-то предпринять, катастрофически мало, а вот, что бы перед глазами промелькнула череда мыслей… Это кому прилетело, мне или ему? От кого? Кто кроме нас есть ещё в зале? Может это для них? Раз, два, три…

Взрыва я не слышал. Просто наступила тишина…


Оглянись, незнакомый прохожий,


Мне твой взгляд неподкупный знаком


Может, я это, только моложе -


Не всегда мы себя узнаём.


Глава 1

… но в этот момент нечто, несущееся навстречу, больно ударило сверху и в лоб, вышибая сознание. Последнее, что ощутил, – задирающиеся вверх ноги и неловкое падение в какой-то провал.

С начала я не чувствовал и не видел ничего. Была просто пустота. Но я её ощущал. Потом в этом ощущении пустоты ко мне пришло осознание того, что я живой. Я мыслю, значит я живу. Мысленно приступаю к осмотру пациента. Как могу. Изнутри себя. Дыхание. Дыхание ровное спокойное, ритм умеренный. Сердце. Сердцебиение равномерное, 60-70 ударов в минуту. Пульс уверенный ровный, наполнение хорошее. Мышечный тонус. А вот тут проблема, как проверить мышечный тонус, если ничего не чувствуешь. Нет, пожалуй я чувствую, а точнее я знаю, что хочу в туалет. А может мне это только кажется, и всё это галлюцинации умирающего сознания.

Время. Я могу просчитать время. По дыханию, по пульсу. Вдооох… Выдооох… Вдооох… Выдооох… Время идёт, а мои мысли не улетучились, не испарились.

Прошло ещё некоторое время, как я осознал себя мыслящим существом. Мой пульс с каждым ударом, с каждой секундой становился всё конкретнее и явственнее. И теперь каждый удар сердца я чувствовал у себя в голове. Так постепенно, удар за ударом, пришла боль.

Свет. В глазах появился свет. Точнее не тот дневной свет, что мы видим, а кроваво-красный свет с черными прожилками. Такой, каким мы видим яркий свет сквозь закрытые веки. Дурень, открой глаза, может что и увидишь… Открыл.

Яркий свет больно ударил по сознанию. Боль в голове усилилась до нетерпимости. Передо мной высоко яркий белый свет хирургической световой головки. Вдруг в этот яркий белый свет вплыло лицо. Я шевельнулся и свет, и лицо, и потолок, и стены, всё зашаталось и закружилось, исчезло…


25 декабря 1974 года, среда, 08:45.

Московская обл., г. Химки, Ленинский проспект, д. 7.


– Бош! Какого х… ты влез в наши тёрки с этим г… Это наша школота и мы её трясём.

– Да делайте вы что хотите, только не в стенах нашей школы.

– А кто так порешил. Ты Бош, не нарывайся. Уроем мы тебя и б…нуть не успеешь.

– За…(замучаетесь)пыль глотать, – сказал высокий и атлетически сложенный парень, закинув сумку-портфель за спину, – Я на урок, а ты можешь пи…ть (говорить)здесь сколько хочешь, – сказал он и направился вниз по лестнице в гардероб.

Сильный удар пришёлся сзади и по голове. Вниз по лестнице тело летело ещё в сознании, но приложившись головой об ступеньки, сознание отключилось окончательно.


Машина скорой помощи приехала очень быстро. Минуты через три или четыре. Врач и фельдшер работали слаженно. Пациента осмотрели, кровотечение остановили, рану затомпонировали и перевязали. Парня на носилках вынесли водитель скорой помощи и трудовик. Вокруг носилок суетились завуч и старая директриса. Врач на четвертинке тетрадного листка написал свою фамилию и номер бригады, и протянул листок директрисе.

– Состояние крайне тяжёлое, открытая черепно-мозговая, осколки задели мозговое тело, если довезём живым, это будет чудо, – сказал он директрисе, и, повернувшись к водителю: – везём в ЦРБ, это ближе.

С сиреной и мигалками «РАФик» скорой помощи выехал по аллее со школьного двора.


В тот же день, 09:30.

Московская обл., г. Химки, Ленинский проспект, д. 14.


Яркий свет больно ударил по сознанию. Боль в голове усилилась до нетерпимости. Передо мной высоко яркий белый свет хирургической световой головки. Вдруг в этот яркий белый свет вплыло лицо. Я шевельнулся и свет, и лицо, и потолок, и стены, всё зашаталось и закружилось, … не давая сознанию сориентироваться, где верх, где низ, где право и лево.

– Борис Сигизмундович, он очнулся, – голос был женский, молодой. Но звучал он неприятно из-за невыносимой громкости, которая била по мозгам, по моим многострадальным отбитым мозгам. Сильно пахло медикаментами и лизолом. И очень болела голова. А ещё голове было неимоверно тесно. На ней ощущалась жёсткая бинтовая повязка, выполненная не столь умело, как это сделал бы я, или как я учил это делать своих учеников, курсантов ВМА. А пи́сать, очень хочется. Ооо!.. Очень. Но описаться мне никак нельзя, я хоть и старый пень, но не энурезный сцикун. А тут ведь рядом женщина и к тому же молодая.

– Сонечка, ослабь-ка молодому человеку завязку, смотри, как она врезались. Ты так не кровотечение остановишь, а задушишь его. – Голос мужчины был ровный и спокойный, но звучал так же громко и звонко, прямо по мозгам. Надо мной хихикнули и в поле зрения появилось милое личико в белой медицинской шапочке.

– Мм… – промычал я, и с трудом разлепил слипшиеся сухие губы.

– Пи́сать, – прохрипело моё тело, явно не моим голосом.

– Он и в правду очнулся, – сказал врач в полголоса, щадя мои мозги. – Сонечка, позови сюда санитарку. И утку пусть прихватит.

– А утка и здесь, под столом имеется. Да и я, что ли не справлюсь.

– Как скажешь, голубушка, – тихонько проговорил врач.

– Мм… Не-е… – протестующее промычал я. Но был явно непонят. И под столом застучала, загремела эмалированная посуда. – Аа… – заныл я, как от зубной боли.

Мою ногу бесцеремонно приподняли, согнув в колени, к телу прижали холодный эмалированный металл, цепкие пальцы ухватили моё причинное место и одним движением направили куда надо.

– Оо… – выдох облегчения тихо расслабил мою плоть.

Под столом опять звонко звякнул металл об кафельный пол.

– Сонечка, всё равно, позови сюда санитара и пусть этого голубчика опять везут на рентген. Посмотрим, как мы с вами вправили его черепные осколочки.

Сестричка ушла. А через пару минут в открытую дверь хирургического отделения с лязганием и грохотом вкатили больничную каталку. Санитар и врач, ухватив меня за плечи и ноги, вознамерились переместить на каталку.

– Не-е, я сам, – запротестовал я.

– Лежать, молодой человек. С таким ушибом и Че-эМ, первые сутки, ни каких перемещений, полный покой и постельный режим.

– Лежу, лежу, – высказался я, – только, какой же это ушиб, коллега. Там, должно быть, осколочная минно-взрывная, в крайнем случае, открытая черепно-мозговая.

– Вы правы „коллега”, открытая, но не минно-взрывная, а проникающая черепно-мозговая. Вам повезло, удар был скользящий, даже оболочка не задета. Только с каких это пор падение с лестницы квалифицируется как минно-взрывная. И откуда такие „глубокие” познания в области военно-полевой медицины, а „коллега”.

Сарказма в голосе врача я не уловил, особенно на слове коллега. И продолжил.

– Моей первой диссертацией как раз и была тема по минно-взрывным травмам. В особенности по проникающим Че-эМ.

– Так-так, ну а если продолжать в нашей логике дальнейший разговор, то каковы были темы ваших последующих диссертаций, а „коллега”.

На этот раз я уловил сарказм и насмешку врача. Да и другие свидетели нашего разговора, давившие смех как могли, не выдержали и разразились хохотом.

Ничего смешного я не уловил и не понял причины их хохота. Я вытянулся на каталке и твёрдым голосом скомандовал:

– Везите.

Санитар и Сонечка, с лязганием и грохотов выкатили больничную каталку в коридор.

– Ты как везёшь, – грозно спросила Сонечка у санитара. – Головой вперёд разверни.

– Какая разница, – недовольно буркнул санитар, но стал проворачивать каталку на месте.

Прямо у двери операционной, в коридоре на лавочке, сидела высокая и худенькая девочка, лет двенадцати, замотанная в непомерно большой больничный халат и тихо, беззвучно плакала, руками размазывая слёзы по щекам.

– Маленькая, что с тобой, – участливо спросила её Сонечка, присев рядом и обняв девочку за плечи.

– Ба… Хм… Ба… Хм-хм…, – всхлипывала девочка.

Дальнейший их разговор я не слышал. Санитар развернул каталку и с грохотом покатил к лифту.


В тот же день, 09:45.

Московская обл., г. Химки, Ленинский проспект, д. 7.


Любые школы, в любые времена на переменах похожи одинаково. Шум, гам, визг, возня, беготня, но только не сегодня и не в школе № 9. Известие о несчастном случае распространилось моментально. Нет, на переменках не стало совсем тихо, но школа стала похожа на пчелиный улей в дождливый день, жужжит, жужжит, а движухи нет.

Следствие по несчастному случаю было проведено силами учителей быстро и качественно. Так, что ко времени прибытия объединённой группы, состоящей из инспектора милиции по делам несовершеннолетних, представителя ГорОНО и дежурного из городской прокуратуры, была сформирована основная версия происшествия, выявлены причины, и назначен виновник. И это был далеко не истинный виновник.

На первой перемене экстренно и в обязательном порядке все, абсолютно все, учителя, как предметники, так и учителя младших классов были собраны в учительской. Инструктаж был короткий, но ёмкий: в школе произошло ЧП, на лестнице у гардероба обнаружен учащийся девятого класса с проломленной головой, необходимо немедленно опросить всех учеников в своих классах и найти свидетелей или очевидцев происшествия. Всех кто, что-либо знает, слышал или видел необходимо немедленно, прямо на уроке, доставить в учительскую.

В учительскую доставили всего пять учеников: три мальчика и две девочки. Завуч школы опрашивала каждого ученика отдельно, тщательно и не торопясь. Самое существенное и значимое она записывала в свою толстую коричневую тетрадь. К концу второго урока в учительскую вошла секретарь школы Альбина, девушка молодая, очень высокого роста, умеренно некрасивая, но со сногсшибательно выдающимися формами.

– У Елены Леопольдовны, сердечный приступ, я дала ей валокордин и вызвала „скорую”.

Это сообщение не вызвало у присутствующих ни вздохов, ни охов, ни тем более паники. В последнее время самочувствие шестидесяти пятилетней директрисы очень сильно ухудшилось. Болела она за этот год три раза и не меньше, чем по месяцу. А мелкие больничные, по три-четыре дня, никто уже и не считал. Ей бы уйти на пенсию и сидеть дома, но она очень хотела довести до выпуска своих последних первоклашек, свой любимый 10А. С первого сентября 1929 года и вот уже сорок пять лет она, Заслуженный учитель РСФСР Бланш Елена Леопольдова, проработала в этой школе. От учительницы младших классов и до директора школы, из года в год, без перерывов и даже в годы войны. Она, беззаветно любила всех, своих и не своих, а просто детей, прилежных и нерадивых, тихих и шумных, и даже всех повзрослевших, а иных и постаревших учеников и учениц её школы.

Завуч спокойно и с достоинством первой леди королевства встала и вышла из учительской.

Вернулась она так же спокойно и невозмутимо. Опрос очевидцев происшествия был продолжен и вскоре окончен.

Группа из представителей руководящих, надзирающих и карающих органов прибыла в школу после третьего урока. Они закрылись в кабинете директора школы, долго, что-то обсуждали с завучем, а затем стали по одному вызывать учеников из числа очевидцев. Так к концу рабочего дня был сформулирован протокол комиссии, в котором был сделан без альтернативный вывод: что ученик 9Б класса Петров, упал со ступенек лестничного пролёта, зацепившись за развязавшийся шнурок ботинка, и в результате падения нанёс себе открытую черепно-мозговую травму средней тяжести. То, что у Петрова были импортные ботинки на застёжке „молния”, никто даже не подумал проверить. И только у дежурного помощника прокурора из городской прокуратуры, а точнее помощницы прокурора – девушки лет двадцати пяти, были вопросы, которые она планировала задать самому потерпевшему, разумеется, когда он выздоровеет, или хотя бы поправится.


В тот же день, 10:40.

Московская обл., г. Химки, Ленинский проспект, д. 14.


В шестиместной палате нас было всего трое, я, ещё один мужчина лет пятидесяти и мужик алкоголичного вида с фингалом под глазом, и с забинтованной рукой.

– Пацан, ты куревом не богат, – с надеждой в голосе спросил меня алкоголичный мужик.

– Уважаемый, во-первых, я вам не пацан, а во-вторых, я не курю.

– Ну и палата досталась, одна интеллигенция подобралась, – с досадой сказал алкоголик и направился к выходу.

В палату вошла средних лет медсестра со штативом и системой для капельниц.

– Так молодой человек, ручку правую вытягиваем и кулачком поработаем.

– Ну вот, опять меня молодым человеком назвали, – пробурчал я.

– А как же иначе, согласно возраста, – сказала она.

– Да я, пожалуй, старше вас буду.

– Вот только не смешите меня, молодой человек. Мне бы ваши годы, – сказала медсестра, нисколько не смутившись, закрепила катетер, отрегулировала скорость введения и удалилась из палаты.

Меня упорно называют молодым человеком, возможно при взрыве у меня сильно повредилось лицо, и все окружающие его не видят. Нет… не может быть, тогда бы повязка была бы и на лице. Или я, хотя бы чувствовал какие-либо повреждения.

– Уважаемый, – обратился я к соседу по палате. – Давайте, что ли знакомиться, раз уж оказались в одной палате для интеллигенции.

Мужчина отложил газету, кряхтя встал и, опираясь о спинки кроватей, подошёл ко мне.

– Лев Борисович Аверин, – отрекомендовался он. – Инженер-конструктор.

– Бондарь Алексей Сергеевич, врач нейрохирург Военно-Медицинская Академия.

– Шутить изволите, молодой человек, – обиженно сказал Лев Борисович и стал медленно разворачиваться, что бы уйти.

– Лев Борисович, Лев Борисович, – заторопился я, – простите, если обидел, чем. Но я действительно не понимаю некоторых особенностей поведения окружающих меня людей. Может причина во мне. Меня сегодня, а может и не сегодня, изрядно контузило. Вот это обстоятельство, скорее всего и наложило свой отпечаток на моё поведение. Но, простите бога ради, я ума не приложу, что я такого сказал.

– А вы молодой человек, в зеркале своё отражение давно видели.

Эта фраза меня сильно напрягла и озадачила. И тут мне на глаза попалась газета, отложенная Львом Борисовичем, Это была газета „Труд” за… 24 декабря 1974 года.

– Лев Борисович, Какое нынче число, – осторожно спросил я.

– 25 декабря, среда, а год – семьдесят четвёртый. А вы чего-то иного ожидали. – Он посмотрел на меня в упор и с большим недоверием.

Сказать, что я удивился, лучше вообще ничего не говорить. Это был шок…Стоп. Не может такого быть. Это шутка. Розыгрыш моих коллег или сослуживцев. Они хотят увидеть мою реакцию на искажённую действительность. Ну, что ж давайте поиграем в ваши игры. Сделаю вид, что я поверил.

– Да, вы правы, я не видел себя в зеркале с самого утра. Но в данный момент не могу этого сделать по двум причинам: во-первых, мне врач строго настрого запретил вставать с постели, а во-вторых, я привязан к капельнице. Но если у вас в хозяйстве найдётся хотя бы маленькое зеркальце, я, с вашего разрешения, им воспользуюсь.

Лев Борисович не проронив ни слова, медленно, держась за спинки кроватей, направился к своей тумбочке. Покопавшись в ящике для мелочёвки, он достал небольшое прямоугольное зеркало и протянул мне. Я посмотрел и…

В зеркале отразился парнишка лет шестнадцати с забинтованной головой, с синюшными отёками под глазами и с лицом невероятно похожим на „капитана Петрова”. Моё сознание помутилось, всё вокруг поплыло и растворилось, меня как будто накрыло белой пеленой, белым туманом. Сколько времени я находился в таком состоянии, не знаю. Но, из далека, из белого тумана, стала проявляться девичья фигура. И очень знакомое лицо, лицо девушки официантки.

Девушка шла по белому туману как по облаку, и её изящная фигура, её плавно округлые бёдра, одетые в короткое чёрное платье, плотно облегающее фигуру, мерно раскачивалось в такт шагу. Она подошла ко мне, и туман рассеялся, растворился. Позади, виднелся зелёный луг или поле, но чёткости не было, зелень была как бы размытая, как не чёткое, не контрастное изображение. Подойдя почти вплотную, она изящно присела на, возникшую словно “ниоткуда”, высокую подставку и заговорила:

– Алексей, постарайтесь, как можно спокойнее услышать и принять мою информацию. От того, как вы примете и отреагируете на всё услышанное, будет зависеть вся ваша дальнейшая судьба и даже ваша жизнь.

Лицо девушки выражало полное спокойствие. Это вселяло в меня уверенность и надежду. Ах, да чего же красива эта девушка.

– Произошла спонтанная „темпоральная трансэкспортация”, и сейчас ваше сознание интегрировано с телом Михаила. Вам повезло, в момент „трансэкспортации” рядом находился человек-айра. И ваше сознание получило новый заряд церебральной энергии. Теперь вы управляете этим телом. Ваши с Михаилом биоэнергетические поля очень похожи, можно сказать идентичны. Произошёл перенос, откат в исходную временнýю точку функции Михаила. Он выполнял очень важную миссию, он был нашим Воином. А сейчас, в сложившейся ситуации, эту функцию придётся исполнить вам. Что это за функция и в чём она заключается… – она замолчала, как бы задумалась и продолжила: – об этом расскажу немного позже. А сейчас, прослушайте начальные установочные данные. Вы – Михаил Владимирович Петров, 25 мая 1959 года рождения, ученик 9Б класса средней школы №9 города Химки, Московской области… (далее шла информация о биографических данных, составе семьи, друзьях, привычках, увлечениях и разное другое…).

В результате эффекта зеркального отражения биополей, случившемся в первой фазе „трансэкспортации”, теперь, в вашем теле будут сосуществовать одновременно два типа сознания. Ваше сознание определяет вас как личность. В подсознании, на уровне инстинктов, ваше тело будет управляться специфическими навыками Михаила. Но доминировать, всё же, будет ваше сознание, сознание Алексея.

Первое время, примерно год, в вашей памяти будут всплывать картинки из жизни Михаила. В период адаптации это будет для вас значительным подспорьем. Также, примерно лет пять, вы будете помнить все события прожитых вами лет. Далее послезнания будут нивелироваться текущими событиями и престанут быть для вас актуальными.

Михаил был не обычным человеком, даже чисто физиологически. Вы это сразу поймёте, ощутите на себе. Так как его тело это теперь ваше тело. Скорее всего, у вас сохранятся его паранормальные способности. А может быть, вы приобретёте какие-то свои, исходя из ваших предыдущих знаний и навыков.

И далее, девушка подробно рассказывала о каждой способности, которой владел Михаил. И до мельчайших деталей описывала, так сказать, правила их использования. Некоторые способности казались настолько фантастическими, что я даже не поверил, посчитал, что девушка меня разыгрывает, или так неуместно шутит. Вот, например: – он мог смотреть сквозь непрозрачные предметы или живую плоть и видеть, что там внутри; – он мог только одним взглядом запрограммировать сознание любого человека, кроме человека-айра, конечно же. Фантастично… не реально фантастично! Но некоторые способности были вполне реальными, и даже удобными. Так: – он владел гипнозом, очень сильным, колдовски сильным гипнозом; – а ещё, в случае единоборства его тело двигалось значительно быстрее любого противника, отчего его удар приобретал невероятную силу.

– Наличие способностей не значит их немедленное и безусловное применение. Чтобы ими пользоваться, нужны навыки, и сопутствующие знания, а это результат многократных тренировок, – рассказывала девушка. – А теперь, можете задавать мне ваши вопросы, нас никто не слышит, весь этот разговор происходит на уровне подсознания. Для сторонних наблюдателей вы находитесь в бессознательном, вегетативном состоянии.

Девушка мило улыбнулась, её изображение исказилось, заколыхалось и немного отдалилось. Захотелось встать, и тут я почувствовал, как моё тело приподнялось и переместилось в вертикальное положение. Я не чувствовал ни боли, ни тяжести, ни чего, просто наступило состояние лёгкости и невесомости. И первое, что я подумал: – «Это сон такой, или я уже умер».

– Вы правы, Алексей Бондарь и Капитан Петров умерли в 2024 году, а вы, точнее, ваше сознание сейчас интегрированы с Михаилом. А сегодня, Миша Петров тоже мог умереть от травмы головного мозга, но его нейромодуляторы остановили процесс отмирания клеток. И вам повезло, в момент трансэкспортации, где-то рядом с вами, находилась женщина-айра. Это она, своим присутствием, вернула ваше сознание к жизни.

Я попытался возразить на всё услышанное, но, не успев даже сформулировать свою мысль, тут же получил ответ:

– Ваши знания врача-невролога, знания того уровня, на котором основана вся медицина современности, противоречат сказанному. Но уровень знаний человечества находится на первоначальном, минимальном уровне. Вы даже не знаете, как происходит процесс мышления, у любого, даже самого примитивного, биологического субъекта. Вы почти ничего не знаете о механизме биологической памяти, способе приёмо-передачи информации между отдалёнными биологическими объектами, вы это называете телепатией, и очень, очень много чего другого о человеке. Так, что, вам придётся, всё мной сказанное воспринимать просто как информацию, и не надо пытаться переосмыслить это критически с уровня имеющихся у вас знаний.

«А что такое – „нейромодуляторы”» – только подумал я, как тут же прозвучал ответ, от этого милого создания.

– Нейромодуляторы – это такие белковые соединения, которые в своей структуре имеют специальные макромолекулы, напоминающие молекулу ДНК. Но, их функциональные возможности на много больше, чем у ДНК. Именно, наличие в вашем организме нейромодуляторов и обеспечивает вам такую выживаемость.

От всего услышанного, в голове гудел рой, одна мысль сменяла другую, каждая последующая тут же сменяла предыдущую. Я никак не мог сосредоточиться и задать внятный вопрос.

– Парень, что с тобой, – голос Льва Борисовича вывел меня из ступора. – Может тебе врача позвать.

– Спасибо, не надо.

– Тебе точно не нужен врач.

Я осознал ту действительность, в которой оказался. Говорить, и даже думать не было сил.

– Я полежу немного. – Только и смог выговорить я.

Через некоторое время белый туман опять поглотил меня. И тот же образ, девушки официантки, молча, с лёгкой улыбкой на лице, снова смотрел на меня.

«Как к вам обращаться, как вас зовут, милое создание», – спросил мысленно я.

– Можете называть меня женским именем Ия. Я принимаю самый яркий образ сознания в последние мгновения жизни донора. Вы видели девушку в кафе, и теперь её образ всегда будет сопровождать вас. А сейчас задавайте вопросы по существу.

Я напрягся и сосредоточился: – «Какую функцию выполнял Михаил, и что должен буду делать я». – Наконец выдал я чёткий вопрос.

– Всё, что делал, как жил, Михаил до 2024 года, в настоящий момент не имеет значения. Теперь это ваша жизнь. И только от вас зависит, как вы её проживёте. Никто не обязывает вас выполнять или не выполнять какие-либо действия. Все решения вы принимаете самостоятельно, сообразно тем ситуациям и тем обстоятельствам, в которых вы будете находиться. Я даю вам только информацию, так сказать исходные данные, а вы сами принимаете решения. А сейчас я расскажу вам о строении всего сущего, для более глубокого понимания вашей миссии… – и далее, я услышал такое!

Ваш Мир и вся ваша Вселенная, это микроскопическая элементарная частица, одна из бесконечного множества других Миров. Все вместе они составляют Совокупность Миров. Известные вам физические законы не везде и не всегда одинаковы среди разных Миров Вселенной. Но существует только один общий для всех Миров закон: – «физически и материально Миры не могут соприкасаться и пересекаться, они строго параллельны». Физические законы для всех объектов и субъектов в каждом, отдельно взятом, конкретном Мире – одинаковы. Но, в параллельно существующих Мирах могут быть совершенно разные физические законы. Вот, например: – в вашем Мире первичным является „Объект”, а „Информация” вторична. Не существует „Информации” без „Объекта”. А рядом могут находиться Миры в которых всё наоборот: „Информация” – первична, а „Объект” – вторичен. И если, хотя бы в одном из Миров, вдруг, будут нарушены или изменены эти законы, то возникнет ситуация, что Миры с разными, противоречащими друг другу физическими законами пересекутся или даже столкнутся. А это «Парадокс». Такого не может быть, так как противоречит единственному общему для всех Миров закону: – «Миры не соприкасаются и не пересекаются». Как только, хоть где-нибудь, наступит состояние «Парадокса», тут же произойдёт аннигиляция всей материи, всех Миров – одномоментно. Материя исчезнет – останется только Энергия.

Но, в нематериальной области, параллельные Миры могут контактировать, и могут пересекаться. В частности: – в области знаний, в области информации, в области мышления субъектов, населяющих эти Миры. Это свойство «Биоинформационного поля». Так, информация, из одного Мира, по каналам «Биоинформационного поля», проникнув в любой другой Мир, и взаимодействуя с материальными объектами этого, иного Мира, может опосредованно воздействовать, и изменять этот новый Мир. Тогда в Мире, где начались не естественные, не свойственные этому Миру изменения, возможны, так же, и изменения его физических законов. А это «Парадокс». Такого не должно быть. И никакого защитного механизма от такого рода «Парадокса» не существует.

Так, однажды, самые высокоразвитые интеллектуальные объекты в Совокупности Миров создали, управляемый и контролируемый ими механизм, который отслеживает возможные предпосылки возникновения «Парадокса». Эту структуру мы называем Защитная Сила Всех Миров, коротко – Защитная Сила. В настоящий момент, ваша цивилизация очень близко подошла к научному осознанию и определению явления «Биоинформационного поля». А это первый шаг для подключения к «Информационной Матрице». Появление таких возможностей у цивилизации на вашем уровне развития чревато необратимыми последствиями для всей Совокупности Миров. Это равносильно тому, что люди в первобытно общинном обществе стали бы обладателями ядерного оружия.

– «А в чём конкретно опасность», – задал я мысленно вопрос.

– В вашем Мире есть человек, который в будущем приобретёт уникальную способность входить в «Информационную Матрицу» только за счёт своих личных способностей и без контроля со стороны Защитной Силы. Но в этом была бы не велика беда, велика беда в том, что используя эту способность он создаст систему приборов и устройств позволяющих делать это регулярно любому пользователю. Для вашей цивилизации, на вашем уровне развития, обладание такими возможностями, чрезвычайно опасно для Всех Миров. При существующей в вашей цивилизации непримиримой и бесконтрольной конкуренции групп элит, всегда будет очень большой соблазн использовать ресурсы «Информационной Матрицы» и попытаться изменить своё будущее. Что неизбежно повлияет на состояние других Миров и локально изменит физические законы вашего Мира, а это, неизбежно, приведёт Вселенную в состояние «Парадокса». И тогда, произойдёт аннигиляция всей материи, и переход её в первичное состояние. Это конец Всем Мирам.

– А что такое «Информационная Матрица», – подумал я.

Ия замолчала, как бы обдумывая ответ на мой вопрос.

– «Информационная Матрица», – через некоторое время продолжила Ия, – это как Интернет, только во Вселенском масштабе. Туда стекается вся информация, все знания всех существ во Вселенной, даже самых примитивных существ. Там всё это объединяется, исключаются уже известные знания, факты и события. И, имея техническую возможность доступа, оттуда можно черпать любую информацию. Опасность заключается в том, что в нескольких из известных нам Миров не существует хронологических ограничений. Это Многомерные Миры. Там «Время» – это один из векторов, наряду с длиной-высотой-шириной, как у вас. И понятие времени – там величина не линейная и не последовательная, как у вас. Из их Мира, они видят любые события в иных Мирах – одномоментно. То есть, в «Информационной Матрице» отображается и их видение вашего Мира в прошлом, в будущем, в настоящем, как будто в режиме реального времени и с учётом текущих воздействий. В вашем Мире все события происходят последовательно, и по этому, любые текущие события в вашем Мире, непосредственно и жёстко связаны с уже свершившимися, произошедшими событиями, и хронологическая перестановка – невозможна! Если сместить, переставить, замедлить, или ускорить какие-либо события в вашем Мире – то может наступить состояние «Парадокса».

«А как же я, всё произошедшее со мной, разве не является нарушением этого закона нашего Мира. Ведь я из будущего, и вольно или не вольно, я могу его изменить», – задал я вопрос.

–Вы, Алексей Бондарь, только как личность, а физически, телесно вы Михаил Петров. В тело Михаила интегрированы ваши знания, умения и навыки, и плюс к этому, некоторые сверхспособности. Так же, у вас на подсознательном уровне „зашиты”, специфические навыки Михаила, которые он приобрёл в течении своей, той…, жизни. Без постороннего вмешательства вы можете пользоваться только памятью Алексея Бондаря, а знания о возможных или, точнее сказать – вероятных событиях в будущем, которые в той жизни не знал Алексей, вы можете получать только от «Информационной Матрицы», по каналу связи, который контролируется нами, Защитной Силой Вселенной. И вы не сможете, без контроля с нашей стороны, использовать ваши знания, для таких глобальных изменений, чтобы это могло повлиять на физические законы Всех Миров. А изменения в общественно-политической жизни вашей планеты нас не касаются. Тут вы вольны поступать по своему усмотрению. Но прежде, чем использовать свои знания будущего, вы должны понимать, то что: как и физические законы общей механики, так и общественные процессы имеют значительно инерциальный потенциал. А, следовательно: неизменно возвращаются к уже намеченной траектории движения, но уже в значительно разбалансированном виде. Последствия от таких вмешательств могут иметь гораздо более катастрофические последствия, чем те, о которых вы уже знаете. И всё же, если предпринимаемые вами действия будут приводить к таким изменениям, что станут опасным для Совокупности Всех Миров, то в тот же момент ваш канал связи с «Информационной Матрицей», нами будет прерван. А вы, потеряете свою способность получать подобную информацию. Если вы и дальше будете предпринимать действия, наносящие прямой или косвенный ущерб обитателям Всех Миров, то ваше тело будет отключено от жизни или переведено в анабиоз. Такие ситуации, когда требовалось прервать канал связи уже были, и даже недавно, с вашим предшественником. А вот ваш будущий объект наблюдения, явление абсолютно уникальное. Он приобрёл свои сверхспособности, совершенно не мыслимым, не известным нам способом. Его мозг будет способен входить в «Информационную Матрицу» напрямую, и не подконтролен нам. К счастью, сейчас он ещё не знает о своих способностях и возможностях.

«А может его просто физически устранить, – подумал я. – Как сказал однажды наш бывший вождь, нет человека – нет проблемы. Я не кровожаден, но если стоит вопрос выживания ВСЕЙ ВСЕЛЕННОЙ!.. То…». – Я не успел закончить свой вопрос, как Ия усмехнулась, и весь её вид сказал: «Ну вот, началось!».

– Я думаю…, нет, я просто уверенна, что вы на это никогда не согласитесь, зная, кто он такой. К тому же, вы не первый кому пришла именно такая мысль. И это мы однажды уже сделали. Но как вы сами уже убедились, что биологическая смерть тела, не всегда заканчивается физической смертью сознания. Однажды он уже сменил тело, случайно, и именно Капитан Петров нашёл человека, в чьё тело переселилось это явление. И чтобы остановить надвигающуюся катастрофу, нам, прежде всего, необходимо узнать, что или кто стоит за таким явлением, с такими уникальными способностями. Мозг простого человека не приспособлен к восприятию и трансформировать информацию в спектре биоинформационного поля. Значит, это явление: – либо результат спонтанной эволюционной деформации, – либо существует неизвестный нам механизм трансформации живого биологического объекта. А физическое устранение уже известного нам человека может ещё больше усугубить ситуацию. Стоящие за ним Силы, найдут другого реципиента. А может быть и так, что после физического устранения, его интеллектуальные способности найдут другое, новое тело, о котором мы ещё не знаем. И чтобы лишить его возможности бесконтрольно входить в «Информационную Матрицу» необходимо прервать цепь его „трансэкспортаций”.

«Кто он», – задал я вопрос.

– Это, пока, преждевременная для вас информация. Знание его имени сейчас, только помешает вам на начальном этапе вашей миссии. Условно, мы называем его – „Феномен”. Установить контроль над ним, это не сиюминутная, а генеральная задача. Именно эту задачу и выполнял в течении всей своей жизни „капитан Петров”. А сейчас ваша первоочередная задача, это вжиться в новом вашем теле и социализироваться, не вызвав, своим появлением, сильнейшего потрясения в обществе. В идеале, было бы не плохо, если бы резкое, моментальное изменение Михаила, вообще бы никто не заметил. Но такое практически не возможно. Самое сложное – найти себя и своё место в этом, новом, для вас, Мире. Редко кому удаётся успешно адаптироваться после „темпоральной трансэкспортации” и занять не последнее место в вашей социальной иерархии. Но это возможно! Боритесь, дерзайте! Так, по опыту предыдущих „трансэкспортаций”, самые успешные Воины, действовали исключительно в команде соратников и единомышленников, в команде которую создавали сами. Теперь вы тоже наш Воин Защитной Силы.

– И ещё: – продолжила Ия, – для успеха вашей предстоящей миссии вам надлежит занять достаточно высокое положение в вашей социальной иерархии. К моменту основных действий вы должны обладать значительными ресурсами вашего Мира, как материальными, так и социально-политическими. А это не так просто.

– Но! Вы ещё не успели появиться в этом Мире, а у вас уже есть очень серьёзные проблемы. Меньше года назад, мы провели „трансэкспортацию” с таким же как и вы молодым человеком. В его задачу как раз входила, подготовка материальной базы для вашей будущей миссии. Но! С ним с самого начала всё пошло совсем не так… Он, как и Михаил, родился и вырос в городе Химки, и его ещё в детском возрасте, вместе с родителями, репатриировали в Израиль. А потом, почти всю свою сознательную жизнь он прижил в Европе и в Америке. К сожалению, он получил начальную информацию: – о цели вашей миссии; – об объекте наблюдения; – и о вас. Мы планировали, что он станет для вас успешным помощником и проводником в мире капитала. Но, долгая жизнь в обществе неуёмного потребления наложила на его личность неизгладимый отпечаток. Вместо того, чтобы заниматься своей адаптацией, социализацией и созданием базы для вашей основной миссии, он использовал свои сверхспособности в личных, корыстных целях. И тогда спецслужба Израиля обратила на это пристальное внимание. Этот Воин попал в руки служащих Шабака и рассказал об источнике своих сверхспособностей. Но, прежде, чем мы успели отключить его от «Информационной Матрицы» и перевести в анабиоз, он выдать им, некоторую, хотя и весьма искажённую, информацию и о цели его миссии, и о вас, как нашем Воине Силы. А, что известно Израилю, неизбежно, становится известно ЦРУ. И теперь, все ведущие спецслужбы мира будут разыскивать вас и объект вашей миссии, – „Феномена”.

Полученной информации от девушки с необычным именем – Ия, было слишком много, и её требовалось переварить. Мои мысли галопом неслись от одного факта к другому, а я не мог сосредоточиться и сформулировать хоть какой-то вразумительный вопрос. И тут я заметил, что видения больше нет. Я в сознании и просто смотрю в потолок…


В тот же день, 12:30.

Московская обл., г. Химки, Ленинский проспект, д. 14.


В приёмный покой первой городской больницы быстрым шагом вошла, нет, скорее вбежала, пожилая женщина, без шапки, в старом драповом пальто, одетым прямо на домашний халат и в сапогах с не застёгнутой „молнией”.

– Миша. Миша Петров. Он здесь. Что. Что с ним. – Быстро и очень волнительно заговорила она.

Служитель от медицины, за много лет работы в этой системе, повидал всякое и, теперь, ни какие эмоции родственников пациентов не способны повлиять на его текучий размеренный образ жизни. Он с невозмутимостью спикера палаты общин, медленно взял журнал регистрации, раскрыл на странице заложенной специальным шнурком, и спросил:

– Когда поступил.

– Сегодня. Сейчас. Только что.

Перевернув ещё страницу, „лорд приёмного покоя” сказал:

– Есть такой. Поступил три часа назад. С подозрением на черепно-мозговую травму. Сейчас в неврологическом. Приёмные часы сегодня с 16 до 19. Сменную обувь иметь обязательно.

На последовавший град вопросов и причитаний он или вовсе не отвечал, или отвечал:

– Все вопросы к лечащему врачу в приёмные часы.

Примерно через пятнадцать минут подобных вопросов и ответов, женщина с нерешительностью направилась к выходу.


Там же, в тоже время.


Врач с недоумением рассматривал рентгеновские снимки, то на свет специальной лампы, то на свет от окна, то, хватаясь за ручную лупу, то за очки. За всю свою лечебную практику, а это более тридцати лет, врач хирург невролог Разумовский Борис Сигизмундович, никогда ничего подобного на рентгеновских снимках не видел. На первом снимке, до операции, чётко видно место пролома и расходящиеся осколки черепных костей. А на втором… Вместо травмированного черепа, был просто снимок нормального, здорового, без каких-либо следов от травмы, черепа.

– Голубушка, Сонечка, позови, пожалуйста, сюда врача рентгенолога, срочно.

Сонечка ушла, и, через насколько минут, вернулась с врачом-рентгенологом.

– Мария Моисеевна, вы, эти снимки делали, – спросил Борис Сигизмундович, женщину лет сорока, высокую и слегка полноватую.

Мария Моисеевна, нацепила очки на нос и мельком взглянула на два снимка.

– А шо не так? Карточки без дефектов, контрастные, картинка не смазана. Шо вы хочите сказать? Ну таки конкретно, шо тут не так?

– Вот этот, второй снимок, вы случайно не перепутали, это снимок того же пациента?

– Не, ну вы скажите, где я вам возьму другого пациента, когда за всё утро у меня была только одна рука, одна нога и одна голова, но дважды?

– А не сегодня, может это снимок остался от предшествующего пациента.

– Я ж вам не магазин, под полой дефицит не прячу. Нема у меня ни снимков, ни пациентов от прошлых разóв. Если шо з вашим пациентом не так, то и разбирайтесь з пациентом, и не делайте мне больную голову.

Мария Моисеевна демонстративно развернулась и вышла из процедурного кабинета. А Борис Сигизмундович, внимательно стал рассматривать оба снимка, сравнивая их между собой, что бы самому убедиться, что оба снимка одного и того же черепа. И не найдя ни малейшего повода усомниться, отложил снимки в сторону, обратился к Соне:

– Сонечка, узнай, пожалуйста, в которой у нас палате Миша Петров. Нет-нет, постой. Вместе к нему сходим.

Борис Сигизмундович вместе с процедурной медсестрой вошли в палату, где лежал их пациент, Миша Петров. В палате было тихо. Миша лежал на спине, уставившись в потолок. На входящих он не реагировал.

– Миша. Михаил, – тихо спросил врач, – как вы себя чувствуете, а голубчик.

Пациент не реагировал. По нему было видно, что он не спит, но его мысли далеко, совсем далеко, отсюда.

– Он так уже два часа лежит, – сказал сосед по палате.

– А до этого. До того как замолчал, он говорил, что-либо.

– Говорил, и даже неплохо говорил, но потом спросил какое сегодня число и как посмотрел на себя в зеркало – замолчал.

Врач поводил перед лицом Миши своим молоточком, пощёлкал перед глазами пальцами, прикрыл и открыл ладонью его глаза, провёл торцом молоточка по стопам и по локтевым сгибам, и сказал:

– Сонечка, организуй, пожалуйста, каталку. И доставь его срочно в процедурный кабинет.

В процедурном кабинете, лёжа на хирургическом столе, Миша Петров в очередной раз подвергся всем стандартным медицинским манипуляциям. Измерены были температура, давление, сделана кардиограмма, и все показатели были в норме. Прямо совсем, классически в норме. Кроме одного, пациент никак не реагировал на внешние раздражители. Как будто его нервная система жила, но где-то отдельно, а центральная нервная система вообще не подавала признаков жизни.

– Апаллитический синдром, – заключил врач. – Но, что самое удивительное, ни внутричерепной гипертензии, ни субарахноидального кровоизлияния я не наблюдаю. Сонечка, сними с больного эту повязку, я думаю, что обильного кровотечения больше не будет.

Процедурная сестра разрезала завязки повязки „чепца”, сняла и удалила остатки бинта, и ахнула.

– Борис Сигизмундович… – пауза. Сонечка на мгновение остолбенела. – Борис Сигизмундович, вы только посмотрите, рана… её нет.

Врач осмотрел место травмы и удивился не менее. На месте раны была тонкая розовая полоса со следами зелёнки по краям, а нитки хирургического шва просто лежали поверх бывшей раны.


К больному в экстренном порядке была вызвана главврач больницы.

– Вера Васильевна, этот пациент поступил к нам сегодня. В 9:30 сделана ПХО. Больной пришёл в сознание. Для открытой проникающей черепной состояние было стабильным средней тяжести. Сделано два снимка. Вот первый, до операции. А вот второй, после... И как видите, результаты удивительные. Но самое поразительное... Да вы сами посмотрите на состояние шва. – Борис Сигизмундович говорил сбивчиво и сумбурно. – И это через три часа после ПХО.

Главврач была женщина в возрасте, далеко за шестьдесят. Но в свои годы сохранила подвижность в теле и живость ума. И главное, чувство юмора.

– И что, сейчас он в вегетативном состоянии.

– В вегетативном, – подтвердил Борис Сигизмундович.

– И вы утверждаете, что на месте этого свежего рубца, три часа назад была рваная рана.

– Да. И первый снимок это подтверждает.

– Чудеса, да и только, – искренне удивилась Вера Васильевна. – Заживает, прямо как в сказке, не по дням, а по часам.

– Так может мы его, как в сказке, живой водой окропим, – тихонько и робко подала свой голос медсестричка.

– А попробуйте, если у вас есть такая, живая вода. Хуже не станет, – толи в шутку, толи в серьёз, сказала главврач.

Сонечка взяла со стола графин, плеснула в свою чудную ладошку немного воды и взбрызнула на лицо Миши. Дыхание пациента на мгновение приостановилось, затем он сделал глубокий вдох и моргнул ресницами.

Удивления у присутствующих не было предела. Теперь ступор наступил у медперсонала. Тем временем больной шевельнул рукой, головой и попытался приподняться.

– Лежите, лежите, – сказала главврач. – А вы, милочка, отдайте содержимое этого графина на экспертизу, вдруг там и, правда, живая вода.

– Михаил, как вы себя чувствуете.

Миша, кажется, не понимая, где он сейчас находится и что это за достойное собрание вокруг него.

– Нормально я себя чувствую, – удивлённо произнёс он. – А что это со мной было.

– Вы что ничего не помните, или если что помните – расскажите.

– Да, помню, утром зашёл в школу, разделся, а дальше всё… я здесь.

Тут в процедурный кабинет вошёл, а точнее вбежал, молодой парень в белом врачебном халате и марлевой маске спущенной на подбородок. Вбежал, увидел главврача и остановился, как от неожиданного явления.

– Ну, что у вас, Денис Сергеевич, – спросила Вера Васильевна, после непродолжительной, но не ловкой паузы. – Вы чего затормозили, меня не ожидали увидеть. Так если я лишняя, я выйду.

– Нет-нет, Вера Васильевна, я тут заключение принёс… – парень явно смущался, или чего-то боялся.

Главврач сама взяла из рук начальника лаборатории листок и прочитала.

– А-а-а! Анализы крови Петрова, как раз кстати, – и вчиталась в текст. – А что, перед операцией анализ крови Петрова не делали? – как бы мимоходом спросила она.

– Делали. Вот заключение, – сказал Борис Сигизмундович. И потянулся к истории болезни.

– Это я делал, – сказал начлаб. – И первый, и второй раз. Первый раз делал экспресс методом, по стандартным сывороткам, группа крови по системе АВ0 соответствовала АВ– отрицательная, сами понимаете, редкая группа. И по этому, второй раз, для подтверждения, я проверил методом с цилоклонами анти-А и анти-В. И вот…

От слов лаборанта «АВ– отрицательная», меня аж передёрнуло. У меня, Алексея Бондаря, была А+ положительная, одна из трёх самых распространённых в мире групп крови. А дальнейший разговор медперсонала, вообще, поверг меня в шок…

– Так, вы хотите сказать, – Вера Васильевна напряглась от своей, неожиданной догадки, и по её телу пробежал лёгкий холодок. Да так, что это стало заметно всем присутствующим. – Вы хотите сказать, что группа крови не подтвердилась?

– Да.

– А переливание делали, – торопясь, обратилась она к врачу.

– Нет, не делали. Не было необходимость. Давление, сердечный тонус были в норме.

Вера Васильевна облегчённо выдохнула.

– И что там с группой, теперь, – спросила она у начлаба.

– У него пятая! группа крови.

– Что!!! – этот вопрос прозвучал в три голоса.

– Точнее, одновременно определяются все четыре группы крови. Как будто это не кровь одного пациента, а коктейль, смесь всех групп крови. Причём, нет ни каких признаков взаимного отторжения. И это при отрицательном Резусе.

– Мало нам такого сверх быстрого заживления, так ещё и пятая группа крови… – этот вопрос прозвучал от Бориса Сигизмундовича.

– А может в этом и есть разгадка нашего феномена? – спокойно и загадочно сказала главврач. – А вы, Денис Сергеевич, напоминаю, что вы обязаны соблюдать врачебную тайну. Никогда, и никому не рассказывайте, что сейчас узнали. Повторяю – ни где!, никому!, и никогда! Всё, идите.

И когда за начальником лаборатории закрылась дверь, Вера Васильевна рассказала:

– Однажды, я столкнулась с удивительным, невероятным случаем. К нам, по скорой, поступила маленькая девочка, с ножевым ранением, на первый взгляд несовместимым с жизнью. Как объяснили родители – бытовая травма, девочка прыгнула на кровать, в которой, случайно, лежал кухонный нож. Нож пронзил лёгочную артерию и сердце. Но, при таком ранении она была жива и даже в сознании. Как и положено в таких случаях, требовалась срочная операция и переливание крови. Был сделан экспресс анализ и, так же как и сейчас, группа крови не определялась. И, так же как и сейчас, заживление происходило прямо на глазах. У меня прямо в руках срастались соединённые ткани. Через два дня у девочки не было никаких следов хирургического вмешательства. Совсем ни каких, даже шва, даже маленького рубца. Это был невероятный, не мыслимый случай. И естественно, я рассказала всё её родителям, да и с коллегами поделилась. Но, ни у кого из родителей такой группы крови… Нет! не так. Такой аномалии в крови – не было. И это моя непростительная ошибка, – Вера Васильевна вздохнула, и продолжила. – Через неделю, в этой семье случилась большая трагедия. И я до сих пор виню себя в этом. Отец, если только можно его так назвать, узнав о том, что у ребёнка группа крови не соответствует ни его группе, ни группе крови матери, заподозрил супругу в неверности. Был большой домашний скандал. Этот негодяй, долго избивал маму, а потом нанёс ей восемь ножевых ран, от чего она и скончалась. Папашу посадили, и надолго, дали ему десять лет. А сейчас, бабушка этой девочки, лежит у вас в неврологическом с инсультом, и нет никакой надежды…, ну вы понимаете… У девочки очень необычное и ласковое имя – Лея. А я, каждый раз, как вижу её, моё сердце сжимается от той, моей, непростительной ошибки. Прошу вас, коллеги, забудьте о нестандартной группе крови и никому об этом не рассказывайте. Я не просто прошу, я требую – НИКОМУ.


Вера Васильевна легонько потрепала меня по щеке, наклонилась, и тихонько сказала:

– Выздоравливай, Миша, и всё будет хо-ро-шо!


В тот же день, 16:15.

Московская обл., г. Химки, Ленинский проспект, д. 14.


В палату вошли два посетителя. Бабуля и… Из памяти реципиента сразу всплыл этот образ. Моя любимая бабушка. Да, теперь уже моя. А позади неё возвышалась худющая девица в накинутом на плечи белом халате, поверх школьной формы.

Память реципиента подсказывала только одно: Зайка. В остальном был провал. Надо быть осторожней с ней, как бы не накосячить. А то не понятно, кто она и какие у нас отношения. Как я помню у „капитана Петрова” братьев и сестёр не было. А в ином статусе, для девушки, припереться в первый же день в больницу к парню, это уже отношения.

– Мишенька, да как же так. Убился родненький, – неслись причитания и оханья от моей бабушки. Таких словесных нежностей, изливалось ещё около пяти минут, за время которых я украдкой рассматривал её спутницу.

Девушка была значительно рослая, наверное метр восемьдесят, не меньше, тонкая-звонкая, длинношеяя. Типичная нескладная фигура для пятнадцатилетней девочки переростка. Лицо было серьёзное, бровки домиком, серо-зелёные большие глаза, нос прямой, ноздри слегка покрасневшие, должно быть от мороза. Завершал овал лица маленький остренький подбородок. Большие, серо-зелёные глаза, чётко очерченный овал лица и линия подбородка – все это в сочетании с веретенообразной фигурой наводило на мысль о стрекозе, но не беззаботной «попрыгунье», а серьёзном хищнике мира насекомых, грозе мошек и букашек. Впечатление усугублялось привычкой смотреть слегка исподлобья и иногда прорывающейся властностью характера. В этот момент я невольно почувствовал себя той самой букашкой, на которой с недобрыми намерениями остановился фасетчатый взгляд хищника. Плечи узкие, руки тонкие длинные, грудь, если это можно так назвать, была абсолютно плоская, без каких-либо намёков на сексуальность. А вот ноги… за распахнутыми полами больничного халата, из-под абсолютно короткого школьного платья видны были ноги, ровные и стройные ноги, вызывающие самые откровенные фантазии, ноги достойные самых изысканных моделей. Их не портили даже простые толстые трикотажные колготки коричневого цвета. Интересно, это она так выпендривается, с длиной юбки до верха приличия бедра или это мода сейчас такая? Если мода, то я горячо «за». Довершали образ, два хвоста прямых тёмно-каштановых волос, туго стянутых на уровне оттопыренных больших ушей. Если это моя девушка, или она считает себя таковой, то я пропал.

– А я тут поесть принесла. Целый день не кушал, ведь. Да я на всех принесла. С больничных то харчей оголодать ведь можно. Я то знаю, – засуетилась бабушка.

В её руках посудно загремела большая хозяйственная сумка. С прикроватной тумбочки, мгновенно, было сметено всё не нужное и выставлены кастрюля, миска, чашка, трёхлитровая банка с компотом, и так далее.

– Так, граждане больные и выздоравливающие, без излишнего стеснения, подходим, берём, желательно со своими тарелками. Тут картошечка, варённая с укропчиком и котлетки, имеются, подходим, подходим, – командовала она.

Дух варёной картошки и жареных котлет живо напомнил мне о не выпитой чашечке кофе, там… утром, в кафе. И всё, во рту сегодня не было ни крошки. На этот картофельно-котлетный дух потянулись все, и алкоголичного вида мужик, и Лев Борисович. А я и так раньше всех налегал на кушанья. А компот…, компот был превосходный, ещё тёплый, даже можно сказать горячий. К концу пищераздачи, бабуля собрала использованную посуду и направилась к раковине умывальнику в углу у входа в палату.

Воспользовавшись временным отсутствием бабули, Зайка присела ко мне на край кровати и положила свою руку на мою. О, сколько в этом невербальном жесте было нежности.

– Ты как, – застенчиво и нежно, спросила она. Голос у Зайки был низкий и грудной. По девушке было видно, что её раздирают противоречивые чувства.

Бабушка быстро справилась с мытьём посуды и, положив всё в сумку, сказала:

– Пойду, поищу врача. Поговорить надо, – и вышла из палаты.

Зайка оживилась и уже более раскованно спросила:

– Давай, рассказывай. Ну не верю я, что ты сам, без посторонней помощи, с лестницы загремел. Ты вон этим летом как с вышки в воду прыгал, сальто крутил. У тебя же координация как у циркача…

Повисла немая пауза. Я глядел на девушку и молчал, собираясь с мыслями.

– Ты только никому не говори, совсем никому, договорились, – я вопросительно посмотрел на девушку.

– Ладно. Никому, – тихо, по заговорчески, произнесла она.

– …

– Правда, правда. Я никому…

Делать было нечего, а ситуацию разруливать надо. До чего же память реципиента избирательна, помню малозначимые события из его, ну то есть теперь уже моей, жизни. А девушку, что влюблённым взглядом смотрит на меня, не помню.

– Я не помню, – тихо произнёс я.

– …

– Я совсем ничего не помню. Даже тебя.

– …

– При взгляде на тебя вертится одно имя: Зайка. Но я не понимаю, к тебе ли это относится.

– Петров. Ты не безнадёжен. Зайка – меня так зовут. Зоя Зайкова, будем знакомы. И девушка протянула мне руку, кокетливо прижав голову к плечу.

– «А она мила», – подумал я.

– Зоя… Зоинька, пожалуйста, по быстрому, это моя бабушка, как её зовут. И вкратце все события, что сегодня произошли, – умоляюще попросил я.

Надо отдать ей должное, Зайка, была весьма проинформированной девушкой. И умела кратко, но ёмко, известить меня о прошедших событиях. Упомянув всех действующих лиц и дать им свои описания и характеристики.


Там же, 23:00.


Вечером, с метелью падал снег, а уже в начале ночи под безграничной и насквозь холодной темнотой, под не чётко виднеющейся полной луной, всё вокруг уже было укрыто лёгким белым, сверкающим под лунным светом снегом.

Пациенты палаты спали, когда я встал с кровати и подошёл к умывальнику. Там, над умывальником висело зеркало с трещинками и проплешинами на амальгамном слое. С зеркала на меня смотрел юноша лет шестнадцати, но выглядел он несколько старше. Можно было принять его за студента первого или даже второго курса. Рост, не маленький рост, больше, чем метр восемьдесят. Худощавый, но не худой, с широким костяком плеч, чётким рельефом грудных мышц, а пресс… кубики. Мишка, ты где так накачался, или тебя так природа одарила. Лицо ровное симметричное, нос прямой не крупный, глаза серо-голубые, тонкие, вытянутые горизонтально губы, и завершал картину средне-крупный волевой подбородок. На голове густые тёмно-русые волосы с проплешиной на макушке. Это врач состриг перед операцией. Да… у Мишки была шикарная причёска, а теперь состричь почти налысо придётся.


26 декабря 1974 года, 08:30.

Московская обл., г. Химки, Ленинский проспект, д. 14.


Утро. Я стою у окна своей палаты и смотрю вдаль.

Яркие утренние лучи солнца разбудили меня. Там, за окном, свежий морозный воздух растворился в голубом пространстве неба, но ещё оставались лучистые следы его невидимых белых нитей, да и они растворялись, удаляясь за канал, туда вдаль, где за горизонтом, воздушными белыми клубами парил теплóм большой город. Там была Москва. Иней. Иней всюду: на ветвях, стволах деревьев, на проводах, на стенах домов, на заборах.

С третьего этажа больничного корпуса был виден весь двор и далее, за забором, линия бетонных гаражей, что выстроились на задворках больничных корпусов. А дальше, за речкой Химкой, шла несуразная череда мелких, покосившихся и вросших в землю дощатых бараков, что оставались пережитком времён строительства Химкинского железнодорожного моста и канала имени Москвы. Это уродливое родимое пятно на теле города, именуемое в простонародье „План”, было рассадником алкоголиков, гопников, тунеядцев и бывших зеков. Откуда такое народное название:

В те самые времена, когда мост и канал ещё строились, над дорогой, у въезда в посёлок установили монументальный плакат, напоминающий триумфальную арку с надписью «План первой пятилетки выполним досрочно». Затем, слово «…первой…», заменили на «…второй…», потом на «…третьей…», а после войны, все буквы, кроме «План…» исчезли совсем.

Так исторически получилось, что для больших строек социализма, при отсутствии в достаточном количестве строительной техники, всё компенсировалось огромным количеством неквалифицированных рабочих рук. Эти рабочие руки, как пылесосом, высасывались из близ лежащих и отдалённых деревень, и мелких городков. И контингент это был – крестьянский, с их укладом и общинно-загульными традициями, с их примитивным деревенским менталитетом. А по окончании стройки никто и никогда уже не возвращался к себе на малую родину. Так и жили годами и десятилетиями, прозябая в тунеядстве, или пристраиваясь на неквалифицированные рабочие места, грузчиков, дворников, землекопов. И было пьянство: запойное, загульное, беспросветное пьянство этой братии.

В этой среде рос мальчик, плод очередного пьяного загула местной девицы Нюры и заезжего гастролёра Валоева Гогия, бывшего зека по кличке Гойя, прозябавшего между очередными отсидками. Мальчик рос, и с малых лет принимал, впитывал в себя быт и понятия блатного мир. Ещё, будучи в детском саду, он на простой детский вопрос: „кем ты мальчик хочешь быть”, отвечал: „Вором в законе”. С младшего школьного возраста, Валоев Игорь Гогиевич, был резким и вспыльчивым, как все полукровки кавказских гопников. Но, по традиции школьных прозвищ, кличку имел по фамилии, что не совсем отражало его вспыльчивую и властную черту характера – Вялый.


Там же. В тот же день, 09:45.


После скудного больничного завтрака, щедро сдобренного домашними пирожками и творожной запеканкой, я сказал себе: всё – жизнь удалась, и как дисциплинированный больной улёгся на заправленную постель, стал дожидаться утреннего врачебного обхода. Ждал я не долго, минут пятнадцать. Лечащий врач зашёл в сопровождении постовой медицинской сестры, бегло осмотрел всех остальных пациентов, задав им, очередные малозначимые вопросы он направился ко мне.

– Ну, молодой человек, у вас есть вопросы с идентификацией вашей личности. – Задал он вопрос, не относящийся к стандартным вопросам при обходе. Чем поставил меня в тупик, от возможных вариантов ответа.

– Да, нет, наверное, – неуверенно произнёс я.

– Так да, или нет, или наверное, – с этого момента я понял, что всё в порядке и врач просто шутит. – Ну-ка покажите вашу макушку.

–…

– Невероятно.

Врач обернулся к медсестре.

– Карточку. Что у нас с назначениями. Да всё верно, – произнёс врач. И далее, к медсестре: – Как сделаете все назначения, прошу этого больного опять на рентген. Направление я напишу.

– Вот бы все так… – многозначительно и как бы для себя сказал врач, и в задумчивости вышел из палаты.

А далее была капельница, получасовое лежание с катетером в руке. И очередное ожидание каталки и санитара.

Снимки головы принёс невысокого роста медбрат и почему-то отдал не врачу, и не на пост к дежурной медсестре, а молча положил у меня на тумбочку. Не проронив ни слова, он удалился.

Как дипломированный, и с немалыми учёными степенями медработник профильной специальности, я не мог не полюбопытствовать, и посмотрел эти снимки. Нет, ничего угрожающего я не увидел. Напротив, там были снимки абсолютно здорового человека. И если бы я не знал анамнез заболевания, то был бы спокоен, от слова совсем. Но я знал. И меня это напрягало. Во-первых, моё самочувствие в настоящий момент. Я не чувствовал ни каких болей, вообще ни каких. Наоборот, моё тело было налито, насыщено, переполнено силой и энергией. А во-вторых, меня напрягали сроки, в которые произошло это моё выздоровление и преображение организма. Даже принимая во внимание, что я нахожусь в теле молодого, здорового и физически крепкого подростка, это не нормально.

А о какой нормальности может идти речь, я стареющий, лысеющий, потрёпанный жизнью мужчина, житель начала двадцать первого века – оказался в теле подростка пятнадцати с половиной лет, да и к тому же во второй половине двадцатого века.

Бред. Посмотри в зеркало, увидишь другое, и это будет факт.


30 декабря 1974 года, понедельник, 09:30.

Московская обл., г. Химки, Ленинский проспект, д. 14.


Моё столь стремительное выздоровление не осталось не замеченным. На пятый день моего пребывания в больнице осмотреть меня собрался большой консилиум, как из местных врачей, так и из Московских учебных и центрально значимых медицинских учреждений. Осмотр проходил в актовом зале больницы, так как желающих, посмотреть и поумничать при осмотре, собралось не менее десятка светил медицины.

Я, из последних сил, сдерживался от комментариев и встречных высказываний. Некоторые гипотезы и предположения были настолько нелепыми, но произносились со ссылками к таким светилам медицины, что мои начальные преклонения пред этими авторитетными именами пали безвозвратно в самые низы профанации. Примерно через час эта экзекуция закончилась. И вывод был для меня вполне утешительный: пациент практически здоров, но поступает на амбулаторное лечение по месту жительства с обязательным ежедневным посещением врача.


В тот же день, 13:15.

Московская обл., г. Химки, проспект Мира, д. 18/5.


Уладив все больничные формальности, получил в гардеробе приёмного отделения верхнюю одежду и школьный портфель, я вышел из больницы. И у меня очередная проблема. Память реципиента даёт информацию о моём домашнем адресе текстом, ну типа: г. Химки, проспект Мира, дом 18/5, квартира 87. А я не представляю даже в какую сторону мне идти. Но благо я в России, а тут „язык, до Киева доведёт”. Изобразив из себя приезжего, спросил у первого встречного. Оказывается, не далеко, идти не более десяти минут.

И вот я у дома, последний шестой подъезд, третий этаж. Ключ в кармане пальто, возможно от квартиры, пробую, подошёл. Пахнет борщом и котлетами. Бабуля крутится у плиты. Но сначала в ванну. Обед потом.

– Мишенька, тебя выписали. Родненький. А я тут кручусь, к тебе собираюсь. Ты заходи, заходи. Я обед как раз сварила.

– Здравствуй Бабуля, – сказал я, приобнял и чмокнул её в щёчку.

– Ой, Мишечка, аж на слезу пробило. – Ну, видно не избалована она была Мишкиными нежностями.

– Хорошо, хорошо. Но сначала в ванну. Колонка включена?

Вот теперь сработали мои послезнания. Да ведь я был здесь, в прошлой жизни. В середине девяностых, когда ездил в Москву, поступать в ординатуру, тогда я встречался с Михаилом. Мы приезжали сюда, в Химки, и я даже оставался здесь ночевать. Из той встречи, я помню, что Мишина мама всю жизнь проработала проводницей в поездах дальнего следования, а когда на пенсию вышла, то работала здесь в местной железнодорожной кассе. А вот бабулю я не помню.

– А что, мама в рейсе, – спросил я.

– Да. Она сегодня должна приехать.

Ванна, душ. Какое блаженство помыться в домашней ванной.

– Мишенька, я по магазинам. Обед на плите, – услышал я из-за двери. – Тебе что-нибудь купить…

– Да! Зубную щётку. Я свою оставил в больнице…

Как хорошо, что телефонный звонок не прервал мои ванные процедуры и кухонные упитывания.

– Алло.

– Миха, привет, это Жека, – как хорошо иметь дело с людьми, которые хотя бы так представляются. А то скажут: „Привет, это я”. А ты догадывайся потом, кто такой „я” говорит с тобой.

– Миха, ты дома, я сейчас заскочу, – и на другом конце повесили трубку.

Из памяти реципиента всплыло одно, это мой друг Жека, он же: Белов Евгений Николаевич, мой одноклассник и живёт со мной в одном доме. Значит, через пару минут он будет у моей двери.

Звонок в дверь.

– Миха, здорово, – Жека вошёл и на ходу скинул не зашнурованные ботинки, которые так и остались валяться посреди прихожей. А шапку, не глядя, закинул на верхнюю полку вешалки. Очень высокий, крупный парень, с небольшим курносым носиком, усыпанным неяркими веснушками, тёмно-русой с рыженой шевелюрой и маленькими светло-карими глазками. Из памяти всплыл образ Шуры Балаганова из фильма «Золотой телёнок» в исполнении молодого Леонида Куравлёва.

– Ну, у тебя и причесон. Хаер придётся состричь. Обрастать долго будешь. Прикинь, в субботу в школе дискач новогодний был, так там Дыба, ну тот, что из 9А, нашу Тузю пригласил и в танце под платье к ней полез. Так мало того, что она ему прямо там, на месте по роже врезала, так ещё и наши пацаны, из нашей кодлы, ему рожу набили. А он, после дискача, своих „плановских” притаранил. Ну и махач знатный был… Жаль, ты в больничке был, а то бы Дыба так не наглел. Умеешь же ты всех в рамках держать.

Из глубин памяти реципиента тут же всплыл образ очень красивой девушки, Наташи Туссеннен, не по годам развитой, полностью сформировавшейся молоденькой стервы, терроризировавшей всё мужское население нашей школы, аж до самого выпуска.

Как хорошо, что меня не заваливают глупыми и банальными вопросами. А самостоятельно валят обильной информацией.

– И тебе, Жека, здравствуй, – сказал я. От чего мой собеседник застыл, не понимая юмора.

Мы зашли ко мне в комнату, где Жека тут же плюхнулся в широкое кресло и, по-барски, там развалился.

– Ты лучше скажи, кто мог меня на больничку так определить, что я ели концы не отдал.

– А ты не знаешь? Ты и в правду не знаешь, или прикидываешься.

– Зуб даю. Век воли не видать, Тут помню, а тут, как отрезало… – отозвался я кодовой фразой.

– Да ладно. Я то думал, как оклемаешься, разборки будут. А тут ещё розыск учинять придётся.

– А что в школе училки по этому поводу говорят.

– Да маразм устроили они по этому поводу, полный. Комиссия из ГорОНО и из милиции была, так они заявили, что ты сам за шнурки свои зацепился, а потом сам с лестницы вниз головой метнулся. Во дебилки.

– Не может быть, – удивился я.

– А ещё, в тот же день после тебя, к нашей ЛеоЛене „скорую” вызвали. Говорят инфаркт. Может ещё оклемается, но вот в школу уже не вернётся. А жаль, классная она тётка была.

– Так мы в одной больничке отдыхали, – ответил я, хотя совершенно не помню кто такая ЛеоЛена.

– Не. Её сразу в кардиологическую клинику в Москву увезли.

Тут щёлкнул дверной замок, и в квартиру вошла мама.

– Мишанька, ну здравствуй.

Мама вошла и с порога прильнула ко мне. Ох, до чего ж красива и хороша эта женщина. Молодая ещё женщина. Помню её в середине девяностых, она тогда только на пенсию вышла, красота её ещё не поблекла и выглядела она, даже для своего возраста, совершенно очаровательно. А сейчас – просто СНОГСШИБАТЕЛЬНО!

– Что тут у тебе приключилось. А то я у подъезда соседку из восемьдесят первой встретила, так она сказала, что ты в больнице. Здравствуй Женечка, – заметила она одноклассника.

– Мам, привет, да всё нормально. Я уже дома.

– Тёть Лид, здравствуйте. Ну, я пойду… – отозвался Жека и стал одеваться домой.

– Мам, ну сказал же, всё нормально. В школе на ступеньке поскользнулся и вниз. На голове только царапина была, а врачи смотри, какую плешь выстригли. Теперь стричься почти наголо придётся, – забалтывал я её.

Мама с недоверием нагнула мою голову и стала рассматривать плешь. Не увидев ничего опасного и для верности, ощупав меня всего, она вроде, как успокоилась. Далее, пока она раздевалась, шли банальные вопросы: про учёбу, и про спортивную секцию. Я отвечал уклончиво или односложно. Но и таких ответов ей было достаточно.

Мы разошлись по разным комнатам, она к себе переодеваться, я к себе осваиваться на новом месте.

Моя комната… Узкая и вытянутая к окну, метров десять не больше. Но вполне просторная, так как абсолютно аскетичная. Слева у входа шкаф, у окна письменный стол и широкое раскладное кресло, справа простая кровать лежанка, и всё. Чисто. Даже очень чисто. Интересно, это Мишка так поддерживал чистоту, или бабушка убралась, пока я был в больнице. На письменном столе ровная стопка книг, учебники для девятого класса, рядом стопка тетрадей. Тут я вспомнил о сумке-портфеле, что остался в прихожей. Ага, вот он. Устроившись поудобнее в кресле, я извлёк оттуда дневник. Интуиция подсказывала, что я сейчас узнаю о Мише, то есть о себе, много нового и интересного. Открыл. Почерк… отвратительный – «как кура лапой» – с таким почерком прямой путь в медицинский... Да, я помню, получал несколько писем от Михаила, но я не думал, что у него в детстве было всё на столько ужасно. Корявые буквы разной высоты пьяно шатались в строю. А замечания… Красными чернилами, как крики души: «Качался на стуле, сломал стул», «Опять качается на стуле», «Пришёл без сменной обуви», а вот интересная запись: «В классе был, но на уроке отсутствовал». Ладно, будем решать проблемы по мере их поступления. Полез в конец дневника. За первую четверть, «тройки» были по химии, а так же по английскому, русскому и литературе. Да, писателем или дипломатом мне не быть… Остальное, слава богу, «четыре – пять». Пролистал две последней недели второй четверти. Оценки разные, не отличник, это хорошо. Алгебра, геометрия, физика – только «четыре и пять», русский и литература – сплошные «тройки», химия – стойкая «тройка», ну с химией и биологией у меня без проблем, сам могу эти предметы преподавать. Английский, удивительно!, но во всём дневнике нет ни одной текущей оценки по английскому, только четвертная «тройка». Хорошо, что у Миши английский, а не какой-то там французский или немецкий. У меня и в школе, и в медучилище, и тем более, в академии был английский. Да, к тому же и практика у меня была хорошая, полгода в Лондоне стажировался. Сейчас каникулы, значить я имею десять дней, что бы войти в курс школьной программы и не выглядеть на уроках полным кретином. Да и вообще, надо учёбу вытягивать. Тройкам – бой. Хороший лозунг, где-то я его уже слышал. И так, когда мне в школу, заглянул я в дневник, до десятого января расписание не заполнено, а только на пятницу и субботу. В пятницу меня ожидают геометрия, физкультура, химия, английский и биология.

А что у Мишки, то есть у меня, с одеждой? В шкафу… ух ты, да я богатенький „Буратино”. Костюм с жилеткой „тройка” тёмно-синий, импортный, с каким-то гербом на накладном кармане, ну очень солидный. Ещё пара брюк и джинсы!, такая редкость в эти годы. Только у мажоров и фарцовщиков были настоящие Levi’s. Рубашки, футболки, галстуки, аж четыре штуки, не у каждого солидного мужчины в те годы было хотя бы два галстука, а тут целых четыре. Из обуви: туфли – Югославия, чешские кроссовки – Воtаs, ботинки зимние Salamander на меху, а вот ещё одни, Цебо, в коробке, не ношеные. Откуда? Немного поразмыслив, я предположил, мама проводница в поездах дальнего следования, от Москвы и до … А по маршруту, идёт товарообмен и движение дефицита почти бесконтрольное. В Одессе – джинсы, в Риге – туфли, в Барнауле – дублёнки, и так далее.

Справа за дверью самодельная „шведская стенка”, перекладина и некоторый другой спортивный инвентарь. Даже „боксёрская груша” имеется. Вне всякого сомнения, Михаил был мальчиком спортивным.

«Обязуюсь!!! Буду заниматься спортом. И обязательно по утрам зарядка и пробежка. Честное слово». – Пообещал я сам себе.

Хорошо бы узнать, где и каким видом спорта занимался Миша. Мама, что-то говорила, о спортивной секции. Надо бы аккуратно узнать подробнее.

Бабушка вернулась не скоро. Часа через два-три. За это время мы с мамой успели осмотреть и примерить новогодние обновки, мне спортивную шапочку Adidas, бабушке, новое зимнее пальто с меховой подкладкой. А себе, мама привезла финские зимние сапоги, она так им радовалась, аж светилась вся, но они оказались ей малы, в пальцах было узкое пространство, от чего нога зажата, как в тисках. От огорчения пошли на кухню, пить чай.

Чай пили с бабушкиными творожными ватрушками и говорили, говорили, говорили. Наговорились обо всём, и обо всех. До чего же приятная в общении эта женщина. Я, конечно же, не воспринимаю её за свою маму, а вижу в ней только молодую красивую женщину, ну очень привлекательную, лёгкую в общении, сексуальную. Это говорит мой истинный возраст, ведь она сейчас, моложе меня, того, из прежней жизни, больше, чем на двадцать лет.

– Мишань, что-то ты так разговорился, как будто, не с мамой разговариваешь, а с лучшей подружкой. И речь твоя совсем другой стала, без твоих немыслимых жаргонизмов. Ты говоришь, как будто, флиртуешь со мной, – мама заулыбалась, а глаза её светились счастьем.

– Да вот, как по голове ступенькой получил, так жизнь свою переосмыслил, можно сказать, за ум взяться.

Тут в квартиру ввалилась бабушка. Именно, что ввалилась. Да вместе с ёлкой.

– Лидочка, приехала. А я вот ёлку купила. От самой станции волоку. Новый Год ведь завтра. А у нас так ничего и не приготовлено.

– Ой! Мама, давай, давай. Миша, помогай бабушке. Надо бы ёлку на крестовину поставить.

– Я, …с радостью, да вот как с полки в поезде упал, да головой вниз, тут помню, а тут, как отрезало, ничего не помню… – произнёс я в очередной раз фразу из популярного в те годы фильма, – Я серьёзно. Ну, совсем не помню, где в нашем доме, какой инструмент лежит, помогайте вспомнить. Обязуюсь, до наступления Нового Года, вспомню всё.

– Да на балконе, если ветром не сдуло.

Мы весело рассмеялись. И я понял, шутка удалась, и при случае можно будет повториться.

Так с весельем и шутками, с запахом ёлки и мандаринов, да под салат оливье, начались наши предновогодние хлопоты. Маленькое домашнее счастье.


31 декабря 1974 года, 08:30.

Московская обл., г. Химки, проспект Мира, д. 18/5.


Утро. Сладко, до хруста в спине, потянувшись, прислушался к телу. Тело распрямилось упругой пружиной, что значит молодость... Прислушался: за окном послышался весёлый девичий гомон. Принюхался: а из кухни, до меня неслись такие завораживающие ароматы, что организм, тут же выделил доминантное желание. И это были не девушки, а еда! Я попытался выделить возвышенное, но доминантное – победило. Хм… Похоже, все-таки еда для меня самое актуальное желание. Ну, так-то оно и к лучшему – сейчас я точно найду, что пожрать, а вот девушку… за ночь в квартире она навряд ли завелась. Раньше, даже в молодые годы, такого у меня не случалось.

Тонкие иголочки „Силы” легонько прокалывали всё тело, мышцы вибрировали, а в голове царила непривычная для утра ясность. Эту бы хлещущую из меня энергию – да на мирные бы цели. Ну, тело, погоди! От потрясений отойду и впрягу тебя в нагрузки, взвоешь ещё. Надо будет составить программу физического развития, поддержания здоровья и интеллектуального роста. Предстоит период бурной молодости, а это оптимальное время для формирования личности. «И все же, каким видом спорта занимался Миша», – подумал я. – «И где». Ни каких намёков и подтверждений я в квартире не обнаружил.

Встал. Первым делом в ванну, помыться и зубы почистить. И опять, при взгляде на себя в зеркало, меня в очередной раз передёрнуло. И грустные воспоминания о „капитане Петрове” и о самом себе, чуть ли не до слёз, горьким комком подкатили к горлу. «Всё Алёшка, хватит скорбеть о себе, – подумал я, – ты живой и твой друг тоже, только в другой жизни. Радоваться надо, а не скорбеть». Собрал волю в кулак и решительно стал осматривать нового себя. Лицо, глаза, нос, рот, всё вместе и по отдельности, вполне симпатичная мордашка. Девушкам будет нравиться. Над верхней губой слегка темнеющий пушок первой мужской поросли. До ближайшей бритвы ещё года два, а то и три. Оскалился… Ровный заборчик крупных белых зубов.

«Кстати о зубах. Клянусь! Торжественно клянусь тщательно чистить их два раза в день и полоскать после каждого приёма пищи», – пообещал я сам себе. Встречаться со стоматологами, мне совершенно не хочется. Грустные воспоминания этой поры свежи даже через пол столетия.

С другой стороны, есть смысл проявить инициативу, дабы не доводить до худшего. В ближайшее время, надо к стоматологу самому сходить, в качестве профилактики. Ну что ж, раз уж я поклялся вести здоровый образ жизни, то часть планов можно начать осуществлять прямо сейчас. В ванной в стакане стоят три зубные щётки, тёмно-красная щётка – моя. Вчера, бабушка перед сном вручила. Свою то я в больнице оставил – примета такая…На полке у умывальника лежали два тюбика зубной пасты, «Апельсиновая» и «Поморин», привет из солнечной Болгарии. Взялся за «Поморин» и начал новый день новой жизни.

На кухне меня ждала записка:

Мишенька! На завтрак запеканка. На обед в холодильнике суп и котлеты. Макароны сваришь себе сам. Бабушка сегодня весь день на работе. Сметана в холодильнике, бери начатую банку. Я в Москву… по делам. Буду поздно.

Целую мама.

Заглянул в духовку, а там, покрытая золотой корочкой, слегка зажаристая, пышнотелая – запеканка. Заглянул в холодильник: литровая банка сметаны. Густая, такая, что ложка стоит, нежного бежево-кремового цвета. (Такой у вас, в XXI веке, уже нет, даже на рынке у частника не купите). Две большие ложки сметаны, поверх кулинарного шедевра, … подумал… подумал…, и плюхнул третью ложку, обильно засыпав, всё это песком, сахарным – разумеется… Завтракать пошёл в большую комнату, сел перед телевизором: надо бы побыстрее окунуться в жизнь социума и почувствовать себя его частью. Сиюминутно проскочила мысль: – «А где же пульт… Какой пульт!! Очнись! На дворе середина семидесятых». Пришлось вставать и идти включать телевизор в ручную.

Прогревшись с полминуты, «Горизонт» мерзко запищал и вывел на экран настроечную таблицу. Пришлось опять вставать, топать к телевизору и крутить тугой переключатель каналов. На четвёртом щелчке выпала «Утренняя гимнастика». Четыре девочки в трико и юбочках под бряцание рояля повторяли за тренером наклоны.

Некоторое время я с интересом наблюдал за ними, потом с лёгким вздохом развеял, появившиеся вдруг, эротические фантазии и с энтузиазмом взялся за вилку.

Дожевав запеканку, вернувшись на кухню, я взялся за газету, и начал с самого интересного, приступил к изучению программы передач.

Ещё не вчитавшись в газету, я каким-то верховым чутьём унюхал банку с зерновым кофе. Вот тебя-то мне и надо, золотце моё! Пока тянулся к заветной банке кофе, тут же рядом заметить, две медные турки и кофемолку. Отлично, всё необходимое в наличии. Две ложки тёмно-коричневых зёрен в кофемолку…, пять минут стараний, и… Тот самый кофе, тот самый вкус… Не самый ароматный, но привычно бодрящий, вкус знакомый с детства.

Встал у окна, грея ладони о чашку, и вглядываясь в жизнь перекрёстка проспекта Мира и улицы Победы. Предстояло придумать, как жить дальше, чтобы потом не было мучительно больно… Один раз я уже пожил, поплёвывая в вечность, больше не хочу.

Отставив чашку, начал нарезать круги по кухне, выплёскивая переполняющую меня энергию. Итак, передо мной две задачи. Одна тактическая – вжиться в новом теле, вписаться в социум, не вызывая у окружающих сильного удивления своим поведением. Тут есть сложности и без памяти реципиента мне не обойтись. А эта память, чаще всего молчит. Как сказала Ия: – «теперь в результате системной ошибки при „трансэкспортации”, в твоём теле будут сосуществовать одновременно два типа сознания. Твоё, Алексея, сознание определяет тебя как личность. В подсознании, на уровне инстинктов, твоё тело будет управляться специфическими навыками Михаила. Но доминировать, всё же, будет твоё сознание».

Вторая задача – стратегическая – ни много ни мало, защитить Вселенную от полного уничтожения, или как сказала Ия, от «Парадокса». И путь, и способ достижения моей цели мне не ясен. Смогу ли я это сделать без особых возможностей, или опять же, как говорила Ия – сверх способностей, которых пока нет и неизвестно, когда они появятся? Предположим, путь решения поставленной задачи просто ещё не проявился. Предположим. Буду исходить из этого, так приятнее. Иначе мне остаётся только плыть по течению, заново наблюдая за переформатированием общественного сознания, распадом страны, надвигающейся волной больших и малых военных конфликтов. И в конечном итоге войной на Украине.

Звонок в дверь грянул неожиданно, оторвав меня от моих безрадостных мыслей. Я изумлённо похлопал глазами: «Кого это черт принёс в такую рань?»

Вошедший первым Жека, как обычно, скинул ботинки посреди прихожей, вздёрнул на вешалку потёртую пилотскую куртку и зашвырнул шапку на полку, слегка косолапя, уверенно направился в мою комнату, освобождая место для Зайки.

– Миха, прикинь, иду я по двору, а тут Зайка у дома топчется, и войти не решается.

Зоя смущаясь вошла, и, разгребая себе пятачок для манёвра, отпихнула ногой брошенные посреди прихожей ботинки, начала снимать пальто. Я протянул руки, чтобы его принять.

– Ты это что? – удивлённо замерла она в неудобной позе.

– Пальто помогу повесить… – с недоумением откликнулся я.

– Да… Крепко ты приложился… – кривовато улыбнулась Зоя, и удивлённо покачивая головой. – Ты бы в школе ступеньку волшебную пометил?

– Зачем? – удивился я.

– А что бы потом, когда хорошие манеры опять забудешь, методом проб и ошибок волшебную ступеньку не искать. А то голова у тебя одна. Ой… Кофейком пахнет. – И Зайка потянулась на кухню.

– А хочешь, сварю тебе кофе по-турецки.

– Ты… – молчаливому изумлению Зои не было предела. – Ну, да, конечно.

Кофе, это конечно же хорошо, но надо бы ещё что-то, ну не супом и макаронами угощать гостей с раннего утра. Я открыл холодильник, осматривая содержимое. Так… план созрел моментально: сосиски, маринованные огурчики, брусок твёрдого сыра, томатная паста, горчица и, как я успел заметить, у окна большая кастрюля с дрожжевым тестом под бабушкины фирменные пирожки заготовлена. Удивлю я их обычной в наше время и совершенной экзотикой сейчас – пиццей. Кастрюлю на стол, отрезаю не большой кусок теста.

– Зайка, а ты поможешь.

– Я всегда – за. А что делать?

– Сейчас покажу. Я в старой «Работнице» недавно рецепт видел. Легче сделать, чем рассказывать. Кыш к умывальнику глистов с рук смывать! Жека, а ты чего в комнате застрял. Марш в ванну, руки мыть и тебе работёнка найдётся.


Первым на кухню явился Жека.

– Вот тебе кофемолка, а вот зерна, мели. А как перемелешь, так мели ещё раз.

– А сколько молоть.

– Много… Пока не устанешь.

Тут подошла и Зайка.

– А ты, Заяц, бери… – я не успел договорить.

– Я не Заяц, – оборвала меня на полу слове девушка. – Меня зовут Зоя, ну если хочешь, зови Зайкой, сколько раз можно говорить.

– Прости, забыл. Не сердись, как тебя не назови, всё равно ты милое создание.

От этих слов девушка опустила голову вниз, спрятавшись за собственными волосами, но покраснела аж до самих кончиков торчащих в стороны ушей.

А я продолжил.

– Зайка! Милая! Вот тебе доска, вот скалка, вот тесто. Его надо раскатать в тонкий блин.

Включаю духовку на подогрев, достаю дюжину сосисок, очищая от плёнки кожуры. А Зоя, тем временем, уже раскатала тесто в большой блин.

– Теперь переложи на противень этот блин.

Смазываю слегка противень подсолнечным маслом. А Зайка, намотав на скалку тонкий блин теста, ловко переложила его туда.

– А сейчас, тонкими колечками нарезай сосиски и огурчики.

А я, тем временем, замешиваю в известных мне пропорциях томатную пасту с горчицей, слегка посыпаю перцем, сушёным чесноком и другими пряностями. Всё эту смесь вываливаю на тесто и размазываю.

– А теперь поверх этого бутерброда надо разложить колечки сосисок и огурчиков. В шахматном порядке. Чем гуще, тем вкуснее. Но только не один на один.

Зоя быстро уловила суть процесса и включилась в работу. Колечки сосисок и огурчиков раскладывали споро, ловко и быстро. Беру тёрку и прямо через неё посыпаю наш шедевр крупными полосками сыра.

– Теперь надо слегка подвернуть края, вот и готово. Пиццу в духовку.

– Люблю повеселиться, особенно пожрать, двумя-тремя батонами в зубах поковырять! – нараспев произнёс Жека.

– Ребята, а пошли в кино на 12.00. Я афишу видела, в «Космосе» сегодня «Романс о влюблённых» идёт.

– Да ну. На фиг, на фиг. Одни сопли слезливые. Я вот в газете читал, что в «Родине» перед Новым Годом «Высокий блондин в чёрном ботинке» будут показывать. Французская кинокомедия, и в главной роли, ну этот, на рыжего кудлатого клоуна похож… – отозвался Жека.

– Пьер Ришар, – поправил я его.

– О да! На Пьера Ришара обязательно надо сходить. А любовь эту на фиг. – Жека выразительно поморщился. – Тьфу на эти мелодрамы.

– Жек, душа обязана трудиться, – наставительно заговорила Зоя, глядя на Женьку так, как смотрят любящие родители на дебильноватого сынка. – Мелодрамы надо смотреть, иначе так чурбаном неотёсанным и останешься. Будешь своей Валюшев кеды втихаря кнопки подкладывать да жёваными бумажками из трубочки в неё плевать.

– Зайка права, – поддержал я. – Вам с Валюшей «Романс о влюблённых» обязательно надо посмотреть, когда-нибудь. При чём, вместе, вдвоём. Обещаю, эффект от совместного просмотра будет… многообещающий.

Ни Зайка, ни Жека моего намёка не поняли или не расслышали.

– А ты что, этот фильм уже видел, – поинтересовалась Зайка.

– Нет, но читал рецензию в «Советском экране».

– Вообще, – мечтательно протянул Жека, – название фильма звучит интригующе. Вот было бы смешно, если бы Тузя в меня влюбилась до беспамятства, – вот бы я повеселился.

– Размечтался!

При слове, Тузя, я тут же вспомнил фотографию сногсшибательной блондинки с удивительно женственными формами. Это её я приметил, когда рассматривал школьные фотографии. Незабываемая девушка!

– О боги! – задохнулась Зайка от возмущения. – Когда они повзрослеют, наконец!

– Скоро, Зоя, скоро, – обнадёжил я её. – У нас сейчас возраст такой, интересный: девочки уже стали девушками, они мечтают о романтических отношениях, а мальчикам – до сих пор хочется на переменке через трубочки поплевать. Но это ненадолго.

Зайка с подозрением покосилась на меня взглядом и, чуть помедлив, сказала:

– Хм… Как-то странно ты заговорил. Ну-ка, ответь мне, что лучше – самому влюбиться или чтобы в тебя влюбились?

– Вот сказанула! – немедленно откликнулся Жека. – Дураку понятно – лучше, чтобы тебя любили!

Зайка с пренебрежением отмахнулась от него и попыталась перехватить мой взгляд. А я старательно высыпал кофе из кофемолки, делая вид, что не расслышал вопроса. Наконец, когда молчание уже неприлично затянулось, посмотрел ей в глаза.

– Ну, как, смотря с чьей точки зрения отвечать, – начал я. – Во-первых, кто должен отвечать на подобный вопрос, парень или девушка. Сочувствую той девушке, что задаётся подобным вопросом. А во-вторых… – тут я заметил, как Зайка потупилась и зарделась.

– Сочувствуешь… – только и смогла она сказать…, комок обиды подкатил к горлу девушке.

Зайка замолчала, резко повернулась к нам спиной и приступила к разглядыванию угла своего дома, что виднелся напротив за окном. Пряча, таким незамысловатым образом, поблёскивающие глаза, от накатившейся слезы. Жека вопросительно посмотрел на меня, а я почувствовал себя последней сволочью. Невольно обидел безответно влюблённую девчонку. Скотина же ты, Мишка.

Прелесть, ей-богу, чистейшая прелесть, чистейший образец. Жаль, что не мой типаж. Но если ей в будущем удастся немного разбавить властность женственностью, то от многочисленных ухажёров придётся отбиваться.

– Вы это о чём? – Жека вертел головой, пытаясь прочесть что-нибудь по нашим лицам.

Зайка быстро привела в норму свои чувства, повернулась ко мне, обеими руками ухватила меня за воротник рубашки, и…

– Ты что, с-с-скотина, – со зловещим присвистом начала она, – влюбился уже в кого-то? Ну-ка признавайся!

Я попытался вывернуться, но без приложения грубой силы это было немыслимо. И тогда я начал отмазываться:

– Да, что ты! Что! С чего ты решила?

– Да с того, что раньше за тобой такой рассудительности не замечалось. Ляпнул бы как Женька, что-то невпопад. Или ржал как лошадь. А ну, признавайся немедленно!

– А-а-а… Может, ума прибавилось, после удара?

– Да при чем тут ум! – От волнения Зайка аж подпрыгивала. – На этот вопрос и дурак правильно ответит, если он, хоть раз был влюблён!

– А логику ты совсем, напрочь отвергаешь.

– При чём тут логика. Любовь это чувство. И ответ проистекает из чувств.

– Я рассуждаю с точки зрения холодного ума, а ты – чувств. Но это тот самый случай, когда второе важнее первого.

– Правда? – Просветлев, она с надеждой заглянула мне в лицо. Ох и намаюсь я с ней…

– Правда, правда. Пока не влюбился…

Зоя некоторое время буравила меня взглядом, потом нехотя буркнула:

– Наверное, ты прав… – и сварливо полюбопытствовала: – И в кого это ты намерен влюбиться?

– О, разве тут можно предугадать? – начал я вдохновенно впаривать, хотя рабочая гипотеза на эту тему возникла ещё вчера при просмотре школьного фотоальбома. – Как звезды лягут, от меня мало что зависит. Это же инстинкт – он никого не спрашивает. Его не зовут, он сам приходит.

– Любовь – инстинкт? Ну, ты загнул, – протянул Жека.

– Ни малейшего сомнения. Хотя, признаю, тут все очень запутано. Для начала мы называем словом «любовь» два совершенно разных чувства. Они очень сильно различаются у мужчин и у женщин. По-хорошему, их надо было бы обозначать разными словами…

– Теоретик…, – фыркнула Зайка.

Мы замолчали, и каждый думал о своём. Да у девушек при первой любви такой накал чувств, такой взрыв эмоций, который никакой мужчина, никогда себе представить, и выдержать не сможет! Она нашла своего избранника – и все, точка! Дальше идёт сметающая всё стихия. А у меня в качестве щита от неё только куцее предложение дружбы в руках.

– Ой! Там у тебя этот… как его… блин с сосисками не сгорит?

Мы на корточках столпились и присели у плиты, зачарованно наблюдая, как сначала раздуваются, а потом начинают желтеть и розоветь колечки сосисок на пицце. Подсветку в духовых шкафах ещё не придумали, но окошко с термостеклом в дверце уже было. По неким, известным только мне признакам, я определил готовность продукта и торжественно, под всеобщее удивление извлёк невиданное из духовки. Выложив на большом блюде пиццу, я смочил её кулинарной кисточкой, заранее приготовленным соляным раствором с пряностями, разрезал на шесть равных долек и так оставил – остывать.

Вторую порцию удивления и восхищения вызвало моё умение приготовить кофе в двух турках одновременно.

Я налил воды в две турки и поставил их на огонь. Через три минуты вода в турках начала слегка мутнеть от восходящих пузырьков. Я уменьшил огонь и аккуратно рассыпал кофе по туркам. Добавил по крупинке соли. Затем, двумя ложечками одновременно в двух турках, я чуть-чуть придавил образовавшиеся горки, смачивая их. Наступило молчание – момент был ответственный. Вскоре по краю турок начала вскипать тонкая кайма. Я, двумя руками, синхронно, быстро помешал кофе и убавил огонь на самый минимум. Спустя несколько секунд, наверх, всплыла густая пенка.

– Снимай! – Зайка встала и в нетерпении нависала над моим левым плечом.

– Т-с-с! – я вскинул ладонь, прислушиваясь к тихому гудению, что исходило от турок.

Прошло секунд десять, и пенка по краям начала набухать, приподнимаясь.

– Оп! – я переставил турки на соседнюю конфорку и накрыл горлышки фарфоровыми блюдцами, – все, фокус закончен, теперь пусть настоится немного.

Зайка от восхищения аж подпрыгнула и захлопала в ладоши.

Я поделал это не столько для удивления моих друзей, а что бы проверить, не утрачены ли мои навыки синхронной работы двумя руками, так необходимые для любого хирурга.

Через пять минут кофе по-турецки, ароматный и слегка подсоленный, был разлит по кофейным чашечка, которые я специально достал из серванта. Блюдо с ещё горячей выпечкой было торжественно водружено с центр стола.

– Он сказал: «Поехали!» – и взмахнул рукой, – продекламировал я и, подавая пример, осторожно взялся первым.

– Мм… – замычал Жека, неосторожно отхватив одним укусом треть дольки. – У-ум-м…

– Ась? Что-то я не расслышал… Или интеллектуальные зачатки канули под натиском вкусной, но не здоровой пищи? – поглумился я над ним.

– Ат-а-ли… нэ эшай эсть.

Минут через десять мы закончили бодро жевать и сыто откинулись на спинки.

– Хороший рецепт, годный, – подвела итог Зоя. – Жаль, сосиски в магазинах ловить надо, а то можно было бы этим питаться хоть каждый день. При случае своим предкам сделаю.

«Дай ка время, – подумал я, – и будут тебе эти сосиски на каждом углу лежать и из каждого ларька торчать».

– А сосиски здесь не при чём. Здесь вообще любые ингредиенты могут быть, и колбаса, и мясо порезанное кусочками, и грибы, и даже сладкие фрукты. Экспериментируй…


В тот же день, 11:15.

Московская обл., г. Химки, парк культуры и отдыха, у входа в ДК „Родина”.


От меня Жека и Зайка разбежались по своим домам, собраться, одеться и „пёрышки почистить”. После недолгих прений пришли к консенсусу и решили сходить на „Высокого блондина”, договорились, встречаемся у ДК в одиннадцать.

Время встречи давно уже пришло, а Зайки ещё нет.

– А вот и Зайка, – воскликнул Жека, и через секунду добавил: – ну конечно, как же Зайка и без Светки.

По аллее, ведущей к ДК, шла Зайка, в сопровождении с известной мне по фотографиям из школьного альбома, Светкой Верховцевой. И тут, из памяти реципиента, прилетело: я, Женька и Светка – знакомы ещё с детского сада. Как говорится: познакомились сидя на соседних горшках. А вот с Зайкой мы вместе учимся с первого класса. Хотя к нашей компании она присоединилась не так давно, не больше чем два года назад. Вот интересно, дружба Зайки и Светки искренняя и спонтанная, или, что у женщин часто бывает, это какой-то такой тактический ход. В этой паре, Зайка, несомненно, проигрывает, так как по всем внешним признакам, Светка на много красивее, женственнее и волнующе притягательнее её.

– Здравствуйте мальчики. – Света поздоровалась. Её речь, даже в одном слове «здравствуйте», говорила о воспитанности и интеллигентности этой девушки. Невероятное достоинство, выдержка и самоуважение, были стержнем, каноном для Светланы. И как это она умудряется, столько лет, быть своей к нашей «рабоче-крестьянской» компании. Наверное, благодаря её умению держаться, с достоинством преподать себя в любом обществе, к ней не прилепилась никакая кличка, или прозвище. Даже язык не поворачивался назвать её просто Светка. Только Светлана хотелось её звать. В крайнем случае – Светик.

– Скидываемся. – Жека снял шапку и, бросив туда свой рубль, подставил остальным.

Я не ожидал такого действия, но по лицам, и по поведению присутствующих, было видно, что подобное скидывание в общую кассу, было постоянным, и обыденным действием для нашей компании. Я ещё дома выпотрошил из заветной коробочки в ящике письменного стола три купюры по рублю и увесистую пригоршню серебряных советских монет. Ведь я совсем не знаю, не помню, что и сколько сейчас стоит. Но по моим детским воспоминаниям, самый дорогой билет в кино мог стоить не более полутора рубля, плюс мороженое или молочный коктейль для дамы, ещё рупь, ну трёшки с довеском, как я прикинул, должно хватить.

Девочки, не говоря ни слова, тоже опустили в шапку свои деньги, и как я успел заметить: Света – рубль, а Зайка несколько монет. Я сунул в шапку два рубля, и Жека не сказав ни слова, бегом, помчался в кассу.

В фойе ДК было уже много народу, в основном детвора и подростки. Многие из них здоровались с нами или издали приветственно взмахивали рукой. Как вошли, Жека первым делом метнулся в очередь в буфет. Я подошёл ближе к витрине, чтобы произвести рекогносцировку, так сказать оценить ассортимент: мороженое – шоколадное, крем-брюле, фруктово-ягодное, пломбир обычный, с орехом и с изюмом; – густой молочный коктейль, вид которого вдруг закольцевал в мозгу прошлое и будущее, создав иллюзию бесконечности наподобие той, что возникает, если встать между двумя неидеальными зеркалами. Видишь пышную молочную пену, вальяжно льющуюся из высокого стакана-смесителя, и на языке возникает мираж восхитительного вкуса из далёкого детства – того самого детства, весёлого и беззаботного, в котором я сейчас нахожусь.

– Принимаю заказы, кому, что, – сказал Жека, – Сегодня мы богатенькие, как Буратино, и на буфет, и на поиграть хватает.

Девушки переглянулись, коротко обмолвились, и…

– Нам по мороженому, – сказала Зайка, – крем-брюле.

– С вишнёвым сиропом, – добавила Света.

– И мне, – сказал я. И тихо, только на ушко Жеке, добавил: – Если что, Жека, не стесняйся, есть ещё заначка.


Из ДК шли все вместе, возбуждённые и радостные, но молчаливые. В ушах вертелась, проигрывалась незабываемая музыка Владимира Косма, созданная по мотивам буковинских народных мелодий, так хорошо знакомых мне с детства. Моего – Алексея Бондаря детства.

– Мальчики, а вы помните, что, первого, я пригласила всех к нам на дачу, на лыжах кататься, – вдруг, заговорила Света.

– И на сколько мы в такой отрыв уходим, – спросил Жека.

– Да пока предки Светланы нас не выгонят. Хи, хи, – был весёлый смешок от Зайки.

– Светик, – многозначительно протянул я, ища повод отказаться, – так там и родители твои будут.

– Миш, не тупи. Да если бы они там были, мы бы не поехали, – сказала Зайка.

– А кто это – мы.

– Я и Зоя. И ещё я надеюсь, что и ты, и Жека, а ещё Дюша. А из девочек, я приглашала Валю Молотову и Настю Ястржембскую, ты её не знаешь, она из десятого. Мы с Зоей и с Настей вместе ходим в музыкальную школу. В прочем, Настя и Валя под вопросом, их родители могут не отпустить. Ну, что, ты будешь? – Света умоляюще вопросительно посмотрела мне прямо в глаза. Нет, на такой взгляд невозможно ответить отказом. За такой взгляд и в огонь, и в воду, и в любую драку не раздумывая, кидались мужчины.

– Да, конечно же, да, – ответил я.

– Хорошо, – облегчённо выдохнула Света. – Тогда до завтра, электричка в тринадцать двадцать, встречаемся на платформе.

Дальше наша весёлая молодая компания, как то непроизвольно распалась на пары. Я с Зайкой к её дому, а Жека со Светой…

– Ну, всем пока. Всем с наступающим Новым Годом!


31 декабря 1974 года, 23:15.

Московская обл., г. Химки, проспект Мира, д. 18/5.

Новый год – это быстрый, скоротечный миг, искра во вселенной мироздания. Сверкнёт риска циферблата, стрелки сойдутся ножницами на двенадцати, отсекая старый год – и первые секунды семьдесят пятого запульсируют в сердечном биении. Даже воздух пропитался новогодней ночью – веяло хвоей, мандаринами, чуть-чуть припахивало острым дымком бенгальских свечей. Конфетти из отстрелянных хлопушек пестрело повсюду, добавляя празднеству нотку озорной бесшабашности. Душа, заново проигрывала забытые детские ожидания и заряжалась верой. От всполохов ёлочных игрушек крепла робкая надежда, что где-то, на смутных горизонтах сознания, как будто виднелось – моё новое будущее, неизведанное, пугающее, но влекущее до озноба в теле.

Заняв полдивана, я расслабленно улыбался, следя за праздничной суетой. Верхний свет в общей комнате притушен – пусть ярче сияют фонарики на ёлке, роняя дрожащие блики на дутые шары, на стеклянные гирлянды, на мерцающий «дождик». По потолку бродят разноцветные сполохи, колючую верхушку венчает сияние рубиновой звезды, а по углам шушукаются тени, выставляя напоказ волшебство и тайну.

Мама приоткрыла дверь на балкон, чтобы впустить свежий воздух, и в морозной темноте затлели два зелёных фосфорических кругляша. Коротко мяукнув, соседский кот метнулся в тепло полосатой молнией. Распушив холодную шёрстку, пропахший снегом котяра запрыгнул ко мне на диван. Бухнулся рядом и басисто замурчал. Мама подсела с другого боку и слегка прильнула ко мне. В эти долгие, утекающие минуты кануна я жил ощущениями, отложив мысли на потом, как тот скупой Рыцарь, что устал перебирать золотишко и, усевшись в резное кресло перед камином, бездумно смотрит на языки пламени, на тёплые тени, перебегающие по стенам, и прихлёбывает из кубка пахучий глинтвейн, так приятно мутящий рассудок.

«Кабачок «13 стульев» закончился, когда семейство Петровых дружно провожало год уходящий, а ровно за пять минут до полуночи к нам обратился Брежнев: «Дорогие соотечественники! Дорогие товарищи и друзья! Идут последние минуты тысяча девятьсот семьдесят четвёртого года…» – и так далее…

«С Новым годом, с новым счастьем, дорогие товарищи!»

Торжественно, с оттяжкой, с набатным отгулом ударили куранты. Втроём повели мы счёт размеренному бою - и вот сошлись бокалы! Тринадцатым ударом поплыл колкий хрустальный звон. Защипали язык, лопаясь на губах, сладенькие пузырьки Советского шампанского.

Начался «Голубой огонёк», но спокойно досмотреть, как Авдотья Никитична визгливо смеётся над жеманной Вероникой Маврикиевной, не удалось - весь подъезд гудел от топота и радостного ора. Люди сновали с этажа на этаж, делясь закусками, выпивкой и настроением. Ага, вот и от нашей двери понеслись заполошные звонки – соседи пришли поздравлять. Ворвались хохочущей, хмельной толпой, и сразу стало тесно, жарко, шумно, весело…

Утром 1-го января в городе стояла тишина – народ отсыпался. Сегодня выходной, а завтра, взрослым на работу, это у школьников каникулы. Одинокий ветерок завивал позёмку, мешая снег с конфетти, катал со скуки бумажные стаканчики, путал ленточки серпантина. Тусклая серая заря бесцеремонно забралась ко мне в комнату, высвечивая малогабаритное помещение. Под напором грубой яви, данной в ощущениях, истаяли лукавые сонные тени.

1 января 1975 года, 10:30.

Московская обл., г. Химки, проспект Мира, д. 18/5.


Утро. Новый, 1975 год, наступил. Даже не вериться. Ещё неделю назад я собирался встречать 2025 год. Бред… Тело чужое, а вот душа, сознание моё. И эта моя сущность никак не может принять эту новую реальность. Сможет ли… Теперь я понимаю, почему то видение с официанткой из прошлой жизни, не открыло мне цель моего пребывания в новой роли. Цель миссии будет открыта мне только после успешной адаптации к новой реальности. А это и есть самая большая проблема. Не желает моя сущность мириться с новой для меня жизнью. Я чувствую себя как лицедей дилетант на сцене большого столичного театра. Постоянно, ежеминутно жду из зрительного зала грозного окрика – «Не верю!» И нет мне выхода с этой ситуации.

Из этих грустных и почти депрессивных мыслей меня вывел телефонный звонок. Трубку в прихожей сняла мама. После короткого разговора и взаимных поздравлений, она заглянула в комнату и сказала:

– Мишаня, вставай, твоя неугомонная звонит.

– Привет, – буркнул я.

– Привет, – отозвался на другом конце низкий, но мурлыкающий голос.

Вот же напасть. Была бы Зайка посимпатичнее, ну хотя бы как Светик, а так…

– Миша, ты помнишь, сегодня к Светке в деревню.

– Зайка, то, что было вчера, я не забыл. Я не помню только некоторые моменты до моего попадания в больницу. И ты обещала мне помочь всё вспомнить.

– Вот я и напоминаю. Сегодня встречаемся, в двенадцать на платформе.

– Зайка, я не понял юмора, договаривались ведь на тринадцать двадцать.

– Светка звонила, сказала, что после двух у местных автобусов будет большой перерыв. Так, что к деревенскому дому можем прибыть уже в темноте. А это нам надо…

– Ладно. Всё, понял, не отвлекай, я буду вовремя.

И начались лихорадочные сборы…

Мама, никак не удивилась, таким экстренным сборам. Вероятно, подобные экспромты были у Мишки не первый раз. Она без суеты, и очень точно помогала найти и подобрать все необходимые вещи и снаряжение на два-три дня похода. А вот от бабули, были сплошные охи, вздохи и причитания. Но она, так же собрала все нужные съестные припасы. Под конец сборов, мама вынесла из своих закромов бутылку сухого Мартини и три алюминиевые банки импортного Швепс-Тоника.

– Вот, возьми, а то, я думаю так, сколько вам не запрещай, всё равно купите в привокзальном шалмане какой-то шмурдяк, типа Портвейна. И напузыритесь там до поросячьего состояния. Это сухое вино, его надо разбавлять тоником, так вкуснее, да и безопаснее. Разбавлять надо…

– Мам, я знаю, – тут я осёкся, понял, что ляпнул лишнее, – читал где-то в журналах.

– И ещё. Вы там с девочками, … – мама сделала многозначительную паузу, – ну сам понимаешь, что бы у них без залётов.

– …

Мой немой вопрос повис в воздухе без ответа. Мама только потрепала меня по коротко остриженному ёжику.

– А это, – она протянула мне две красненькие купюры, – так, НЗ, деньги никогда не лишние, на всякий случай. Но лучше, что бы, всяких случаев, не было. Давай, – и мама чмокнула меня в щёчку.


1 января 1975 года, 11:50.

Московская обл., платформа железнодорожной станции Химки.


Я и Жека шествуем по пустой платформе. Утро после новогодней ночь, ни души. Только обрывки серпантины, конфетти и фантики от конфет. Над платформой скрипят на ветру не выключенные лампочки новогодних гирлянд. Тишина.

Неожиданный вопрос Женьки поставил меня в тупик.

– Ты чё то бухнуть взял?

Я завис.

– А ты?

– Во! – Жека, с торжествующим видом выставил из вещмешка горлышко бутылки. Это было хорошо узнаваемое горлышко с бескозыркой. Водка, догадался я.

– Жека, да ты с ума сошёл. Капля этого поила, в твоём возрасте, превратит тебя в парнокопытное животное. И это будет совсем не ягнёнок, скорее всего, ты станешь козлом, только не тем козлом, каким желательно стать в глазах Валюши, а козлом вонючим. Спрячь, и никому больше не показывай.

Девичий смех и повизгивание донеслись из подземного перехода, ещё до появления всей компании на платформе. Затем, как из-под земли, медленно выплыли торчащие вверх лыжи, а потом три девичьи головы в спортивных шапочках одинакового фасона, но разного цвета. А чуть позади них плёлся парень. Как телок на верёвочке, невольно пришло сравнение. Память чётко подсказывала: парень это Дюха, или как девушки его называют Дюша. Андрей Дыховичный – наш с Жекой, одноклассник. Зоя и Света шли первыми. Третью девушку я не знал. Но она была точной копией Светы, только на много старше, выглядела лет на двадцать пять.

– Привет мальчики, – поздоровалась Зайка, и уже тихонько, только для меня, – это Светкина сестра, зовут Алина.

– Привет, всем. И с наступившим Новым Годом, – поздоровались мы.

Света и Зоя хихикали и весело щебетали между собой, а Алина, никак не отреагировав на наше приветствие, всем своим видом выказывала нам своё пренебрежение. Явно было видно, что её, отправили в качестве старшего товарища и надзирателя, их, со Светой родители. А у девушки, скорее всего, были свои планы на эти дни.

До станции Поваровка электричка доехала быстро, минут за сорок. А дальше было так, как Зайка анонсировала маршрут, автобусом до какой-то деревни, что на берегу Истры, а уже от этой деревни, пешком, по грунтовке ещё примерно час пешком. Но она была здесь только летом, а сейчас зима, снега по колено, а где-то и по пояс. Интересно, а ходят ли вообще автобусы первого января.

На удивление, автобус уже стоял у остановки, как бы дожидаясь нас. В автобусе было всего три женщины деревенского вида, с кутулями и корзинками. До нужного места автобус доехал быстро, минут за пятнадцать. С водителем, за всех, расплатилась Алина, и о чём-то расспросила его.

По деревенской улице, расчищенной от снега, шли всей гурьбой. А за деревней встали на лыжи. Дорогу показывала Алина. По едва заметной тропе, да к тому же, по снежной целине, на лыжах, нагруженные рюкзаками, мы шли два часа. Снег под ногами лежал плотный, слежавшийся. Видно было, что перед новым годом прошли обильные снегопады, а потом была оттепель, и снег успел плотно утрамбоваться самой природой. Погода стояла пасмурная, безветренная, но было и не холодно. Сквозь плотную облачность свет уже ели пробивался. Вечерело.

По началу девочки наотрез отказались отдать нам своивещи, но потом их усталость сказала своё веское: надо отдать… И оставшиеся пол дороги, мы, три парня, тащили по два рюкзака каждый. К деревенскому дому мы пришли очень уставшие и голодные.


1 января 1975 года, 15:30.

Московская обл., дер. Малые Полежайки.


Всей гурьбой мы ввалились в дом. Дом был промёрзший, видно было, что зимой здесь никто не жил. На правах хозяйки, Алина раздавала распоряжения, всем по способностям. Мне с Жекой досталось принести дров и натаскать воды из колодца. Дюха работал истопником. Зайка распаковывала и выкладывала наши запасы, а Алина и Света, по быстрому, соображали над провизией. А запасов было не мало. Тут было разных консервных банок штук десять, две кастрюли оливье, трёхлитровая банка с селёдкой под шубой, три кольца краковской, два бруска солёного сала, пирог с рыбой (творение моей бабули), а пирожков и другой выпечки, было просто не счесть. Гора конфет, печенья, вафли и даже коробка с эклерами с заварным кремом.

Дюха с печкой справился быстро и очень умело. Возможно, он здесь был и не один раз, а возможно у него есть свой опыт, деревенский. Скоро и чайник закипел, большой алюминиевый чайник, поставленный прямо в центр топки, на „под”¹ большой русской печки. С голодом справились, приговорив все бутерброды, добавив пирожков и другой выпечки. Я осмотрелся. Дом был старый, можно сказать старинный, типичная изба пятистенка. Стены из больших, грубо отёсанных брёвен, с множеством продольных трещин, выкрашенные белилами, которые со временем приобрели желтоватый оттенок. Потолок так же дощатый, крашеный белилами, но со следами печной копоти. Дом внутри разделён перегородкой на два пространства, как бы две комнаты без двери, и только проход был закрыт занавеской из линялой хлопчатобумажной ткани. Посреди избы громоздилась русская печь, „очёлком”² к входу, а лежак и полати располагались за импровизированной перегородкой. Мебель была в основном самодельная, добротная и очень старая. Вдоль стен стояли три лавки-лежанки, посреди комнаты огромный, вытянутый почти на всю комнату стол, сколоченный из толстых, плотно пригнанных дубовых досок. Слева и справа от входа стояли два буфета с посудой и мелкими вещицами. В углу умывальник-рукомойник, ну прямо как с картинки из книги «Мойдодыр». На стенах висели деревянные рамки с фотопортретами и фотографиями, воткнутыми прямо под рамки. За перегородкой стояли три железные кровати, все, до верха заложены одеялами, матрасами и подушками, старинный дедовский шкаф, и большой рундук для носимых вещей. Девушки быстро освоившись, оккупировали дальнюю часть избы за перегородкой.

Примечание автора:

¹ Под – это нижняя часть в топке русской печки. Обычно в качестве „пода” кладут большой металлический лист.

² Очёлок – это передняя, лицевая часть русской печки, там, где располагается топка.


Алина, со знанием дела, по хозяйски, стала доставать и раскладывать кухонную утварь, мимоходом, раздавая всем различные указания, кому кастрюлю помыть, кому вокруг печи подмести, кому матрасы, подушки и одеяла во дворе вытряхнуть, и взбить, кому в погреб спуститься за картошкой и соленьями. И эта, её хозяйственная, деловая жилка никак не вязалась с той томной и безразличной девицей, что встретилась нам на платформе, в начале нашей загородной поездки. Так, с шутками смехом и умеренным молодым весельем наш дом теплел, оживал и преображался, будто старинный богатырь просыпался от векового сна. Как только у нас, у парней, закончились обязанности и дела по дому, Алина отправила нас „в баню”, так чтоб „под ногами не вертелись”. Надо было почистить снег на внутреннем дворе, натаскать воды в баню в котёл и растопить там печь-каменку. И как уже повелось, Дюха растапливал печь в бане и чистил снег, а я с Женькой, таскал воду из колодца. На двадцатом или на двадцать пятом ведре мы сбились со счёта, а котёл даже на треть не заполнили. Вероятно, он вмещал в себя литров четыреста, а может и пятьсот. Время летело быстро и незаметно. Пахло дымком от растапливаемой печи. Тишина. Безветренно.

Первыми в натопленную баньку пошли девушки. Парились они долго, так что стало уже темнеть. А мы, мальчишки, изрядно умаявшись, сидели молча на пороге веранды и смотрели на зимний закат в небе. Безоблачно. Но, ни месяца, ни звёзд ещё не видно. В деревне тишина, неслышно даже перегавкивания местных собак, только из бани доносились радостные визги и возгласы девчонок. Вдруг двери бани распахнулись и три грации, три Афродиты выскочили на белый пушистый снег. А девушки подготовились, все трое были в пляжных купальниках. Ведь знали чертовки, что будут делать. Поиграв, покружившись на снегу, девушки с визгами и смехом, юркнули опять в баню.

Первой напарилась Светлана, она вышла из баньки и села рядом на ступеньки веранды, между мной и Андреем.

– Ну, что мальчики, а слабо и вам голышом на снег.

– На снежок, это можно, вот только не в костюме Адама. Да и вы не голышом на снег выскочили. Прикрыли самое интересное, – сказал я шутливо.

– А вам и так достаточно…

– Маловато будет, – проговорил Жека, как персонаж известного мультика.

– Да ладно. Пошутила я. Идите вы в баню. А мы ужин будем готовить.

И мы пошли в баню.


Там же. В тот же день, 20:00


Стол был приготовлен царский. Мало того, что здесь было много вкусностей, так ещё и сервировка, да в таких условиях, была шикарная. Красиво, всё к месту, хотя посуда и приборы были самые простецкие, алюминиевые ложки да вилки, фаянсовая посуда довоенной поры да большие гранёные стаканы. Над окном девушки закрепили несколько крупных еловых веток и украсили их старинными новогодними игрушками, возможно даже самодельными. Они были из ваты, бумаги и серебристой фольги, и совсем не было современных, стеклянных игрушек. На столе стояли свечи в импровизированных подсвечниках из старых пустых бутылок цветного стекла. В свете свечей бутылочное стекло казалось хрустальным, изумрудным и рубиновым.

К ужину был сварен полный чугунок картошки. Чугунок гордо возвышался посредине стола. Картошечка, приправленная сушёной зеленью, изящно выложенные соленья, огурцы, помидорки и грибочки, банка с золотистыми рижскими шпротами, сальцо и колбаса нарезанная тонкими ломтиками, так и вызывали зверский аппетит. В большой эмалированной кастрюле коричневато-красноватым цветом красовался компот из сухофруктов.

Выслушав в свой адрес поток похвалы и комплементов, наши спутницы скомандовали: – к столу! И понеслось… Пир горой…

Когда первый порыв аппетита был слегка утихомирен, Дюша, из глубин своего рюкзака, достал магнитофон, маленький кассетный «Романтик 301». И пир продолжился, но теперь уже под музыку.

К десерту начались танцы. Дюша первый, самым решительным образом, пригласил Свету, под бессмертный хит The Beatles «Yesteday». Мы перетанцевали со всеми подружками, с каждой, и не однократно. При очередной перестановке кассеты, я задержался у старых фотографий, висевших на стене. И в этот момент почувствовал, как к моей спине приблизилась и слегка прижалась девичья фигура.

– Это наши бабушки и дедушки, – сказала, с грустью, тихим голосом, Алина.

– Да, достойные у тебя предки, – и обратившись уже ко всем, я предложил: – А хотите, я по фотографиям, расскажу историю Вашей семьи. Замете, я ничего не знаю о вашей семье, всё мне расскажут только эти фотографии и этот дом.

Всплеск восторга и изумления быстрой волной прошёлся по моим слушателям, и я начал:

– Этот дом был построен, примерно в конце девятнадцатого века. В новый построенный дом вселилась молодая семья, вероятно, они только что поженились. Жена из местных, по чертам лица видно, крестьянка, типичная жительница центральных районов Руси. А вот муж, пришлый. Его черты лица, манера одеваться, причёска, говорит о том, что он, или его предки, из южных регионов России или Малороссии. Об этом говорят его чуб, усы отвислые к низу, жупан – как у жителей южных регионов или у малороссов, то есть украинцев. Скорее всего, эта пара – это ваши прабабушка и прадедушка. Сколько у них было детей, сказать сложно, но однозначно, вот этот молодой мужчина в красноармейской шинели и будёновке, их сын. А вот свадебная фотография, здесь он же с молодой девушкой. Она явно не из крестьянского сословья, скорее всего мещанка или горожанка, из интеллигенции. Он в гимнастёрке без знаков отличия, но с орденом Боевого Красного Знамени. Значит, воевал в Гражданскую, и был далеко не рядовым красноармейцем, так как орден Боевого Красного Знамени, как правило, не вручали рядовым. А вот фотография, где этот же мужчина, с флагом в руках, шествует по деревенской улице впереди малочисленной колонны крестьян. А над колонной транспарант: «Первой Коммуне – Быть». Возможно он, или организатор первого колхоза, или председатель колхоза в этой деревне. Вот два центральных фотопортрета. На одном из них он же в пиджаке и уже с тремя орденами, главный из которых – орден Ленина. Здесь ему примерно сорок - сорок пять лет. И всё, больше его фотографий, старшего возраста, нет. Значит, он или умер примерно в сороковые годы, или погиб в Великую Отечественную, причём, не далеко от сюда. А на втором большом фотопортрете молодой парень, в военной форме с двумя кубами на петлицах, лейтенант. Я думаю, что это сын вот этой супружеской пары. Фотопортрет сделан из маленькой фотокарточки, какие бывают для документов. На груди юбилейная медаль – Двадцать лет РККА, значит, в 1938 году, он был кадровым офицером действующей армии. Возможно, войну он встретил в звании капитана, хотя, скорее всего, по возрасту и по выслуге лет, он был в звании старшего лейтенанта. А в первые дни, или даже месяцы боёв младший офицерский состав погибал массово. Я думаю, он так же погиб в самом начале войны. Скорее всего, этот военный, старший брат вашей мамы. Здесь нет фотографий вашей бабушки, кроме свадебной. Я думаю, что все эти фотографии и в рамках, и воткнутые под рамки вешала ваша бабушка. Мне почему-то кажется, что вашей бабушки уже нет… – я осёкся, понял, что несу лишнее. – А вот и фотография маленькой девочки, очень похожа на вас. Я думаю, нет, я даже уверен, что это ваша мама. А вот она же, с такими же молодыми людьми, на фоне высотки МГУ. Как говориться, комментарии и пояснения излишни. А вот и вы. Вот Алина в возрасте – лет пятнадцати, а эта малышка – Светланка. Ну, что, я не ошибся.

И только сейчас я увидел, как замерли мои слушатели, как у Дюхи магнитофон застыл на перемотке, а он даже этого не заметил, как Жека, стакан с компотом так и не донёс ко рту, а Зайка, как разливала компот из кастрюли, так и застыла с крышкой и половником в руках, Алина и Света смотрели на меня широко открытыми глазами, и просто молчали. Первой, невольную паузу прервала Зайка.

– Впечатляет, – серьёзно произнесла она, – как будто ты, все эти годы прожил рядом и знаешь здесь всех.

– Да, – отозвалась Алина, – всё точно, могу только добавить, назвать всех по именам. Прадеда звали Иван. Он младший из трёх братьев Полежайко. Они прибыли в наши места из Херсонской губернии, братьев звали: Гавриил, Мыкола и наш прадед Иван. Поселились здесь, на пустовавших землях. Старший Гавриил был полицейским урядником, то есть местными участковым. Братья построили себе дома, женились, у них родились дети. А у детей свои дети, так и выросла деревня Малые Полежайки, и все здесь были родственниками. А это наш дед, Михаил Иванович Полежайкин, участник Гражданской войны, потом председатель колхоза. В войну, из односельчан собрал целый отряд, двадцать пять человек, и все дружно ушли добровольцами на фронт. Вернулись только семеро. Дед не вернулся, погиб в сорок первом, здесь, под Москвой. А это Яков, дядя Яша, брат нашей мамы. Закончил Кремлёвское пехотное училище, воевать начал ещё в Финскую, а в Великую Отечественную пропал безвести. Их часть воевала под Ленинградом, на Волховском фронте. Часть попала в окружение, больше ни каких сведений нет. Ну а маму, меня и Светку ты правильно узнал. А это наша бабушка, Надежда Петровна, из дворянок, москвичка, родители её в Гражданскую от тифа умерли, а она вышла замуж за деда и всю жизнь прожила в этом доме. В деревне организовала начальную школу. Учила грамоте сначала местных крестьян, а потом и их детишек. Так и работала в местной начальной школе до начала шестидесятых, пока её не закрыли. Умерла четыре месяца назад. Ей было семьдесят четыре года, ровесница века. А как ты узнал, что она умерла? – Алина прямо и строго посмотрела мне в глаза.

Я не знал, что ей ответить. То, что бабушка умерла, я знал точно, сам не знаю откуда.

– У меня предложение, давайте не будем о грустном, ведь они прожили счастливую и очень достойную жизнь. И лучшей наградой для них, это наша память. Девушки, запомните, и вспоминайте всех своих предков при любой возможности, и каждый раз называйте всех по именам. Что бы вы помнили, что бы дети ваши помнили, и дети детей ваших помнили, всегда. А у меня для вас сюрприз… – я достал из вещмешка вручённую мамой бутылку Мартини и три банки Швепса.

– О-о-о-о… – протяжно и хором зазвучали голоса. Алина, было, открыла рот, что бы возмутиться, но Мартини, заинтриговала её больше, чем предписанные ей родителями „ценные указания”.

– Жека, там, на дворе, где мы дрова пилили, на поленнице стоит эмалированная миска, накрытая газеткой. Я там воду колодезную в лёд превращаю, если замёрзла, принеси, пожалуйста.

– А вы девушки, сполосните наш хрусталь и хорошенько протрите, что бы капли сырой воды не испортили вкус благородного напитка. И, кажется, среди ваших припасов, я видел лимон, так порежьте и его, пожалуйста.

Немного поколдовав с ингредиентами, я предложил изумлённой публике ещё одно чудо, под названием, коктейль.

– Мартини пополам с Тоником, Тоник вливать поверх Мартини аккуратно, что бы газы не высвободились сразу, а сверху на край стакана дольку надрезанного лимона. Кубик, ну в нашем случае, кусочек льда, а ещё можно положить листочек мяты или мелисы.

По ходу дела, комментировал я свои действия.

– Напиток готов. Прошу к столу.

Все потянулись за стаканами.

– За границей такой коктейль называется Мартониз, – продолжил я. – А вы девушки видные, думаю, что за границей побываете, так вот, что бы не попасть в не ловкое положение, или не заказать то, что пить не сможете, заказывайте Мартониз.


2 января 1975 года, 08:30.

Московская обл., дер. Малые Полежайки.


Угомонились и уснули мы не скоро, на время никто не смотрел. Я, как и все только прилёг, мгновенно провалился в сон. Очнулся я от сна, когда было ещё совсем темно. На часах пять тридцать, значит уже утро. Жека и Дюха мерно сопели на своих лежанках, в комнате у девушек было тихо. Вставать я не хотел, чтобы не разбудить остальных. Так и лежал, погрузившись в собственные мысли. Вспоминал события прошедшего дня. И в моих размышлениях всё время прокручивалась история семьи Полежайкиных. Почему-то вспомнились слова и рекомендации Ия, о возможности черпать любую информацию, из любых известных и не известных мне источников. Главное, говорила она, необходимо правильно и точно сформулировать мысленно запрос.

Как вдруг, на мои мысли стала накладываться картинка. Я видел помещение похожее на архив, с множеством стеллажей, а на полках стоят папки, обыкновенные картонные папки серо-коричневого цвета. Стеллажей так много, что они представляют собой лабиринт, бесконечный лабиринт стеллажей. Каждый стеллаж начинается и заканчивается шкафчиком с ящиками, похожими на картотеку. На каждом ящичке, или цифры, или буквы, или года. Выбираю ящик на букву «П». Весь ящичек заполнен карточками, фамилии, все на «П». Петровых два или три десятка карточек. Смотрю дальше: Полежайкин, есть и Михаил Иванович, есть и Яков Михайлович. Карточка Михаила Ивановича – стеллаж № …, полка …, дело № … Карточка Якова Михайловича – стеллаж № …, полка …, дело № …

Иду по указанному направлению. Вот и нужный стеллаж, а вот и папка с делом Якова Михайловича. Картонная серо-коричневая папка, средней толщины – достаю, открываю… И тут, я очнулся от видения.

В комнате, во сне, зашевелился Жека, закряхтел и забормотал, что-то невнятное.

Было тихо, только, где-то, возможно на чердаке, стрекотал сверчок. Что это было. Что за видение, или это мне приснился такой сон. Но я ведь не спал. Закрываю глаза. Считаю: раз, два, три, чет… Перед мной старые, пожелтевшие от времени армейские папки. И обе: личное дело. Первая, красная, – лейтенанта, (зачёркнуто), старшего лейтенанта Полежайкина, вторая, серо-коричневая, картонная, – красноармейца Полежайкина. В первой папке, на первой же странице та самая фотография, что и на стене. Дальше документы: анкета, характеристика из училища, предписание, приказ о зачислении в … воинскую часть, представление на награждение, и так далее, приказы, раппорты, выписки из боевых донесений, характеристики. Я читал всё, страница за страницей, документ за документом. Но документы в последней папке были удручающие. Вот небольшая выдержка из этой папки:

«… 25 ноября 1941 года в районе деревни Усть-Шомушка в полосе обороны 44-й стрелковой дивизии, из окружения вышел отряд красноармейцев под командованием старшего лейтенанта Полежайкина. Бойцы отряда, ранее числились в составе 1009-го стрелкового полка 292-й стрелковой дивизии. В ходе оперативной проверки офицером особого отдела дивизии было установлено, что старший лейтенант Полежайкин в списках основного состава 292-й стрелковой дивизии не числится. А так же, было установлено, что старший лейтенант Полежайкин ранее числился в составе 311-й стрелковой дивизии 1067-го стрелкового полка в должности офицера штаба полка по особым поручениям. 10 октября 1941 года старший лейтенант Полежайкин был командирован начальником штаба полка для выполнения особого задания. С 11 ноября 1941 года числится пропавшим безвести, так как к месту командирования, а так же по окончанию срока командировки, к месту основной службы не прибыл. В ходе дознания офицером особого отдела, достоверно установить личность человека, представлявшегося старшим лейтенантом Полежайкиным, не удалось. Так как никаких личных документов при нем не было».

«…28 ноября 1941 года решением военного трибунала 44-й стрелковой дивизии, человек представившийся старшим лейтенантом Полежайкиным, разжалован в рядовые. Вторым решением трибунала красноармейцу Полежайкину был вынесен приговор – за оставление воинской части в боевой обстановке – расстрел. В связи со сложной оперативной обстановкой, приговор был приведён в исполнение немедленно. Дознание, а так же представление материалов по делу Полежайкина вёл заместитель начальника особого отдела 44-й стрелковой дивизии лейтенант госбезопасности Вершинин В.Е.»

Всё. Я встал, тихо оделся и вышел на веранду. Чувство было мерзкое. Знания, которые приходят ко мне таким невероятным образом меня пугали. Если то, что я видел правда, то… Но ведь так могло быть. Какой-то зарвавшийся от всевластия лейтенант НКВД, карьерист, садист, мог запросто подвести под расстрел любого.

Погруженный в свои безрадостные мысли, я не заметил, как ко мне сзади подошла Алина. Девушка слегка прижалась к моей спине, явно проверяя на мне свою привлекательность и сексуальность. И она огорчилась, не увидев, не почувствовав мою ответную реакцию. Мой молодой организм на подобные действия откликается правильно, но старые мозги притупили чувства, и ответная реакция происходит с большим запозданием. Да и не место, и не время для подобных заигрываний.

– Алина, вы искали вашего дядю Якова. Если искали, то куда, и какие запросы вы делали, – спросил я.

– Искали. Бабушка начала искать сразу, как в 1943 году получила извещение. Но хоть какие-то конкретные ответы на запросы стали приходить уже только в конце 50-х годов. Я уже помню эти моменты. Так мы узнали последнюю воинскую часть, где служил дядя Яша, Места последних боёв и примерное время действий.

– Расскажи подробнее, что знаешь.

– А тебе это зачем.

– Ты только не удивляйся, если то, что ты расскажешь, совпадёт с тем, что я знаю… Тогда возможно я смогу помочь.

– …

– Я же сказал, не удивляйся. Рассказывай.

– Последнее место расположения его полка была деревня Оскуй в Ленинградской области. Дата, примерно середина октября 1941 года. Ему было поручено, какое-то очень важное задание, что-то, куда-то доставить. И всё, с задания он не вернулся.

– А номер полка или номер дивизии.

– Я не запоминала. Но у нас есть все эти письма и ответы на запросы. Там и номер полка, и номер дивизии, и фамилии командира, и начальника штаба. А теперь ты, рассказывай.

– Я думаю, что вам повезло, что ответы на ваши запросы, были именно такими, как вы знаете. К сожалению, вся правда может быть совсем не приятной и даже опасной для вас. Ещё не пришло время открыть всю правду о Великой Отечественной.

Алина приблизилась ко мне совсем вплотную, так, что её выпуклости упёрлись мне в грудь. Цепко взяла за локти, притянула к себе.

– А ну рассказывай. После того, что ты вчера нам наговорил, я готова поверить в любой бред, который ты теперь скажешь.

Пришлось соврать.

– Прошлым летом, я участвовал в подготовке документов для комсомольского поискового отряда. Так вот, среди документов, среди рапортов и боевых донесений о потерях, со списками погибших и пропавших безвести, были боевые донесения 44-й стрелковой дивизии Волховского фронта за ноябрь 1941 года. Так вот, был там один странный документ, где я встречал фамилию старшего лейтенанта Полежайкина. И, как мне кажется, этот документ… – я помолчал, обдумывая: «А надо ли это говорить, но решился…». – Это был список выбывших из состава дивизии по решению военного трибунала. Ведь ваш отец юрист, адвокат? Если у вашего отца будет такая возможность, то пусть в Подольске запросит приговоры военного трибунала 44-й стрелковой дивизии за ноябрь 1941 года. Но предупреждаю, эта информация может быть неприятна и даже опасна для вас, для вашей семьи.

– Понятно, – протянула она, поглощённая в собственные мысли. – А ты знаешь, где я работаю.

Я насторожился. Мало ли где может работать молодая девица, да ещё дочь знаменитого адвоката.

– Я юрист 2-го класса, помощник прокурора города, так что делать запросы в разные инстанции и архивы, и даже секретные, мне приходится. Как ты говоришь, … 44-я стрелковая дивизия, … я проверю.


2 января 1975 года, 11:30.

Московская обл., дер. Малые Полежайки


К середине дня, позавтракав, почистив „пёрышки”, наша компания вывалила на улицу.

День стоял солнечный, лёгкий мороз прихватывал за щёки, было безветренно. От вчерашней серой мглы ни осталось и следа. Деревенские дети и понаехавшие к бабушкам городские оседлали горку прямо напротив нашего дома. На обледенелой дорожке лихо проскакивали санки и ползалки разных видов, размеров и конструкций. Кто-то скользил на новеньких покупных металлических санках, кто-то на самодельных деревянных, кто-то на плетёных из ивовых прутьев и с намороженным льдом ползалках. А один деревенский мальчишка и вовсе катался на большой алюминиевой крышке от стиральной машины.

Наше лыжное снаряжение, тоже было разномастным. У меня были простенькие деревянные лыжи «Быстрица», но с отличным жёстким креплением и импортными ботинками «Ботос». Жека и Дюша оседлали одинаковые лыжи «Старт» с полужёстким креплением, но отлично подогнанным по ботинкам, и поэтому они не отличались в управляемости от моих. Самое удручающее положение с лыжами было у Зайки. Лыжи старые, потёртые, марки «Турист», широкие и тяжёлые. Так ещё и полужёсткое крепление совсем не фиксировало ногу. Сапоги на каблуке, явно не подходили для лыжного крепления. Нога постоянно выскакивала из крепления и моя пассия падала в снег. Но Зайка не расстраивалась, а наоборот, с каждым падением всё больше и больше веселилась. Ну, как же, каждое её падение, это лишнее внимание кого-то из мальчиков. А вот лыжи Светы и Алины у всех вызывали бурное восхищение и тихую зависть. Лыжи импортные пластиковые, крепление и ботинки единый комплект фирмы «Адидас». Да и на лыжах девушки стояли уверенно. У них явно был приличный опыт спуска на горнолыжных трассах. Так, что для Светы и Алины, эта, раскатанная и заезженная горочка у дома казалась просто невинной прогулкой.

В прошлой жизни у меня, то есть у Алексея Бондаря, тоже имелся немалый опыт катания на горных лыжах. Отец был военный, а для него получить отпуск летом было не реально. А зимой, в феврале или в начале марта – всегда пожалуйста. По этому, мы каждый год брали путёвку в санаторий от Минобороны и всей семьёй ехали в Ворохту (это Карпаты), и на лыжи. Да и жили мы не далеко от Чёрного моря, так что съездить на выходные к морю покупаться, было для нашей семьи обычным делом.

Первой не выдержала Света.

– Ребята. А поехали на Юр-гору. Там к Истре склон нормальный, есть где разогнаться, это не далеко.

Не всех это предложение вдохновило, но и явных протестов не вызвало.

Света с Алиной живо, с энтузиазмом выдвинулись вперёд, цепочкой за ними последовали мальчики и Зайка, я замыкал шествие. До Юр-горы оказалось довольно-таки далеко. С учётом того, что у Зайки лыжного опыта было мало, мы шли около получаса. И как только заветный склон уже был виден, вся группа, страждущих до катания, рванула вперёд. Я, как джентльмен, остался с почти обессилевшей Зайкой.

Склон и вправду оказался хорош. Это был узкий заснеженный участок между лесом и глубоким, поросшим мелким кустарником, оврагом. Участок был открыт всем ветрам и поэтому снег в этом месте уплотнялся, а снежная пороша выветривалась. Лыжи по склону катили как на хорошо выглаженной горнолыжной трассе. И понеслась карусель веселья. Кто-то с визгом скатывался вниз, а в это время, другие лесенкой или уступом поднимались и карабкались вверх. Мы давно уже не считали, кто сколько раз поднялся и спустился. И только моя длинненькая и очень уставшая Зайка уже не радовалась, а медленно брела вверх. Я присоединился к ней.

– Ты скоро рухнешь от усталости, – сказал я. – Может отдохнёшь, посиди здесь. Вон дерево поваленное, идём туда.

Зайка, не говоря ни слова, из последних сил, побрела за мной. Как только мы дошли к месту отдыха, так у нас за спиной раздался испуганный и болезненный вскрик, и я услышал хруст и шум падения.

– Сиди здесь, я туда, узнаю, что случилось.

Я отталкиваясь палками и ускоряясь коньковым ходом мигом полетел туда, где услышал вскрик.

У края оврага стояли Жека, Дюха и Алина, Светы не видно.

– Что случилось.

– Светка там. Проехала по краю оврага, не удержалась и сорвалась.

Я и Жека отстегнули лыжи и как могли, прыжками и перекатами спустились вниз оврага. Света лежала лицом вниз, лыжи и палки разбросаны, левая лыжа не отстегнулась. Девушка не шевелилась. Я взялся за руку, пульс был. Значит жива. Выдох облегчения сорвался непроизвольно. Дальнейшие действия отработаны многолетней практикой в полевых условиях. Осмотр и лёгкая пальпация тела. Явных, видимых повреждений нет. СТОП! Внизу, у правого ботинка снег начал пропитываться алой кровью.

– Жека, помогай, надо осторожно расстегнуть и снять ботинки. Только не двигай её тело. Надо убедиться, что не повреждён позвоночник.

Ботинки и носки мы сняли, я по голым стопам проверил нервную реакцию. Реакция нормальная, устойчивая. Значит, позвоночник не повреждён.

– Жека, приподнимаем и медленно переворачиваем.

Мы приподняли и перевернули Свету. Девушка тихо и болезненно замычала. Значит в сознании, просто болевой шок. Осмотрел раненую ногу. Прямо сквозь штанину из ноги торчал гладкий и прочный обломок елового или соснового сучка.

– Света жива, но ранена в ногу, – выкрикнул я наверх. – Надо разрезать штанину, может у кого-то, есть, что-то острое.

– Щипчики для ногтей подойдут, – услышал я Зайкин голос.

– Дюха, спускайся сюда, и щипчики возьми.

Щипчики, конечно же не ножницы и даже не нож, но голыми руками тоже не возможно разорвать плотную ткань штанины. Пять минут мучений и штанину я разорвал. Сучок вошёл в ногу прямо между двумя берцовыми костями и, скорее всего, повредил артерию. Кровотечение не сильное, но пульсирующее. Вытаскивать здесь сучок нельзя, можно более серьёзно повредить артерию, а остановить кровотечение в этих условиях будет невозможно. Я снял со Светы шарф и, пользуясь им как жгутом, перетянул ногу в области бедра. От этого Света открыла глаза и болезненно завыла.

– Терпи, терпи девочка, – я поймал себя на мысли, что отношусь к Свете как к пациентке. – Терпи, только не отключайся. Пока ты в сознании твой организм борется, борется за жизнь. Можешь говорить, о чём угодно, главное не концентрируйся на своей боли. Для начала рассказывай, что произошло.

А нам надо было подумать, как её доставать из этого оврага. Я попробовал поднять девушку на руки, от этого она зашипела и завыла от боли. Но мужественно подалась и даже обхватила меня за шею, помогая мне всем телом. Света девушка хоть и высокая, но миниатюрная, её веса я не почувствовал.

– Так, парни, я поднимаюсь, а вы меня поддерживаете и страхуете сзади. Ну, пошли.

Медленно, шаг за шагом, мы поднимались наверх. Но у самого верха стенки оврага были почти вертикальные. Проблема.

– А теперь, ребятки, вы наверх, я поднимаю Свету над головой, а вы нежно принимаете и вытаскиваете. Девочки вам помогут.

Ещё усилие и Света наверху. Теперь надо доставить девушку домой. Нести на себе почти два километра – не реально.

– Алина, Жека и Дюша идут в деревню, там за конфеты, пряники или любые коврижки – берёте у местных самые большие санки, а лучше двое санок. Алина, какие медикаменты есть в доме.

– Какие-то есть, точно я не знаю.

– Нужны будут обезболивающие и антибиотики. Запоминай, промедол, анальгин, новокаин, кодеин это всё обезболивающие. Антибиотики, это прежде всего: пенициллин, или ванкомицин, карбаленум, актиномицин, тетрациклин, – я повторил названия лекарств, и потребовал, что бы Алина повторила. На удивление у Алины оказалась феноменальная память, она всё запомнила и повторила. – А так же нужны будут шприц, иглы и стерилизатор. Пройдись по соседям, объясни ситуацию. А я с Зайкой остаюсь со Светой. Да, ещё, Жека оставь свою куртку, ты бегом не замёрзнешь, а Светке ногу надо прикрыть. Ну, всё, бегом-бегом, время не терпит.

Ребята ушли, а я мог сосредоточиться на раненой ноге. С подобной травмой, в прошлой жизни, я уже сталкивался. Это было в первую чеченскую под Гудермесом, я с группой бойцов напоролся на засаду. Бой был скоротечный, потерь не было, но мы оказались заблокированными. Одному из солдат пуля попала в ногу, вошла как раз между двумя берцовыми костями и застряла там. У меня был минимум медикаментов и инструментов, но совсем не было обезболивающих. Был спирт, зажим, пинцет, скальпель, йод, зелёнка, нашатырь и бинты. И тогда я напоил бойца, а когда от выпитого спирта парень готов был опять ринуться в бой, я вытащил пулю. И руками, сам не понимаю, как, но я руками остановил кровотечение. До сих пор считаю это как чудо. А сейчас у меня вообще ничего нет. Как это нет, у меня есть руки.

Свете было больно, очень больно, но она мужественно терпела. Примерно минут через пятнадцать девушку начал трясти мелкий озноб. И я с Зайкой, как мог, согревал девушку.

– Миша, ногам холодно, приложи руки к ногам, погрей, – попросила Света.

Я аккуратно, чтобы не задеть рану, стал руками согревать ногу девушки. Нога была холодная, прямо ледяная. Но это и закономерно, кровообращение ведь нарушено. Я стал легонько массировать и поглаживать Свету по раненой ноге, ступню, голень, погладил по бедру и даже выше. И тут я почувствовал, как тепло моей руки переходит, перетекает в Свету. Да и она это почувствовала. Но сил удивляться у девушки не было. Просто я видел, что ей становится легче. Дрожь прошла, да и кровотечение стало меньше. Так, периодически массируя и поглаживая ногу, мы дождались помощи.

И помощь пришла, да с целой ватагой мальчишек, вызвавшихся нам помочь.


В тот же день, 15:30.


Мы в доме.

На столе лежала кучка различных медикаментов, которые смогла раздобыть Алина. Покопавшись в ней, я не нашёл ничего из обезболивающих и антибиотиков. Были только таблетки, порошки, йод, зелёнка и перевязочные. Всё как в прошлый раз.

Как врач, я понимал, что вынув из раны сучок, не избежать сильного кровотечения, а не вынуть, очень быстро начнётся заражение. Это сучок старого дерева, а там изобилие микрофлоры. Дорогу к деревне Полежайки занесло снегом, зимой её никто и не собирался чистить. Через час стемнеет, а по бездорожью и в темноте привезти девушку в медучреждение, не реально. И я решился.

– Жека, неси сюда свою заначку. И для неё применение найдётся, – начал я распоряжаться. – Дюха, на тебе печка и накипятить воды. Алина, сними со Светы штаны. Жека и Зоя, приберите со стола всё лишнее, на стол постелить покрывало и чистую простынь. И приготовьте ещё простынь, когда я выну сучок, будет много крови. И самое главное… Кто из вас уверен, что не рухнет в обморок при виде крови, тот будет мне ассистировать. И так, кто?

– Я, – смело и уверенно отозвалась Алина. – Я буду помогать. А ты, ты сам уверен, что надо делать.

– Да. Уверен. Я знаю, что… и как… надо делать.

Наступила короткая, но значительная пауза. И через секунду все начали чётко исполнять полученные указания. Стол был прибран и застелен. Вода закипала. Свету уложили на стол и прикрыли простынкой. Я откупорил бутылку водки, налил треть стакана.

– Света пей, сколько сможешь, и даже если не можешь всё равно пей.

– Нет. Я не пила никогда, я не смогу.

– Светик. Берёшь стакан, выдыхаешь, и большими глотками, как воду. И не дыши, не нюхай, пока не выпьешь.

– Я не смогу, – уже не так уверенно ответила Света.

– Сможешь. Не выпьешь, будет очень больно. Пей, – твёрдо сказал я.

Света взяла стакан, зажмурилась, выдохнула и … глоток, второй, третий. Поперхнулась, закашлялась. Я подхватил стакан, который она едва не выронила.

– Вот молодец, вот умничка. Огурчик дать, – пошутил я.

Я позволил девушке отдышаться минут пять.

– Теперь повторим. Бери. Пей.

Второй заход прошёл проще и без возражений. После этого стало заметно, что алкоголь начал своё действие. На лице появилась дурашливая улыбка, а голова непроизвольно кренилась то в одну, то в другую сторону. В третий раз Света пила как заправский алкоголик. Одним махом, пол стакана.

– Света, лежи спокойно, расслабься. Будет больно, кричи, ругайся, но не дёргайся.

– Алина, ты станешь напротив меня. Когда я буду вынимать сучок, ты удерживай ей ноги, чтобы не дёргалась. А потом слушаешь мои указания. Вот нашатырь, если Света будет терять сознание, дай ей понюхать. Главная твоя задача, не дать ей отключиться.

– Дюша, а ты держи Свету за руки и говори ей на ушко, что-то приятное.

Я склонился к уху Андрея и тихонько сказал:

– Скажи, что она красавица, умница, можешь даже в любви ей признаться, все равно она завтра этого не будет помнить. Главное, чтобы она не дёргалась и не думала о ране. Будет дёргаться прижми посильнее, но нежно и ласково.

За время инструктажа Свету разнесло окончательно. Она даже пыталась, что-то невразумительно сказать, а дурацкая улыбка не сходила с её лица. Дюша встал в голове у Светы, обхватил её за локти, склонился к её лицу и стал, что-то тихонько нашёптывать ей на ушко. Алина стояла напротив меня и придерживала ноги девушки.

Импровизированным жгутом я перетянул ногу на бедре, обмыл вокруг раны запёкшуюся кровь и обработал йодно-спиртовым раствором. Сучок был тонкий и длинный, ухватиться и выдернуть его не составило труда. Света закричала и попыталась дёрнуться, но мои помощники сработали чётко и правильно. Из раны фонтаном ударила кровь. Я выплеснул остатки водки на рану, от чего Света опять закричала, напряглась, но уже не дёргалась. Прикрыл рану толстым марлевым тампоном и зажал руками ногу, так, что бы передавить известные и видимые только мне крупные сосуды и артерии. В моих руках мышцы ноги подёргивались пульсирующими ударами. И тут же сине-зелёные искорки, как разряды статического электричества, стали проскакивать у меня под ладонями рук. Моё сознание стало не контролируемым, я как будто отделился от своего тела и поднялся к потолку. Всё происходящее я видел сверху. Вот лежит на столе Света, вот Дюша склонился над ней и прилип к её щёчке, втихаря целует девушку, молодец парень, своего не упустит, вот Алина вся бледная, но стойкая, смотрит, как заворожённая, на мои руки, а вот я стою, из всех сил навалился на ногу девушки. Картинка стала бледнеть, всё заполнилось белым светом, туман, белый туман…

Из белого тумана послышался только голос девушки Ия.

– Твоя Сила „cerebrum potentia” и твои нейромодуляторы запустили регенеративные механизмы жизнедеятельности девушки, но сейчас у тебя очень маленький потенциал. Если ты сбросишь ВСЮ свою Силу на запуск функции регенерации, то у тебя больше не будет возможности пополнить её самостоятельно. (Ия – интонацией, голосом, выделила слово «всю»).

И ещё, – толи в шутку, толи всерьёз, она добавила:

– Для запуска регенерации не обязательно так сильно сжимать ногу пациентки. Твои нейромодуляторы действуют даже на расстоянии в несколько сантиметров от повреждённого места.

Мне послышалось, что Ия тихонько хихикнула, в этот момент.

Всё исчезло быстро, растворилось почти мгновенно. Вот я стою, и железной хваткой уцепился в ногу. В голове жар, пульс бьёт в висках, а от мозга по рукам к ладоням, к кончикам пальцев, льются, движутся какие-то волны. Я слегка ослабил хватку, новые порции крови больше не проступали через марлевый тампон. Девушка затихла, её тело расслабилось, обмякло.

Так прошло ещё пару минут, и я решился отпустить руки совсем. Снял и выбросил старый окровавленный тампон. На ноге была не большая дырочка от сучка с надорванными краями, кровь уже не текла, но вся нога, до колена, была измазана кровью. Я приложил свежий тампон.

Там, под Гудермесом, боец потерял гораздо больше крови. Это и так понятно, чтобы вынуть, выковырять пулю, понадобилось гораздо больше времени. Да и последующее кровотечение не прекращалось около часа.

Света лежала спокойно, дыхание ровное.

– Дюша, отлипни, я понимаю, что тебе приятно, но это не этично воспользоваться подвыпившей девушкой.

И тут я увидел, что Света просто спит, ровно дышит, здоровый цвет лица, как будто ни травмы, ни операции, не было. Алина стояла напротив меня вся бледная, казалось, что она сейчас рухнет от пережитого стресса. Жека стоял у стены, левая рука слегка приподнята, он застыл в одной позе как будто в стоп кадре. Зайку я не видел, она была где-то сзади меня.

На ногу Светы я наложил бинтовую повязку.

– Алина, – я пощёлкал пальцами перед лицом девушки, – очнись. Дюша, дай ей понюхать нашатырь.

– Не… Не надо, – запротестовала Алина. – Я в порядке. Сейчас, сейчас всё пройдёт.

– Тогда займись делом, приготовь для Светы постель. Ей легче и она сейчас спит. Жека, Дюха, вы берётесь за покрывало в голове я за покрывало в ногах и аккуратно переносим Светика в кроватку.

Девушку перенесли, укрыли лёгким одеялом. Она спала. Ногу я не стал укрывать, что бы видна была повязка, если откроется кровотечение. Алина присела рядом на соседнюю кровать, и ласково поглаживала сестру по руке.

– А что, в этом доме кормить нас будут, – сказал я.

Ведь после завтрака никто, ничего не ел. За окном уже стало темнеть, был пятый час вечера.

– Я сейчас, сейчас, – отозвалась Зайка, которая до этого момента тихо сидела и никак не вмешивалась.

Я и Жека отмыли стол и пол от следов операции. А Дюха у печки помогал Зайке. Минут через пятнадцать обед был готов.

С большим трудом мы заставили Алину отойти от Светы и поесть хоть что-нибудь.


2 января 1975 года, 20:00.

Московская обл., дер. Малые Полежайки.


Больше всего я опасался заражения. Противостоять какой-либо инфекции, в сложившейся обстановке, я никак не мог. Прошло уже три часа после операции, Света спала. Ну конечно, я влил в девушку почти полбутылки водки. Для молодой девушки это много. Алина не отходила от сестры ни на минуту. Я наблюдал за Алиной и вдруг заметил, что сравниваю её со своей дочерью, которая оказалась просто самоотверженной мамой. Она могла мчаться через весь город к своей дочке в детский садик, только что бы узнать, что на прогулку её переодели в тёплые колготки. И вот так же, часами, и вообще, всю ночь сидеть у кроватки заболевшего ребёнка.

Пришло время сменить повязку, и вообще, посмотреть на состояние раны. Я размотал бинт, снял повязку и… Теперь удивился я. Рана затянулась тонкой розовой плёночкой кожи. Ни опухали, ни отёка, просто вся нога в пятнах засохшей крови.

– Алина, надо обмыть ногу, найди, что-то вроде пелёнки. Ну, что бы постель не намочить и не выпачкать. Справишься.

– Да. Да, конечно.

Ну вот, заражения нет, одной большой проблемой меньше. Но теперь я находился в не понятном, тревожном, состоянии. Нет, не из-за Светика, а из-за себя. То явление, ту галлюцинацию, что я опять увидел, не возможно было списать на травмированное состояние моего головного мозга. Это было у меня в нормальном, хотя и в возбуждённом состоянии. И непонятный сон, а может и не сон… Ой! … я уже заговорил, как в известном фильме про Алладина… Что это? А что ты хотел? Ведь твоё появление здесь, в 1975 году, да ещё в теле твоего друга, это что, не галлюцинация? Вот и получи… Значит, в настоящей реальности, я имею некие сверх способности, залечивать раны, узнавать о событиях минуя естественные каналы получения информации, а ещё что? Больше вопросов, чем ответов. Нет, надо отдыхать, а лучше поспать.


3 января 1975 года, 09:00.

Московская обл., дер. Малые Полежайки.


Утро. Света проспала больше шестнадцати часов подряд. И каково же было её удивление, когда она проснулась, на ноге вместо болезненной кровавой раны был небольшой свежий шрам с нежной розовой кожей. Девушка опустила ноги на пол и не уверенно встала. Голова кружилась и страшно болела. Если бы не этот шрам, она бы ни за что не подумала, что всё случившееся было именно с ней. Все события прошлого дня девушка помнила в мельчайших подробностях, но только до того момента как она попала в дом. А потом, либо смутные отрывки, либо вообще ничего. Сколько же прошло времени, сколько дней, рана зажила, а она не помнит ничего. И почему так болит голова. Рядом, на соседней кровати прямо в одежде, спала её сестра. За перегородкой слышны тихие шорохи, а изредка приглушенные голоса. Света осмотрелась, её одежды нигде не было, а на ней из одежды только короткая рубашка и трусы. Как выйти, там же мальчики.

– О-о-о! Светка проснулась, – воскликнула Зайка.

– Зоя, – позвала её Света, – подойди сюда.

Зайка догадалась о возникшей проблеме, рванулась к печке, где сушилась постиранная Светкина одежда и проскользнула за занавеску.

– Ты как, что чувствуешь. Вот держи, одевайся.

– Голова болит.

– Голову мы полечим, а нога как, покажи. Ты одевайся, штаны хоть и рваные, но чистые, я их выстирала вчера вечером.

– Зоя, а сколько дней мы здесь.

Вопрос поставил Зайку в тупик. Да и мы, мальчики, тоже слышали весь этот диалог, и тоже не мало удивились такому вопросу.

– Дюха, мигом вниз в погреб за огуречным рассолом, – скомандовал я.

И дальше обращаясь к Свете:

– Светик, ты уже оделась, я вхожу.

– Ой. Секундочку. Я сейчас.

Дюха вернулся с трёхлитровой банкой огурцов. Вовремя. Я налил из банки полный стакан рассола, в другой стакан плеснул немного, попробовал, годится, и вошёл за занавеску.

– Ну что, Светик, голова болит, на… полечись.

– …

– Это не отрава, это рассол, сейчас для тебя первейшее лекарство.

Первый маленький глоток Света сделала не решительно, затем второй, третий и осушила весь стакан.

– А теперь покажи ногу.

Света слушалась беспрекословно.

Нога зажила полностью. И это всего лишь за полсуток.

– Всё в порядке, идём к столу, там тебя второе лекарство ждёт.

Мы вышли к столу, там уже суетилась Зайка, расставляя тарелки, а Жека нарезал хлеб.

– Тарелочка наваристых щей из кислой капусты, самое лучшее средство от похмелья. Садись Светочка, у тебя сегодня второй день рожденья. Будем праздновать.

– А какое сегодня число, – испуганно спросила девушка.

Как мне знакомо это состояние, когда теряешься в пространстве и времени.

– Сегодня, Светик, третье января 75 года. И мы в деревне Малые Полежайки.

Я с любопытством, очень внимательно, смотрел на реакцию девушки. А реакция была странная, как будто она ожидала чего-то другого.

– А как же рана, я же видела, рана была большая, и было много крови, и больно.

Ах вот, что беспокоило девушку.

– Све-е-е-тик, – протянул я ласково её имя, – у тебя прекрасный молодой организм, он с любой ранкой справится в два счёта. А теперь не отвлекайся, кушай щи. У Зайки щи отменные получились. Ты ведь со вчерашнего дня ничего не ела.

– У меня день рожденья восемнадцатого января. Это суббота, после уроков все к нам, я приглашаю.

– Мы приглашаем, – из-за занавески вышла Алина, – мой день рожденья в сентябре, но теперь праздновать я его буду только в январе, и только тогда, когда рядом будет хоть кто-то из вас ребята.

Вид у Алины был растрёпанный, помятый, но счастливый.


Там же, но на три часа раньше.


Я проснулся в шесть утра. Стариковские мозги, им достаточно поспать всего четыре часа, что бы выспаться. Встал быстро, легко, размялся, но вчерашнее состояние усталости не прошло. Наверное, тело болит с непривычки, перекатался на лыжах вчера. На правах лечащего врача, зашёл за занавеску к девочкам. Девушки спали. Алина спала сидя на своей кровати, склонившись к сестре. Я аккуратно, чтобы не разбудить, приподнял и уложил девушку. В воздухе стоял стойкий запах перегара. Света спала, сопела и слегка похрапывала. Я тихонько снял повязку с ноги, а там вчерашняя рана затянулась, заросла тонкой новой кожей. Делать новую перевязку уже не было никакого смысла.

– Миша, – я услышал голос Зайки.

– Тихо,… вставай, выйди, – позвал я её.

Я вышел из девичьей половины. Зайка вышла через пару минут, после меня, закручивая волосы резинками на голове в два хвоста. Она была бодрая, выспавшаяся.

– Зоя, ты щи сварить сможешь.

– Наверное да. Я сама не варила, но с мамой или бабушкой, много раз.

– Тогда начинай, а я тебе в помощь.

– А почему такая срочность.

– Сейчас для Светки это самое нужное лекарство.

– Ну да, понятно.


3 января 1975 года, 10:00.

Московская обл., дер. Малые Полежайки


Вся наша дружная компания, в полном составе сидела за столом. Решался главный вопрос, когда выдвигаться в обратный путь. Света уверяла всех, что абсолютно здорова и готова хоть прямо сейчас идти. Алина была против.

– Миша, а как ты считаешь, готова Светка идти, – спросила Алина.

Я задумался.

– По внешним признакам, рана полностью зажила, а какие были внутренние повреждения, трудно сказать. Но болевых синдромов нет, и это хороший признак. Я считаю, что в ближайшее время, надо показаться врачу. Туда где могут сделать дуплексное сканирование сосудов. Другими, не инструментальными, методами диагностики ничего невозможно определить.

Повисла тишина. И тут я сообразил, что меня занесло. Никто не понял и половины из того, что я сказал.

– Короче. Надо ехать домой.

И эти, последние, мои слова сработали как окончательное и не оспариваемое решение главнокомандующего. И даже Алина, это решение приняла тут же, как команду к действию. Теперь она опять взяла управление сборами нашей команды в свои руки, раздавала всем поручения и указания, и даже я в её иерархии занял обычное, рядовое положение. Меньше чем за час все сборы были закончены, вещи уложены, оставшиеся продукты розданы по соседям, конфеты и сладости вручили местной детворе, мы одеты.

– Присядем на дорожку.

Присели, кто где. Жека, тот вообще сел на перевёрнутое ведро, стоявшее у выхода.

– Ну, всё, выдвигаемся, – скомандовала Алина. Все зашевелились, подхватывая вещи и снаряжение. Мальчики, демонстративно открывали двери и игриво галантно пропускали девочек вперёд.

– Миша, мой рюкзак вынесешь, – сказала Алина.

– Да, конечно. А где он.

– Там за перегородкой, на рундуке.

Я зашёл в девичью комнату, но ни на рундуке, ни на полу, нигде, рюкзака не было.

– Где он, – переспросил я.

– Здесь, – услышал я голос прямо у себя за спиной. Я повернулся. – Спасибо за Светку.

Алина стояла вплотную ко мне. Её нежные мягкие руки заскользили по моим рукам снизу вверх, по плечам и скрестились на шее, притягивая меня к себе. Ну, кто же выдержит такое. Наши губы соприкоснулись, сначала скромно, нежно, а потом всё больше и глубже открываясь для страстного поцелуя. Один, два, три, время перестало существовать, оно стало бесконечно долгим и неслыханно малым. Вдруг, я почувствовал, как мелкая дрожь пронзает тело Алины, как она напряглась и вжалась в меня, как это бывает, когда женщину накрывает волна оргазма.

– Алина, ты идёшь, все вышли и ждут тебя, – услышал я голос Зайки, доносившийся из веранды.

Я нежно и медленно отстранился от Алины. Девушка была в лёгком ступоре.

– Что это было, – через пару секунд спросила она.

Я подобрал свой рюкзак и рюкзак Алины, и направился к выходу. В дверях задержался и сказал:

– Весна близко, гормоны шалят. Приходи быстрее в себя. Нас ждут.


3 января 1975 года, 13:25.

Московская обл., платформа железнодорожной станции Поваровка.


На платформе в сторону Москвы народу было много и почти все с детьми. У детей Новогодние каникулы и надо свозить своих любимых чад в Москву, на концерт, в театр, в цирк и главное, на детский спектакль „Новогодняя Ёлка”. Это ведь самое важное событие к жизни ребёнка, важнее подарков, коньков и санок, важнее похода в цирк и зоопарк. Ведь „Новогодняя Ёлка” бывает только раз в году, а в цирк и летом и осенью, всегда можно сходить, в любое время года. А там, наверняка… нет, дети твёрдо уверены, что там будет Дед Мороз со Снегурочкой. И детвора ожидает не столько подарков, хотя и это очень приятно, получить подарок из рук Деда Мороза или хотя бы Снегурочки, а самого настоящего Чуда. А что может быть прекраснее самого настоящего чуда, это только его ожидание. Нет, нам старым циникам не понять того светлого чувства ожидания, которое сейчас в настоящий момент, разрывает и переполняет сердца этих маленьких существ под названием – дети. Даже на платформе, на открытом пространстве, стоял неимоверный шум и гам, возня и беготня.

В вагоне электрички, нам, с нашими лыжами, свободного пространства почти не было. Я и Жека, собрали все лыжи в одни стопку и, удерживая их, расположились в тамбуре, а девушек и Дюху отправили в вагон искать себе свободные места. Так мы и доехали до своей станции Химки.

Пока добирались до станции Поваровка, никто особо друг с другом не разговаривал, силы берегли, да и не было темы для разговоров. А в Химках на привокзальной площади выяснилось, что всем девочкам надо в разные стороны. Алина, как взрослая девушка, жила отдельно от родителей в своей квартире в Новых Химках. А Света и Зайка, хоть и живут не далеко друг от друга, но идти от станции надо по разным улицам. А Дюша вообще живёт в одном доме со Светой. Так и разделились: я провожаю Зайку, Жека – Алину, а Дюша, как её верный Паж, со Светой.

Всю дорогу к дому Зайка шла молча, опустив вниз голову. По началу, я думал, что она просто устала, но ближе к дому стал подозревать, что-то не ладное, что-то творилось в душе у девушки. На все мои вопросы она или молчала, или отвечала нехотя и односложно, типа: – «Да», – «Нет», – «Посмотрим».

Её дом находился недалеко от моего, такой же угловой дом, только по диагонали через перекрёсток. Подойдя к своему подъезду, она взяла у меня лыжи и дорожную сумку и, не сказав ни слова, не прощаясь, направилась в свой подъезд. Я хотел донести её вещи прямо до дверей квартиры, но она запротестовала: – «Не надо, не заходи». А поднявшись на одну ступеньку, девушка затормозила и резко обернулась.

– Ты с ней целовался? – быстро, скороговоркой выстрелила она. Ине дожидаясь ответа, грустно вздохнув, опустила голову и утвердительно, растягивая слова, вымолвила: – Ты… с ней… целовался…

Зайка повернулась и медленно пошла вверх по лестнице.


В тот же день, 14:15.

Московская обл., г. Химки, проспект Мира, д. 18/5.


Я был разбит, ошарашен, опустошён, этим её невольным признанием. На душе было муторно.

Весь, оставшийся день и весь вечер, я чувствовал себя последним мерзавцем и негодяем. Обидел, невольно обидел такую девочку. Чистейший ангел. Влюбилась и всё. А я старый циник… Ну, что тебе стоит обнять и приласкать эту влюблённую девчонку. Меня разрывала злоба и обида на самого себя. Что делать, как быть дальше. Я хоть и прожил немало, но в той, своей прошлой жизни, лично не сталкивался с подобным буйством чувств и страстей. В подростковом и даже молодом возрасте, я, Алексей Бондарь, не пользовался каким-либо особым успехом у девушек, и как то более спокойно, умеренно, сходился и расходился с девушками. Со своей женой, я познакомился уже, когда заканчивал Военно-Медицинскую Академию. И было между нами, как то всё просто и буднично. Ну, встречались, целовались, ну поговорили и договорились, что нужно до выпуска пожениться, и всё. И живём, ну то есть, жили, как два друга, два товарища, два любящих человека. И в отдалённом гарнизоне или в столице, в богом забытом Дальнереченске или в современном Питере, мы жили вместе, дружно, без упрёков, без возражений, без нытья, спокойно, и по деловому решали свои проблемы. Скажете, что мне с женой повезло, возможно. Да нет, наверняка, повезло. Редко встретишь супругов, проживших более тридцать лет без серьёзных разногласий. А у нас всё так ровно…

А сейчас, я грызу себя изнутри, страдаю, мучаюсь, и только потому, что не внимательно, не тактично вёл себя с этой девочкой. Мне стыдно. А мне и поговорить об этом не с кем, мама в рейсе, она, как мне показалось, женщина мудрая, и с вполне современными взглядами на такие жизненные вопросы. А с бабушкой, как я думаю, на подобную тему не стоит даже и заговаривать.

С того самого момента, как я вылечил Светика, у меня не прекращалось ощущение упадка сил. Как будто я выгрузил пару вагонов с кирпичами. А сейчас, ближе к вечеру, усталость тела стала так преобладать над моральными терзаниями и так овладела мной, что, не дождавшись окончания программы «Время», я завалился спать. Но ночь, для меня выдалась беспокойная. Нет, кошмары мне не снились. А вот нелепые фантазии и размышления о моих девушках всю ночь лезли в голову. Ну, надо же: «МОИХ ДЕВУШКАХ», как будто у меня их много. С Зайкой всё ясно, она ведёт себя так, как и должно. Жаль, в памяти реципиента, нет ни каких воспоминаний, и даже намёков, на отношения Зайки и Михаила до моего «внедрения». Возможно, со стороны Михаила и был какой-то повод, к таким отношениям. Но, скорее всего, она влюбилась, и всё… Дальше понеслась стихия, как Ниагарский водопад. А я, … я не чувствую к ней ничего. Для меня она просто хорошая девочка. Другое дело Светлана, она красивая, умная, скромная девушка. С такими мужчины не гуляют, таких сразу берут замуж. А вот Алина… Алина это принцесса…

С такими мыслями я и уснул.

Утро не принесло мне душевного успокоения, но была твёрдая уверенность и решимость, что! надо делать…


4 января 1975 года, 09:15.

Московская обл., г. Химки, ул. Победы, д. 8, кв. 9.


Я нажал кнопку звонка у Зайкиной квартиры. Послышались лёгкие, шуршащие шаги и дверь открыла Зоя. Девушка не удивилась, и не возмутилась, моему приходу, она тихо буркнула: – «Заходи», – и, не дожидаясь меня, сама прошла в свою комнату.

Раздевшись, я зашёл к ней. Зоя сидела на диване, поджав под себя ноги и скрестив на груди руки, вжала голову в плечи.

– Зоя, если я виноват в чём, прости… Но я не могу так… Если я в чём и виноват, то не я целовался с Алиной, а она поцеловала меня, со словами «Спасибо за Светку» – начал я лепетать невнятные слова извинения.

– А тебе понравилось, – вдруг прервала мои извинения Зайка. И пристально, колющим взглядом, посмотрела мне прямо в глаза.

– Нет, – мгновенно среагировал я. – Да и как это может понравиться, если меня чмокнула тётка, старше меня на десять лет.

– Не на десять, а на девять. – Глаза Зайки слегка сузились и стали мягче. – Да и не тётка, Алина, а очень красивая молодая девушка. Скажи, ещё, что она тебе не нравиться.

– Нравится, очень красивая, как Монна Лиза или как Незнакомка Крамского. Особенно на картину Крамского похожа, не правда ли… Зайка, разве можно ревновать к картине, к персонажу в любимой книге, к красивой актрисе в кино. Ну, ты представь себе меня под ручку с Алиной на улице. – Я сделал паузу и внимательно вгляделся в её лицо. Девушка опустила глаза и задумалась. – Представь, ну представь себе это. Если, хотя бы в твоём воображении сложится такая картинка, то я болван, и ничего не понимаю, и тогда мои извинения напрасны. Ну, представила…

Зайка опускала голову всё ниже и ниже, так, что не видно было лица. И вдруг, её плечи затряслись, задёргались. Я похолодел. Я подумал, что Зайка плачет. Медленно, я подошёл к ней и положил руки на её плечи. И тут я понял, что девушка смеётся. Да она смеялась, тихо, беззвучно, и только плечи её дёргались, и тряслись.

– Я представила. Мишка, я представила себе, тебя и Алину. Мишка, извини, даже если бы вы целовались взаправду… Мишка – это смешно.

Какой груз, какое облегчение испытал я в эту минуту. Да с моих плеч свались многотонная глыба, а с души сняли камень. О Зайка, как я тебе благодарен, за твою мудрость.

– Мишенька, я больше не буду тебя ревновать, честное слово.

Девушка потянулась ко мне, а я приподнял её с дивана, лёгкую и гибкую, и прижал к себе.

– Мишка, а поцелуй меня.

И я с радостью, с облегчением, чмокнул девушку в щёчку. Быстро, скоротечно. А потом, подумав, поцеловал ещё раз, но задержался у щёчки чуть дольше. И тело девушки, лёгкое и гибкое как у котёнка, расслабилось и слегка провисло у меня в руках.

– Ой, Мишка, это так приятно, – прошептала Зайка.

– Ну, всё, всё, Зайка, хватит. Нам только по пятнадцать. Ещё детство не кончилось, не надо его торопить.

Зайку медленно отпускало от избытка чувств и переживаний. И скоро, она вошла в норму своего обычного, слегка циничного, слегка ироничного, отношения к окружающим и самой себе.

Мы ещё долго стояли, обнявшись, посреди комнаты и только тиканье настенных часов напоминало нам о движении времени.

– Зайка, – начал я мягко, слегка прикасаясь щекой к её ушку, – а где и с кем я сижу в школе?

– А?.. – вырвалась она из своих размышлений и буквально через мгновение спокойно выдала ответ: – На физике и химии с Валей Молотовой, левый ряд, третья парта, справа. На английском, со Светкой, последняя парта, правый ряд. А в нашем классе со мной, третья парта, ряд у окна. А ты и правда, ничего не помнишь.

– Только отрывками, частично, но как только мне напоминают, или я что увижу знакомое, тут же память восстанавливается. Вот с предметами сложнее. После больницы стал просматривать учебники, и вдруг понял, что ничего не понимаю, и ничего не помню, из пройденного. Нет, читать и писать я не разучился, но в учебниках по алгебре, по физике, по геометрии, всё для меня как „тёмный лес”. Так что пока каникулы надо садиться за книжки и заниматься, а то приду в школу и буду выглядеть на уроках как конченный дебил.

Тут Зайка прыснула от смеха и окончательно отлепилась от меня. Похоже, мои провалы в памяти перестали её шокировать.

– А чего тянуть, вот садись, – и девушка притянула меня к столу и, надавив на плечи, усадила на стул.

Первым, передо мной лёг учебник геометрии 9 класс. Бледно-розовая книжка в тонком переплёте с коричневым прямоугольником и цифрой девять в нём.

«Глава I. Основные понятия стереометрии. Параллельность в пространстве».

Я читал вслух, строчка за строчкой, страница за страницей, и прочитанное, так и укладывалось в мою память, как будто на флешку, записывается весь прочитанный материал. Благодаря двум высшим образованиям, хоть и сугубо гуманитарным, привычка учиться, навык выделять суть прочитанного, систематизировать и запоминать, к концу обучения вырабатывается в совершенстве. Для меня не составит большого труда за один вечер прочитать и запомнить весь этот учебник, да и ещё перерешать там все задания. Но это был мой тактический ход, чтобы Зайка снова почувствовала себя не ведомой, а ведущей, лидером, который контролирует всё, и управляет процессом.


В тот же день, 13:15.

Московская обл., г. Химки, проспект Мира, д. 18/5.


Дома меня ждал необычный сюрприз… Конверт на моё имя, с обратным адресом: Прокуратура г. Химки… А в конверте повестка: – Петрову М.В. 6 января 1975 г., в 16:00, явиться в городскую прокуратуру по адресу: г. Химки, ул. Маяковского, д. 30, каб. 14. Подпись: помощник прокурора города по надзору за следствием и органами дознания МВД Верховцева А.С.

Кто такая Верховцева А.С., я, догадался сразу, а вот, зачем она меня вызывает, да ещё таким официальным образом, это загадка. Могла бы просто позвонить.


Там же, вечером.


Лёжа в постели, я размышлял: – «Что там Ия говорила о каких-то супер способностях, дайка вспомнить: – «…его (капитана Петрова) паранормальные способности сохраняться, и перейдут к вам. А может быть, вы приобретёте какие-то свои…». Теперь я понимаю её слова, что значит «…быть необычным человеком, даже чисто физиологически…», и ещё: «…первое время у вас будет недостача энергии биополя…». Вот меня и „колбасит”. По утрам чувствую себя вполне нормально, а к вечеру, любое незначительное физическое усилие даётся с трудом. Хотя, что мне плакаться и переживать, ничего нового не произошло, обычное ощущение человека возраста пятьдесят с плюсом».

Очнулся я посреди ночи от сине-зелёного свечения. Этот свет не освещал комнату или предметы, стоящие в ней, он излучался из самих стен, потолка, мебели, книг… Перед глазами стояла страничка из учебника по геометрии. Я её видел не в своём представлении, а так как отображается текст на видеосуфлёре, в полупрозрачном виде. Мысленно, я мог переворачивать странички, и на прочтение текста я не затрачивал времени. Весь текст укладывался в моё понимание целиком и одновременно. Забавно… А что, если я возьму и мысленно открою другой учебник.

На столе лежит учебник истории. Взял. Открыл. Надо же, получилось. А могу ли я так взять другую книгу, что не лежит на столе. Я напряг воображение и представил себе книгу, например… Вальтер Скотт – Квентин Дорвард, … Получилось.

Я листал страницу за страницей. Виртуально, доставал и читал книги, научные журналы, публикации, газетные статьи. И тут, у меня возник вопрос, а могу ли я вот так открыть и прочитать то, что ещё не опубликовано в этом времени, и то, что я ни разу не видел в моём времени, не видел и не читал. Я задумал… «газета Правда, за 5 января 1975 года». Ес-с-с! Получилось! Передо мной газета, которая выйдет завтра.

Теперь понятно, как это работает. Вот, что значит иметь возможность входить в «Информационную Матрицу»! Само главное, правильно сделать запрос. Здесь не как в Интернете, если не точно назвал искомый материал, то ничего не увидишь. Нужно точно знать название документа, или точное место нахождения искомого материала. Например, так: «запрос по состоянию на 24 января 2019 года. Центральный архив вооружённых сил, зона В1, хранилище номер 11, блок 21, стеллаж номер 5, ряд 6, полка 3, ячейка 3402». И перед глазами возникла папка с личным делом №… «подполковник Бондарь Алексей Сергеевич», моё личное дело.


Глава 2


Три месяца назад, 7 октября 1974 года, 08:40

Арлингтонский лес, Вашингтон, штат Виржиния, США.


Сентябрь над Потомаком выдался в этом году на редкость тёплым и даже очень, в редкие дни температура опускалась ниже восьмидесяти. (прим. автора: в США принято указывать температуру по Фаренгейту. 80ºF это 27ºС)А в начале октября резко похолодало. Сегодня, на утренней пробежке, Вернон ощутил под ногами лёгкий хруст первого заморозка. Этот тихий зелёный район не был застроен небоскрёбами и офисными зданиями, а дорогими, поодаль стоящими домами коттеджами. Преобладал стиль колониального возрождения, сочетающий внешнюю, идущую от протестантизма простоту с понятным человеческим желанием все-таки немного выпендриться. От первого были узенькие окна в мелкую расстекловку, крашеные деревянные ставни и незамысловатая побелка гладких, ровно оштукатуренных стен; от второго – обязательный портик с колонами и фронтон над ним.

По утрам из этих храмов благонравия, словно сытые боги на прогулку, выходили респектабельные мужчины с дорогими портфелями. Удобнее всего было высокопоставленным военным – до парковки у южного фасада Пентагона они добирались за пять минут неторопливой езды навстречу солнцу. Чиновникам, чей путь заканчивался посреди Вашингтона, надо было дополнительно перебраться по мосту через Потомак. И лишь немногие обитатели района ехали отсюда на северо-запад – туда, где в окружении просторной дубравы на берегу вскипающей порогами полноводной реки располагался комплекс Фирмы.

Вернон А. Уолтерс был из числа последних, и одним из немногих, за кем по утрам приезжал чёрный правительственный "олдсмобиль" с охраной.

Но сегодня (в понедельник) он остался дома. Ничего такого не случилось: просто он собрался серьёзно подумать. Руководителям вообще полезно этим заниматься. Вернон считал, что любой крупный начальник должен обязательно отрываться от текучки и отводить на размышления не менее половины своего рабочего времени – это окупается сторицей.

Об этом его убеждении знали немногие. Для остальных он так и остался все тем же резким и агрессивным служакой, что и был, за, более чем, два десятка лет работы на госслужбе. Даже состоявшийся два года назад его выход из тени – назначение на должность первого заместителя Директора ЦРУ, не разуверил многих в этом заблуждении.

«Тем лучше, – размышлял Вернон, – сейчас, когда тень Уотергейта закрыла доступ к высшему посту всем значимым кланам от республиканской партии, а Джимми, Джеральд и Ронни уже начали фактическую подготовку к броску на пост Первого джентльмена, самое время сделать свою главную ставку, и хотя, излишнее внимание к моей персоне, может только повредить. Пора принять важное решение».

Уолтерс полагал, что его позиция почти идеальна:

«Будучи выдвиженцем Никсона, я удачно провернул стратегическую операцию по дезорганизации взаимодействия СССР и Арабской коалиции в Войне Судного дня. А Чили, чего стоит моё личное участие в организации тайной операции ЦРУ в сентябре семьдесят третьего, где всё сложилось так удачно и не потребовалось прямого вмешательства армии. А потом, я так во-время сориентировался, принял правильную сторону и предотвратил „надвигающуюся катастрофу” для ЦРУ в связи с Уотергейтским скандалом. Я как нельзя более кстати, сориентирован на бывших военных, а за теми будущее, несмотря на незаживающий пока Вьетнам. И, моя связь с Мелвином Робертом Лэйрдом и Дэвидом Рокфеллером, это была удача, случайное совпадение обстоятельств. А вот выстроенные доверительные отношения с Хелмсом и Броссом – это уже целиком моя заслуга. Сейчас, когда Хелмс отправлен в почётную отставку на должность посла в Тегеран, а Бросс фактически не у дел, именно сейчас, в сумеречных политических недрах Вашингтона завозился Билл Кейси, пробуя, по поручению Ронни, на зуб идеи ветеранов Фирмы. Эти „пенсионеры” – это наследие отрядов особого оперативного дивизиона Управления стратегических служб в Европе, хороший консервативный фундамент. Для таких людей как Рейган, этот упёртый, амбициозный и агрессивный ирландец Кейси, что, как пить дать, станет-таки новым „Донаваном" хоть при Рейгане, хоть при Картере. Но только не при Форде, этом бесхребетнике и приспособленце. Низшее звено республиканцев ни за что не простит ему того разочарования от продолжения „политики разрядки” начатой бывшим президентом Никсоном.

А это значит, что пришло время подтянуть их к себе ещё поближе, привязать дополнительными интересами будущих „кандидатов”. А какие могут быть интересы у материально независимых политиков? Только информация, и сколько этим монстрам её не дай – всё будет мало…».

Вернон глубоко вдохнул свежий осенний воздух. Размышлял он привычно на бегу, медленно, трусцой пробегая по дорожке вдоль крутого обрывистого склона, идущего к реке Потомак. Внизу своенравно шумела широкая бурная река, а ветви буков и клёнов на противоположном берегу уже взрывались ярко-оранжевой листвой. Здесь было очень спокойно, и думалось на диво хорошо. Уходить не хотелось, но хозяин ждал гостей, и время для них уже пришло.

В пятницу, поразмыслив предварительно над документами, переданными ему Броссом и, сопоставив их со сводками из аналитического отдела, Вернон, вдруг почувствовал лёгкую испарину по всему телу. В новых материалах, внешне, не было ничего особого: – так биржевые сводки, котировки, курсы акций ведущих и посредственных компаний, ничего необычного и примечательного. Если не сопоставить их с материалами из Израиля. И, зная, что эти материалы пылятся у него уже почти месяц… «Это сенсация! – подумал тогда Вернон. – Зная эти данные и, понимая скрытые механизмы биржи, можно сорвать такой куш!, что Клондайк и Эльдорадо покажутся детской песочницей». А ещё, в материалах, среди всего потока, понятная лишь посвящённым кодовая фраза, сказанная, вроде как невзначай, и не имеющая смысла. Но в контексте полученных от аналитического отдела сводок, эта фраза значила очень много. Конечно же, среди всего сказанного могла быть просто случайной, но в свете последних событий, всё может быть… Да и время, и место для такой случайности было не подходящим.

По правде сказать, среди многих важных и даже важнейших информационных сообщений, которые получал Вернон в последнее время, и в частности, связанные с этим делом, все они порознь не имели особого веса. Но всё же, Вернон направил своих людей ближе к месту происходящих событий, в Израиль. Вот если бы его оперативники успели бы до „узника” добрались, а ещё лучше, смогли бы побеседовать с ним, тогда тема действительно получила бы один из высших приоритетов. Пока же ему было о чем беспокоиться и без шарад из Тель-Авива: ощутимо усиливался натиск коммунистов в Португалии, нешуточно досаждала возня с утечками от потерявших всякий страх идеалистов Фирмы, вышли на пик военные операции в Эфиопии, и все ощутимее раскручивался маховик польского движения „Солидарность”. К тому же, постоянно трясло в Никарагуа, и в Гватемале.

А вот Бросс, питал к этому сюжету какой-то обострённый интерес. Он, как бывший начальник аналитического управления был слишком ценным ресурсом, и игнорировать его мнение, а тем более не пользоваться его связями, было бы величайшей глупостью. Поэтому Бросс продолжал получать, слегка очищенные, материалы от Вернона, делясь взамен своими соображениями, игнорировать которые, зам директора Центральной разведки не собирался.

А раз так, то новые данные по «Израильскому узнику» были для Вернона хорошим поводом вывести ветерана ЦРУ на разговор о по-настоящему серьёзных вещах: о будущем американского разведсообщества вообще, и президентских выборах, в частности.

«Впрочем, – Вернон мысленно прикинул, – может, старик и по делу что-то интересное надумает? Он-то, в отличие от оперативного руководства, не озабочен ни скверными новостями, ни очередными вздорными идеями офисных бюрократов и заносчивых сенаторов. А фантазии ему не занимать».

Где-то наверху, за полысевшими клёнами и вязами, что столетними исполинами росли вдоль шоссе Чейн-Бридж-роуд, мягко рыкнул мощный мотор, и Уолтерс заторопился к дому.

Его гость был пунктуален и прибыл на встречу почти вовремя.

– Джон! – воскликнул Уолтерс, – спасибо, что откликнулся.

Уолтерс, пожимая гостю руку, вдруг заметил, как из-за машины к ним на встречу вышел ещё один.

– Добрый день Вернон, если, разумеется, в Фирме сейчас вдруг случаются добрые дни, – поздоровался он.

– Ричард! Вот не ждал и не думал тебя увидеть!

В этом мягком и спокойном человеке, обладающим изысканными манерами и приятной улыбкой, сложно было разглядеть матерого специалиста по диверсиям и рукопашному бою. Этот воспитанник Донована прошёл всё, что мог пройти человек такого профиля в непростые времена его молодости, а в шестидесятые, внезапно, засверкал как мощный руководитель. И лишь, будучи списанным бывшим, да-да, теперь уже бывшим президентом, мог спокойно и без неизменных недомолвок, высказываться по разным политическим вопросам.

– Привет дружище! Рад тебя видеть! – и разведя руки в стороны, указывая на окружающую красоту, бывший Директор ЦРУ Ричард Хелмс, добавил: – Ранней весной и поздней осенью Арлингтонский лес поблизости от водопада Литл – это очень хорошее место, чтобы поговорить о серьёзных вещах.

Осеннее солнце уже разогнало и рассветный туман, и утреннюю зябкость. Воздух мягко овевал кожу, природа вокруг пела буйством осенних красок, и Вернон, как радушный хозяин пригласил своих гостей на открытую площадку для барбекю. Хелмс закурил, а Бросс развалился в кресле, запрокинул голову, подставив лицо ниспадающему с неба теплу.

– Джон, – Вернон развернулся к Броссу и глянул на того в упор, – ты знаешь, рука твоего протеже, похоже, дотянулась не только до спекулянтов Израиля и воротничков на Лондонской фондовой, но и до нас.

– И кто пострадал на сей раз?.. Хотя... Стоп! – в глазах у „бывшего” внезапно полыхнуло понимание, – ты хочешь сказать, что это он приложил руку и к недавнему шторму на Уолт-Стрит?

– В точку! – довольно ухмыльнулся Уолтерс. – Конечно же, косвенно, но это им заряженные маклеры взорвали биржевые котировки.

– И сколько бы он мог поднять? – Джон Бросс замер в ожидании.

– Восемь… или даже десять, с хвостиком… Заметь! Это только то, что нам стало известно.

Хелмс усмехнулся, а Бросс аж присвистнул от удивления.

– Гений умер, но его дело живёт, – сказал Бросс и, поразмыслив немного, как бы примеряя к моменту свои мысли произнёс:

– После нашего с тобой последнего разговора, мне пришла, оригинальная мысль и для этого я пригласил с собой моего бывшего начальника. Я немного ввёл его в курс дела, – и, посмотрев на реакцию хозяина, добавил, – для дела!

– Джон, вообще-то меня не особо удивляет то, что ты пригласил ко мне Ричарда. Меня удивляет, как он смог вырваться от ненавязчивой „опеки” Госдепа.

По гладко выбритой, как обычно, физиономии „бывшего особо важного шпиона”, человека опасного, иногда смертоносного и уж точно не сентиментального, проплыла лёгкая, почти мечтательная улыбка.

– Я очень рад, – продолжал Вернон, – когда у моих соратников мысль опережает действия, это ещё раз подтверждает мою аксиому, бывших – не бывает.

Уолтерс, как радушный хозяин, разлил по стаканам виски Chivas Regal и внимательно посмотрел на бывшего… Ну, как бывшего…, формально отойдя от дел, Хелмс оставался негласным куратором обширной сети оперативников, аналитиков и агентов под прикрытием, которые не боялись ни крови, ни черта, а также был верным хранителем тайн „старого ЦРУ” - исключительно опасная, между нами говоря, должность. Слишком многие хотели бы порыться в этих „фамильных бриллиантах”¹, и слишком многие боялись таких раскопок.


Примечание автора:

¹ Операция ЦРУ «Фамильные бриллианты», проводившаяся в 1973-1974 годах, по расследованию деятельности руководителя контрразведывательной службы Центрального Разведывательного управления США Джеймса Хесуса Энглтона.


– Карл что-то накопал для тебя в Тель-Авиве и по привычке послал к чёртовой матери субординацию и порядок оповещения боссов нашей Фирмы? – осторожно спросил Вернон, когда гости вкусили первые глотки напитка.

– На сей раз - нет, – теперь улыбка Бросса стала откровенной. – Просто это очевидно из уже имеющихся материалов.

– Объясни, – Вернон обозначил умеренную заинтересованность, – только без новых загадок, и так забот полон рот.

– Для начала: если я правильно понял, наш „узник”, принципиально, был заточен только под финансовые акции, – в голосе Бросса появились профессорские нотки, – воевать, так сказать, с несовершенством этого мира, это не его задача. Представь себе свежего, не отягощённого толстым кошельком студента-рекрута, только-только попавшего на нашу «Ферму» … Представил? … Мы даём ему информацию и ставим оперативные навыки и выпускаем на свободный прокорм, а он вместо того, что бы выполнять задания боссов, берётся потрошить спекулянтов и банкиров. Смотри: сначала просто еженедельные лотереи, потом ставки на спортивных тотализаторах, опустил по крупному букмекеров, и как вершина – игра на бирже. Все ровненько ложится. Как тебе такая мысль?

Уолтерс озадаченно поморгал, повернулся к Хелмсу и спросил:

– Добавить что-то можешь?

Хелмс снисходительно улыбнулся и только покачал головой.

– Во-вторых, – продолжил Бросс, – он всего лишь посыльный, или, если хотите „квартирьер”. Как он сам говорит, его задача обеспечить материальное благополучие основной миссии Воина. Его учили, с ним работали, но не мы, и не МИ6, и не Моссад, и даже не КГБ, а кто-то иной, но не менее опасный. Я, таких!, не знаю, я даже не предполагаю, кто! это может быть…

Уолтерс посмотрел на бывшего шефа аналитического отдела долгим, недоумевающим взглядом:

– Не скажу, что меня это предположение вдохновляет, – проговорил он потом, – такой „квартирьер”, тем более – чужой, с такими навыками и знаниями, в определённых обстоятельствах мог бы легко сработать против нас. С ужасом, боюсь даже предположить, что, а вернее, кто последует за „квартирьером”.

– Послушайте, коллеги, – не выдержал, наконец, молчание Ричард, – это же ни в какие ворота не лезет. Мы разучились ставить вопросы и расставлять приоритеты. Нет, в плане рабочей версии – годится, но…? Вы посмотрите на всё произошедшее в глобальном, стратегическом плане. Что мы имеем? У нас появился „некто”… У нас, я имею ввиду: – у нас, на планете Земля. Итак, у нас появился „некто”, кто вот так, запросто, мог обрушить всю мировую финансовую систему и поставить её под свой контроль. И, слава богу, что его так быстро обнаружили и нейтрализовали. Это, во-первых. А, во-вторых: если принять его слова за истину и отправную точку, то всё только начинается. Что мы знаем о его последователях. Кто такой этот «Воин», да и ещё с каким-то «Феноменом» в придачу. Вот это, именно это, должно стать главной задачей всего нашего разведсообщества. Уолтерс, каковы перспективы реализации, какой задачи?

Тут Уолтерс ощутил себя в некотором роде на экзамене у не самого лояльного профессора.

– А почему бы нам не принять версию, высказанную самим „узником”, – сказал Хелмс и, интригующе посмотрел на своих коллег. Впрочем, он и не ожидал от них каких-либо ответов. – Или вы считаете, что это всего лишь фантазии, что бы увести нас от реального положения вещей.

– Чтобы ответить на твой вопрос, Ричард, – медленно, с расстановкой заговорил Бросс, – всё равно придётся разбираться с каждым фактом, с каждыми случаем, с каждым его словом, если хотите, отдельно. Мы, аналитики, по сути, являемся переводчиками с языка недосказанных жестов на человеческую речь. Интерпретаторы, если можно так сказать. И в этом качестве нас заменить нечем. Мы не обскачем машину по объёму собираемых и обрабатываемых фактов. Но в вопросах подготовки к принятию решений, в вопросах интерпретации событий и слов, а не объёма, более того, иногда накопление фактов даже мешает видеть суть дела, в этом нам нет равных.

– А если конкретней? – в голосе у Уолтерса появилось чуть заметное раздражение.

– Конкретней? – продолжил Ричард. – Да, ради Бога, Вернон, посмотри на все материалы широко, со стратегической точки зрения. Мы имеем некоторого молодого человека, которого подослали к нам, чтобы проверить, прощупать, так сказать, возможность управления «Нашим Миром» через мировую финансовую систему. Не получилось… Вы скажете – „ и Слава Богу…”, а вот меня бы это насторожило. Тот, кто его послал, вовсе не собирался брать наш Мир под контроль прямо сейчас. Это была всего лишь проверка, разведка боем, так сказать. Он хотел посмотреть на нашу реакцию, на наши возможности. А реакция была ожидаемой, как у дикарей. Хватать, грызть, рвать, кусать…, и совершенно не думать о последствиях. Теперь начнётся тонкая, ювелирная игра, и мы в этой игре можем оказаться всего лишь статистами.

– И что ты предлагаешь?

– Думать… Прежде всего думать, а не предпринимать какие-либо действия. Наблюдать, собирать информацию, анализировать, всё что угодно, но только не действовать самыми простыми методами.

Вернон усмехнулся.

– Сам то, ты понимаешь, что это не возможно. Ты знаешь, через какие руки прошли эти материалы. И всё только благодаря моим личным отношениям, сам знаешь с кем… Никто кроме меня и вас, господа, в нашей системе ещё не в курсе, и даже не догадывается об этих материалах. Даже сам Уильям¹ не в курсе!


Примечание автора:

¹ Уильям Иган Колби – Директор Центральной разведки США, с 4 сентября 1973 года по 30 января 1976 года.


– Терпение мой друг! Терпение! Не для того я нарушил предписания Госдепа и примчался сюда. Не ты первый столкнулся с подобной проблемой, с таким широкомасштабным вызовом.

Уолтерс и Бросс заинтересованно подняли на него взгляд и многозначительно замолчали. Тем временем Ричард сам наполнил свой бокал новой порцией виски и, начал:

– Послушайте…, – размеренным и спокойным голосом начал Хелмс, – послушайте то, ради чего я нарушил приказ Госдепа и прилетел вчера в Вашингтон, – сказал Ричард, и после некоторой паузы продолжил:

– После Войны я служил под началом Фрэнка Виснера, в оккупационном секторе США в Германии. В конце мая 45-го, точнее 27 мая 1945 года, мне в руки попал оберштурмфюрер СС Рудольф Кнауфф, начальник внутренней охраны в одной секретной лаборатории СС. Это лаборатория, когда-то, располагалась в городке Либерец, пока её не разбомбили англичане. Так вот, этот „обер”, предложил сделку: - он передаёт нам некоторые материалы о разработках, той лаборатории, в обмен на паспорт одной из нейтральных стран. Эти материалы, Кнауфф припрятал в своей бывшей служебной квартире в городке Либерец. И, что бы подогреть наш интерес, сообщил следующее: – «6-го и 9-го августа произойдут события, описанные здесь…», и передал фотокопию некоторого документа, страничка какой-то тетради, написанной на неизвестном нам языке. А вы помните, что произошло в эти дни? – поинтересовался Хелмс у своих собеседников. (Прим. автора – Бомбардировка Хиросимы и Нагасаки)

Те, в ответ, только переглянулись, а Бросс утвердительно кивнул головой.

– Так вот, именно эти события и были там описаны. С идеальной точностью, обозначив места, даты и время событий, но без указания названий городов. Запись была сделана на, давно уже мёртвом, древнеперсидском диалекте. И это за три месяца до указанных событий. Этот документ, так и хранится в нашем архиве, код хранения, если нужно, назову позже. А ещё, Кнауфф рассказал следующее: начиная с 1939 года, в Судетских горах, находилась, сверхсекретная лаборатория Аненербе, которая занималась изучением людей со сверх способностями. Начальником лаборатории и фактически самовластным хозяином там был доктор медицины и естественных наук профессор Вольдемар фон Валленштайн. Возможно это имя вымышленное, во всяком случае, мы, впоследствии, никаких следов, или упоминаний об этом профессоре не нашли. Так, вот. Он изучал парапсихологию и протоанализ, ставил различные эксперименты на живых людях, заключённых лагерей, и просто над бедолагами, попавшими в его руки. Иными словами, искал возможности внедриться в подсознание человека, можно сказать – варварскими методами, у подопытных вырабатывал навыки прогнозирования и предсказания будущего. Наибольшего результата, профессор, добился у одного молодого человека. Со слов Кнауффа, парнишка обладал способностью узнавать всё, что произойдёт в его окружении за несколько минут до свершения этих событий. А ещё, этот профессор мог вводить парнишку в такое состояние, в котором тот отвечал на любые вопросы, касающиеся будущего. Вопросы и ответы профессор записывал в специальную тетрадь. Эту тетрадь и предлагал Кнауфф в обмен на свою свободу и паспорт любой нейтральной страны. Имени этого парня, Рудольф Кнауфф не знал, вспомнил только, что профессор называл его «Грыць». Он несколько раз видел его на территории лаборатории и хорошо запомнил. А в конце мая, за несколько дней до нашего ареста видел парнишку в городке Зойкендорф, это не далеко от Нюрнберга. И если мы согласны на его условия, то он может помочь опознать, и задержать его. По утверждению Кнауффа, тетрадь профессора была спрятана под развалинами лаборатории в труднодоступном месте. Но была проблема… Городок Либерец, находился в русской оккупационной зоне, и наши оперативные действия там, были крайне ограничены. Бывшего „подопытного” секретной лаборатории, он нам указал, но задержать его не удалось. Уж очень прытким оказался этот парнишка. Для поиска тетради профессора, Кнауффа пришлось отпустить, и он тут же попался в руки русской контрразведки. Кнауффа арестовали, осудили и казнили, как военного преступника. Русские вообще не церемонились с такими кадрами. Потом, я долго не мог добраться до указанного Кнауффом тайника. И только в конце сорок пятого мои оперативники смогли извлечь из тайника тетрадь профессора. А вот за бывшим „подопытным”, я охотился очень долго, но безуспешно. Как выяснилось потом, он обладал целым рядом сверх способностей: - феноменальной памятью, - выносливостью, - крайне высокой физической силой, однажды, во время преследования, ударом кулака убил нашего офицера, - мог мгновенно загипнотизировать, выключить кого угодно, - и самое главное!, он, за несколько минут, предвидел все наши действия. В конечном итоге побегал он не долго, а потом сам связался со мной, и предложил свои услуги. Просто позвонил по телефону в мой кабинет… Говорил он по-немецки, с заметным славянским акцентом. И своё сотрудничество обставил целым рядом условий. Первое: - никто и никогда не будет интересоваться его настоящим именем; второе: - нигде и никогда в его личном деле не будет его фотографии, даже если у нас, случайно, такая появится; и третье, последнее, и самое главное: - за свои услуги он просил отдать ему тетрадь „Профессора”! Выполнить эти условия на первый взгляд было не сложно, мы действительно не знали, как его зовут на самом деле, мы не имели ни одной фотографии пригодной для его идентификации, но отдавать ему тетрадь с предсказаниями какого-то Пророка… Ну, вы сами понимаете, я это делать и не собирался. А зря! Потом этот обман мне очень дорого обошёлся. Между собой офицеры оперативники называли его „чёрный человек” (blackman – англ.), он так и вошёл в наши документы под этим прозвищем.

В тот период службы я плотно курировал, по линии разведки, подготовку и проведение Нюренбергского процесса. И что бы вы думали, от „чёрного человека”, стали поступать такие сведения, такие материалы, что всем нашим „яйцеголовам” и за сто лет службы никогда бы не добыть.

Всякий раз, я не терял надежды поймать его. Так во время очередного контакта, мои техники вычислили место, где мог находиться этот „чёрный человек” и тут же туда были направлены оперативники. Но, никого там уже не застали. И, все же, уходя от преследования, он неожиданно, нарвался на молодого капрала, столкнулся с ним, как говорится „face tо face” (лицом к лицу – англ.). Капрал, молоденький парнишка, выхватил пистолет и попытался остановить его, но мгновенно был обезоружен, и повержен на землю. Как оказалось, этот капрал, до призыва учился в академии художеств, и прекрасно рисовал. Мог нарисовать его портрет, но не успел, в этот же день он погиб. Несчастный случай, вечером, пришёл в казарму, сам полез ремонтировать электрокипятильник, и его убило током. А звали этого капрала, – Хелмс прервал свой рассказ, внимательно осмотрел собеседников, и произнёс: – Пол Ньюман ¹.


Примечание автора:

¹ Пол Ньюман – легендарный офицер разведки армии США в 1945 по 1956 годы. Награжден Золотой медалью Конгресса США и Звездой разведки. Официально считается, что он пропал без вести в 1956 году. В 1974 году был удостоен персональной Звезды на Мемориальной стене в Штаб-квартире ЦРУ в Ленгли.

Уолтерс аж рот открыл от удивления, стоял молча, поражённый, да и Бросс несколько секунд был в полном замешательстве.

– Как? Ричард, ты хочешь сказать, что… Пол Ньюман… не Пол Ньюман?

– Да. И это знают всего три человека на Земле. Я, – а теперь вы, джентльмены.

– И чем нам может помочь эта информация? – спросил Вернон, когда улеглась первая волна замешательства.

– Давай, Ричард, расскажи, – подбодрил его Бросс.

– Ну, во-первых, как вы поняли, все сохранившиеся материалы и разработки немцев по внедрению паранормальных способностей в нужного вам человека, попали к русским. Как они распорядились этим богатством… – Хелмс пожал плечами, – …кто его знает… Во-вторых: дело „blackmanа” я не стал объединять с личным делом Пол Ньюманм. И, в этом, оказался прав. Потому-что, в какой-то момент, в конце сорок пятого, все материалы, вся эта папка пропала, самым мистическим образом…

Хелмс снова сам себе наполнил бокал, отхлебнул и, продолжил:

– Теперь о Пол Ньюмане. Летом сорок пятого, когда уже не возможно было скрывать источник такой стратегической информации, я принял решение, задним числом сделать погибшего Пола Ньюмана действующим офицером разведки армии США. Мной было всё тщательно проверено, все документы подчищены, и личное дело Пола Ньюмана засекречено с наивысшим грифом. Мои специальные агенты, даже в его родном городке, просмотрели тысячи папок с документами, что бы в их недрах не осталось ни одной фотографии настоящего Пола. Родителям вручили официальное извещение о смерти их сына и передали похоронный флаг. С тех пор Пол Ньюман является самым секретным офицером.

– Ты сказал, является! – Уолтерс уцепился за последнюю фразу. – А как же извещение о пропаже без вести или гибели, что появилось в пятьдесят шестом. Он ведь в числе первых удостоен посмертно персональной Звезды на Мемориальной стене.

– Он так дважды пропадал. В первый раз, он пропал в конце сорок пятого. Было это в ноябре. Он дал весточку, что располагает документами и информацией о работе на Советы некоторых высокопоставленных, назовём так: „джентльменов”. За эту услугу потребовал от меня отдать ему тетрадь „Профессора”, а от директора центральной разведки, очень, ОЧЕНЬ! большую сумму. Сами понимаете, что было дальше…

– Представляю… Но, всё же, что стало камнем преткновения, тетрадь или деньги?

– Как выяснилось позже, – продолжал Хелмс, – один из „джентльменов”, на кого располагал компроматом Пол Ньюман, как раз и был в комиссии конгресса по обороне. Ну, само собой разумеется, в выплате отказали. И Пол Ньюман – пропал, перестал выходить на связь. Но, в апреле пятьдесят третьего наш сотрудник под прикрытием в австрийском посольстве в Москве получил письмо с условным кодом „чёрного человека” и просьбой передать привет мне. Канал связи наладился через атташе по культуре австрийского консульства в Киеве. И пошла информация… да ещё какая! Вот тут уже денег не жалели… Но, в конце пятьдесят шестого от него было последнее сообщение, и всё…, пропал, почти на девятнадцать лет. А месяц назад, опять, тем же способом, через австрийское консульство в Киеве, я получил вот это, – и Хелмс достал небольшой листок с несколькими строчками, отпечатанными на печатной машинке, кириллицей.

– Так он жив! – удивлённо и с нетерпением спросил Уолтерс.

– Думаю, что да!

– И что, с ним можно связаться?

– Можно попробовать связаться, а вот захочет ли он…

– Как это не захочет, он же офицер армии США, – недоумевал Уолтерс.

– Это мы так думаем, а он, возможно, даже не догадывается.

– Да, тут ты прав, – и подумав, словно ухватившись за последнюю надежду, Вернон спросил: – Так, всё же, как с ним связаться.

– Предельно просто, надо подать объявление в Австрийские газеты, которые обычно лежат на журнальных столиках в комнате для приёмов Генерального консульства Австрии в городе Киеве. В объявлении должно быть предложение о продаже или покупке, какой-нибудь рукописи на древнеперсидском языке. Если на этой газете появится приписанный номер телефона, то это и будет канал связи. Русским языком он владеет свободно…

Ричард с сожалением посмотрел на свой опустевший стакан: – «Всё, хватит, пора заканчивать этот бал благотворительности», – подумал он.

– А что сейчас с тетрадью „Профессора”? – спросил Бросс.

– У меня… – коротко и просто ответил Ричард. – «Может ещё стаканчик пропустить, – подумал он, глядя на свой опустевший стакан. – Всё равно, мне сегодня некуда торопиться».

Уолтерс уловил незамысловатые движения и взгляд гостя, встал, и пошёл за новой бутылкой виски.

– Где у тебя, – уточнил Джон, возвращая разговор в нужное направление.

– Ну-у-у, не сама тетрадь, разумеется, а её копия, с переводом… Я кажется, портфель у тебя в машине оставил. Сейчас схожу…

Через пару минут Ричард вернулся…, как раз к тому времени, когда хозяин снова наполнял стаканы и на столике уже стояли тарелки с изысканными закусками. Коллеги, с энтузиазмом взялись за бокалы…, выпили…, закусили.

Ричард достал из портфеля коричневую папку, довольно-таки внушительных размеров, с машинописными листами.

– Я уже начал анализировать и сопоставлять события и факты записанные в тетради и материалы из Израиля. Кое-что сходится…

– Ричард! Это же сенсация! – воскликнул Джон. – Дай-ка, взглянуть.

Он взял материалы из Израиля и листы из папки, и погрузился в изучение.

– Ричард, а что ты можешь сказать о тех политических прогнозах, которые дал этот „узник”. На сколько они вероятны, – спросил Вернон.

– Абсолютно! – Хелмс расслабленно посмотрел на Вернона. – У меня нет ни каких сомнений.

Вернона от такого ответа, аж передёрнуло. Так!, что это стало заметно даже Ричарду. Крамольная мысль засела в голову зам директора.

– Вот-вот. И я так же подумал, – сказал спокойно Хелмс, и потянулся к тарелке с закуской, – когда впервые осознал, откуда такие невероятные способности…

– Ты хочешь сказать, что „узник”, Воин и Феномен это инструмент каких-то высших сил, но никак не продукт Кэй-Би-Джи.

– Нет-нет. Немножечко не так. Мы не можем утверждать, чей они продукт, но чисто географически, место их рождения и место их нахождения в настоящий момент – это Россия. И судя по скорости распространения информации об „узнике”, очень скоро и русские будут об этом знать. А они, в отличии от нас, на своей территории. И возможности найти и поставить под контроль Воина у них гораздо больше.

– И, что ты предлагаешь?

– Попытайся подключить к работе Пол Ньюмана, вот мой тебе совет, – наставительно проговорил „бывший”. – Если он согласиться, разумеется.

– Это же ключ! – возбуждённо выкрикнул Бросс, оторвавшись от документов. – С этой тетрадью …все неясности, …все нестыковки, …сразу становится всё понятно, – говорил он сумбурно, словно продолжал мыслить вслух.

– Ты это о чём? – спросил его Вернон.

– Вот! Смотри! В Израильских материалах, „узник” только подробно описывает политические события, не указывая дат и не соблюдая последовательность. А просто даёт результат влияния этого события на мировую экономику и финансы. А в тетради, как в календаре: дата, место и краткое наименование события, без подробностей. Вот, например, в тетради: «24.12.1979. СССР – Афганистан». А вот, что в материалах: «…после нападения Советского Союза на Афганистан, ожидаемо, биржевые котировки сделали незначительные реверс…». И так далее. Вот вам и точная дата! А я ломал голову, сопоставлял сказанное и всё равно, ошибся в своих предположениях.

– Вообще-то, у „узника” политических прогнозов крайне мало, а вот экономических и ситуационных, хоть отбавляй, – прокомментировал его слова Вернон.

– Что мы всё „узник” да „узник”, имя-то у него есть? – спросил Хелмс.

– Нойман. Его звали Александэр Нойман. Сын репатрианта из России. До переезда в Израиль жил в городе Химки, это пригород Москвы.

– Та-а-ак! А у Воина?…

– В материалах „узник”, то есть, Нойман, прямо и неоднократно говорит, что имя Воина и Феномена ему будет открыто в нужный момент.

– Как открыто? Кем открыто? Неведомым Создателем, которого, тоже неоднократно упоминал Нойман.

– А меня беспокоит другой вопрос…? – задумчиво произнёс Бросс. – Да!, материалы у нас есть. Да!, мы теперь имеем ключ к прочтению и интерпретации прогнозируемых событий. А как нам быть с Воином и Феноменом. Да, кстати, не нравится мне это имя – „Феномен”. А бы дал ему оперативный псевдоним – „Предиктор”, это такой научный термин, обозначает прибор, параметр или фактор с помощью которого можно предсказать результат опыта или эксперимента.

– Я уже говорил… я считаю, что и Воина, и Фен…, то есть Предиктора необходимо найти, идентифицировать и привлечь на свою сторону, – твёрдо и решительно заговорил Хелмс. – Вы только представьте себе, что может быть, если подобные материалы политического характера попадут к русским?

– Мне даже подумать об этом страшно, – ответил Вернон. – И каков может быть путь решения этой, скажу сразу, неординарной задачи?

– Не-е-ет! Ну, вы не аналитики! В материалах полным-полно подсказок, надо только уметь переставить некоторые факты и наложить их на нашу действительность.

– Объяснись…

– Охотно! Что у нас там по третьему дню допросов. Вот на что бы ты обратил внимание в самый первый момент? – Бросс на миг замолчал, обводя собеседников серьёзным взглядом.

Уолтерс пожал плечами и поднял взгляд на Бросса. Джон перегнулся через поручни террасы и, наклоняясь к Уолтерсу и Хелмсу, продолжил мягким, но менторским тоном:

– Да, вы не аналитики… Ну, смотрите: страница три, «…мы, и я, и Воин, можем входить в „Информационную Матрицу” и…»; далее, на странице пять: «…после прибытия Воина, он должен сломать сложившуюся систему…, ему невозможно в этом помешать…»; далее, страница шесть: «… и я, и Воин, детство провели в одном городе…»; так, теперь страница семь: «… он сказал, что Воин всегда будет стремиться к безусловному лидерству, не пытайся противостоять ему…»; и здесь же; «…он сказал: когда вы встретитесь у вас будет о чём поговорить, вспомните ваш родной город…». И самое главное, на странице одиннадцать: «… и я, и он, мы оба! братья по крови…», далее какая-то непонятная ерунда, ага, вот: «…не бойся за свою жизнь, если пострадает Воин, отдай ему свою кровь, сделай всё, что бы он выжил. Пока жив Воин, – будешь жить и ты…». И таких оговорок, намёков и косвенных указаний на то, кто такие наш „узник”, Воин и Феномен, то есть Предиктор, во всех проработанных мной материалах – двадцать семь эпизодов.

– И каков итог, – с нетерпением проговорил Вернон.

Он понимал логику Бросса, но пока не видел, куда она ведёт.

– Терпение, мой друг, терпение, – лицо Бросса вытянулось в самодовольной улыбке, показывая прекрасные зубы. Впрочем, он тут же опять посерьёзнел и продолжил, – упоминаемый Воин, это молодой человек, возраст не более восемнадцати лет, проживает в настоящий момент в Москве, точнее, в небольшом городке Химки, это около Москвы. Обладает целым набором сверх способностей: - умеет просчитывать предстоящие события на несколько месяцев, и даже лет, - умеет противостоять любой физической силе, с любым большим числом противников, - умеет исцелять людей и исцеляться сам. И самый главный их признак: - у Воина такая же группа крови, что и у „узника”. Я, кстати, в материалах не обнаружил медицинского заключения ни прижизненного, ни посмертного. Надо бы выяснить, какая у него была группа крови.

– Да! В материалах есть медицинское заключение о причине смерти Ноймана, вот оно. Там, на мой взгляд, ничего необычного. Самая настоящая „fake” (подделка – англ.), как русские говорят – „липа” (он попытался произнести это слово по-русски). Главная мысль – „арестованный, умер от сердечной недостаточности”.

– Очень хорошо, это что-то новенькое, можно взглянуть, – Бросс привстал из своего кресла, взял листок и погрузился в изучение документа, время от времени, постреливая в своих собеседников острым взглядом.

– Ну вот, так и есть, – Бросс откинулся на спинку кресла. – А самого важного вы и не видите! Группа крови не определяется!

– И что? – в один голос спросили Вернон и Ричард.

– А вы когда-нибудь, слышали о «Бомбейском феномене»?

И Вернон и Ричард отрицательно качнули головами.

– Ещё в пятьдесят втором году, группа врачей инфекционистов работала в Бомбее при ликвидации угрозы эпидемии малярии. – Бросс поудобнее расположился в кресле, и продолжил: – Так вот, одному из пациентов понадобилось переливание крови и по обычной, стандартной, известной на тот момент методике проверки, его кровь не возможно было отнести ни к одной из известных, в настоящее время, групп крови. В его крови присутствовали все типы антигенов известные медицине. После того, как у трёх человек была установлена подобная аномалия, доктор Бхенде, стал изучать данный феномен. Он определил, что носители данного типа крови являются универсальными донорами, их кровь может быть перелита любому человеку с любой группой крови, с учётом Резус фактора, разумеется. Данный тип крови настолько редкое явление, что на Земле найдётся всего нескольких сотен человек с такой группой. В принципе, все они являются друг другу родственниками, и принадлежат к одной индоиранской этнической группе. Людей европейского типа, с такой группой крови, пока, официально, не наблюдалось. И тогда, получается, если у Ноймана и у Воина – одинаковая группа крови, да ещё такая редкая, чем вам не уникальный, исключительный признак наших объектов.

– Уф! – вырвалось у Вернона. Он, аж вспотел от такого открытия.

– И ещё: – продолжал Бросс, – в материалах упомянут НИИ „Прогноз”. Вот, на странице десять: «… с семи лет, я учился в спец интернате для детей с некоторыми особенностями развития. Этот интернат курировали сотрудники НИИ „Прогноз”». В информационных сообщениях от нашей станции в Москве, этот НИИ лишь однажды проскакивал, как я помню, примерно в 62 году. Тогда, в связи с этим „Прогнозом”, что-то совпало с большим провалом нашей разведки и постепенно, выпало из нашего поля зрения. С начала, было предположение, что в „Прогнозе” занимались медико-биологическими проблемами и изучали паранормальные способности человека. Но, при любой попытке приблизится к этому объекту, все наши агенты, неизменно терпели неудачи, и очень часто, а точнее всегда, проваливались. В нашем руководстве, тогда, посчитали, что „Прогноз”, это липкая приманка, как сыр в мышеловке. А так как, никаких подтверждений, или хотя бы следов деятельности этого НИИ нет, как нет, и не было, соответствующих организационных решений в московских кабинетах. Может быть, конечно, что они есть, но мы их не видим, однако такой подход был бы против всех правил действующей кремлёвской бюрократии. На подобные трюки был способен разве что Семичасный, но он, как нам сейчас известно, вполне достоверно, больше не угрожает коллективному самовластью узкой группы „Кремлёвских” товарищей. Притом у его босса, Никиты Хрущёва, никогда не хватало терпения, и он бы уже десять раз растрезвонил о своей новой игрушке на всю Москву, до самых дальних её окраин... Короче, об этом знали бы все. Как вам будет угодно, джентльмены, но я, как съевший зубы на такой аналитике, категорически утверждаю, что для работы в этом направлении у русских никогда не было, ни ресурсов, ни политической воли, и нет её даже сегодня.


Тридцать лет назад. 20 января 1945 года.

Германия, городок Либерец, бывший Райхенберг,

центр Рейхсгау Судетской области.


Все в городе прекрасно знали, чем занимаются нацисты в католическом приюте Святого Антония, но, даже втихаря, между собой, никто и не думал обмолвиться об этом хоть полслова. Внешне никак не было видно, что в приюте обосновалась секретная лаборатория Аненербе, весь персонал, и даже охрана, ходили в гражданской одежде, и были похожи на местных жителей, крестьян, чернорабочих и прислужников монастыря. Для создания видимости, что это действительно монастырь, в местном костёле Святого Антония проводились службы, и монахи, или люди в монашеской одежде, регулярно ходили туда.

Профессор Вольдемар фон Валленштайн сидел в своём кабинете и с самого утра, не выходил, и даже отменил запланированные на сегодня мероприятия. Фронт русских приближался с чудовищной скоростью. Профессор не успевал, катастрофически не успевал закончить труд всей своей жизни. Ещё бы месяца два, а лучше три, и всё было бы готово, но… Но, сейчас надо в экстренном порядке готовить объект к ликвидации.

«Ах! Как обидно! Очень жаль, под конец войны к нему пошёл удивительный материал, – подумал Валленштайн. – Да и опыты над „кроликами” стали давать свои плоды. Он, наконец, нашёл способ сохранить жизнь „кролику” при воздействии на него высоковольтным разрядом. И реципиент найден. Всё так хорошо складывается, но время… проклятущее время, так бездарно упущено в кабинетах рейхсканцелярии».

Профессор в тысячный раз раскрыл свою тетрадь, где записывал расшифровки из «Книги Пророчеств» „персидского мудреца”.

«Эти записи надо уничтожить в первую очередь, – подумал Валленштайн. – А как быть с самими «Книгами…»? Неужели и их придётся уничтожить. Нет. Ни в коем случае. Ни тетрадь, ни тем более книги, уничтожать нельзя. Надо спрятать… Самое лучшее здесь, в монастыре. Старинное здание, изобилует ходами, переходами, нишами и тайниками. Спрятать надо только тетрадь, книги можно просто поместить в монастырскую библиотеку. Там и уход и сохранность обеспечат монахи. И кроме монахов там вряд ли кто-то, что-то будет читать. Да и всё равно, кроме меня, эти книги никто не прочтёт. А сейчас надо придумать, как и где спрятать мою тетрадь».

Профессор открыл сейф, достал две толстые книги с обложками из темно-коричневой буйволовой кожи, посмотрел, погладил как любимого котёнка, взял их на руки и вышел за дверь.

Через десять минут профессор вернулся.

– «Теперь тетрадь», – подумал он.

В эту тетрадь профессор записывал результат расшифровки того бреда, который нёс его подопытный „кролик”, на которого так умело научился он воздействовать. Начиная с лета сорок четвёртого года он, профессор, убедился в безошибочности предсказаний своего подопечного. Хотя прогнозы были даны ещё раньше, и они были неутешительны.

Профессор оторвался от своих мыслей и взялся за тетрадь. Каждую страничку тетради он переложил тонким листком папиросной бумаги, затем обернул тетрадь в промасленную бумагу, а потом, всё это завернул в два слоя непромокаемой, прорезиненной ткани и завязал прочным шпагатом.

В дверь постучали, и только после окрика профессора – «кто там!», осторожно, словно в клетку к тигру, вошёл посетитель. Это был начальник внутренней охраны оберштурмфюрер СС Рудольф Кнауфф, мерзкий тип. Стал „обером” на волне акций нацистов с евреями и славянами, а так, он бывший свинопас, сын свинопаса, холоп, быдло.

– Герр Валленштайн! Прошу прощения, вчера, вы не дали распоряжений об очередной партии „кроликов”, – тихо сказал посетитель.

– Предварительные анализы сделаны? – спросил профессор.

– Да! Герр профессор. Вот они, – и посетитель протянул десяток листов с рукописным текстом.

Профессор, не глядя в сторону посетителя, протянул руку. Пролистал несколько листов и задержал взгляд на одном.

– Этого в лабораторию, остальных на утилизацию или в лагерь, мне они не нужны, можете даже отпустить, решение, по вашему усмотрению.

Посетитель взял этот листок, бегло прочитал, но вопреки ожиданию профессора не ушёл, а остался, молча, стоять на месте.

– Что ещё?

– Настоятель просит аудиенции.

– Чего он хочет?

– Он хочет поговорить о захоронениях „кроликов”, задаёт неудобные вопросы, герр профессор.

– Где он?

– А западном пределе, ожидает вас.

– Скажи, я сам приду к нему в костёл, завтра, после утренней службы. А теперь свободен, иди.

Профессор встал и вышел в длинный коридор административного корпуса, бывший госпитальный корпус монастыря. Через узкие окошки-бойницы едва пробивался тусклый дневной свет. Оконные стёкла были заклеены пергаментной бумагой, что бы никто, даже случайно, не мог заглянуть внутрь, да и обитателям этого места не следовало смотреть на улицы городка. В конце коридора винтовая лестница вела вниз в бывшую трапезную, а сейчас казарму для охраны и персонала объекта.

– «Интересно, – раздумывал Валленштайн, – а знает ли ещё, кто-то, про маленький лаз между балками винтовой лестницы, ведущей в винный подвал монастыря. Я, всего один раз, случайно, пробрался туда, всё хотел дать распоряжение заделать это место, заложить кирпичом и поштукатурить, но из-за текучки постоянно забывал об этом».

Профессор спустился по винтовой лестнице на один пролёт, вот небольшая площадка, а вот и лаз. Узкое тёмное пространство, шириной не более двадцати сантиметров, в середине две толстые поперечины преграждают путь, но если есть цель проникнуть туда, то это возможно. Профессор достал большой аккумуляторный фонарь, включил, и осветил внутреннее пространство. Через один метр луч упёрся в кирпичную кладку, явно не старинную, но уже почерневшую от времени и копоти периодически выходившей из кухни трапезной. Слева кирпичная кладка вплотную примыкала к внешней стене здания, а вправо, уходила за изгиб округлой стены винтовой лестницы, оставляя узкий проход. Профессор стал медленно и аккуратно протискиваться вглубь по проходу, стены становились всё ближе и ближе. И вдруг, под ногами пол пошёл уступами, с каждым шагом уходя всё ниже и ниже. Пройдя два-три метра, таким образом, профессор вышел в более просторное помещение, шириной около метра, со сводчатым потолком и пологим, уходящим вниз, в глубину, полом. В этом помещении было два выхода. Один был закрыт деревянной дверью, сколоченной из толстых деревянных брусков, обитых вдоль и поперёк железными полосами. С внутренней стороны дверь имела громадный стальной засов. Профессор подёргал его, – работает. За этой дверью была узкая маленькая комнатка, куда входили и выходили чугунные трубы с задвижками и вентилями, вполне современными, толи для водопровода, толи для канализации. Всё это, явно, не имело никакого отношения к средневековым тайным ходам. Просто мастера приспособили это помещение для инженерных коммуникаций. В стену были вмонтированы стальные скобы, по которым можно подняться наверх. А там наверху, был обыкновенный чугунный люк, как у канализационных колодцев. Ничего более примечательного в этой комнате не было. Профессор вернулся в первое помещение.

Второй выход имел две двери, толстые дубовые двери, обитые железными полосами. Двери имели специальный механизм, не позволяющий, чтобы обе эти двери были открытыми. Если одна из дверей открыта, то чтобы открыть другую, необходимо закрыть первую, и наоборот. Между дверьми было очень узкое пространство, такое узкое, что только один человек мог там поместиться. Всё это хитросплетение механизмов и уловок было придумано для того, чтобы в монастырь не проник целый отряд врагов. Пока враги будут проходить по одному через эту, хитрую, систему, их перебьют поодиночке. Не удивительно, ведь любое средневековое строение, толи замок, толи монастырь, это, прежде всего оборонительное сооружение, а только во вторую очередь жильё.

Профессор прошёл через этот дверной лабиринт. Петли и механизмы обеих дверей хоть и проржавели, но двигались легко и бесшумно. Над первой дверью, что со стороны монастыря, на стене профессор увидел небольшую нишу, как будто один из камней выпал из своего места. А вот и выпавший камень. Профессор попытался пристроить камень на место, получилось. Но ниша в глубину была значительно больше камня. Внимательно осмотрев внутреннее пространство ниши, профессор обнаружил там не большой стальной крюк, повернув который, можно заблокировать обе двери. А внутреннее пространство ниши позволяло положить туда свёрток и закрыть это камнем. Профессор так и сделал.

После дверного лабиринта шёл узкий и низкий тоннель, выложенный из необработанных камней. Это был подземный ход. Иногда, между камнями кладки торчали и свисали сухие корни. По подземелью, в полный рост, профессор шёл не долго. Вскоре под ногами стали попадаться доски, бревна, кучи земли и мусор. А дальше, земля, камни и кучи мусора увеличились так, что пришлось идти, согнувшись, а затем вообще ползти на четвереньках.

Если бы из дальнего конца подземелья не слышны были звуки или голоса, профессор бы развернулся и пошёл в обратную сторону. Но с каждым новым метром голоса и звуки слышались всё отчётливей. И вдруг впереди мелькнул свет, а через десяток метров профессор выполз из земляной норы в глубине какой-то лощины или оврага.

Профессор осмотрелся. «Овраг, – подумал профессор, – да это тот самый овраг, перед въездом в монастырь. Где-то, здесь должен быть мост через овраг, по которому мы въезжаем к себе в резиденцию. А вот и мост, охрана, это они так громко и шумно, что-то обсуждали».


21 января 1945 года, 04:45

Германия, городок Либерец.


Взрыв оглушил ночную тишину городка. Авиа налётов на Либерец не было и не могло быть. Здесь, в долине между гор, даже близко не было военных объектов. Если бы не гул множества авиа моторов, можно было бы подумать, что это просто какой-то одинокий взрыв большой мощности, но за первым взрывом последовали другие. И через полминуты цепочка взрывов добралась до монастыря, а дальше был ад…


Профессор очнулся от холода и удушливого запаха пожарища. Голова была как чугунная и нещадно болела. В горле першило от гарева пожаров. Вольдемар фон Валленштайн попытался приподняться, но тело было зажато между землёй и чем-то большим и твёрдым, за спиной толи плита, толи часть обрушенной стены. На правой руке, почему-то, был какой-то металлический браслет, и от него длинная цепь тянулась вглубь развалин.

Сколько прошло времени, профессор не помнил, от болей и отчаяния он несколько раз терял сознание или впадал в забытьё. И в этом, полусознательном состоянии ему послышалось, как наяву, шум падающих камней и человеческие голоса. А может это были уже галлюцинации умирающего сознания. Но шум нарастал и приближался, и тут цепь на правой руке больно натянулась, да так, что рука чуть не оторвалась. От боли профессор закричал, потерял сознание, и … умер.

Его тело откопали и бережно, на руках перенесли на носилки. Вокруг него суетились совершенно незнакомые люди, по виду горожане. Потом подошёл пожилой мужчина в сером поношенном пальто, присел, попытался нащупать пульс, покачал головой, поднялся и молча ушёл. Люди, окружающие пострадавшего, стали расходиться. А его бездыханное тело так и осталось лежать на носилках…

Красивая молодая женщина, чуть старше тридцати, в белой косынке с маленьким красным крестом подошла, присела и обтёрла лицо лежащего на носилках человека влажной салфеткой. Она, молитвенно сложила руки, вознеся взгляд к небу, тихонько прочитала молитву, потом приложила руку к бездыханной груди, перекрестилась и…


Под госпиталь спешно переоборудовали городскую начальную школу. Всё равно занятия там давно не проводятся. Ожидалось большое количество раненых, но с каждым часом вести были всё более неутешительные. К концу первого дня, после авиа налёта, в госпитале было всего два десятка пострадавших. И никого из военных или охраны, только гражданские, горожане или монахи. С ранеными постоянно находился местный врач и две сестры милосердия. На следующий день раненых посетил сам настоятель костёла Святого Антония. Он подходил к постели каждого больного и подолгу беседовал с ним. Вот очередь дошла до профессора. Настоятель подошёл, перекрестил пострадавшего, прочитал короткую молитву о здравии, и обратился к больному:

– Сын мой, как имя твоё, за кого возводить мои молитвы о здравии к Господу нашему, – спросил Настоятель.

– А вы меня не узнаёте, святой отец, – вместо ответа спросил его профессор.

Настоятель заинтересованно присмотрелся к больному, но никак не мог вспомнить его.

– Нет, не припомню, у меня около пяти тысяч прихожан из постоянной паствы и столько же беженцев, и временно приходящих.

При этих словах Настоятеля, Валленштайн насторожился и, заподозрив, что-то не ладное, не стал настаивать на своём знакомстве.

– Так за кого мне помолиться, сын мой, – повторил вопрос Настоятель.

– Так помолитесь за грешника неверующего, что обрёк на страдания и смерть тысячи невинных христиан и нехристей, святой отец.

От этих слов Настоятель отшатнулся, и его передёрнуло, как будто пред ним открылись врата ада, он несколько раз подряд перекрестился.

– Вы слишком молоды, сын мой, не возводите на себя напрасно, те грехи, которые не совершали, а если и совершали, то покайтесь, и Бог простит, он всемогущ и всемилостив.

– Не будет мне прощения, хоть покаюсь я или умру не раскаявшись. И хвати об этом, святой отец. Вы лучше расскажите, что уцелело от приюта и братии вашей, – спросил профессор.

– А вы из работников или из страдальцев будете, – вопросом на вопрос ответил Настоятель.

– Скорее из работников.

– По одежде и внешности о вас такого не скажешь. Я скорее подумал бы, что из тех страдальцев, что невинно и невольно обрели пристанище в этом заведении.

Тут герр Валленштайн совсем запутался в своих предположениях, относительно причин, по которым Настоятель отказывался узнавать его. И какое-то мерзкое ощущение предстоящей опасности не покидало профессора.

«Голова. Как нещадно болит голова», – подумал профессор.

А Настоятель всё говорил, говорил, но до Валленштайна так и не доходил смысл сказанного. От головной боли перед глазами поплыли круги, и профессор впал в забытьё. В таком состоянии ему казалось, что сейчас сюда войдут люди и начнётся очередная пытка вопросами, и среди вошедших будет он, тупоголовый „обер Кнауфф”…

Вдруг, дверь палаты распахнулась от сильного удара, Настоятель резко умолк, прервав свой монолог на полу слове и, на пороге показался сначала бургомистр этого городка господин Виддерман, а за ним оберштурмфюрер СС Кнауфф. Причём, „обер” был в эС-эС-овской форме, что категорически запрещалось, для соблюдения тайны спец лаборатории.

Врач, увидев городское начальство, засуетился, но бургомистр, жестом, остановил эти бессмысленные дёргания. Кнауфф в сопровождении двух автоматчиков шёл между койками и, проходя около некоторых, сквозь зубы цедил: «Этот… этот… этот». Подойдя к кровати Валленштайна, Кнауфф, мельком, взглянул на профессора и, так же небрежно и высокомерно, произнёс: – «Этого…».

Профессор напрягся, превозмог сильную боль и из последних сил произнёс:

– Оберштурмфюрер! Не забывайтесь! Что вы вообще себе позволяете!

Но он даже не успел закончить, как кулак „обера”, прямо по лицу, припечатал его к постели.

– Встать!! – заорал оберштурмфюрер, – встать! Грязная свинья! Как ты посмел разинуть свой рот, скотина! – и, обратившись к автоматчикам, – Выволакивайте эту тварь во двор и всыпьте хорошенько.

И те, не дожидаясь второго окрика, подскочили к кровати профессора, и ударами прикладов, ногами и пинками, вытолкали Валленштайна во двор.

Избитый, в окровавленной грязно-белой больничной пижаме, аристократ, профессор Вольдемар фон Валленштайн, потомок баронов, хозяев Судетских земель лежал на раскисшей земле, во дворе бывшей начальной школы.

Крытый тентом грузовой Опель, натужно урча мотором, медленно поднимался в гору. В его кузове, прямо на полу сидели четыре бывших пациента городского врача. Двое солдат охранников сидели побортно, настороже, готовые в любую минуту изрешетить из автоматов любого, даже за малейшую попытку неповиновения.

Валленштайн, то приходил в сознание, то снова проваливался в беспамятство, от контузии, от перенесённого сотрясения мозга, от последующих побоев. А в беспамятстве ему снова и снова приходило одно и тоже видение: – „Валленштайн, выходит из машины, а „обер”, целится ему прямо в лицо, и…”, больше ничего нет.

В след за Опелем, ехал легковой БМВ-321, двухцветный, красно-коричневый с бежевым. Его хромированные элементы кузова, поблёскивали, в лучах заходящего солнца. «Мой, – подумал Валленштайн, – другого такого в ближайшей округе нет».

Машины поднялись на пригорок и остановились у ровного пологого склона, абсолютно лишённого деревьев и даже кустарников. Весь склон был изрыт свежее насыпанными и более старыми могильными холмиками разной величины. Были и одинокие небольшие могилы, и длинные, по несколько метров. Опель остановился у недавно вырытой ямы. Узников, пинками и прикладами автоматов, вытолкали из кузова.

– Оберштурмфюрер! Я надеюсь, что вы отдаёте себе отчёт, о последствиях, – обратился Валленштайн к своему бывшему подчинённому.

Кнауфф выбрался из БМВ, достал папиросу, закурил, и с наглым, надменным видом сказал:

– Я вижу, наш чистоплюй Профессор, уж больно распустил своего любимчика. Можешь немного ещё похрюкать, свинья.

Солнце клонилось к закату и его яркие лучи огненным светом озаряли вершины и заснеженные слоны противоположных гор. Мороз крепчал, и ветер, здесь, выше долины, задувал ещё сильнее. Но мороза и ветра узники не чувствовали. Их трясло, их колотило от страха, страха неминуемой смерти.

„Обер” докурил, достал свой Люггер и стволом указал на край ямы. Профессор не пошевелился.

– Да мне всё равно. Сдохни хоть здесь.

И тут Валленштайна осенила мысль: – «Надо сдать ему свой архив. Нет не весь, разумеется, а только одну тетрадь, ту, что ещё вчера припрятал в тайнике монастыря. И обязательно вместе с собой. Ведь кроме меня это, никто не прочтёт. Как я предусмотрительно писал всё на древне-персидском…».

– Герр оберштурмфюрер! Вас не заинтересуют материалы исследований, – спросил профессор.

– Зачем, … зачем мне это, – удивился Кнауфф.

– Ну, вы же понимаете, что война скоро закончится. Таких, как вы и я никто жалеть не будет, особенно русские. А вот, англичане или американцы, могут заинтересоваться подобными исследованиями. Материалы, это пропуск в новую жизнь, что-то типа индульгенции.

– Этого в машину, – махнул Люггером „обер”.

Профессор на ватных ногах направился к Опелю, а за его спиной послышалась короткая автоматная очередь из двух стволов сразу.

В кузове, на полу, валялась старая и грязная шинель солдата Вермахта, но что бы не замёрзнуть окончательно, профессор надел её. Было ужасно холодно, болело избитое тело и голова. Пока ехали в город, профессор забился в угол, улёгся на пол, свернулся калачиком и задремал.

В городок вернулись уже в темноте. К БМВ „обера” подскочил какой-то солдат и коротко доложил: «Герр оберштурмфюрер! Прибыл рейхсштатхальтер Генляйн. Он сейчас в костёле».

Что отличает нормальных людей от патологических трусов и мерзавцев, это их вечное стремление унизить, затоптать, забить подчинённых и нижестоящих, и вечное желание подлизаться, пресмыкаться, унижаться перед своим начальником или любым вышестоящим чиновником. Услышав, что наместник Судетской области прибыл, и находится в костёле, „обер” на полусогнутых ногах и в раболепской позе помчался через всю площадь в костёл. На счёт профессора „обер” никаких распоряжений не дал, и поэтому Валленштайн спокойно вылез из кузова и направился к костёлу. Его, как две тени, сопровождали двое охранников. Ну как же, ведь Судетский наместник, рейхсштатхальтер Конрад Генляйн старый закадычный друг Вольдемара фон Валленштайна. Ещё с начала тридцатых эта парочка не пропускала ни одного кабачка или подвальчика, лишь бы там наливали.

Костёл, в ночной темноте, светился как рождественская ель. Горело и светилось всё, что только можно было зажечь и включить. Профессор вошёл внутрь, а охранники, как добропорядочные христиане, при оружии не решились войти. Да и куда он, пленник, денется, вокруг полно охраны и вооружённых солдат.

Посреди костёла, ближе к алтарю стоял гроб красного дерева, покрытый германским флагом с чёрным крестом-свастикой. У гроба стоял наместник и скорбно смотрел в лицо покойнику. Профессор медленно приблизился.

И что! Что это! … В гробу лежал он! Вернее его тело. Никакого сомнения, это было его, ссохшееся жёлтое лицо воскового цвета… Первой мыслью было: «А кто я!» Паника охватила профессора, но тело не двигалось, он застыл в той позе, в которой увидел, рассмотрел, своё лицо в покойнике, лежащем в гробу. Сколько времени прошло, сколько он стоял, профессор не помнил. Очнулся он от грубого пинка сзади.

– Чего застыл! Иди!

Это был „обер”. Он вытолкал профессора, или того, кто считал себя профессором, на площадь перед костёлом, и весел охранникам отвести пленника на гауп-вахту.


Два дня профессора никто не беспокоил. Ну, хотя бы кормили. Профессор отлежался, нервный стресс прошёл, а его мысли, от увиденного, пришли к единственному выводу: «Произошло спонтанное перемещение, моё сознание перескочило в тело того самого гуцульского мальчика, у которого все биологические и медицинские показатели были идеальными для такого эксперимента. Но не планировал я сам себя куда-то перемещать, для этой цели был подготовлен другой „кролик”. И как это произошло, где взялось столько энергии», – размышлял профессор. Он ходил из угла в угол, накручивая сам себя и страдая от собственной беспомощности. Мысли профессора прервали два охранника, они пришли за ним.

Профессор… хотя, какой он теперь профессор, он в теле молодого человека, возраст не более семнадцати лет, высокий, темноволосый, правильные черты лица, – «такие нравятся женщинам», – подумал Валленштайн, когда, проходя по коридорам, мимоходом взглянул на себя в зеркало. Валленштайна подвели к оберштурмфюреру.

– Где там эти чёртовы материалы, – спросил „обер”, не поднимая головы на вошедшего.

– В подземелье, что идёт от административного корпуса. Могу показать.

– Не надо, расскажи подробнее вот этим олухам, и пусть они принесут, – „обер” поднял глаза на пленника, – а если не найдут, я тебя расстреляю, – лично, сам.

– Расстреливай, – спокойно и уверенно сказал Валленштайн, – без меня, они не найдут.

Кнауфф помолчал, рассматривая лицо своего пленника, а потом скомандовал:

– Вперёд, на выход.

И когда пленник и два охранника вышли во двор, Кнауфф резко развернулся, и ударил кулаком в лицо Валленштайну.

– Это за твоё нахальство. А теперь веди.

Административный корпус лаборатории был разрушен и почти полностью сгорел при бомбёжке. Валленштайн понял, почему Кнауфф не настаивал, чтобы пленник рассказал ему, где находится тайник. Теперь, среди этих развалин, найти остатки лестницы было затруднительно.

– Герр Кнауфф, если вы здесь ориентируетесь, найдите то место, где была винтовая лестница, что вела из казармы на второй этаж, – сказал Валленштайн.

– Думаю, что здесь.

– Надо расчистить это место от обломков. Ищем площадку между первым и вторым этажами. Там будет узкий проход в подземелье.

„Обер” отдал нужные распоряжения, и с десяток рабочих и солдат принялись за работу. Примерно через час лестничная площадка и лаз в подземелье были расчищены.

Кнауфф не дурак, и не позволил Валленштайну первым протиснуться туда. Первым он пустил одного из солдат. И только потом пропустил пленника, а сам пошёл последним.

В подземелье, фонарь был только у охранника. Валленштайн велел направить свет на свой тайник, вынул камень и достал свёрток. И когда свёрток попал в руки Кнауффа, Валленштайн, тем самым камнем, что прикрывал тайник, сильно и неожиданно для обера, ударил по фонарю. Свет погас. Пока Кнауфф и охранник соображали, что делать, Валленштайн успел шмыгнуть в открытую дверь, закрыл её за собой и провернул крюк в нише, заблокировал дверь. Практически тут же в закрытую дверь ударила автоматная очередь, а потом и одиночные пистолетные выстрелы. Но старинную дверь не возможно было бы пробить даже из крупнокалиберного пулемёта.

По тоннелю подземелья пришлось идти в потёмках. Валленштайн шёл, почти бежал, как мог. Быстрее, быстрее, пока Кнауфф не опомнился и не оцепил весь район.

И Валленштайну повезло…


14 ноября 1945 года, полдень,

дер. Унтершпревальд, 60 км от Берлина.


К развилке дорог приближался худощавый, высокий, молодой человек в чёрном морском бушлате, в бескозырке с ленточкой «Балтийский флот» и в зелёных солдатских штанах, заправленных в кирзовые сапоги. За плечами у матроса был армейский вещмешок, в простонародье – „сидор”. Конец осени, но день стоял по-летнему тёплый. На небе ни облачка. Справа, на небольшом пригорке, у каплицы Божьей Матери, сидел молодой человек. На вскидку, парню было, лет восемнадцать-двадцать, высокий, широкоплечий, в тирольской шляпе, в потёртом пиджачке и рубахе с вышивкой. Парень, сняв сапог, перематывал портянку.

– Фо фюхт дьё штрассэ хин? – попытался спросить моряк у парня в шляпе.

Но парень, не понимающе, только покачал головой.

– Диза виг вухин? – спросил он ещё раз.

Результат был тот же.

– Эх! Да что с тобой говорить. Одно слово „немчура”, – с досадой проговорил моряк и присел рядом.

– Та ты ридною мовою запытай, а то ты по-нимчыньськы нэ дужэ, – сказал парнишка в шляпе.

– Ой! Так ты ни как из наших! – обрадовался морячок, и аж подскочил на месте.

– Ни з якых я нэ вашiх. Я з москалякамы ни колы на брудэршафт нэ пыв. Я сам по соби.

Но морячок не очень то огорчился, что парнишка не признал его за „своего”.

– Володя, – представился он, и протянул парню руку. – Которая дорога на Берлин?

Парень встал, недоверчиво посмотрел на протянутую руку, сделал пол шага вперёд, и:

– Грыць. По москальськи будэ – Грыгорий, – ответил парень и пожал протянутую руку. – Тоби у самый Бэрлин трэба, чы як?

– У самый, самый, – передразнил его морячок.

– А у Бэрлин аусвайс трэба, у тэбэ е?

– Е, – ответил морячок, передразнивая его украинскую речь.

– Тоди пишлы разом, мэни тэж туды.

И молодой парень шустро встал, подхватил свою длинную, с крючковатым сучком палку, нанизал на неё узелок со своими пожитками и изобразил готовность двинуться в путь.

На развилке молодые люди взяли вправо и бодро зашагали по пыльной дороге, выложенной крупными, но гладкими булыжниками.


Григорий оказался очень общительным парнишкой и, невзирая на то, что Володя и половины слов в его речи не понимал, но Гриша всегда находил другие слова, и до Володи доходил смысл сказанного. А вот Григорий, на удивление, понимал русскую речь полностью. По пути выяснилось, что Григорий ещё и немецкий не плохо знает. Во всяком случае, он, когда это нужно было, с местными жителями вполне сносно общался.

– Володя, а ты з видкы будэш, – спросил Григорий.

– Будешь, что? – переспросил его Володя.

– Ну, … дэ ты жывешь… жыв до вийны.

– А! … где я жил до войны. В Ленинграде жил. Прямо в центре города, на Московском проспекте, дом три. Это прямо напротив входа на Сенной рынок.

– Мабудь Лэнинград гарнэ мисто.

– Гарнэ – это наверное красивое по-вашему. Да Ленинград красивый, очень красивый город, – и с грустью добавил, – Был!

– А шо так смурно.

– Понимаешь, была война, блокада, немцы почти каждый день бомбили и обстреливали город. Был голод… смертельный, ужасный голод, много людей умерло от голода, холода, бомбёжек, болезней. Наверное, миллион, а может и больше. Но сам город сохраняли и защищали, как могли. И защитили, отстояли. А теперь, я верю…, теперь отстроят и сам город, будет даже лучше прежнего. Вот и у меня в блокаду умерли родители, оба… – тут Володя всхлипнул, но сдержал, горькую, накатившую совсем не кстати, слезу. – Два брата, да и, все родные… кто на Пискарёвке, кто на Кирпичном заводе... Один я остался. А в сорок третьем в наш дом, вообще, бомба попала. Теперь, даже дома нет.

Дальше шли молча и каждый молчал о чём-то, о своём.

Первым тишину прервал Григорий.

– А зараз, ты москаль¹, чы моряк, ни як нэ зрозумию.

Примечание автора.

¹ Москаль – в западно-украинском просторечии это слово употребляется в двух значениях, в зависимость от контекста. Первое: – это пренебрежительное название всех русских по национальности. Второе (в данном случае): – это солдат русской армии.


– Я моряк, матрос Балтийского флота, прикомандирован к Днепровской флотилии. Направляюсь в штаб пятой армии. Там сейчас располагается штаб 1-й Бобруйской бригады Днепровской флотилии. Иду получить документы о демобилизации. Всё! Списан по ранению.

– А як цэ так, прыкомандырован.

– Я в феврале этого года был призван на Балтийский флот. Попал в 1-й учебный отряд, учился на моториста маломерных судов. После обучения меня направили в Днепровскую флотилию. Сюда, в Германию, в штаб флотилии прибыл 20 апреля, а 22-го, из штаба, был направлен в 1-й отряд катеров полуглиссеров. А через день попал в госпиталь. И вот, только сегодня утром меня выписали.

– Тоди, здаеться, шо тэбэ там, у штаби, ни хто нэ знае, тай нэ чикае?

– Ну, Гриша, ты и говоришь чуднó. Вроде слова все знакомы, да только не понятно ничего.

– У тому штаби тэбэ ни хто нэ знае?

– Да кто ж там меня может знать, или помнить. Прошло больше, чем полгода. А я только пять дней и повоевал. Вот покажу им мои документы, а там начальник и будет решать, что со мной делать.

– А мэни до инглицькойи армии трэба. Ось лыста отрымав. Тут напысано, шо воны звильнылы з полона мою малэньку сэстру. А до дому видпустять колы вона пидтвэрдыть, шо у нэи е хтось из родычив в Русни. А хто нэ пидтвэрдыть, того забэруть на мэшканья у Инглишню, або в Канаду. Ось иду сэстру, Маричку, забраты. Мы тэж на всьому свити одны залышылысь.

– Гриш, а тебе не кажется, что мы заблудились. Вот уже больше часа идём, а никакого жилища так и не встретилось. Скоро стемнеет, пора и к ночёвке готовиться. Да и я подустал уже.

– Ось, дывысь, вон грэбля и мисток понад нэю, можэ там зупынымося.

– Давай там. Смотри, под мостом какая ровная площадка, там и костерок можно развести, а из веток, и хвороста подстилку можно сделать. Переночуем.


Через полчаса, под мостом весело трещал костёр. Нечаянные товарищи, достали из своих „закромов” съестные припасы. У Володи, краюха, прилично почерствевшего, хлеба и банка американской тушёнки. А у Гриши, с десяток картофелин, шмат сала, одна большая луковица и солдатский котелок. А ещё две небольшие головки сахара и, такая редкость, горсть настоящего чая!

Над костром, на длинной палке, в котелке начинала закипать картошка, а Володя, с большим усилием, пытался порезать хлеб. Его перочинный ножик был явно маловат и туповат для этого.

– На, визьмы мий, – сказал Гриша, и протянул кортик Гитлерюгенда.

Володя с уважением принял нож из рук, слегка провёл пальцем по лезвию, поцокал языком.

– Откуда такое богатство?

– Та нэ пытай…

– Никто тебя за это пытать не собирается. Такой нож, я у многих наших бойцов видел, трофейный, а вот самому не довелось таким обзавестись. Я ведь почти сразу в госпиталь попал. Всего два дня и повоевал. Мы через Шпрее наших бойцов переправляли, так там мина, прямо рядом с катером взорвалась. Меня контузило, сильно, так, что даже говорить не мог, я сам себя очень долго узнать, вспомнить кто я, не мог. Месяца два в беспамятстве провёл. Пока к нам в госпиталь один столичный врач не приехал. Вот он меня и вылечил. Не лекарствами и не уколами, а разговорами. Всё говорил со мной и говорил. А чем больше он со мной говорил, тем больше я себя и свою жизнь вспоминал.

Тут Володя опять замолчал и загрустил.

– Лучше бы не вспоминал…

– Та шо, ты шось такэ поганэ зробыв, чы шо?

– Не я. Я блокаду стал вспоминать. Как друзей, как одноклассников хоронил, как их братьев и сестёр на саночках к Кирпичному заводу возил, а потом и родных своих. Мама дома умерла, тихо так. Пришла с работы, сказала: «я тут прилягу, отдохну…», а через час, с братишкой подходим, а она уже не дышит… – Володя помолчал и продолжил: – Отец на железной дороге работал, инженером управления движения. А зимой сорок третьего, когда прорвали блокаду, он организовывал движение по отвоёванному участку. Попал под обстрел. Его на Пискарёвке похоронили… И в тот же день бомба разрушила наш дом. Я тогда дома не был, в отделении ПВО дежурил. А вот младший братишка… Только через полгода дом разобрали и его достали. А на старшего похоронка пришла, когда я уже в учебном отряде флота служил.

Потемнело. Молодые люди, насытившись, улеглись на подстилки из хвороста и еловых веток. В костре, с жаром, тлели угли. Прошедший день был тёплым, и каменная кладка опор моста, под которым расположились ребята, прогрелась лучами осеннего солнца, а сейчас отдавала им своё тепло. Володя уснул быстро, как мальчишка, свернувшись калачиком, а Григорий, лежал, и сквозь просветы в опорах моста, смотрел на звёзды.

Через час, Григорий поднялся, взял „сидор” Володи и принялся изучать его содержимое. Две тельняшки, пара чистых, новых портянок, белые новые подштаники, синий форменный воротник, у матросов называется „гюйс”, полдюжины подворотничков, две банки американской тушёнки, немецкая бритва Solingen, чашка и помазок – вот и всё богатство. Отдельно, в промасленную бумагу, были завёрнуты бумаги и документы. Григорий развернул: – книжка красноармейца «…матрос Смирнов Владимир Иванович, 1927 года рождения…»; а дальше – прод.аттестат, вещ.аттестат, предписание, медицинская книжка, выписной эпикриз, акт военно-врачебной комиссии. А ещё наградное удостоверение к медали «За отвагу». Григорий грустно вздохну, взглянул на Володю: – «Прости парень», – мысленно сказал он…


15 ноября 1945 года, раннее утро.

Германия, не далеко от Вильдау.


Яркая вспышка осветила небо на западе. Через пару секунд послышался гул первого разрыва, а затем, череда беспорядочных взрывов и вспышек доносилось с той стороны. Спустя пять-десять минут зарево пожара окрасило небо с западной стороны, а с восточной, таким же заревом поднималась утренняя заря.

Молодой парень бодро шёл по дороге ведущей в Берлин. Ему не было никакого дела до ночного взрыва на складе боеприпасов 230-й стрелковой дивизии.

Вдруг, как чёрт из табакерки, на дорогу выскочили два солдата, в касках, плащ-накидках и с автоматами наперевес.

– Стой! Руки! Руки подними!

Парень остановился. Руки поднял.

– Кто такой? Откуда! Вещи, оружие, документы к осмотру!

Парень медленно потянулся к лямке вещмешка, опустил его на землю, распаковал и достал свёрток с документами, подал их старшему сержанту.

– Фамилия, звание, должность, – спросил он.

– Смирнов Владимир Иванович, матрос 1-го отряда катеров Днепровской флотилии, – представился молодой человек.

– Откуда и куда следуешь.

– Из госпиталя, после лечения в штаб 5-й армии. Там предписание имеется.

– Сидорчук! – позвал старший сержант.

Из кустов мигом выскочил третий солдат.

– Отведёшь этого в отделение СМЕРШ. Его документы держи при себе.

Сержант передал свёрток с документами конвойному, а сам в сопровождении ещё одного солдата исчез, так же быстро, как и появился.

Через полчаса, конвоир и моряк вошли в здание комендатуры городка Цойтен.

– Товарыш капитан, – обратился солдат к офицеру, – ось задэржанного доставыв.

– Кто такой, где задержан, – спросил у солдата капитан.

– Туточкы, зи старшым сэржантом, на дорози зупынылы.

– Так! Этого в камеру, – распорядился капитан.


15 ноября 1945 года, 11:30.

Германия, военная комендатура городка Цойтен.


К зданию комендатуры подъехал Виллис, а из него ловко, шустро выскочил старший офицер, с погонами подполковника и в сопровождении двух автоматчиков вошёл в комендатуру.

– Подполковник Трохин, – представился он дежурному офицеру, – где начальник особого отдела.

– Дежурный по комендатуре старший лейтенант Калязин, – офицер вытянулся в струнку и отдал честь. – Кому и как о вас доложить… – произнёс он дежурную фразу, не обращая внимания на вопрос вошедшего.

– Я не просил обо мне докладывать, я спросил: где начальник особого отдела дивизии. Что-то я его на месте диверсии не видел.

– Начальник особого отдела майор Тимофеев отбыл на место происшествия рано утром, и до сих пор не возвращался. На месте его заместитель, капитан Назиев. Допрашивает задержанного.

– Даже так! – удивился подполковник. – Где он, ведите.

– Прошу прощения, товарищ подполковник, как записать вашу должность в журнал учёта посетителей.

– Запишите, старший офицер особого оперативно-следственного отдела СМЕРШ при штабе группы войск, подполковник Трохин. Назначен, начальником объединённой оперативно-следственной группы. А теперь ведите…

Заместитель начальника особого отдела СМЕРШ 230-й стрелковой дивизии, капитан Назиев, только что закончил писать очередной раппорт, налил в стакан, в серебряном подстаканнике, горячий, ароматный чай, и стал намазывать джемом ломоть белого хлеба. Входная дверь без стука, и его „высочайшего” соизволения распахнулась, и в кабинет вошёл подполковник, в сопровождении дежурного офицера.

– Подполковник Трохин, – представился вошедший. – Назначен, начальником объединённой оперативно-следственной группы. Так капитан, время не терпит церемоний, докладывайте текущую оперативную обстановку.

Капитан не успел, даже удивится и даже подняться. Он так и остался сидеть с ломтём хлеба в одной руке и, капающим с ножа, джемом в другой.

– Я… Как… – лепетал капитан.

– Встать, – скомандовал подполковник. – Сосредоточьтесь, – и уже спокойно сказал, – докладывайте.

– Сегодня, в пять тридцать утра, группа неизвестных в количестве не менее десяти человек напали на склады вооружения и имущества 230-й дивизии. В результате диверсии произошёл взрыв боеприпасов на складе номер пять и пожар на складе вещевого имущества номер семнадцать. Нападавшим удалось скрыться. Погибли четверо часовых караульной службы. В настоящий момент ведётся преследование. Несколько диверсантов блокированы в поместье Гогенцайгер. Идёт стрелковый бой.

– Что по задержанному.

– Задержан рядо…, ой, матрос Смирнов, вот его документы. Вот объяснительная, вот протокол допроса, вот раппорт.

Подполковник бегло прочитал несколько листов.

– С госпиталем связались, что там говорят.

– Я звонил в госпиталь, там подтвердили, что матрос Смирнов, вчера убыл из госпиталя в свою часть. Его там все прекрасно знают, подтвердили личность, и даже словесный портрет совпадает.

– А почему его так запомнили.

– Так он там больше полугода пробыл, с тяжелейшей контузией.

– Хорошо, – задумавшись, сказал подполковник. – Хорошо, что парень оказался не при чём. Плохо, что вообще такое могло случиться. Как будто война ещё продолжается.

Он ещё раз пролистал документы задержанного, вернул их капитану и сказал:

– Позаботьтесь, что бы парня доставили в расположение его части. Сопровождающего ему, что ли выделите. И дело, …делом займитесь. Что ещё необычного, если можно так сказать о диверсионном акте, произошло, или что было замечено в последнее время.

– Вот, взгляните, раппорт одной из патрульных групп. Сегодня, найден трупп неизвестного мужчины. Лежал под мостом через канал Притцельграбен. Без одежды и… без головы. Голова не обнаружена…


Там же. Через полчаса.


Из дверей комендатуры вышел молодой высокий парень, крепкого телосложения. Одет в флотский бушлат и бескозырку. Парень, по-молодецки, спустился со ступенек и, не оглядываясь, быстро, зашагал прочь.

–

Für "Brandenburg" sind alle Straßen gut! Je schlechter die Straße, desto kürzer der Weg zum Ruhm!

(

нем

.)

¹

–

тихо

произнёс

он

.


Перевод и пояснение автора:

¹«Для „Бранденбурга” все дороги хороши! Чем хуже дорога, тем короче путь к Славе!» –Это девиз воинов полка специального назначения „Бранденбург-800”.


10 октября 1974 г., 1 час после полудня.

Великобритания, г. Лондон.


Чёрный Ролс Ройс, с наглухо затемнёнными стёклами, въехал со стороны улицы Аттербери в маленький дворик старинного трёхэтажного кирпичного особняка, расположенного по адресу: 42 Millbank, London SW1P 4RQ. Дворик был настолько мал, что огромный лимузин с большим трудом протиснулся в маленькие ажурные ворота. Въехать, то он въехал, но развернутся уже бы никак не смог. Видно только мастерство водителя и его многолетняя практика помогли проделать подобный трюк. Никакой таблички и даже номера дома на этом особняке никогда не было. Кому нужно, и так знал, что здесь расположен известный, в узком кругу, Институт Магнуса¹, академическое исследовательское учреждение по изучению эзотерики и паранормальных явлений. Фасад этого здания² выходил на набережную Темзы, как раз в том месте, где на противоположной стороне располагался центральный офис Секретной разведывательной службы SIS МI6.

Высокий и статный служитель особняка открыл дверь лимузина и галантно помог выбраться маленькому сухонькому старичку в длиннополом плаще и смокинге. Посетитель, невзирая на преклонный возраст, не задерживаясь, шустро скрылся за массивной входной дверью.

– Промозглый осенний день, Джонни, – Старый Лорд поёжился, снимая плащ, – принеси пунш в малый каминный зал.

Он прошёл по нескольким переходам и галереям, и оказался в просторном кабинете, отделанном резными панелями из дорогих пород дерева, инкрустированных слоновой костью и перламутровыми вставками.

Джон вернулся быстро, принёс пунш в высоком объёмном бокале. Лорд подошёл к столу, взял большой конверт с пятью сургучёвыми печатями и внимательно осмотрел печати.

– Это кто доставил, курьер или специальный посланник.

– Курьер, милорд, – ответил служитель особняка.

– Можешь идти, Джонни. Я позову, если, что…

И только, когда служитель тихо, почти беззвучно вышел, и закрыл за собой дверь, Старый Лорд водрузил своё тело на высокий резной стул у огромного письменного стола, вскрыл и извлёк из конверта несколько стандартных листов машинописного текста, и углубился в чтение. С первых же строк документа лёгкая испарина выступила на лбу Лорда. Он читал и перечитывал, совсем забыв об остывающем горячительном напитке.

Примерно через полчаса Старый Лорд потянулся к звонку и позвал служителя.

– Джонни, пригласи сюда мистера Райта³ и вызови Директора, срочно. Пусть бросают всё и немедленно едут сюда, ко мне.

«Если это правда… Вот это удача! Никогда ещё не бывало женщины-айра белой расы», – с изумлением и с радостью думал Старый Лорд. – «Были только черномазые, индианки, пакистанки, были даже персиянки, и все только черные. И ни разу не удавалось, даже среди них, найти молодую детородную особу. Но почему именно – Москва? Может быть, такая же черномазая только из кавказских или азиатских республик России, ведь Москва, это северный Вавилон. Надо дать поручение Директору, попытаться сблизиться, а ещё лучше найти взаимный контакт с этой леди. Нет, нет! Стоп! Надо сразу экстрагировать её сюда. Пока эти проклятые Янки не пронюхали и не заграбастали её себе».

Старый Лорд, медленно и кряхтя, встал из-за стола, и прошёлся по кабинету. Большой, просторный, видавший не один десяток хозяев, кабинет в особняке, построенном Ионной Магнусом в 1867 году, специально для Архива свидетельств сверхестественных явлений. Он, Лорд секретарь Её Величества, только что прочитал заявку о паранормальном явлении. Заявитель считает, что открыл сверхновое явление, но он ошибается. Вот уже более двухсот лет его предки, имея доступ к великим тайнам Мира, отслеживают подобные аномалии. И только он собрал все свидетельства, все известные и документально подтверждённые факты, и систематизировал полученные знания. Аналитические способности и проницательность, это не только его личная заслуга, но и гены, гены его предков, из поколения в поколение, служивших Британской монархии в различных государственных должностях. Старый Лорд прокручивал в памяти строчки сообщения. А за окном, по мутным водам Темзы, сновали баржи, лодочки, катера. И, недалеко от моста Воксхолл, у пирса, стоял эсминец «Бристоль», боевой корабль Её Величества, олицетворяя собой мощь Британского флота. Только командир эсминца, и он, Старый Лорд, знали, что это не почётная стоянка красавца корабля, а вынужденная ссылка старого корыта, из-за пожара в котельном отделении, который случился в этом году. Старый Лорд махнул рукой, как бы, отгоняя грустные мысли, и вернул их на строчки сообщения.

Сообщение пришло от добровольного информатора из Москвы, на языке разведчиков – инициативника. Старый Лорд вернулся к столу и прочитал ещё раз: «…по результатам двух тестов, с уверенностью можно сказать, что запрошенные Вами медицинские показатели, полностью соответствуют предполагаемым. Имеются копии медицинских документов». И на следующем листе: «…предположительно, запрашиваемые результаты анализа крови выявлены при плановом медицинском осмотре у пациентки, имя и персональные данные неизвестны, но уточняются. Первый тест проводился в ведомственной медсанчасти КГБ при СМ СССР. Далее, пациентку, анонимно доставили в наш НИИ, где были сделаны: забор крови и биоматериалов, а так же проведён полный комплекс медицинских и биологических исследований. Результаты исследований засекретили, документальные и материальные свидетельства изъяли сотрудники КГБ, а с причастного персонала были взяты обязательства о неразглашении». И далее он прочитал: «… пациентка, около двадцати лет, высокая, нормального спортивного телосложения, предположительно, учится в МГУ, (при переодевании, для посещения нашей лаборатории, у неё из кармана выпал пропуск в седьмой корпус МГУ). В случае необходимости могу опознать».

– Джонни, – сильным, но по-стариковски, дребезжащим голосом, Старый Лорд позвал служителя. – Джонни, как приедет Великий Магистр, его сразу ко мне, а сэра Мориса[4]немного погодя. Разведи их так, чтобы они не встретились.

– Я вас понял, милорд. Будет исполнено.

«Да! Старая школа. Даже слуги здесь, достойны уважения… Не то, что этот выскочка Олдфил. Плебей, сын плебея. Он даже не чувствует разницу между обращением Сэр и Милорд», – подумал Старый Лорд.


Примечания автора


¹Институт былоснован в 1818 году Ионой Магнусом, известным исследователем странного, мистического и не познанного. Его интерес к созданию института, вероятно, возник из-за его связи с Робертом Смирком, который ввёл его в первый в Лондоне спиритический клуб и научил его общению с некими таинственными силами. В 1816 году Магнус, от своего друга Альбрехта фон Клозена, узнал о собрании тайных изданий в библиотеке Шварцвальде в Фрайбург-в-Брайсгау. И пристрастился к их изучению. Используя своего друга, ему удалось заполучить часть библиотеки, некоторым не честным образом. Так, в 1830 году фон Клозен занимался переплётом старых книг из этой библиотеки. И Магнус, взялся помогать своему другу, но без его ведома, вернул в библиотеку вновь переплетённые книги с пустыми страницами, а оригиналы, оставил себе. Этот обман и подлог, привели к тому, что Магнус потерял дружбу своего друга, а так же давнего коллеги доктора Джонатана Фэншоу, но стал обладателем неких таинственных и секретных знаний.


² Современное здание института построено на руинах тюрьмы Миллбэнк после 1867 года. Это после того, как Иона Магнус попытался провести ритуал «Корона наблюдателя» в центральном Паноптикуме тюремного комплекса вместе с заключёнными в окружающих камерах, подпитываясь их энергией. Тогда, после частичного провала этого ритуала, в тюрьме, самым невероятным, мистическим образом, стали исчезать люди, как заключённые, так и охранники. Разразился скандал, который мог перерасти в бунт. Но, у Ионы, были тайные и очень влиятельные покровители. Снос и разрушение тюрьмы стали неизбежны. Магнус построил Институт на руинах этой тюрьмы, при этом Паноптикум стал служить местом упокоения его тела. А свой разум он завещал последующим главам Института.


³ Джеймс Райт – Великий Магистр, глава Института Магнуса и его Верховный Архувариус. Он принял эту должность от Ричарда Мендельсона в 1973 году и занимал её до своей смерти в 1996 году. Как и все Верховные Хранители, он был одержим идеями Ионы Магнуса.


4 Сэр Морис Олдфилд - седьмой директор Секретной разведывательной службы МИ-6, 1915-1981. Сын простого фермера-арендатора из церемониального графства Дербишир. Получил свой титул за заслуги перед короной и согласно занимаемой должности.


Там же, час спустя…


– Сэр Морис, меня не интересует, что все ресурсы, в настоящий момент задействованы на решение вашей, локальной задачи, – Старый Лорд выговаривал Директору с явным раздражением. – Я доношу до вас волю Их Величества… И её надо исполнять!

Директор сидел в неудобном, деревянном кресле с высокой прямой спинкой, которая ужасно давила в бока и спину. «Он, что специально посадил меня так…», – думал сэр Морис.

– Вам и вашим людям в Москве придадут помощника. В его задачу будет входить вся интеллектуальная работа, от поиска и идентификации „объекта”, до планирования самой операции. А вот прямые действия, и силовую поддержку, обеспечьте вы.


Глава 3


6 января 1975 года, 16:00.

Московская обл., г. Химки, ул. Маяковского, д. 30.

У двери кабинета 14, в городской прокуратуре, я был за пять минут до назначенного срока. Я не волновался, а с любопытством и с нетерпением ожидал очередной встречи с Алиной. Но хотелось быть пунктуальным. Я выждал ровно пять минут и вошёл.

Кабинет был маленький, но туда втиснули два письменных стола, тумбу в виде комода и два шкафа со стеклянными дверцами, за которыми видны были стопки книг, папок и бумаг. Типичная берлога госслужащих. Алина сидела за левым столом боком к входу. Справа, за столом, никого не было. На девушке была прокурорская тёмно-синяя форма. Она сидела, писала, и на протяжный скрип двери даже не среагировала.

– Здравствуйте Алина Сергеевна.

– Здравствуйте, – сказала Алина, не поднимая головы, и не глядя на посетителя. – Проходите, присаживайтесь.

Девушка ещё минуту что-то дописывала, а затем медленно подняла голову и посмотрела на меня. От неожиданности её большие, голубые глаза расширились до огромного размера.

– Ой! А ты что здесь делаешь?

Теперь пришла очередь удивляться мне.

– Как что? Ты меня сама сюда вызвала. Вот повестка.

Алина, с недоверием и осторожностью взяла листок, и мельком прочитала.

– Так это ты тот Петров… Так тебя же… – девушка запнулась, как будто увидела приведение или боялась сказать лишнего. Повисла долгая, долгая пауза. Первым это молчание прервал я.

– Так, Алина, давай оба успокоимся, и объяснимся. Во-первых, зачем и почему ты вызвала сюда Петрова. И почему я не тот Петров, которого ты ожидала увидеть?

Девушка мотнула головой и, как будто, вырвалась из плена наваждения.

– Молодец! Хорошо держишься, такое чувство что, не тебя вызвали в прокуратуру, а я у тебя на допросе. Молодец!

– Спасибо. Это комплемент? – улыбнулся я.

– Так вот, к делу… – уже уверенным и начальствующим тоном начала «прокурорша». – Это ты попал в больницу 25 декабря с черепно-мозговой травмой?

– Да, я.

– Рассказывай, как это случилось.

– Не помню. Утром, вошёл в школу, дошёл до лестницы, и Бац! … Очнулся на хирургическом столе.

– Мм-да… – протянула задумчиво Алина. – Весьма впечатляющий рассказ. И ты точно ничего не помнишь? – подозрительно и с прищуром смотрела на меня девушка.

– Совсем! – уверенно ответил я. – А теперь можно я задам вопрос?

– Ну. Задавай.

– Почему я не тот Петров, которого ты ожидала увидеть?

Девушка встала из-за стола, инстинктивным движением разгладила на себе юбку, длиной до середины бедра. Я невольно залюбовался её стройными, слегка полноватыми, ножками. В голове промелькнула мысль: – «А ведь я её ножки вижу впервые». Там в деревне, как и все, она ходила только в спортивных шароварах, не считая короткого мгновения, когда все девушки выскочили из бани в одних купальниках. Да и было это в темноте. А сейчас эта нимфа правосудия прямо передо мной. Красивая-я-я…

Алина подошла в тумбе, стоящей у окна. Тумба, вся была завалена папками и бумагами. Покопалась в стопке бумаг, взяла одну, тонкую, коричневую папку, на которой чёрной тушью, крупно, был выведен номер дела, а дальше, мелко написано что-то, что я не успел прочитать. Вернулась к столу, молча, развязала папку, полистала, вынула из папки конверт, а из конверта листок и, так же молча, протянула его мне.


Центральная районная больница №1

г. Химки, Ленинский проспект, д. 14.

По запросу из городской прокуратуры.

Исх._____ от 27 декабря 1974 г.

СПРАВКА

В ответ телефонограмму № 124/12 от 26.12.74 г.

В ответ на ваш запрос о состоянии здоровья гр. Петрова, докладываю, что гр. Петров скончался не приходя в сознание 25.12.74 в 21:20. Причина смерти и основной диагноз: гепатоцеллюлярная карцинома.

В настоящий момент тело находится в больничном морге, вскрытие не проводилось, о смерти пациента родственники извещены в установленном порядке.

Главный врач Роговцева В.В.


– Что это.

– Читай, – уверенно сказала девушка и твёрдым взглядом, стала смотреть на меня.

– Это что? – у меня на лице невольно поплыла дурацкая улыбка. – Мне можно сразу посмеяться или требуются объяснения.

– Объяснись.

Алина смотрела на меня серьёзно и даже с некоторым презрением.

– Гепатоцеллюлярная карцинома это, по простому, вирусный цирроз печени, вызванный хроническим заболеванием на фоне носительства вируса гепатита Б.

Немая пауза затянулась. И вдруг Алину прорвало… на смех. Она поняла всю курьёзность ситуации.

Веселились мы долго. А когда веселье, вроде как, стало угасать, взглянув друг на друга, всё начиналось заново. Но на конец, Алина, ещё посмеиваясь, достала носовой платочек и промокнула выступившие в уголках глаз слезинки.

– Ну всё, хватит, – сказала она, толи себе, толи мне.

И надев на себя маску серьёзности, спросила:

– А на это ты, что скажешь, – достала из папки ещё один листок, и протянула его мне.

Это была объяснительная записка врача скорой помощи, который оказал мне первую помощь и доставил меня в больницу. Для себя я отметил, что с медицинской и юридической точки зрения, этот документ был составлен безупречно. Все формулировки лаконичные и точные. Все выводы и предположения чётко аргументированы. Из этого документа выходило, что: – «пациент, получил открытую черепно-мозговую травму, с проломом теменной кости, глубиной до 10 миллиметров. Пролом расположен в середине теменной кости и шёл от лобной кости в направлении затылочной. Пациент был без сознания, дыхание короткое, прерывистое, пульс нитевидный слегка прощупывался. На месте происшествия кровопотеря значительная. По приезду бригады скорой помощи, кровотечение из раны уже не наблюдалось. Общее состояние пациента крайне тяжёлое…».

– А вот это уже очень серьёзный документ. И написан он очень грамотно, и с юридической, и с медицинской точки зрения, – сказал я.

– Ты прямо, как наш эксперт сказал. А ещё он сказал, что с такой травмой, как правило, не выживают. Когда меня, как дежурного по прокуратуре, вызвали на место происшествия, я была уверенна, что пострадавший именно ты. И класс с моей Светкой совпадает, и фамилия, и имя твоё. Специально, тут же, позвонила в больницу, что бы узнать о состоянии здоровья. И мне ответили, что идёт операция, и есть надежда на положительный исход. Здесь, в прокуратуре, я написала официальный запрос в больницу, о состоянии твоего здоровья и направила его зарегистрированной телефонограммой. А первого января, там, на платформе, я увидела тебя, живого и очень… – тут Алина мило улыбнулась, и продолжила: – очень здорового. Я подумала, что там, в школе, наверное, есть ещё какой-то Петров. Третьего, как мы вернулись с деревни, я опять позвонила в больницу и мне ответили, что Петров Михаил был выписан ещё до праздника, и сейчас дома на амбулаторном лечении. Я тут же позвонила в прокуратуру и попросила дежурного следователя поднять дело, взять там адрес потерпевшего, и вызвать его повесткой на сегодня. А сегодня утром пришло письмо из больницы. Вот это письмо, где сказано, что Петров умер.

Алина остановилась. Она пристально смотрела на меня, как будто пыталась рассмотреть, что-то скрытое, неуловимое и не понятное для неё. Очень хотелось избавиться от этого пристального, всепроникающего взгляда.

– И что ты сейчас собираешься делать? – поинтересовался я. Спросил так, не из любопытства, а что бы избавиться от рентгеновского взгляда Алины.

– С бумажками всё просто. Ты сейчас напишешь мне объяснительную, что и как случилось, что помнишь… Я подошью папочку и с отказным отправлю в архив. Всё равно, в любой момент, эту папочку можно будет оттуда извлечь, и ввиду вновь открывшихся обстоятельств, возбудить дело заново. А вот кто тебя так на больничку отправил, с этим надо будет ещё разбираться.

Алина встала из-за стола, взяла шариковую ручку и лист бумаги, отпечатанный в типографии бланк объяснительной, обошла стол и встала возле меня.

– Вот, пиши, – Алина склонилась надо мной, и её тонкий, пьянящий аромат красивой женщины, чуть не лишил меня рассудка. Боже мой! Как сложно преодолеть её чарующую притягательность и женственность. – Я, Петров Михаил Владимирович, учащийся школы номер девять. Пиши, пиши, – диктовала она.

Я писал и думал, когда же эта пытка закончиться. Кровь то приливала к голове, то сердце сжималось, и потоки крови вновь устремлялись туда, к сердцу, отливая от головы и бросая рассудок в полуобморочное состояние. Я писал под диктовку, но совершенно не соображал, что пишу. А Алина, как назло, склонялась надо мной, слегка прижимаясь грудью к спине, и нежным женским пальчиком указывала на листке, где и что нужно писать.

Ну, наконец. Я закончил писать. Алина взяла листок, бегло прочитала его, и не отошла, как надеялся я, а мягко, рукой, повернула мою голову к себе, и спросила:

– Кто ты. Кто ты, Миша Петров, – повисла неловкая пауза.

Я сидел, повернувшись в девушке, а её грудь, чуть больше среднего размера, была прямо у меня перед глазами. Всё моё мужское начало стало протестовать от такого напора сексуальности. И я поднялся, что бы заставить девушку невольно отойти, подвинуться, но Алина не отступила, она так и осталась стоять, испытывая меня на прочность. Ну, что ж, придётся принимать бой в невыгодной для себя позиции. И тут мне в помощь пришли воспоминания реципиента, и как пришли, ярко, красочно, в деталях, и с мельчайшими подробностями, как будто это происходило со мной.

– Алина, ты знаешь меня с детства. Мы со Светкой в один детский садик ходили.

– Так в том то и дело, что Светка тебя знает, как себя. А может даже лучше. Так вот, даже она говорит, что ты резко, внезапно, так изменился, что она тебя не узнаёт. Нет, ты внешне остался таким же, а вот, как она говорит, изменилось твоё поведение, твоя речь, твоё отношение к окружающим. А меня, поражают твои широкие знания и умения в области медицины. Так, кто ты, Миша?

Вот это да, это провал, подумал Штирлиц. То, о чём предупреждала Ия, свершилось. Я не продержался и двух недель. Ну тут, или голова в кустах, или… И я решил, будь, что будет…

– Ты Алина, государственный человек, и прекрасно знаешь, что такое высшая степень…

После этой фразы я поднял указательный палец вверх и слегка покрутил им, а потом приложил палец к своему уху.

– Не всё можно понять и объяснить словами. И само главное не везде…

Алина покрутила головой по сторонам, как будто пыталась найти, увидеть то на что я показал, а потом, догадавшись, о чём идёт речь, слегка кивнула. А я продолжил:

– Я тот самый Мишка, которого ты однажды, забрала из детского садика вместе со своей сестрой. Воспитательница тебя уговорила. Ну, типа, живёте вы рядом, а за Мишкой сегодня бабушка прийти не сможет, Мишкина мама на работе. А этот самый Мишка, взял и потащил Светку на детскую площадку с горки кататься, да так детишки разыгрались, так расшалились, что ни ладу, ни сладу с ними не было. Ты за Светкой, а она от тебя, и Мишка тут как тут, то толкнётся, то вывернется, так, что Светку не поймать. Тут ты со злости и обозвала сорванца: У… Ё… Дальше продолжать?

– Мишка…– вырвалось из груди девушки, толи стон, толи выдох облегчения.

А на глазах у Алины выступили слёзы.

– Что же ты… У… Ё… так вёл себя.

– А ты Тома Сойера давно читала? Как может вести себя влюблённый пятилетний мальчишка, а? Как обратит он на себя внимание девочки, которая старше его больше, чем в два раза?

Упрямая слеза давила Алину, а ком подкатывал к горлу.

– Мишка, прекрати, – прошептала девушка, и уткнулась носом мне в грудь.

Один, два, три, … я в уме считал секунды, … девятнадцать, двадцать…

– Алина, сейчас сюда войдут, – тихо сказал я.

Алина отпрянула, и гибко, по-кошачьи, обогнув меня, проскользнула на своё место. А через три-четыре секунды дверь со скрипом открылась, и в неё вошли двое в прокурорской форме. Они продолжали, что-то обсуждать, не обратив внимания на нас.

– Ой! Алина. Вы работаете? У вас посетитель. Мы вам не помешаем. Мы уже уходим, – сказал один из вошедших.

Алина молча, с натяжкой, им улыбнулась, но возражать не стала. А когда за ними закрылась дверь, спросила:

– А как ты узнал, что сейчас сюда войдут?

– Да их слышно было по всему коридору, – соврал я.

– Нет, ну они же могли войти в любую дверь, а вошли к нам? – не унималась девушка.

– Ну, тебе бы прокурором работать, неугомонная ты какая.

– Не удачная шутка, – едва не обиделась Алина.

– Нет. Я, правда, услышал шаги, и только предположил…

– Миша! Нам многое надо ещё обсудить. Но не здесь. Вот мой адрес, – Алина взяла листок от календаря и, что-то там написала. – Приходи после шести, я как раз в это время с работы прихожу.

– Тортик к чаю нести?

Алина хитро улыбнулась…

– А… Неси… Давай твой пропуск, я подпишу.


6 января 1975 года, 18:00.

Московская обл., г. Химки, пр. Юбилейный, д. 50.


Дверь квартиры открыла Алина. На ней было длинное вечернее платье, тёмно-василькового цвета, и это был не совпошив, вне всякого сомнения, это было платье европейского дизайнера, возможно из Франции или Италии.

А девушка подготовилась, отметил я, сделала причёску, сменила макияж, маникюр, а руки, даже её холёные и ухоженные руки имели другой, более элегантный вид.

– Проходи, раздевайся, вот тапочки, они, я думаю, тебе подойдут, я для отца их приготовила, но он так ни разу здесь не был.

Ещё подходя к дому, я отметил, что это новый, только что построенный, дом, в Новых Химках. Здесь, вокруг всех этих домов, даже деревьев ещё нет, а если и есть, то только маленькие, только что посаженные. И квартира у Алины была совершенно новая, отделка хорошая, всё сплошь современные и качественные материалы. Обстановка – сплошной импорт.

Пока я раздевался, Алина приняла у меня торт, и скользнула на кухню. Прага – порционный, только что купил, и бутылку Советского шампанского. Извиняй Алиночка, в ближайшие годы Вдова Клико в продаже не предвидится, и даже о Мондоро, можно только помечтать.

Я задержался в прихожей, не зная, в какую комнату заходить, но сзади меня легонько подтолкнула Алина, в ближайшую дверь. И это была спальня. Я, на мгновение опешил, притормозил, и повернулся к ней. Мы оказались рядом, близко, глаза в глаза.

Нас, словно магнитом, притянуло друг к другу и, мы как два шарика ртути, слились, соединились в одно целое… И уже через мгновение, её шикарное синее платье улетело в дальний угол комнаты. Алина, не отрываясь от поцелуя, принялась сама расстёгивать и стаскивать с меня рубашку. В какой последовательности с нас слетала одежда, было уже не важно…

Здесь же… Через некоторое время.

– Мишка, – ласково протянула Алина, – кто ты такой. Ни один пятнадцатилетний пацан, так… не может, так… не умеет! Кто ты, Мишка.

Алина лежала на спине, голая, и только ниже живота слегка прикрылась уголком одеяла. А я лежал рядом с девушкой и ласкал её грудь. Даже лёжа, её красивая упругая грудь с маленькой точечкой родинки на левой груди, не растекалась, не оплывала, а сохраняла форму, размером, как большое яблоко. У Алины бархатное тело с идеальной ровной кожей, мягкой и гладкой, как натуральный шёлк.

– Мишка…

Я не выдержал её нежных, но очень настойчивых расспросов, и запечатал поцелуем её пухлые и мягкие губки. И целуется Алиночка превосходно…


Ушёл я от Алины поздно, после одиннадцати. Прощаясь, стоя на пороге квартиры, она тихонько спросила:

– Завтра придёшь?

– Обязательно, – и выходя, спросил: – Как сегодня, после шести?

– Да, – шёпотом и с придыханием ответила девушка.


7 января 1975 года, 07:15.

Московская обл., г. Химки, проспект Мира, д. 18/5.


Утро. Раннее утро нового дня. Моему телу пятнадцать с хвостиком. Надо бы по чаще повторять, для себя, эту не сложную истину. А то вдруг, невольно, на простой вопрос: «мальчик, а сколько тебе лет», я вдруг выдам: «пятьдесят семь».

Как сложно мы привыкаем к нашему истинному возрасту. В детстве, живёшь, живёшь и вдруг обнаруживаешь, что тебе уже восемнадцать. А в тридцать, когда у тебя семья и ребёнок, тебе кажется, что вот сейчас, ты выйдешь на улицу, прыгнешь на свой велосипед, и умчишься в степь, подальше, где только ты и небо, и жаворонок в недосягаемой выси поёт свою бесконечную трель. А в сорок, ты осознаёшь, что большая, и лучшая, половина жизни уже прожита, а ты тот самый подросток, который ещё не прочувствовал всей прелести первой влюблённости, страсти, до потери сознания, от первого поцелуя, и безмерной горечи разочарования.

Окончательно я проснулся от щелчка закрывшегося замка, хотя и до этого сквозь приятную полудрёму до меня порой доносилось какое-то шебуршание в прихожей. Судя по всему, мама ушла на работу – в очередной рейс, значит, уже начало восьмого. Потянулся, поворочался, прислушался к телу, ничего не ноет, не болит. Хроническая усталость тела последних дней прошла, улетучилась. «Вот, что секс животворящий делает», – подумал я, цитируя и переиначивая фразу из известного фильма. Я ещё повалялся в кровати, размышляя о девушках вообще и конкретной в частности.

Алина… вдруг это чарующее имя влетело и припечатало мои мозги. Алина…, что это было вчера, сон, наваждение… Алиночка, ты старше меня, теперешнего, на девять лет, это ведь пропасть между нами. А если взять меня с учётом реально прожитых лет, то тут тоже катастрофа, я старше тебя на… ой, дайте подумать… даже подумать страшно, на тридцать три года!

«А ты, Алиночка, девушка дорогая, тебя как Зайку в киношку не сводишь, и мороженкой из стаканчика не обрадуешь. Стоп! А куда это ты, старый пердак, да с малолетней мордой, такую принцессу водить собрался», – опомнился я. – «Нет. Надо бросать, бросать пока не поздно. Втянешься, не вытянешь. Загнёшься».

Я встал, быстро убрал постель и пошёл в ванну.

А всё же, мне нужна финансовая независимость. Просить маму, – «дай рупь, девушку в киношку сводить, не-е-ет… это не для меня».

И так, решено, сегодня же, прямо сейчас, после пробежки, иду искать „халтуру” или легальную подработку.


7 января 1975 года, 08:00.

Московская обл., г. Химки, парк им. Л.Н. Толстого


Утренняя пробежка по парку должна стать твоей ежедневной обязанностью, приказывал я сам себе. Бегом, бегом, не ленись, к светлому будущему, к вершинам знаний, к новым достижениям, в здоровом теле, здоровый…

Я обогнул центральный вход и трусцой направился вниз к каналу им. Москвы, мимо ларька «Союзпечати», тира, пункта приёма стеклотары, кафешки-забегаловки «Пиво-Воды», стоп… Краем глаза я заметил, на входной двери в забегаловку, висит, болтается на холодном зимнем ветру, уже на одной кнопке, листок бумажки. «Объявление», – подумал я. Не успел я добежать до двери, как очередной порыв ветра, сорвал этот листок и его понесло, понесло, и с ускоренной силой, вдоль улочки, подняло ввысь, закружило, и унесло за деревья. «Не судьба», – подумал я, и побежал дальше. На берегу, остановился, сделал несколько махов руками, ногами, покрутил тело в спине, в пояснице, сделал десяток наклонов назад и вперёд, и бегом обратно, к дому. И не пробежав и пару десятком метров, я увидел в сугробе тот самый листок, прижатый к выямке, и припорошенный снежной крупкой.

На двухстороннем развороте тетрадного листа, крупным, шариковой ручкой, печатными буквами, было написано:


ТРЕБУЕТСЯ ГРУЗЧИК

На неполный рабочий день, на полставки,

возможно без оформления по трудовой.

Обращаться в кафе «Пиво-Воды»


Вот и дверь. А она закрыта. Читаю: – время работы с 10:00 до 20:00. Значит ещё рано, сейчас только около девяти. Надо прийти в десять, обязательно.


7 января 1975 года, 10:00.

Московская обл., г. Химки, кафе «Пиво-Воды»


Я не опоздал, был ровно в десять, но в зале уже были посетители. Мужчина средних лет, слева у окна пил кофе с песочным коржиком. Он явно решил скоротать время до электрички. «Командировочный» – подумал я. И ещё, парочка гопников, взяв по бокалу пива, направилась к крайнему от прилавка столику. Первый был высокий мужчинка средних лет, чисто выбритый, но с помятым от жизни лицом. И одет он был довольно-таки странно, новое драповое пальто, армейская шапка-ушанка и брюки, заправленными прямо в кирзовые сапоги, с косо наглаженными стрелками. Второй был помладше и поменьше ростом, одет в импортную красно-белую куртку, очень грязную, заляпанную и засаленную, в спортивной шапочке, и в пузырящихся спортивных штанах, (а ля привет из 90-х).

Обычно, такие заведения имели вид грязного, обсиженного мухами и тараканами, вонючего шалмана. А здесь было чисто, на удивление чисто, столики ровно расставлены. На окнах белые, простенькие занавески, пол, стены, потолок, ремонта не видели давно, но были идеально вымыты. Чувствовалась рука хозяйки, или хозяина. У дальней стенки располагался деревянный, выкрашенный бежевой и коричневой краской прилавок. Такими же были полки на стене за прилавком, на которых в рядок выставлены бутылки с горячительными напитками, большими и пузатыми банками с яблочным и берёзовым соком, горками и пирамидкой выложены вафли и печенье. Хозяйка заведения, женщина лет тридцати, в цветастом кремпленовом платье, в маленьком белом переднике и в символическом белом чепце, прикрывавшем причёску „грива льва”, стояла за прилавком, и занималась обычным для буфетчицы делом, – протирала и выставляла на поднос гранёные стаканы.

– Здравствуйте, – поздоровался я. И, протянув ей листок объявления, сказал: – Это ваше, нашёл в сугробе, наверное ветром сорвало.

Буфетчица перевела на меня немного сонный, хотя нет, не сонный, а скорее безразличный взгляд, и сказала:

– Да, моё. Спасибо, но я уже новое написала.

– Значит оно актуально, и вам требуются…

Не успел я закончить фразу, как за спиной послышался хриплый, пропитый голос:

– Зинка, что ты за сцаку нам налила. Забери своё поило и водки нам принеси.

– Не хами, хочешь пей, хочешь не пей, а водку я после одиннадцати продам. И сам к прилавку подойди. Здесь тебе не ресторан.

– Зинка, сука, у меня праздник, кореш от „хозяина” откинулся, встретить по-людски надо. Неси, говорю!

Я развернулся, что бы посмотреть на хама, и в этот самый момент, коротышка в импортной куртке схватил со стола стеклянную баночку-солонку, и с силой запустил её в буфетчицу. Женщина увернулась, но пострадала полка с товаром. С грохотом, одна из бутылок армянского коньяка разбилась, а две другие полетели на пол.

– Ты что творишь, гадёныш.

Буфетчица выскочила из-за прилавка и вцепилась хаму в загривок.

– А ну расплатись, подонок и вали отсюда, – яростно закричала женщина.

– Зинка, та без базара, пусти, сейчас шнурки поглажу и бабки достану.

Женщина ослабила хватку, а в этот момент подонок вывернулся и наотмашь ударил женщину по щеке.

До этого, долговязый, стоял спокойно и невозмутимо, как корова в стоиле, что-то жевал и пил пиво. Он медленно полез к себе в карман, достал оттуда надорванную банковскую пачку синеньких купюр, и бросил их на стол.

– На, возьми, сколько надо, – сказал он. – И бутылку коньяка принеси.

В его голосе чувствовалась сила и уверенность в себе.

Зина пару секунд подсчитывала что-то в уме, а потом ловко вытащила из пачки несколько купюр.

– Сейчас сдачу дам, а бутылку принесу после одиннадцати, – сказала она уверенным голосом, и повернулась, что бы уйти.

– Нет сучка, ты дашь сейчас, – сказал коротышка, громко харкнул и сплюнул на пол. – Иди сюда, б…дь.

Он схватил женщину за пышную гриву волос, подтащил к соседнему столику и ткнул её лицом в стол. Зина попыталась высвободиться, но коротышка перехватил её руку и выкрутил на болевой.

– А-а-а… – завыла она от боли.

– Сейчас ты у меня о…шь, сука.

И подонок, бесцеремонно задрал на женщине юбку.

Я легонько, как мне показалось, оттолкнул подонка в плечо, но он пролетел по проходу метров пять, сшибая в полёте столы и стулья. Долговязый мгновенно среагировал, его удар был резкий, без замаха, кулак шёл снизу, прямо, и в лицо. Но с этого момента, моё тело действовало самостоятельно, я даже не успевал наблюдать за собственными действиями.

Моя голова слегка отклонилась и провернулась, пропуская удар мимо, левая рука крепко ухватила руку, летевшую в меня, правая нога сделала подсечку, а правая рука толчком добила противника. Я всё это видел, как в замедленной съёмке, но я понимал, что всё произошло за долю секунды. И вот уже мой противник лежит у меня под ногами, и как рыба хватает воздух ртом. В падении он отбил себе дыхалку. Стоит немного прижать и долговязый потеряет сознание.

– Вставай, и пошёл вон отсюда, – сказал я, и в подтверждение твёрдых своих намерений, пнул его ногой.

Долговязый повернулся на четвереньки и так, не поднимаясь, пополз к выходу. Дополз до мелкого гадёныша, попытался подняться, упал, ещё раз привстал, ухватил гадёныша за куртку и потащил его к выходу.

– Мм… – замычал мелкий, приходя в сознание.

– Пошли, Муха, сегодня не наш день, – проговорил долговязый, уже у выхода.

Моё внутреннее возбуждение понемногу стало спадать. Но на удивление сердцебиение не участилось, пульс был ровный и только слегка более наполненный. Я огляделся вокруг, «Командировочного», не видно – исчез, испарился. Зина, нервно одёргивает на себе одежду. В зале полный бедлам, столы, стулья, сдвинуты и перевёрнуты. На полу, как фантики или как конфетти, валяются пятирублёвые купюры, вперемешку с осколками стекла и салфетками. И, подобранное утром объявление, лежит на полу поверх всего.

– Извините, я тут бардак устроил. Давайте я вам сейчас приберу.

– Не надо. Сама приберусь, – сказала Зина, переводя дыхание. – Это тебе, спасибо.

Зина, окончательно осознав, что опасность миновала, пошла за прилавок. Проходя мимо умывальника, с висевшим на стене зеркалом, скорее по привычке, инстинктивно, взглянула на себя, и ужаснулась. И со словами:

– Парень, я сейчас… – исчезла в подсобке.


Здесь же… Через некоторое время.


Мы сидели за столиком в выгородке, и пили чай с домашним творожным пирогом, который Зина достала из своей сумки, ещё тёплый, видно с утра пекла.

Полчаса назад, Зина, сначала привела в порядок себя, потом шустро метнулась к входной двери и повесила там табличку «Санитарный час». А потом, мы вдвоём, убирали следы недавнего побоища. Деньги Зина собрала, и, обернув в плотную бумагу, сложила отдельно от кассовых денег, за прилавком.

– А ты зачем, собственно, приходил, – спросила она, пристально глядя мне в глаза.

– На работу хочу устроиться.

– Студент.

– Да, – соврал я. – Вот, только восемнадцати мне ещё нет.

– Деньги нужны, – толи спросила, толи утвердительно, сказала Зина.

– Да, – и подумав, добавил, – и ещё, я на работу смогу приходить только после учёбы.

– А мне с утра никто и не нужен, сама управляюсь. А вот после четырёх, когда самый наплыв посетителей, когда рабочий люд бежит остаканится, ту как раз и привозят товар. Ну хоть разорвись. Работы не много, – и Зина заговорила, как будто, уговаривала меня остаться, – ящики с бутылками выгрузить, ящики со стеклотарой загрузить, три-четыре термоса с пивом выгрузить, ну раз в неделю продукты какие-то завозят, и всё, свободен студент. Если без оформления, платить буду три-пять рублей в день, в зависимости от нагрузки. По воскресеньям, завоза нет, и в понедельник выходной. Соглашайся, не обижу.

– А я как раз и пришёл сюда, что бы согласиться.

Зина прильнула ко мне плечом, и сказала:

– Ну, вот и ладненько. Зовут то тебя как?

– Миша. Михаил Владимирович Петров.

– А меня Кóрзина Зинаида Васильевна. Для тебя просто Зина. И не вздумай ударение неправильно поставить – «Зина корзина». Обижусь.

– Не перепутаю, обещаю. А запеканка у тебя вкусная. Спасибо.

– Ешь, ешь студент. Я сейчас, – Зина вышла из подсобки в зал, а через минуту вернулась.

– Вот, бери, – и протянула мне плотный свёрток бумаги.

– Что это?

– Это твоё.

Я развернул свёрток, а там лежали пятирублёвые купюры, те, которые Зина собрала с пола, когда мы прибирались.

– Это не моё, – заявил я. Но как я сам почувствовал, не было в моём голосе, той, нужной решимости.

– Бери, бери. Ты за деньгами сюда пришёл. Вот и бери.

– А как же… если они вернуться, и спросят…

– Да знаю я их всех тут. Муха, он только при ком то, такой смелый, да и деньги не его. А тот длинный, он залётный, как приехал, так и уедет. И взападло им будет за деньги спрашивать. Сами накосячили. Молчать будут. А то, свои же на смех поднимут. А Муху, и вообще, опустить могут. Он не вор, ни блатной, так шестёрка. А вот тебя подловить могут, ты по осторожней теперь.


7 января 1975 года, 19:00.

Московская обл., г. Химки, пр. Юбилейный, д. 50.


Вечер. Я и Алина сидим в её квартире, на кухне. Мы знакомы то, … сегодня ровно неделя, … а кажется целую вечность. Она вся такая домашняя, близкая, чуть не сказал, родная. Нет до этого очень далеко. На плите шипит и шкварчит, жарится картошка. Первое, что девушка спросила, как я вошёл:

– Привет! – чмок, (это мы поцеловались) – Ужинать будешь?

– Буду.

– А я только что картошку жарить поставила, есть ещё сосиски, могу отварить.

И это был толи вопрос, толи утверждение.

Пока Алина крутилась по кухне, я невольно примечал её непроизвольные суетливые и излишние действия. То шкафчик откроет, закроет, то лопатку для перемешивания картошки в мойку опустит, а когда надо в очередной раз перемешать, не находит её на нужном месте. То кастрюлю под сосиски ищет и не видит. Вероятно, Алина и кухня живут отдельно, и в обычной жизни редко пересекаются. А зачем, девушка она свободная, семьёй не обременённая, ещё успеет в своей жизни с кастрюлями породниться. Но эти мелкие неувязки, совсем не огорчали девушку, она прямо светилась счастьем и жизнерадостностью.

Но когда дошла очередь до сервировки стола, вот тут меня Алина удивила, Это было красиво, вкусно красиво, такая картина могла бы стать моделью для натюрморта художника.

После ужина пили чай, с тортиком! И я в который раз поймал себя на мысли, что невольно сравниваю её со своей дочкой. Не хватало ещё забыться и спросить: «Катя, а где сейчас Сонечка, (моя внучка)».

Хорошо с Алиной. Легко…

Весь вечер Алина вертелась и тёрлась об меня, как это делает домашняя кошка о ноги хозяина. Мне казалось, что я слышу тихое кошачье: «мууурррр, мууурррр…». Такое «мууурррр…» заведёт кого угодно. В момент очередного пируэта Алины вокруг меня, я нежно обхватил девушку за талию, приподнял на руках, провернул и усадил к себе на колени. Алина пискнула и затихла в ожидании продолжения.

– Ещё мгновение и я разложу тебя прямо здесь, – нежно шепнул я на ушко девушке.

– Только очень осторожно, а то у меня, после вчерашнего, там так всё болит, так сладко болит, что я сейчас умру, если не почувствую тебя там, – на одном дыхании прошептала мне Алиночка.

Наша прелюдия началась прямо здесь, на кухне. Продолжилась в спальне. На короткое время прервалась в ванной. И возобновилась на ковре перед телевизором. Сегодня пришло время удивиться мне, мне жителю двадцать первого века, бессовестно испорченного свободными нравами моего времени. То, что со мной дела Алина, я даже представить себе не мог. Я, по наивности, думал, что в семидесятые годы об оральных ласках советские девушки не имели ни малейшего представления, ах как же я ошибался…

И под конец измученные мы лежали на её огромной двуспальной кровати, с взбитой, перекрученной простынею, одеялом и подушками, я вдруг осознал, и спросил:

– Алиночка, … а мы ведь никак не предохранялись?

Алина хихикнула и…

– И что, … не хочешь быть малолетним отцом? (Хи-хи). Успокойся. Сегодня ещё можно. А на завтра я подготовилась… там в комоде лежат, импортные…

– А у нас и завтра будет…

– Сомневаешься?

– Удивляюсь.

– Чему, – но договорить, а тем более выслушать ответ, Алина не успела, зазвонил телефон.

«Алло. – Ленка, привет. – Да нет, не тоскую. – Дома, с родителями. – Кто-то есть. Тебя не касается. – Ну не одна. И что? – Тебе то чего завидовать? – Не напоминай, не надо. – Да помню. – Какое условие. – Да ладно? Не пожалеешь? – Я подумаю. – Да я сейчас и спрошу».

Алина прикрыла трубку ладошкой и спросила:

– Миш. Это Ленка, моя подружка. Мы с первого курса всегда вместе отмечаем «Татьянин день». Приглашает двадцать пятого к себе на вечеринку. Но у неё есть условие. Она требует, чтобы я была не одна. Говорит, что там будет отмечать свой день рождения очень интересный гость.

– Двадцать пятое, у нас что?

– Двадцать пятое, это суббота.

– Двадцать пятого… А кем Ленка работает и где?

– Хи-хи… Да ни где. Её папочка большая шишка в Минкульте, а она как привязалась к Борису, Борис Хмельницкий – актёр «Театра на Таганке», так даже универ на пятом курсе бросила.

– Двадцать пятого, – я призадумался. – «Театр на Таганке». Двадцать пятого день рождение Высоцкого.

– Высоцкий?! – Алина аж вытянулась от удивления. – Так мы идём?

– А почему бы нет? Идём.

Алина убрала руку с телефонной трубки.

«Ленка, я буду, … мы будем. – Ах, ты всё слышала? И, что? – Да он такой. – Сама увидишь. – Нет, сейчас не время. – Пока, пока».

– Январь, сплошные дни рождения, – сказал я, когда Алина положила трубку.

– Как это.

– Восемнадцатого… – начал я перечислять.

– Да, да. Я забыла. У Светки.

– Вот гадаю, что бы Светке подарить. Хоть и знаю Светку с далёкого детства, но что подарить, так и не придумал.

– А я вот о Высоцком задумалась, что ему подарить, это ведь ВЫСОЦКИЙ!

– Ну тут проще, – ответил я. – Для взрослого мужчины есть универсальный подарок. Сам себе никогда не купит, а от подарка не откажется.

Алина аж привстала, как легавая учуявшая дичь. А я держал паузу… Держал… Держал…

– Ну, что, не томи.

– Галстук.

– Фу-уу ты. Так просто, – выдохнула Алина.

– А теперь твоя очередь.

– Что?

– Что Светке подарить?

– Да тут тоже всё просто. Она последнее время на диски и на записи зарубежных исполнителей подсела. Вот и найди для неё, что-нибудь новенькое, типа „Мелодии и ритмы зарубежной эстрады”, можешь запись на бобине, но хорошего качества, или того лучше, пластинку для проигрывателя.

– Спасибо за подсказку, – задумчиво произнёс я.


8 января 1975 года, 18:00.

Московская обл., г. Химки, павильон «Пиво-Воды»


Второй день на работе, ни чего нового и необычного. С начала помог Зине перемыть скопившуюся посуду, подготовил к погрузке ящики с пустыми бутылками и пустые пивные фляги. У входа подмёл и помыл пол. Зима… снег и грязь таскается с улицы за каждым посетителем. Зина женщина работящая и аккуратная, чистюля, одним словом: без дела ни минуты не сидит. Есть посетители – она за прилавком, нет посетителей – она либо посуду моет, либо со столов прибирает, либо полы вытирает. Теперь я понимаю, почему от неё все помощники убегают, не приучен народ добросовестно работать. А она, таких! терпеть не будет, или выгонит, или работой „замордует”.

Машина с товаром прибыла около четырёх. Тут тоже ни чего сложного: выгрузил, пересчитал, загрузил, накладные Зине. И точно, как вчера, после четырёх народу „набежало”, ни одного столика пустого. Зина за прилавком вертится как белка. Молодец.

Её личный „гешефт” я вычислил сразу. Но лишнего и чужого она ни копейки не взяла, всем всё дольёт и доложит, и сдачу до копейки отдаст. Уважаю, искренне уважаю. А в чём „гешефт”, я не скажу. Пусть это и остаётся её маленькой тайной.

К шести основной поток посетителей уже схлынул, и я собрался уходить, подошёл к Зине.

– Вот, это за сегодня, – и она протянула мне пятёрку.

– А это не много, – удивился я, – ведь я почти ничего не сделал.

– Не беспокойся, я не переплатила.

– Я заметил.

Зина резко и пристально взглянула на меня.

– Всё! Молчу, молчу, – я примеряющее поднял руки.

Тут её взгляд перешёл мне за спину и лицо женщины невольно приобрело умиротворяющее выражение. Я обернулся.

По проходу торгового зала к нам приближался парень, немного старше меня. Пальто его было распахнуто, шапку, прямо у входа, он стянул с головы и его взъерошенные ярко-рыжие волосы топорщились в разные стороны. Веснущатое лицо у молодого человека было бледно-розовое, а щёки пылали красным румянцем. И вообще, было чувство, что парень, только что пробежал приличную дистанцию.

– Эдик, мальчик мой, что так рано?

– Хай… Зинчик… Тороплюсь… бежать надо… по делу, а тут мама… припахала к тебе зайти.

– Что, опять к деду?

– Да не… Я токо от него, – проговорил юноша, с очень заметной одышкой. – Во! Скинуть надо… пассажиру одному. – И парень показал большой и плоский свёрток, или конверт, обёрнутый в газету.

– Ты что, бежал? – спросил я у него.

– Это кто? – не поворачиваясь в мою сторону, спросил он у Зины, проигнорировав мой вопрос.

– Познакомьтесь мальчики, – начала Зина, придав своему голосу самые дружелюбные нотки. – Это мой племянник, Эдик. А это мой новый помощник – Миша.

Я протянул Эдику руку. Эдик сначала проводил взглядом мою руку, поднял глаза на меня, и только после секундной паузы взял мою руку. Его рукопожатие было вялым, а рука слегка влажная. (Терпеть не могу влажных рук).

– Ты бежал? – повторил я вопрос.

– Не-а! А с чо ты взял?

– Одышка. Тебе дыхалки не хватает, даже не большое предложение высказать. А если ты не бежал, то тебе срочно нужно кардиолога посетить.

– Зин, ты де такого умника… (А-ха!) нашла… (А-ха! – это Эдик сделал вдох-выдох).

У Зины тоже широко раскрылись глаза, когда я упомянул кардиолога.

– Эдик, ты не ершись, я по внешним признакам вижу, что у тебя есть большие проблемы…

Я не успел закончить, как Зина, нежно, положила свою руку на мою.

– Ты прав, – сказала она, – мы знаем.

– Ну! Раз так! Предупреждён, значит, вооружён, – заключил я. – Так я пойду?

– Да, да. Иди.

– До завтра… – заключил я, и протянул руку Эдику.

Эдик неловко переложил свой свёрток из руки в руку, и тут свёрток раскрылся, и оттуда выпал альбом-диск „Назарет” (Nazareth Rampant 1974 Full Album А&М). Нет, я не фанат „Назарета”, но слышал и видел его не раз.

– О-па! – невольно вырвалось из меня. – Это твой?!

– Нет. Уже не мой.

– Эдик… – умоляюще протянул я, – я вижу ты в теме, а я полный профан, но мне до зарезу надо нечто подобное. И срочно!

Эдик замялся и начал мычать, что-то невразумительное. А Зина взяла племянничка за макушку и пальцами повернула его голову к себе, и, глядя ему прямо в глаза, сказала:

– Надо, Эдя, надо!

– Ладно, – сдался Эдик, – когда и что надо.

– Альбом АББА на виниле, Ватерлоо. Надо 16-17 января, сможешь?

– Скорее всего, да! Точно скажу завтра. (А-ха!) Устраивает. Но это не дёшево, (А-ха!) предупреждаю.

– Устраивает! Тогда точно, до завтра!

И мы пожали друг другу руки. А я помчался домой… к Алине.

8 января 1975 года, 23:00.

Московская обл., г. Химки, проспект Мира, д. 18/5.

Со сладкими воспоминаниями о проведённом дне, я улёгся дома в своей постели. Алиночкины прелести и нежности так и лезли ко мне в голову. «Ах, проклятый возраст! Я прочно влюбляюсь во взрослую девушку, а она… Вот это вопрос?? Если тоже – то это уже проблема. Стоп! Хватит терзаться! Ты пятнадцатилетний пацан, ты можешь быть безответственным, имеешь право. Пользуйся моментом», – я призадумался.

– «Нет! Так нельзя! Мужик ты или… Ты в ответе за всё. Ты, не „тварь” безответственная. Девочек обижать – нельзя!»

И чтобы отвлечься от моих безрадостных терзаний, я попробовал, в очередной раз, войти в Информационную Матрицу. Первый же запрос, всего небольшое усилие, и у меня получилось. И почему-то, я, опять оказался в каком-то архиве. Те же стеллажи, та же картотека, тот же стол… На столе какая-то папка. «Уголовное дело №… Рабинович Эдуард Родионович. Статьи 88 и 102 пункт а) УК РСФСР». Приписка карандашом в левом нижнем углу на лицевой стороне папки: «Дело Рыжего».

Кто такой Рабинович? Открыл… На первой же странице, в конвертике, вложены фотографии… А на фотографии!.. Эдик!

Прочитав, я совершенно лишился возможности заснуть в эту ночь. Самое страшное: «… прекратить производство по уголовному делу №… в связи со смертью подозреваемого».


9 января 1975 года, 07:40.

Московская обл., г. Химки, проспект Мира, д. 18/5.


Бессонная ночь далась мне тяжело…

Исходя из материалов дела «Рыжего», я понял, что им занималось сразу два ведомства, и ОБХСС, и КГБ. Убитый: Швайнин Константин Карлович – начальник административно-хозяйствен-ного управления МИД СССР. Внимательно рассматривая дело, листочек за листочком, я вдруг наткнулся на полях одной из страниц на интересную пометку, сделанную, тоненько, едва заметно, карандашом: – «Док. Ю.В. исх. № М 6297/75 вх. № 1094/08». И я взялся шерстить архивы по всем известным мне ведомствам в поисках этого документа.

Нашёл. Это была докладная записка от одного из сотрудников или осведомителей КГБ, написанная лично Андропову.

Прочитал и ужаснулся. Ужаснулся цинизму правоохранителей. Убитый Швайнин, по надзорным материалам второго отдела УКГБ подозревался в не законных валютных операциях в особо крупных размерах, и в сотрудничестве с ЦРУ. Оперативная кличка Швайнина в материалах КГБ – «Валютчик». И в КГБ и в ОБХСС прекрасно знали с самого начала, что «Валютчик», «Рыжего» Эдика использовал „в тёмную”. А под статьи: 88 «валютная» и 102 «убийство», „менты” и прокуратура подгоняли факты, улики и материалы специально, и целенаправленно. Одни добиваясь «показателей», другие «прикрывая свою ж… (некомпетентность)». Тем более что, получив, в свои руки улики и вещественные доказательства, то есть, полный расклад о деятельности «Валютчика» как агента-координатора ЦРУ, – ВГУ КГБ не смогло или не захотело реализовать эту линию. Со смертью «Валютчика» и «Рыжего» все следственные действия в этом направлении были прекращены, как они выражаются: «в связи со смертью подозреваемого».

План созрел моментально. Первое: «Рыжего» надо выводить из-под удара, это обязательно и не обсуждается. Второе: «Валютчика» я жалеть не стану, нефиг всяким там агентам ЦРУ рядом с нами жить и воздух нам портить. А вот его „наследство” я хочу приватизировать. Тем более, что контрразведка никак не смогла этими материалами воспользоваться. А мне пригодится.

Что я знаю, исходя из материалов дела: Первое – «Валютчика» грохнули, скорее всего, уголовники. Узнали о том, что в этот момент у него в квартире будет крупная сумма денег (в валюте), и решили „навестить”. Второе – убивать его они не планировали, думали „припугнуть” и забрать всё ценное, так сказать „на гоп-стоп”, но что-то пошло „не так”. Третье – налёт произошёл за несколько минут до появления «Рыжего». Вопрос? – случайно или целенаправленно. Четвёртое: – бандиты зашли и ушли, и наружка их не зафиксировала. Вопрос? – прошляпили или бандиты засекли наружку, и переиграли её. Если переиграли, то как? Нужна „разведка на местности”. Пятое: – следственные органы на месте обнаружили полный бардак, значит «Валютчик» ещё до захода Рыжего был уже мёртв, и это бандиты перевернули весь дом, выискивая свою добычу. Вопрос? – что они искали, и нашли ли? Шестое и самое главное: – следственные органы вышли на вторую квартиру «Валютчика» только по двум уликам: связке ключей в кармане его пальто, которые не подходили к этой квартире, и по квитанции об оплате другой квартиры, по адресу: г. Химки, ул. Нахимова, д. 14, кв. 52. Значит, если я претендую на „наследство” «Валютчика», то надо лишить органы этих двух улик.

Итак: – разведка.


9 января 1975 года, 12:00.

г. Москва, Ленинградское шоссе, д. 94.


Дом «Валютчика», это шикарная сталинка на Ленинградском шоссе, в принципе не далеко, от Химок, минут двадцать на автобусе. Дом П-образный, в середине дома проходная арка, ведущая во двор. Двор широкий, просторный, кустов или густо растущих деревьев нет, все подходы просматриваются со всех сторон. Посреди двора – трансформаторная будка, а за ней детская площадка. Во дворе припарковано несколько легковых машин. По всем внешним признакам, в этом доме живут номенклатурные работники или вполне состоятельные люди. Наружка может располагаться где угодно, увидеть их или попытаться им помешать дело бессмысленное, они профессионалы.

Четвёртый подъезд, это в середине дома. Семидесятые годы, беспечное, или безопасное время, кодовые замки или домофон на входных дверях подъездов, большая редкость. Такого я пока не встречал. Захожу в подъезд. Квартира «Валютчика» на третьем этаже. На каждой площадке по две квартиры. Но ни это меня интересует, меня интересует, есть ли выход на чердак. Поднимаюсь. Есть.

Обычный чердак под двухскатной крышей. И каждый подъезд имеет такой же выход. Короче, не чердак, а проходной двор. Что за опера?, разгильдяи, а не опера, они должны были в первую очередь проверить чердак и другие возможные пути отхода.

План дальнейших действий у меня сформировался, и даже с возможными вариациями, в случае отклонений или других непредвиденных обстоятельств. Во-первых: – так как, время задержания «Рыжего» – 16:46, (это согласно протокола, но по факту может быть и иначе), значит, надо быть на месте не позже четырёх, а то и раньше. Во-вторых: – мне надо иметь очень правдоподобную легенду или причину легитимного появления в этом месте, в это время.

Размышляя так, я ещё раз прошёлся по предполагаемому маршруту, изучил все тёмные углы на чердаке, и наметил возможные точки наблюдения во дворе, и из окон дома. Примерно через полчаса, когда я уже собирался уходить, на четвёртом этаже, остановился лифт, и от туда вышел… «КАПИТАН ПЕТРОВ!». Нет, это конечно же был не он, но мужчина, до того был похож на моего друга, рост, лицо, манера держаться, вот только глаза… Взгляд был тяжёлый, колючий, въедливый. От таких глаз хотелось спрятаться, укрыться, отвести свой взгляд. Я затормозил, замешкался, у меня потемнело в глазах, и я через секунду почувствовал, услышал, как в моей голове и в сосудах, и по всему телу зашумела, закипела кровь. Я отчётливо услышал: – Ш-ш…ш-ш…ш-ш!, – как будто открыли бутылку с газировкой. Но мужчина лишь мельком посмотрел на меня, и, как ни в чём не бывало, прошёл к двери сорок первой квартиры. А когда я зашёл в кабину лифта, в момент закрытия двери, увидел, как мужчина потянулся к кнопке звонка. Дверь лифта закрылась, и я ощутил облегчение, будто прошёл сквозь грозовой фронт, дождь, гроза закончились, воздух насытился, наполнился озоном, и выглянуло солнышко.


9 января 1975 года, 14:40.

г. Ленинград, Арсенальная набережная, д. 7.


Московский адвокат уверенно прошёл по тюремным переходам и коридорам. Он хоть и московский, но следственный изолятор №1 в Ленинграде, знаменитые «Кресты», знал, как свои пять пальцев. Позади его, неприменно, шёл сопровождающий, формально, не говоря ни слова. А зачем?, адвокат ведь известный и, явно, не первый раз здесь. Комната для переговоров, хоть так и называется, но это такая же камера, как и тысяча остальных.

Тяжело и громко звякнут замок…, сопровождающий, со скрипом, открыл металлическую дверь:

– Заходим, – коротко, по привычке, скомандовал он. – Ждите…, – сказал, и закрыл за адвокатом дверь, правда, не на замок.

Адвокат, уверенно прошёл к столу, расположился и приготовился ждать. Ждать, в этих учреждениях приходится всегда и везде. Странное, тревожное ощущение не покидало его с самого начала, когда через одного из его помощников, из Ленинграда, поступила заявка на защиту подследственного. Какой-то очередной проворовавшийся завмаг, через своего родственника, сполна оплатил немалый гонорар, трёхсуточное прошивание в номере полулюкс гостиницы Астория и солидные командировочные.

Прямо с Московского вокзала, адвокат направился в прокуратуру Адмиралтейского района. С получением разрешения на встречу и на ознакомление с пухлым уголовным делом, проблем не было, … на удивление, совсем!

Ознакомился. Ничего необычного… Установочные данные: Кириленко Антон Егорович, 45 лет, фотографии фас и профиль, на фотографиях крупный широколицый мужчина с чернявой шевелюрой, протоколы, постановления, акты осмотров и экспертиз, и так далее…

Удивительно! Ждать пришлось не долго. Громко и звонко грохнула входная дверь.

– Заходим, – послышался голос выводного.

В комнату для переговоров вошёл низкорослый немолодой мужчина, седой, лысоватый, на вскидку, лет пятидесяти, может быть немного старше, но с невероятным внутренним достоинством, можно сказать – харизмой.

– Вы кто? – удивился адвокат.

– Ваш клиент, – спокойно и уверенно произнёс вошедший. Он прошёл к столу и без приглашения уселся на своё место. – Сядьте, Сергей Сергеевич. Успокойтесь. Это я вас вызвал таким необычным способом.

– Но…

– Не беспокойтесь, со стороны Кириленко претензий не будет. Да, по правде говоря, он и не знает, что у него такой дорогой и знаменитый адвокат.

– Но, как вы здесь ухитрились так обойти правила…

– Не задавайте подобных вопросов, а то я начну сомневаться, или в вашей компетенции, или в том, что вы Верховцев.

– Ну, что ж…, тогда приступим к делу. Начну с начала. Вы кто?

– Старосельцев Илья Борисович, – представился подследственный.

– Очень приятно. Статья?

– Девяносто три прим один, и восемьдесят восемь ¹.

– Без смягчающих?…

– Без… По совокупности вышка…

– Я слушаю вас.


Примечание автора.

¹ Статья 93-1 УК РСФСР. Хищение государственного и общественного имущества в особо крупных размерах.

Стать 88 УК РСФСР. Нарушение правил валютных операций.


– То, что я скажу, к моему делу непосредственно не относится. Мне надо, что бы вы встретились с одним человеком и передали ему наш разговор.

– Кому?

– Имя потом… Так, вот… В июне сорок пятого года, я служил в отдельном строительном батальоне при коменданте Прибалтийского особого военного округа, в городе Кенигсберге. Мой взвод работал на расчистке завалов и не подлежащих восстановлению домов. На одном из таких объектов мои солдаты раскопали помещение, где были книги, картины, документы. Вероятно, это был кабинет какого-то старшего офицера СС, или СД, или Гестапо. Как положено, дальнейшие работы прекратили и я, сообщил о находке в комендатуру. К вечеру явился представитель специального отдела НКВД, бегло всё осмотрел и вынес заключение: найденные картины и книги художественной ценности не представляют, а документы забрал и увёз с собой. А мне выдал бумагу с печатью и подписью, что всё ценное согласно описи сдано. Я спросил, куда девать остальное, на что он мне ответил: «Куда хочешь…, хоть выброси, хоть себе забери». Я и забрал… Так сложились обстоятельства, что посмотреть и рассмотреть свои находки мне довелось только через несколько лет. И вот, я обнаружил, что среди книг затесалась очень любопытная папка. Что было в этой папке, я пока промолчу. А теперь к моему делу. Сейчас эта папка находится за рубежом, у моего очень преданного человека. Доказательством, что такая папка существует, можно прочитать в западногерманской газете «DieWelt» от 26 декабря 1974 года. И судьба этой папки будет зависеть от моего приговора. Я реалист, и я понимаю, что полного оправдания мне не будет, но на минимальный срок по всем статьям и без суммирования сроков, я рассчитываю. В зависимости от приговора, верный мне человек поступит следующим образом: в одном случае – отдаст эту папку в руки нашему послу, в другом – отдаст эту папку в руки американского посла, в третьем – обнародует эту папку в западной прессе. И, в случае моего полного оправдания, – забудет о существовании этой папки.

Собеседник адвоката замолчал, высматривая в его лице, хоть какие-то эмоциональные реакции. А лицо адвоката выглядело непроницаемым.

– И с кем я должен поговорить, – спокойно, по деловому, спросил адвокат.

Сиделец взял со стола чистый лист и мелко в уголке написал фамилию: «Вершинин». Дал прочитать адвокату и, убедившись, что адвокат прочитал, оторвал уголок, положил в рот, разжевал и проглотил.

– И как вы себе это представляете, – удивлённо спросил адвокат. – Может сразу к Генсеку на приём записаться, – по-ёрничал адвокат.

Подследственный занервничал, лицо побледнело, лёгкая испарина выступила на лбу и руки так сжались, что хрустнули костяшки пальцев. Но он держался и виду не подавал, что ошибся, не на того поставил.

– Простите, я неудачно пошутил, – адвокат искренне пожалел о сказанном. – Не волнуйтесь, я постараюсь найти способ связаться с…, ну сами понимаете. Но, как вы считаете, какой мой интерес в этом деле.

– Когда оговоренная встреча состоится, не зависимо от её результатов, вам оплатят гонорар за всё затраченное вами время в десятикратном размере.

– Ого!, – невольно вырвалось у адвоката.

– И, что бы вам быстрее поверили и убедились в вашей компетенции, скажите или передайте ему одно слово: «Ригель».


9 января 1975 года, 17:40.

г. Москва, Ленинградское шоссе, д. 94.


Я нажал кнопку звонка. Дверь открыла молодая девушка, лет восемнадцати или двадцати. Ни тебе: – «Кто там», ни в глазок посмотреть, просто открыла и всё.

– Здравствуйте, – заговорил я, – я к соседу вашему, в сорок первую, Николаю Никифоровичу, звоню, звоню, а никто не открывает. Вот посылку ему принёс. Не знаете, когда он обычно приходит?

Совсем не ожидал увидеть молоденькую красивую девчонку, в тонком, бессовестно коротком домашнем халатике, черноволосую евреечку с огромными, как блюдца, карими глазами. Согласно документам паспортного стола, которые я запросил у «всезнающей» Информационной Матрицы, в сороковой квартире прописана бабушка старушка и двое мужчин, трудоспособного возраста. И весь мой вступительный монолог, и жалостливое выражение „мордашки”, были рассчитаны на сердобольную старушку.

– Кто там, Наташенька? – послышался старушечий голос, из глубины квартиры.

– Это к соседу, в сорок первую, – ответило кареглазое чудо.

Из-за угла выглянула сухонькая бабулька в цветастом переднике, и с выпачканными в муке руками.

– Здравствуйте юноша, а Коленька должно быть в отъезде. Работа у него такая. А что вы хотели?

– Я посылку ему принёс. Меня зам декана послал вот с этой ношей, – и я показал большую, тяжёлую картонную коробку, перевязанную шпагатом. И демонстративно, с грохотом, поставил коробку на пол. – Простите, рука отваливается, очень тяжёлая.

– Зайдите, молодой человек, и коробку свою заносите.

Это мне и надо. Как я не ошибся в выборе повода…

Девушка, сверкнув прелестными ножками, посторонилась, пропуская меня. Не красавица, но с такой обворожительной женственностью, что у меня аж дух захватило.

– Заходите, – повторила старушка, хотя я был уже в квартире, – рассказывайте, откуда вы, и кто заставил вас таскать такую ношу.

– Я в МИНХе учусь…

– Где, где, – переспросила старушка.

– Московский институт Народного Хозяйства, бабуля, – скороговоркой проговорила Наташа.

– Да, да, – подтвердил я. – Меня зам декана прислал, сказал: «отнесёшь эти книги Николаю Никифоровичу, будет тебе зачёт по диамату».

– Какому, какому «мату», – изумилась бабуля.

– По Диалектическому материализму, – поправила Наташа.

– Продолжайте…– строго сказала бабуля.

– Я вот уже второй раз прихожу, а тут никого…

– Может вы посылку у нас оставите, а когда Николай Никифорович из командировки вернётся, зайдёте и заберёте, – предложила Наташа.

– Ой, спасибо, очень выручите. А можно я ему записку напишу.

– Да, я сейчас…

Девушка скользнула в комнату, а бабуля так и стояла, как под прицелом держала меня своим взглядом.

– Вот пиши, – так мимоходом, девушка перешла на „ты”.

Я написал короткую записку, в которой так же изложил сказанную „легенду”.

– Коробку вот сюда поставь.

И когда я переставил коробку, в мою руку тихонько легла маленькая бумажка, которую я тоже тихо и незаметно опустил в карман.

– Спасибо, до свиданья, – распрощался я.

В подъезде, я развернул записочку:


213 – 71 – 47 НАТАША


10 января 1975 года, 07:15.

Московская обл., г. Химки, проспект Мира, д. 18/5.


– Вставай, Мишаня! – Меня затеребили чьи-то руки.

– А?..

– Вставай поднимайся рабочий народ…, – пропела мама. – Просил разбудить пораньше, вот и не упрямься.

– У-у-у, – очнулся я. – Меня ещё никто по утрам Марсельезой не будил.

– А кто ещё, мог бы тебя будить? – с хитрицой, спросила мама.

– Кроме тебя и бабушки пока никто. А что?, стоит подумать над этим вопросом, – парировал я провокационный вопрос.

Мама, довольно хихикая, улизнула на кухню. А я, отбросил одеяло, упруго поджал колени к подбородку и резко вскочил, добившись от кровати недовольно-жалобного скрипа. Повертел головой, пара наклонов вниз-назад и вбок, сложил руки в замок и крутанулся вправо-влево. Прекрасно! Ничего нигде не болит, ни слабости, ни хронической усталости, даже не верится. Натянул домашние штаны и рубашку, прошмыгнул в ванну.

– Мишаня, ты как всегда - на пробежку, – донёсся из кухни мамин вопрос. И не дождавшись моего ответа, мама продолжила: – У меня сегодня выходной, но пока ты будешь бегать, я тоже убегу, – мама сделала паузу и добавила: … по делам. Вернёшься с пробежки, завтрак на плите. Сосиски в кастрюльке… Тебе к сосискам макароны или вермишель сварить?

– Вермишель…

– Так, что не копайся, – продолжила она, – собирайся сам, и чтобы вовремя стартовал в школу.

Я вышел из ванной и пошёл переодеваться в спортивный костюм, а мама продолжала меня инструктировать, вертясь перед зеркалом и в паузах между фразами нанося помадой последние штрихи.

– Талоны на обед на холодильнике. Я дома буду часам к пяти. Да, ещё! Сменку не забудь.

– Уже в портфеле.

– И справку от врача в портфель положи прямо сейчас.

– Да я с вечера уже положил, когда портфель собирал, не волнуйся.

– Мм… – Мама с сомнением посмотрела на меня. – Портфель с вечера собрал? Это в нашем цирке что-то новенькое. Может, ты ещё с вечера начнёшь и обувь свою чистить?

– Ага, чистить обувь вечером, чтобы с утра надевать на свежую голову, – согласился я.

Мама ещё раз крутанулась у зеркала и запрыгнула в сапожки.

– Ну, пока-пока, до вечера. – Мама обворожительно улыбнулась, и с этими словами, изящно скользнула в открытую дверь.

«Интересно! А куда это мама с утра такой „марафет” наводила. Не ужели на свидание? С раннего утра! Не может быть». – заключил я. И вышел следом.


В тот же день, 08:35.

Московская обл., г. Химки, Ленинский проспект, д. 7.


Поход в школу, для меня, как первый раз в первый класс. Нет! Где моя школа я уже знал, но лёгкий мандраж всё-таки потряхивал. Одно дело память реципиента, другое – собственные воспоминания, знания и ощущения.

Выйдя на улицу, я огляделся и увидел, что Зайка тоже вышла из дома и, по пешеходному переходу, идёт прямиком ко мне. Я приостановился и подождал её.

– Привет.

– Привет, – я поймал себя на мысли, что хочу чмокнуть эту девочку хотя бы в щёчку, но сдержался.

А по натянутому поведению Зайки, понял, что она бы хотела того же самого. Но… Мы шли молча, только изредка поглядывая друг на друга.

Чем ближе к школе, тем гуще становился поток детей. И, что характерно, никаких родителей или бабушек с дедушками. Даже первоклашки идут в школу в одиночку. Никто даже представить себе не может, что такой поход таит для ребёнка какую-нибудь опасность. Слово «маньяк» в этом времени ещё неизвестно. А зря…

С этой мыслью я пересёк порог школы и завертел головой, выдёргивая из памяти реципиента знакомые интерьеры и места.

Школа в реальности оказалась меньших размеров и с более убогой обстановкой, чем подсказывала мне память. Коридоры, казавшиеся немереной длины, укоротились, потолки опустились, на стенах по краске змеятся не замеченные памятью трещинки. Выщербленный кое-где кафель на полу, слабенькое освещение, поскрипывающие дверные петли, потёки и капли масляной краски.

У выхода из гардероба, двое дежурных десятиклассников с красными повязками на левой руке проверяют, переобулся ли каждый в сменную обувь. Я, спускаясь по лестнице, как истинный джентльмен, попытался подать руку Зайке. Она отпрянула, но, через секунду, руку подала. Да-да, – это та самая лестница, на которой я полетел головой вниз. О волшебной ступеньке Зайка и не вспомнила, ну и ладно, будем считать, что это была шутка. Гардероб располагался в подвале, где в страшном гвалте и весёлой толчее производилось переодевание и переобувание. Всем надо побыстрей пройти, протиснуться, переодеться – и наверх, в классы.

Так же молча, переодевшись, погруженные в свои мысли, мы неспешно направились в сторону класса. С двух сторон нас обгоняли мелкие рыбёшки пробегающих мимо школьников младших классов – вот-вот прозвучит звонок. Поднялись к себе, на третий этаж.

И здесь тоже суета, беготня и толчея, но какая-то степенная, повзрослевшая, нет надрывного, выносящего мозг писка малышни. Вот парни играют в слона, а тут девочки прыгают на резиночке, любимой подвижной игре всех девочек Советского Союза тех лет.

Ой! Этих лет! Совсем забыл, где я!

Проходя мимо прыгающих девочек, я вдруг почувствовал лёгкий шум в ушах, как будто попал в зону с резким перепадом давления. Прыгающая девочка, высокая, худая и черноволосая как смоль, показалась мне очень знакомой. Я расслабил свои мысли, давая возможность активизироваться памяти реципиенты, но она упорно молчала. Но и у меня не было никаких вариантов, откуда я её знаю.

Зайка шла рядом, она с любопытством и с настороженностью, искоса, посматривала на меня.

– А ты сильно изменился, – задумчиво произнесла она, когда до дверей класса осталось шагов пять.

– Надеюсь, в лучшую сторону? – я постарался изобразить смазливую улыбку. По виду Зайки, понял – не получилось.

– Да… – как-то неуверенно протянула Зоя. – Пожалуй…

– Что-то не слышно уверенности в голосе. – Я приостановился, пропуская её вперёд, и осторожно спросил в спину: – А каким я был раньше?

– Доброе утро, – поздоровалась, заходя в класс, Зайка и, обернувшись ко мне, ответила с ехидцей: – Наглый, самовлюблённый, взбалмошный мальчишка.

– Доброе утро, – повторил я, переступая через порог, но был прерван восторженными возгласами:

– Ой-ли! Зайка! Неужели это сказала ТЫ! Ему! Прямо в лицо! – Сидящая за ближней к входу партой Юлька Сазонова радостно захлопала в ладоши и подалась вперёд, надеясь в полной мере насладиться намечающейся сценой. Но тут раздался звонок и все рванули на свои места.

Я меланхолично улыбнулся и двинулся первым к своему месту, обдумывая, надо ли как-то реагировать на произошедшее, по пути здороваясь с девушками и пожимая руки парням.

– Привет, привет, привет!.. – В памяти автоматически всплывали имена, фамилии, клички…

Дойдя до своего места, я пропустил Зайку вперёд, к окну, и уселся рядом.

– Спасибо, – прошептал я на ушко девушке.

– За что?

– За наглого мальчишку. Я опять вспомнил забытое… Постараюсь исправиться. Стану как прежде…

– Я тебе так исправлюсь, – громко отозвалась Зайка и замахнулась, что бы хлопнуть меня ладонью по спине. Но, в этот самый момент, в класс вошла „Трошка”, Трошина Раиса Феликсовна – наша классная руководительница и учительница математики, я был спасён. Экзекуция была отложена до следующей переменки.

Зайка девочка не злопамятная, уже через пять минут, её страстное желание поколотить меня, прошло. Она целиком и полностью погрузилась в новую тему по геометрии «Отображение фигур в стереометрии».


В тот же день, 09:00.

Московская обл., г. Химки, Ленинский проспект, д. 7.


Первый урок – геометрия. О, Боже! Я не сидел за школьной партой… дайте-ка посчитать…, кошмар! Больше сорока лет! А за учёбой, как ученик, студент, курсант или слушатель…, тоже, кошмар!, двадцать пять лет! Для начала надо бы освоиться и просто посидеть. Освоился, осмотрелся… Теперь понятно, почему я сижу здесь и рядом со мной Зайка. В кассе стоят совершенно разномастные парты. Мы, я и она, самые высокие в классе. У меня метр восемьдесят семь, у неё, наверное, метр восемьдесят. Нам и парта нужна соответствующая. Так что за обычной партой у нас и коленки бы не поместились. Весь наш рад, правый ряд у окна, это высокие взрослые столы и стулья. А вот в среднем ряду стоят обычные школьные парты, с откидными сидушками. Да мы туда просто не поместимся. Сзади нас сидит Жека с его пассией Валей Молотовой, девушкой тоже весьма высокой, как я успел заметить. Впереди Светка и Дюша, немного поменьше нас, но тоже не коротышки. Остальные наши одноклассники, не примите за оскорбление, – как гномики, среднего и ниже среднего роста. Впереди, за первым столом в нашем ряду, сидят ещё две девушки. В суете, до начала урока, не успел рассмотреть кто это. Вот рядом со мной через проход сидит Лёня Маклаков, с обидной кличкой „Макака” (сработала память реципиента), росточком, чуть выше моего пояса, а весит он, наверное, ну не более сорока килограмм. Лилипутик какой-то.

Скосив глаза, прошёлся по ребятам и девушкам вдоль дальнего ряда, что у стенки. За первой партой сидели Юлька Сазонова и Лариса Темникова. Две серые мышки с тумбочкообразными фигурами, одетые в просторные тёмно-коричневые школьные платья и чёрные фартуки. И тут!, память реципиента выдала воспоминания… Нет! Это не школьные воспоминания. В моей памяти всплыл образ вполне взрослой молодой женщины, лет около тридцати, с идеальной фигурой, с высокой грудью, красивые руки, плечи, шея, декольте, волосы – шатенка, причёска – шикарная. Вот она поворачивается ко мне и… лицо Ларисы! Ах! Как она изменилась. Как похорошела… Дальше были очень даже не детские воспоминания… Да уж! Оторвались мы, бывшие одноклассники, по-взрослому!

Странно это – помнить то, чего ещё не было. А возможно, теперь уже и не будет, в этой реальности. А интересно, я так обо всех могу вспомнить, …вспомнить то, что будет… или НЕ будет.

Моё внимание привлёк черноволосый парнишка, широкоплечий, невысокий, но такой, какими бывают профессиональные борцы или боксёры. Память тут же подсказала: Руслан Дамиров… Ба! … Один из лидеров „Ореховских”. В конце восьмидесятых со своей „бригадой” влился в стройные ряды ОПГ. Прошёл всё горнило девяностых. Выжил в мясорубке разборок и покушений. А жизнь закончил в Америке, в шикарном, дорогом пригороде Майями. За рулём, в пьяном угаре, попытался „возразить” полицейским при задержании. Не задумываясь и без малейшего сожаления, был ими застрелен…

– Стрельцов!, – грозный окрик Трошки выдернул меня из воспоминаний будущего. – И ты Туссеннен… Я вам не мешаю?

Весь класс резко повернулся в сторону предпоследней парты левого ряда. Наташа, не обращая внимания на окрик учительницы, встала и влепила смачную затрещину, сидевшему сзади неё Вадику. Мальчишка только успел слегка прикрыть голову руками, но подзатыльник получился знатный. Что там у них произошло, я не видел, но произошедшее, вызвало в классе безудержный хохот.

– Стрельцов, выйди вон из класса. А ты, Туссеннен, к доске…

Наташа Туссеннен, Тузя, сделала нарочито томное лицо и как королева выплыла на середину класса, статно и гордо выставив на показ высокую красивую грудь, упакованную в коричневое школьное платье, укороченное на столько, что иногда при ходьбе виден был уплотнённый кружевной рант на её чулках. Её стройные длинные ноги так взбудоражили сознание мужской половины класса, что срочно потребовалось с десяток „губозакатывательных машинок” и „челюстеподъёмных устройств”.

ХО-РО-ША! Стервозина!

– Сотри с доски и нарисуй тетраэдр в изометрической проекции, – распорядилась Трошка, нисколько не обращая внимания на поднявшуюся волну оживления среди мальчиков класса.

– Чем стирать. Тряпка сухая…

– Кто дежурный, – тявкнула Трошка.

– А вы его выгнали, хи-хи-хи, только-что, – ответила староста класса.

– Тогда ты, староста. Твоё упущение, тебе и мыть тряпку.

Катя Гришина нехотя и, с удручённым видом, направилась к умывальнику. А Тузя, воспользовавшись всеобщим вниманием, изящно отставив ножку, демонстрировала себя во всей красе. Через минуту явилась староста и зло всунула Наташе в руку слегка влажную тряпку.

Наташа грациозно взялась за тряпку, плавно и медленно смыла с доски формулы и рисунки, и потянулась за мелом. Рисование тетраэдра она начала с его вершины, которую она разместила в самой верхней кромке доски. И что бы дотянуться туда, Наташа привстала на цыпочки, вытянула правую руку максимально вверх, при этом, нижний край её платья, предательски провокационно задрался так высоко, что стало видно не только кружевной рант чулка, но и соблазнительную складочку между задней частью бедра и слегка показавшейся ягодицей. Всё это эротическое действо длилось менее одной секунды, после чего правая рука резко опустилась вниз, прочертив на доске, вертикальную белую линию. И так три раза. Три раза замирало десять мальчишеских сердец и перехватывало дыхание. Но на этом показательные эротические выступления не закончились. Далее, Тузя принялась нарочито-показательно рисовать основание тетраэдра, которое она специально разместила в самом низу доски. Можно было бы просто опустить руку вниз и нарисовать две линии, но только не Тузя. Наташа, не сгибая ног и держа ровную спину, перегнулась всем телом так, что…

В этот момент Трошка повернулась и посмотрела на Тузю.

– Наташа!, – возмущённо выкрикнула Трошка. – Сядь на место! И не позорься.

– Как скажете, – скромненько произнесла Наташа, сделала невинное личико, похлопала длинными ресницами, сложила губки бантиком и направилась к своему месту.

А я, как не пытался извлечь из памяти реципиента хоть какую-то информацию о будущем Тузи… Всё было бесполезно. После выпуска её как будто не стало.


В тот же день, 09:45.

Московская обл., г. Химки, Ленинский проспект, д. 7.

Второй урок был физкультура, и класс, побросав портфели и сумки, прихватив спортивку, вразнобой направился в спортзал. У меня освобождение и игнорировать его у меня не было никакого желания.

– Ты чего тут расселся? Почему не переодеваешься? – встретила меня вопросом Вера Васильевна, физручка девочек.

Я молча извлёк из портфеля справку и протянул ей.

– На целый месяц? – удивилась она.

– Так получилось… – проговорил я, сделав вид, что огорчён этим обстоятельством.

– Садись на лавку, – махнула она рукой.

Я послушно уселся на длинную низкую скамью и погрузился в созерцание.

Первыми в зал стали выскакивать пацаны и сразу, растащив и уложив маты, устроили нечто похожее на коллективный спарринг по смешанным единоборствам. Лидировал, конечно же Руслан. Он бросками и имитацией нокаутирующих ударов быстро раскидал всю „шелупонь” и подобрался к Жеке, который как Минотавр, или по другому Критский бык, тупо, просто используя свою силу, вышвыривал всех с „ковра”. И тут сошлись: грубая сила и хитрая изворотливость. Изворотливость победила.

Ближе к звонку начали выходить девочки. Рассредоточившись по залу, они скромно жались к стенкам. А я, с интересом изучал их фигурки: да-а-а, подавляющее большинство выглядели как пельмени на ножках. Возрастная трансформация началась у всех девушек, вызывая стыдливую сутулость в попытках скрыть происходящие изменения, но за исключением пяти-шести девочек, все остальные, подчиняясь, то ли генетике, то ли неуёмному аппетиту, имели фигуры маленького упитанного поросёнка. В нашем классе, по какой-то неведомой мне причине, девочек было гораздо больше, чем мальчиков. Шестнадцать девочек на десять мальчиков. И только Света, Зайка, Валя и Тузя имели вполне приличные фигурки.

Валя Молотова, она же Валюшка – предмет воздыханий моего друга Жеки, уже крутилась среди других девушек. Высокая, стройна, но с такими же ужимками и угловатой сутулостью, как и у Зайки, выдающими их переход от девочки-подростка к девушке. У дальней стенки, среди прочих „пельмешек”, крутилась вторая Валя, Валя Сорокина – девушка не высокая, с о-о-очень изящной фигуркой и, не отталкивающим, по кукольному симпатичным личиком. Светы и Зайки нигде не было видно. И тут, из раздевалки, выставив на показ свою красивую грудь, вышла наша красавица, Тузя. Наташа занималась спортивной гимнастикой, имела идеальную женскую фигуру, и была одета в импортный чёрный купальник, который открывал, во всей красе, её прекрасные, белые, длинные ноги. И-и-и, как контрольный выстрел киллера, на костюме был сексуально-эротический разрез, как раз там, где проходит соблазнительная ложбинка на груди любой девушки. То, что, как магнит, притягивает мужские взгляды.

Гордо распрямив спину Тузя неспешно выплыла в зал и, как пиратский фрегат среди беззащитных каботажных судов, принялась расстреливать суетливо задёргавшихся мальчишек, залпами своих стервозных карих глаз. Возьня на „ковре” в один миг прекратилась. Попавшие под артобстрел ребята вздрагивали и отдёргивали взгляд, срочно начиная интересоваться «важными вопросами» вокруг себя, кто – огромным узлом на конце каната, кто – шнурками на своих кедах, а кто и, баскетбольным кольцом с оборванной сеткой…

Вот очередь дошла и до меня: приняв – видимо, на чистом инстинкте – максимально выигрышную при осмотре проекцию, Тузя взмахнула ресницами и влепила очередной залп из своих башенных орудий. Несмотря на всю готовность и жизненный опыт, меня слегка контузило – зачастило сердце, покраснели щеки, захотелось отвести взгляд.

«Сильна, чертовка!» – Я постарался непринуждённо откинуться на стенку и насмешливо усмехнулся в ответ.

«Осечка», – недоумением отразилось у неё в глазах. На мгновение, изумлённо замерев, Тузя, парой лёгких шагов, сократила дистанцию, чуть склонила голову, прицельно улыбнулась и саданула в меня взглядом с прямой наводки.

Я нагловатым взглядом облизал её с ног до головы. Особенно шикарную ложбинку на груди, два чудных бугорка и длинные ровные ножки. Слегка, демонстративно, затормозил взгляд на месте откуда росли эти чудные ножки.

Подойдя вплотную, она наклонилась, упёршись ладонями в колени, и с весёлым удивлением пристально осмотрела меня.

Странно, она же блондинка, а у неё темно-коричневые, почти чёрные, глаза. Хотя…, генетически, цвет глаз является доминантным признаком.

– Ты, Петров, как я посмотрю, совсем обнаглел, – ласково пропела она обвинительный приговор.

– Что ты! – не задумываясь, откликнулся я. – Глядя на тебя, я видно совсем лишился чувства самосохранения. Кстати, только сейчас заметил, какие у тебя большие и красивые…, – я сделал многозначительную паузу, – молочные железы. Пре-е-е-хоро-о-о-шинькие… Тузя, зачем ты их прячешь под таким жутким коричневым школьным платьем, а?

Наташа от неожиданности онемела. Такой наглости и такого сопротивления от учебно-тренировочной мишени девушка явно не ожидала и, недоуменно заломив брови, приступила к переоценке диспозиции.

– «Так тебе! – злорадно подумал я, разглядывая румянец досады на глянцевых щёчках. – Это тебе не безоружные шлюпки топить. На любой пиратский фрегат найдётся свой королевский линкор».

Тут в спортзал влетела Зайка и, мгновенно оценив ситуацию, пошла на сближение, словно ракетоносец, взяла боевой курс.

– Аларм, сзади, – вполголоса сообщил я.

Тузя быстро оглянулась, слегка кивнула головой и, величаво распрямившись, так же вполголоса сверху вниз многообещающе бросила:

– Запомни Петров, ты на моей груди ещё наплачешься, – Наташа с прищуром посмотрела мне в глаза, свысока подарила прощальную улыбку, и гордо выставив соблазнительную грудь, удалилась.

Зайка подлетела, гневно раздувая ноздри, взглядом испепелила меня и Тузю. И, как в перекрестье прицела, посмотрела с начала на неё, потом на меня.

От дальнейших разборок спас длинный свисток физручки, начался урок. Я с облегчением выдохнул. И все-таки Наташа хороша-а-а…, и создаёт вокруг себя слишком высокую концентрацию женского начала. А ревнивые пассажи Зайки становятся невыносимыми, толи ещё будет…

В зал выполз заспанный физрук, раздался длинный противный свисток, и хриплым прокуренным голосом физрук гаркнул:

– А ну строится, вам, что одного свистка мало.

Ребята и девчата засуетились, выстраиваясь в одну линию и по росту…

Наблюдая эти, забытые уже, эволюции, я не заметил, как ко мне подошла и тихонько села рядом Света. И смело, плечиком и бедром, без стеснения прижалась ко мне.

– Привет, Мишанька, – тихонько сказала она.

– А, Светик-приветик. Ты тоже физру филонишь, – сказал я, и стал внимательно следить за реакцией девушки.

Света никак, внешне, не отреагировала, но по тому, как она набрала воздуха в грудь, что бы, что-то сказать, было видно, что ей неприятно моё использование таких жаргонизмов.

– Ну, извини, извини, Света. Я так сказал при тебе в последний раз. Честное пионерское, больше не буду.

Света выдохнула, её отпустило. Какая же она хорошая девочка, подумал я, её сестра и посмелее, и понаглее, и покрасивее. Хотя, в определённых обстоятельствах, Света тоже очень смелая и мужественная, я в этом уже убедился.

– Как нога, – спросил я, только, что бы продолжить беседу.

– Спасибо, тебе Мишка, а то я, ещё не отблагодарила тебя.

– Да не переживай, мне Алина спасибо сказала, и за тебя, и от себя, и неоднократно.

И тут же, я пожалел о сказанном. Щеки у девушки порозовели, глаза расширились, а чудный ротик приоткрылся, но не для того, что бы, что-то сказать, а от удивления.

«Да не уже ли Света знает, о моих похождениях к Алине», – подумал я. – «Нет, не может быть. Возможно, догадывается. Нет, нет и ещё раз нет!».

– А как же Зоя…

– Светик, и ты туда же. Да уладил я все разногласия с Зайкой. У нас всё нормально. Зайка для меня друг, лучшая подружка, с бо-о-о-льшим прицелом на будущее. И вообще, я счастливейший из людей, у меня много хороших друзей. Ты, Жека, Алина, Зайка и даже твой телёнок Дюша.

Света заулыбалась, и даже попыталась прижаться плотнее и протиснуть мне под руку свою прелестную ручку, но вовремя одёрнулась, мы же сидим прилюдно, у всех на виду. Я потихоньку осмотрел зал и, к сожалению увидел, что несколько пар глаз, кто с завистью, а кто и с негодованием заметили наши невербальные жесты.

Зайка это тоже видела, но по какой-то, не ведомой мне причине, поняла всё по своему, и в нейтральном для нас ключе. А когда она заметила мой и Светин взгляд, то даже слегка помахала нам рукой.

– Когда мы приехали из деревни, – стала рассказывать Света, – Алина тут же взяла записную книжку отца и позвонила одному хорошему знакомому из ЦКБ. И на следующий день съездила со мной в Москву, в клинику, а там меня осмотрел профессор Александров. И даже сделали дуплексное сканирование ноги. И представляешь, они ничего не увидели, травмы как будто не было, только небольшой шрам остался.

– Александров, это Никита Михайлович, – спросил я.

– Да, – изумлённо подтвердила Света. – А ты его тоже знаешь?

– Нет. Но много слышал о нем, и даже читал его статьи.

Света посмотрела на меня, как первый раз увидела.

– Миша, а ты так изменился.

– Ну вот, и ты туда же. Я только за сегодня это слышу второй раз. Не уже ли только я изменился, вон посмотри на класс. Все мы растём, все меняемся, особенно девочки…

– Да, что там класс, – вспыхнула Света, – у нас Алина, после похода тоже изменилась, что мама аж ахнула. Вчера к нам зашла, ты не представляешь, и весёлая, и ласковая, и внимательная стала, и спасибо тебе и пожалуйста. И вдруг на кухне стала интересоваться, что да как приготовить можно. И не что-то там, типа омлета, а вместе с мамой приготовила борщ. Бо-о-о-рщ! – Света подняла вверх указательный палец, и её глаза округлились, – Да она никогда в жизни на кухне не появлялась, а тут…

– А что, Алина отдельно где-то живёт? – я соврал намеренно, что бы проверить, знает ли Светка, о моих похождениях.

– Да, у неё своя квартира, в новостройках…

– Своя квартира?

– Кооперативная. Отец постарался. Перед свадьбой хотел Алине такой подарок сделать, – девушка отвела взгляд, грустно вздохнула, и продолжила: – Был у Алины жених. Красавчик такой… – Света опять вздохнула. Было видно, что она к нему тоже неравнодушна.

– И что. Я так понял, свадьбы не было? – спросил я.

– Они познакомились на какой-то вечеринке, у друзей, или у сокурсников Алины. Он красавчик, мужчина лет тридцати, высокий, остроумный, одет во всё модное, заграничное. Представился Игорем, сказал, что работает агентом по снабжению, из Краснодара. Имеет связи и в Росторге, и в министерстве, и даже во Внешторге. Короче, роман у них был… – Света сделала паузу, и мечтательно прикрыла глаза. – Все знакомые завидовали, кто их видел, говорили: – «какая красивая пара…». Свадьбу назначили на 30 сентября. Её день рожденья. А тут, как раз за день до свадьбы, зашёл, к нам домой, посыльный от одного папиного „клиента”, а в этот самый момент от нас выходил Игорь. Этот посыльный, как увидел Игоря, и говорит: – «Казан! – а ты, что здесь делаешь?» А Игорь ему: – «Простите товарищ, вы наверное ошиблись». Но папа это заметил… Ты ведь знаешь, папа адвокат по уголовным делам, у него, по работе, сплошные знакомства в этой среде. Вот он и навёл справки. Оказалось, Игорь, совсем даже не Игорь, а Альберт, и никакой он не агент снабженец, а аферист и мошенник, уголовник, был судим, отсидел, а тут нашёл дурочку, жениться надумал. И паспорт у него поддельный. С этого момента Альберта-Игоря никто и не видел. Свадьба не состоялась. А гостей наприглашали… банкет был заказан на триста человек. У Алинки депрессия. Она даже отравиться пыталась. Хорошо, что мама заметила, вовремя откачали. Папа в ЦКБ договорился, её там пролечили, нигде, ни в каких документах ничего об этом нет. Алинка всю осень, и начало зимы, не жила, так существовала…

Я молчал. Выходит: – «клин, клином вышибают», я и есть тот клин, который «вылечил» Алину. Нет… бросать Алину… мне никак нельзя. Это же подло. Девочек надо любить и защищать. Эту простую истину я усвоил с раннего детства.


11 января 1975 года, 07:30.

Московская обл., г. Химки, парк культуры и отдыха.


Раннее утро. Пробежка по парку, стала моей ежедневной обязанностью, я даже стал находить в этом занятии некую прелесть бытия. Я молод, даже очень молод, в моём теле избыточное количество „лошадиных сил”, как в 600-м Мерседесе, девать некуда. Я бегу неспешной трусцой вдоль парковой ограды в сторону станции. Ещё темно, но небо уже светлеет, и горизонт окрасила яркая алая полоска утренней зари.

За парковой оградой, между стволами деревьев, в свете редких фонарей, я увидел знакомую фигуру. Именно, что знакомую, не из памяти реципиента, а мою знакомую медсестричку Соню. Она шла по ближайшей парковой аллее в сторону станции. Нас разделяли забор, огромные сугробы снега и метров сто белого заснеженного пространства. Соня шла быстрым шагом немного впереди меня. И я побежал по своей дорожке быстрее, что бы обогнуть кинотеатр Родина и войти в парк с центрального входа, как раз, на встречу девушке. Обогнул кинотеатр, вот вход в парк, а где же Соня. Зима. Деревья стоят голые. Между деревьями, в просветы, парк хорошо просматривается, даже в темноте, но Сони не видно. Вдруг, со стороны аттракционов я услышал, …нет, не вскрик, а сдавленное мычание. Я туда, бегом. Пробежался вдоль аттракционов, …никого. От аттракционов в сторону канала идёт расчищенная дорожка, а за зарослями ивняка виднеется зелёный сарай для инвентаря дворника. Я туда. Соня!… Какой-то долговязый „упырь” обхватил девушку рукой за шею, придушив, прижал к себе, тащит волоком. Вся моя сущность, все моё сознание, весь мой организм закипел от негодования. Виски сжала безмерная, немыслимая злоба.

С лёту ударил мерзавца кулаком в правый бок, в печень, и вложил в этот удар казалось всю свою силу. Я слышал, я почувствовал, как трещали и с хрустом ломались его рёбра, как моя рука погрузилась в мягкое, податливое тело, и как его тело, завалившись на меня, стало оседать. Соня вырвалась из ослабевших рук „упыря”, тут же поскользнулась, упала, поднялась.

– Беги! – крикнул я. И Соня побежала.

Завалившееся на меня тело мелко подрагивало и обмякало. В тот же миг меня накрыла горячая адреналиновая волна. Всё моё тело из нутрии пылало, горело огнём. И, всё те же, сине-зелёные искорки, стали проскакивать перед глазами. Я впал в мимолётную эйфорию, моё сознание отделилось от существующей действительности. Поплыл белый туман…

– Надо быть осторожными, когда применяешь свою Силу, – это был голос Ия. – Я тебя предупреждала, что в тебе заключена не только физическая сила очень крепкого молодого парня, но и Сила „cerebrum potentia”… – Ия сделала паузу, – Сила Воина Вселенной. Если ты не хочешь убить противника Силой „cerebrum potentia”, то его нужно просто обездвижить, парализовать. Для этого, надо мысленно его зафиксировать, и противник впадёт в ступор. Теперь он умер, а ты совершенно зря потратил часть своей „cerebrum potentia”…

Голос, как и туман, растворился, и исчез сам собой…

В моей голове был жар, как будто её, изжарили в микроволновке. „Упырь” лежал на спине, раскинув руки. Глаза широко раскрыты, а лицо перекосилось и застыло в смертельной гримасе. Я осмотрелся, Сони нигде не было видно. Но следы её бегства, в виде: оторванной с куском пальто, пуговицы, потерянных рукавичек и шарфа, вели к аллее и выходу из парка. Я бегом туда, по пути подбирая брошенные улики и вещи. Только у выхода из парка, я заметил Соню, уже входящую в павильон билетных касс.

Соня, с растерянным видом, в разорванном пальто, без шапки, стояла посредине кассового зала. Я подошёл к ней.

– Ты! Это был ты? – Девушка была в слезах. Она уткнулась мне в грудь лицом и зарыдала.

У Сони началась истерика. Я успокаивал её минут десять, не меньше. А она, рыдая, пыталась сбивчиво рассказать мне всё, о случившемся. С её слов я понял, что у неё было тяжёлое ночное дежурство, ассистировала врачу травматологу, две операции подряд, и он, пожалев девушку, отпустил её раньше. Хотела успеть на раннюю электричку, а тут этот, маньяк. Было и больно, и страшно. А ещё она где-то потеряла сумочку, а там всё, кошелёк, паспорт и ключи от комнаты.

Её внешний вид, истерика и слёзы не прошли не замеченными другими посетителями кассового зала. Даже одна сердобольная женщина, достала из сумки бутылку минеральной воды и протянула нам. Я открыл, Соня немного отпила, и стала успокаиваться. Подъехала электричка, и кассовый зал опустел.

Я усадил девушку на скамейку у окна.

– Сиди здесь, я схожу и найду твою сумку.

Когда я вошёл в парк, мимо меня проехал милицейский „бобик” жёлто-канареечного цвета. «Это по нашему случаю: – подумал я. – И почему так быстро. Нет появляться на месте происшествия мне никак нельзя. Да и Соне тоже. Они сейчас осмотрят всё вокруг, и найдут её сумочку, а там паспорт. Значить Соню они по любому вычислят. Тогда выход один, надо идти сдаваться».

Я мелкой трусцой направился к месту происшествия. Все мои внутренности сжало омерзительным спазмом. Страх. Это был страх перед неизвестностью. Нет, я не паталогический трус, я могу преодолеть даже животный страх, даже перед лицом неминуемой смерти, и мне это известно. Тогда, в Афганистане, когда из нашего зиндана, душманы, стали выводить по одному, а после каждого вышедшего стала раздаваться автоматная очередь, было понятно: они нас расстреливают. И вот „дух” заглядывает вниз, и дулом автомата указывает на меня: – «ну вот, пришла и моя очередь, – подумал я тогда, – значит пора… десять-двадцать шагов, будет резкая боль, и всё, всё закончится…». Но это не тот страх. Страшно сейчас, шагнуть в неизвестность, как в пустоту.

В парке стало светлее. Рассвет. Теперь видно далеко, особенно сквозь голые зимние деревья. В том месте, где я оставил тело мерзавца, двое милиционеров в форме и одни штатский, неспешно осматривали труп. Я подошёл совсем близко, и они меня заметили. Тут один из милиционеров махнул мне рукой и направился в мою сторону.

– Парень, ты давно здесь по парку бегаешь, – спросил он из далека, ещё не подойдя ко мне. И тут же продолжил:– Стой там, не подходи, подойду я. Здесь не очень приятное зрелище.

Я остановился. Милиционер подошёл ко мне вплотную, а двое других, посмотрели на меня, и отвернулись, продолжив свою беседу. Меня отпустило, стало понятно: вот этот в штатском, обнаружил тело и вызвал милицию, но меня или Соню, он не видел.

– Ты чего так замер, испугался что ли, – спросил милиционер с погонами старшего сержанта.

– А что здесь произошло, – я напустил на себя маску полной невозмутимости.

– Разбираемся. Ты не ответил, – он повторил свой вопрос, – ты давно по парку бегаешь, может видел чего?

– Да с полчаса, а может и больше, но я бегаю там, вдоль улицы и по центральной аллее, там лучше расчищено. А на счёт, видел… так я не особо обращал внимание, идут себе люди, кто на работу, кто на станцию… – я не договорил, милиционер махнул рукой и удалился.

Из меня вырвался выдох облегчения: – «Пронесло!».

Сумочку я обнаружил за кинотеатром, как раз на том месте, где „упырь” напал на Соню. Чтобы убедиться, что это сумочка Сони, открыл её и покопался, а вот и паспорт: «Лосева София Дмитриевна. 29 марта 1954 года. На страничке с домашним адресом, штамп о временной прописке: г. Москва, ул. Азовская, д. 15, общежитие № 3, 1-го МОЛМИ им. Сеченова». Сумочку я спрятал под спортивную куртку и бегом к Соне.

Соня, с потерянным видом, сидела в кассовом зале, уставившись в одну точку, в пол. В зале было не много посетителей, пассажиры, ожидающие очередную электричку.

– Вот, держи! Твоя сумочка?

Соня подняла на меня заплаканные глаза и кивнула, – «Да».

– А что теперь? – спросила она, как будто, не могла понять, где она находится, и что ей сейчас делать.

– Сейчас домой, отсыпаться, успокаиваться. Не бойся, всё страшное уже позади. Может тебя проводить? Тогда зайдём к нам домой, тут не далеко. Я переоденусь, а ты умоешься, передохнёшь. Дома бабушка, она тебе очень рада будет.

Соня посмотрела на меня, удивлённым, но в то же время восхищённым и благодарным взглядом.

– Нет, спасибо, я к себе, домой.

И девушка пошла к кассе.

– Соня, у тебя, когда следующее дежурство?

– После завтра. С утра.

– Во сколько?

– С девяти…

– Я приду. Обязательно, приду.

Я проводил девушку до самой двери электрички. А потом долго смотрел в след уходящим вагонам, пока электричка не миновала арки Химкинского моста.

Соня… Сонечка… София Дмитриевна. Зовут, как и мою внучку. Даже отчество совпадает.


11 января 1975 года, 10:00.

Московская обл., г. Химки, Ленинский проспект, д. 7.


Утреннее происшествие заняло у меня очень много времени. Я только и успел, что помыться под душем, (терпеть не могу мерзкого, липкого, вонючего пота на себе) и на бегу в школу забросил в себя пару сырников, и варёную сосиску. Зайка, моя постоянная спутница, уже прошла мимо моего дома в школу. Возможно, она и подождала бы меня немного, но девочка она правильная, пунктуальная, и не в её правилах опаздывать. И я, всю дорогу бегом бежал, но в школу, на первый урок не опоздал.

Возбуждение от прилива адреналина так и не проходило. Тело моё, то пылало жаром, то меня обволакивало холодом. Первым уроком была история, проходили новую тему, что-то про социализм. Я особо не прислушивался, все мои мысли были заняты перевариванием утреннего происшествия. Зайке тоже было не до меня, ещё до урока они со Светой, что-то с энтузиазмом обсуждали. И даже сейчас, прямо на уроке, переписывались записочками.

Идёт второй урок, химия. Рядом Валя Молотова, тихая, скромная девушка, не красавица, но очень обаятельная. Что-то тихо бубнит по теме урока учительница, но её никто не слушает. Вот такая „бесхребетная” у нас „химичка”. С большим трудом вытащил из памяти реципиента её имя отчество. Вспомнил! Мария Алексеевна. А я, под её „бубнёж”, отключаюсь. В прямом смысле, теряю сознание, возможно от переизбытка адреналина, или ещё какой-то там „химии” в организме, да ещё в таком длительном режиме. Не знаю, как это выглядело со стороны, но моё состояние „химичка” заметила.

– Петров! Петров! Вернись в класс, – по классу прошёлся лёгкий смешок. Я слышу, но отреагировать, никак не могу.

– Валя, верни Петрова в класс.

Валя повернулась ко мне и легонько толкнула меня в плечо.

Ба-бах!

– Ай! – Валя вскрикнула от боли и неожиданности.

Между мной и рукой девушки с грохотом проскочила искра, как огромный электрический разряд. На какое-то мгновение моё сознание пришло в норму, но ненадолго, секунда, другая, и меня опять заволокла волна полусознательного состояния.

– Мария Алексеевна, можно я выйду, – вставая, спросил я. – Что-то мне не хорошо.

Мария Алексеевна тоже испугалась такому явлению.

– Да. Выйди. Подыши. А лучше, в медпункт сходи.

Я вышел. Прошёлся к лестнице и спустился на первый этаж. Справа от лестницы вход в спортзал, а там никого, урока физкультуры нет. И я почувствовал сильное желание, … желание „отдубасить” кого-нибудь, или что-нибудь.

Ох! С каким удовлетворением я „молотил” кулаками по высокой стопке матов. До самозабвения. Немного полегчало.

Чем бы ещё разрядиться? Во! Штанга! Собранная. В голове мгновенно сосчитался вес: гриф + два замка + два блина по 15 + два блина по 10 + два блина по 7,5 всего = 75 кг. Это кто такой „не школьный” вес поставил. Я подошёл, что бы попробовать приподнять. Штанга поднялась как деревянная швабра. Только гриф слегка прогнулся. Ух ты! Я веса не чувствую! Может, я ошибся где-то, может на блинах не тот вес, что я считал? Опустил. Посмотрел на маркировку всех блинов. Всё верно!

А дальше…

Вы фильм «Приключение Электроника» смотрели? Он в этом времени ещё не вышел. Но, вспомните этот фильм, вспомните эпизод: «Электроник со штангой», … так поступил со штангой и я.

Штангу я вертел как хотел, и левой рукой, и правой, и на вытянутых руках, и перекатывал по плечам, прокручивая штангу вокруг шеи, и …

– Мишáнька! – услышал я сзади нежный, но испуганный, девичий голос. – Миша! Опусти пожалуйста эту штуку. Мне страшно!

Светик! Только моя мама и Верховцева Света могут назвать меня: «Мишáнька».

Я плавно опустил штангу на место и повернулся.

– Светик! А ты, что здесь делаешь?

Света, казалось, не слышала меня.

– Как ты это делаешь? – девушка смотрела на меня как заворожённая.

– Светик, у меня все симптомы аналептической интоксикации, но я не принимал никаких лекарств или препаратов, способных на такое перевозбуждение организма.

Света подошла ко мне в плотную и нежно положила свои руки мне на грудь.

– Я, конечно ничего не поняла, но я вижу, что тебе плохо. Мишáнька, как тебе помочь? – девушка обняла, прижалась ко мне и ласково заглянула в мои глаза.

О! Сколько нежности, сколько любви в этом взгляде. Дальше, я слабо соображал, что делал.

Я обнял девушку за талию, правую руку опустил ещё ниже, и приподнял Светика, так, что мы смотрели друг другу лицо в лицо. Так длилось доли секунды, а потом мы нежно соприкоснулись губами. Пионерский поцелуй медленно, плавно, перетёк в уверенный, а затем, в откровенно взрослый. Время я не помню, целовались мы, наверное, долго. И всё это время, Света висела у меня на руках, едва касаясь ногами пола.

Меня стало понемногу отпускать, и я отстранился от моей прелестной подружки, а затем, нежно опустил её на ноги.

– Спасибо Светик! Извини! Мне очень нужно было…

– Мишка-а-а! – медленно прошептала девушка. – Да я всегда… за…

Света запнулась и спрятала лицо у меня на груди, а я обнял и погладил мою подружку по голове. Через несколько минут, Светочка справилась со смущением и отстранилась от меня.

– И, всё-таки, как ты здесь оказалась?

– Ты вышел из класса, а Валя сразу за руку свою схватилась, – возбуждённо стала рассказывать Света, – а там, красное пятно, на всю ладонь. Вот Мария Алексеевна, Валю, и отправила в медпункт, а меня в сопровождающие. Медсестра осмотрела руку и сказала, что очень похоже на ожог. Она стала обрабатывать Вале руку, а я пошла искать тебя. Вот и нашла, – заулыбалась девушка.

– Урок скоро заканчивается, пошли в столовую, перекусим что-нибудь. А то я толком и не завтракал сегодня.

– А мой кошелёчек в портфеле, в классе остался.

– Идём! – я ласково, но уверенно потянул девушку за собой. – Мой бюджет легко тебя выдержит. А то, скоро урок закончится и, что будет, если Зайка нас тут найдёт. А я разборок между подружками не хочу.

– Разборок не будет. Сегодня мой день… – Света осеклась на полуслове, как будто сболтнула лишнего. А я тут же ухватился за её оговорку.

– Так! А ну, ка! Объясни!

– Что тебе объяснить? – вспыхнула девушка.

– Как что? Что за день такой, если он твой. И почему ты уверенна, что Зайка так спокойно нас в обнимку переживёт.

Весь этот диалог развивался по ходу в столовую.

– Мишанька! Ну… Мы… – Света мялась и не знала, как сказать. Ведь это была не только её тайна, но и тайна её подруги.

Я остановился, повернул Свету к себе, и сказал.

– Не можешь сказать, так и скажи: – «не могу сказать». А если можешь, но стесняешься, то закрой глаза и говори, как есть. Я тебя пойму.

Света посмотрела на меня, затем, медленно опустила ресницы, и быстро проговорила:

– Мы с Зайкой поделили дни, когда и кто будет с тобой. Одна с тобой, другая отсекает соперниц. Уф-ф! – вырвалось у неё, и Света отвернулась.

Я призадумался.

– Светик! Извини! Я не прав. Это действительно Ваша тайна. И я о ней уже забыл. Ты мне ничего не говорила. Лады?

Света повернулась и протянула мне руку.

– Спасибо! – тихо, почти шёпотом сказала Света, её рука уютно легла в мою ладонь, мы улыбнулись друг другу и юркнули в столовую.


11 января 1975 года, 17:40.

Московская обл., г. Химки, павильон «Пиво-Воды»


В павильоне сегодня было всё как обычно. Вот только народу поменьше. Среди посетителей, то там, то здесь, вспыхивали разговоры об утреннем происшествии. И по незнанию фактической картины, слухи ходили разные, один нелепее другого.

В торговый зал вошли четверо: первый – капитан милиции, память реципиента тут же подсказала, «это наш участковый – капитан Васильилич», трое других „по гражданке”, но было видно, что они тоже „из органов”. Васильилич – это прозвище такое, на самом деле он Василий Ильич. Да он и не обижался, говорил: «Хоть Чугунком меня называй, только в печь не ставь».

– Зиночка! Нам бы перекусить чего. – сказал участковый.

– Сейчас! Сейчас! Я мигом! – засуетилась буфетчица. – Вы проходите туда, за выгородку.

За выгородку, Зина пускала только своих, или „нужных” людей. Васильилич был свой. Потому что, Зина не сама его туда проводила, а просто разрешила. Мужчины раздевались и рассаживались, а Зина достала из холодильника, только, что привезённые вечерней доставкой котлеты, и стала разогревать.

Васильилич пристально посмотрел на меня.

– Твой новый помощник? – спросил он.

– Да-а! – ласково протянула Зина.

– Даже так! – удивился участковый.

Зина сделала какой-то не уловимый жест и участковый утвердительно кивнул головой.

Эти невербальные знаки общения, показали мне, что Васильилич и Зина очень хорошо знакомы, и понимают друг друга даже без слов.

Тут в кафе опять набежала толпа народа, и Зине хоть разорвись.

– Миш! Помогай! – позвала меня женщина, – котлеты в сковородке переверни, а то пригорят. И вот это отнеси мальчикам, – и подала мне бутылку коньяка.

Котлеты я перевернул и накрыл крышкой, что бы пропарились, и разогрелись получше. Операм, (а это были опера, что проводили расследование по утреннему происшествию), я отдал бутылку «Армянского», стаканы, тарелки, салат из квашеной капусты и маринованных огурцов с луком и, конечно же, нарезанный лимон. Мужчины, шустро и быстро разлили коньяк по стаканам, выпили.

Я поставил на стол разогретые котлеты, прямо в сковороде. Мужикам не до церемоний и сервировки, так сойдёт. Они с мороза и очень голодные.

– А что за принцесса нами командует, – спросил один из оперов, по виду самый молодой.

– Наливай, – скомандовал самый высокий, проигнорировав вопрос „молодого”.

Выпили по второй. Котлеты и салат улетали с космической скоростью.

– Может ещё котлет разогреть, – спросил я.

– Давай, по две штучки…

– Каждому…

Я пошёл, за котлетами в холодильник, и к плитке, разогревать.

Минут через пять-десять, когда вторая порция котлет была разогрета, я вернулся к столу.

– … она, что такая железная, – услышал я только конец фразы.

– А ты шубу и другие шмотки на ней видел, – ответил высокий опер на вопрос „молодого”.

Опера слегка захмелевшие, продолжали свой разговор, не обращая на меня никакого внимания. А я, сделав безразличный вид, присел на пустой ящик, недалеко от выгородки.

– Это ведь настоящий соболь. В такой одёжке можно хоть целый день на морозе провести.

– Да я имел ввиду её характер.

– Это она ж…у ради карьеры рвёт?

– Не! Нормальные бабы карьеру другим местом делают.

– Но, только не принцесса, у неё толи папаша, толи ухажёр какой-то престарелый есть. Отсюда и шмотки, и запредельный гонор.

– А лихо она по полочкам всё разложила. Осталось только по следу такие сапожки найти, вместе с хозяйкой.

– И желательно вместе с её ухажёром. Ха..ха..ха!

– Я что, что-то не знаю, – спросил участковый.

– Докладываю! Принцесса предполагает, что мужик и баба, рано утром, решили подловить маньяка „на живца”. Девка шла впереди, мужик за ней, маньяк клюнул и прицепился к девке, и мужик его грохнул.

– А с чего она взяла, что этот дворник был маньяком.

– Она перешерстила всю его халупу, заглянула в каждую дырочку, и нашла пуговицу с обрывком женского пальто, и обломок застёжки от бюстгальтера, и шарф. Все эти вещи очень похожи по описанию в сводках о девках, пропавших в декабре. Но самое главное, окровавленный отпечаток пальца на нижней части спинки кровати. Вот Жора говорит, что это женские пальчики. Он эксперт, криминалист, ему виднее.

– А что с другими уликами? – не отставал Васильилич.

– Только одно, чёткий отпечаток следа от сапога этой девахи. Но какой характерный… Как отпечатки пальцев. Жора говорит, что второго такого сапожкá во всей Москве не найти.

– И что мы теперь как собаки-ищейки будем во всей Москве и пригородах след брать? – возмутился „молодой”.

– Игорь, не п…и! – вступил в разговор Жора, эксперт. – Там ремонт подошвы самопальный. Мастер для ремонта использовал листовую резину технического профиля. А на этом профиле есть характерный дефект. Дома быта и официальные мастерские такой резины в принципе не могут иметь. Так, что ищите частника.

– Ну, всё мужики, пожрали? Тогда погнали. А то принцесса порвёт вас как Тузик цел…, – сказал участковый.

И вся компания собралась уходить, как от входа в кафе к ним прибежал сержант милиции и затараторил:

– Там прокурорша на льду ещё трупы нашла, три молодые бабы, снегом присыпанные. Прокурорша злая, как мегера, вас ищет. Орёт, что рапорт на вас напишет.

– Вот сука неугомонная, – сказал высокий опер, – сейчас, здесь, генералов будет больше, чем на первомайской демонстрации. Поторопимся, мужики.

«Картина Репина… Приплыли! … Убийство, в семидесятые годы в СССР, было настоящее ЧП! А четыре трупа в одном месте, это супер ЧП! Теперь искать будут не только местные опера, но и следаки городской прокуратуры, теперь от больших звёзд, здесь, в Химках, светло будет, даже ночью. – размышлял я по дороге домой. – Одно дело я… Я, хоть и несовершеннолетний, но статья: «убийство», начиная с четырнадцати лет, распространяется в полной мере. По молодости лет, я могу рассчитывать (в лучшем случае) только на условное. Другое дело – Соня. Она взрослая. Она, хоть и жертва, абсолютная жертва обстоятельств, но, не заявив в милицию о происшествии, она становится соучастницей преступления. А по сапожку, её гарантированно найдут. Завтра надо обязательно найти Соню, и поговорить. Пусть, пока не поздно, идёт в милицию и подаёт заявление. А для меня, более чем, актуальным становится дело «Валютчика» и его богатое „наследство”. Всё, что он собирал для себя: деньги, чистые бланки документов, различные технические средства и, согласно протоколу обыска, даже машина, в скором времени ОЧЕНЬ!, очень мне пригодятся. Только случайно, наши „доблестные” внутренние органы, обнаружили эту „пещерку Алладина”. А надо лишить их такой возможности. Надо продумать план действий, поставить задачи и выделить приоритеты».

Первое: Завтра, с утра домой к Соне, поговорить.

Второе: Выполнить все запланированные „мероприятия” по делу «Валютчика».

Третье: Аккуратно поговорить с Алиной. Возможно, ввести её в курс дела.

Четвёртое: Найти ещё одно место обитания, хотя бы временное.

А теперь отсыпаться, завтра долгий и трудный день.


12 января 1975 года, 07:00.

Московская обл., г. Химки, проспект Мира, д. 18/5.


Раннее утро. Не до пробежек мне сегодня, но зарядка – это обязательно.

…

– Мишáнька! Сегодня ведь воскресенье. Ты чего так рано встал, – мама, в одном халате, наброшенном прямо на ночнушку, вышла на кухню.

– Дел много. Кофе будешь?

– Кофе? – удивилась мама. – Ты ведь кофе никогда не пил?

Мама заглянула в турку…

– Да ещё такой крепкий?!

Я не ответил. А что, здесь ответишь: «Мама, я не Миша. Твой Миша умер, а я, старый пень, вселился в его тело, живу рядом с молодой, красивой женщиной и, от вождения, не могу поднять на неё глаза».

– Так тебе налить?

– Да… один глоточек, только попробовать.

Я достал ещё одну чашку и налил, сначала маме, а затем, из турки, остатки вылил себе, ароматного, густого, с пенкой, Кофе. Да я кофеман, кофе моё всё, и завтрак, и обед, и ужин. А вот Мишка, оказывается, был равнодушен к кофе.

Мой вновь обретённый Мир! – начинает рушится, ещё не начавшись. Как там Ия сказала: «Самое сложное – найти себя и своё место в этом, новом, для вас, Мире. Редко кому удаётся успешно адаптироваться после „темпоральной трансэкспортации”. Но это возможно! Боритесь, дерзайте!».

А «капитан Петров», однажды, когда лежал в Бурденко, весь нашпигованный осколками, сказал: – «Запомни! Не важно! Какими бы ни были внешние обстоятельства, как бы жизнь тебя не ломала и крутила, главное оставаться человечными человеком». И я запомнил: – Человечным человеком!

Мама отпила, отхлебнула, крепкий и горячий кофе…

– Мм-м! Божественно!

Отпила ещё маленький глоточек…

– Мишáнька! – она ласково посмотрела на меня, – Мой мальчик совсем вырос.

– Я тоже очень тебя люблю, – сказал я, и сделав маленькую паузу, добавил: – Мама!

На завтрак, я нарезал себе пару бутербродов с докторской колбасой. И кто это придумал такой идиотский миф, что в СССР, в докторскую колбасу добавляли „туалетную бумагу”, – враньё! Колбаса была нежная, пряная, мясная, с натуральным светло-розовым оттенком. Вкуснятина!

– Какие планы на сегодня? – спросила мама.

– Планы „наполеоновские”! С утра встретится с одной молодой девушкой, ближе к обеду побывать в гостях у другой, а вечер провести с третьей. А ещё между встречами, выполнять различные мелкие поручения друзей по жизни и товарищей по службе.

От услышанного, у мамы аж глаза округлились.

– Ты это серьёзно?

– Конечно же – ДА!

– Ух! – мама вздохнула и выдохнула, – А сможешь?

Я, с кучкой посуды направился к мойке, зажёг фитиль в колонке, и принялся мыть посуду.

– Мам! Ты когда из рейса, перед Новым Годом, обновки принесла, там были сапоги, они тебе ещё по размеру не подошли.

– Да, есть такие, вон на антресоли лежат. Вернуть обратно не получится, я их случайно купила, а продавать, или просто отдать рука не поднимается. А что, есть идеи?

– Одной очень хорошей знакомой, думаю, что ей очень надо. Только я не знаю её размер.

– На сапогах написано 37. Но они меньше. А что, за знакомая, – мама с хитрой улыбкой заглянула мне в лицо.

– Ты её не видела, но о ней знаешь, это медсестричка, что ухаживала за мной в больнице. Вчера пересеклись, поговорили, а сегодня, с утра, я к ней в гости напросился.

– Даже так! – удивилась мама, – мой маленький «Казанова». Бери! Только без глупостей, – строго сказала мама.

– Спасибо! А сколько…

– Стоп! Стоп! Стоп! Если девушка стоящая, да ещё за тобой ухаживала, тогда пусть сама назначит им цену. Нет, лучше подари, просто так.

– Нет! Так не пойдёт! Ты мне хотя бы для ориентации назови цену.

– Не скажу! Из принципа не скажу! … Ладно! Так один пассажир расплатился за всё купе от Барнаула до Хабаровска. Так, что они мне, считай, даром достались. У него там, полное купе таких сапог было, пар сто, не меньше. К сожалению, все только одного размера.


12 января 1975 года, 09:50.

г. Москва, ул. Азовская, д. 15, общежитие МОЛМИ


Я иду по длинному коридору общежития медицинского института. О, сколько артистизма и изворотливости мне понадобилось, что бы попасть сюда. Благо опыт есть!, из прошлой жизни. Преодолеть „бабушку вахтёршу”, это „Щука”, МГИМО и жизненный опыт в одном флаконе, да ещё и с красным дипломом. Мне нужна комната № 39.

– Привет! Не ожидала?

На пороге стояла Соня. Вся такая милая, домашняя, светлая, без косметики и украшений, но такая прекрасная.

– Ты!? …. Но как? … Как ты меня нашёл?

– Я же сказал, что зайду. Вот и нашёл. Войти то можно?

– Заходи, – сказала девушка, чисто на „автомате”, не понимая, что происходит, и как я здесь оказался.

Маленькая комната с казённой мебелью, чистая, стены выкрашены масляной краской персикового цвета. Одна кровать, стол, тумбочка, двухстворчатый шкаф, вот и всё богатство. На столе стоит электрочайник и треногая электроплитка с кастрюлей, в которой булькает бледно-желтоватое варево.

– Ячневый суп-пюре из концентрата? – констатировал я увиденное. – Сто лет не ел, …угостишь. На, подержи… – Я, передал ей коробки и свёрток, что принёс с собой, и стал раздеваться.

– Подкалываешь?

– Даже не думал. Вот, держи. К супчику как раз будет, – и я размотал свёрток.

– Что это?

– А ты что, балык никогда не видела?

– …? – Соня изумлённо покачала головой.

– Хватит удивляться. Ты гостей, встречать умеешь?

– Гость!? Нежданный. Но… – Соня сделала паузу, и задорно взглянув на меня, сказала: – Но желанный!

Я распаковывал свой свёрток, и выкладывал содержимое на стол: два кулька конфет «Красный Мак» и «Белочка», пара плиток шоколада, свёрток с бабушкиными пирожками, банку солёных огурцов и завёрнутую в газету литровую бутылку.

– Ну, это так, резервный пропуск, – указал я на завёрнутую бутылку.

Соня, кажется, совсем не поняла, что это за пропуск.

– Это как? И вообще… Как ты сюда прошёл. Мимо «Бабы Ани» ни один «мух» мужского пола не пролетит.

– Так я и достаю пропуска для разных типов вахтёров. Для молоденькой стервы вот это (плитка шоколада). Для старого отставника вот это (бутылка водки). Для мамочки с детишками вот это (кулёк конфет). А для бабушки старушки, был шмат домашнего сала – его я уже отдал.

– Удивил! – с уважением выговорила девушка.

– Спасибо! – я церемониально поклонился, как это делают артисты на эстраде.

А Соня символически похлопала мне в ладоши.

– Ты уже завтракала, – я указал на плитку с кастрюлей, – или это поздний завтрак, перетекающий в обед.

– Это завтрак, затянувшийся со вчерашнего дня.

– Даже так?

Я подошёл к окну и заглянул в ящик прикреплённый за окном.

– Я так понимаю это холодильник, и он почти пуст.

– Во, во, ключевое слово – почти!

– Тогда выливай это варево, и давай нормально позавтракай. Вон у тебя за окном два яйца. Могу сварить. А потом, тебя ждёт ещё одна вкусняшка.

– Ты мальчишка! Дерзкий, наглый и смазливый мальчишка, – кокетливо сказала Соня. Но сняла кастрюлю с плитки и, пошла выливать, и мыть её.

…

Через полчаса мы ели яичницу, обжаренные ломтики белого хлеба с балыком и закусывали солёными огурчиками. Закипал электрочайник, а на столе демонстративно, и дразнящее, стоял открытым торт «Ночка».

– Режем, – спросил я, как только с основным блюдом было покончено.

– Не-а! Так съедим, нож один, а бежать мыть не хочется.

И Соня, вооружившись столовой ложкой, изобразила готовность…

– Так, значит, так!

И я, ухватился за вторую ложку, алюминиевую, со скрученной ручкой, явно прихваченную из какого-то общепита.

Вы смотрели мультфильм «Котёнок по имени Гав», как они со щенком ели сосиску. Так, вот, поедание торта выглядело точно так же. С двух сторон, и на встречу друг другу, и кто быстрее. Ближе к середине Соня значительно сбавила темп, и ещё после нескольких ложек, сдалась.

– Уф-ф! – девушка откинулась на спинку стула и округлившимися, сытыми глазами смотрела на остатки торта. – Уф-ф! Накормил. Не дал тётиньке замёрзнуть голодной смертью.

Я допивал остатки чая из огромной фаянсовой кружки, которая, скорее всего, в будничной жизни, принадлежала хозяйке. Но, проявив гостеприимство, Соня, в этот раз, налила себе чай просто в гранёный стакан. Не густо у Сонечки с посудой.

Соня перевела взгляд с остатков торта на меня.

– А теперь признавайся, ты ведь не просто так пришёл сюда, да ещё с такими подарками.

– Хочешь верь, хочешь не верь, а всё было именно так… – я артистично изобразил из себя персонаж Евгения Леонова из «Полосатого рейса».

Соня поставила локоток на стол, подпёрла ладошкой свою милую мордашку, и…

– Ну! Продолжай…

– Для начала первый вопрос: какой у тебя размер ноги?

– Нога… А нога тут при чём?

– Не при чём, а при ком, при тебе…

– Ну, тридцать шестой, а что?

Я встал, прошёл ко второму пакету и распаковал его. На свет явились финские зимние сапоги, тёмно-коричневые, тупоносые, из натуральной кожи, с меховым отворотом, с застёжкой молнией, на умеренно высоком каблуке и с двойной подошвой, типа «платформа».

– Меряй.

Я даже не представлял себе, что сапожки можно обуть за три секунды, при этом, ещё, извлечь оттуда бумажные распорки.

Что такое счастье? Счастье на лице красивой девушки. Счастье не обладать, а хотя бы прикоснуться к прекрасному.

– Ну, как?

– Божественно… – Сонечка демонстративно закатила глаза.

– Маме или девушке, – спросила она.

– Да, девушке... Самой прекрасной девушке из здесь присутствующих.

Сонечка, кажется, не поняла моего комплемента, или не приняла на свой адрес. Но я молчал, и постепенно до Сони, что-то стало доходить. Сначала она просто замотала головой, потом, о чём-то подумав, (скорее всего не пристойном) густо покраснела, но, мотнув в очередной раз головой, сказала:

– Нет, не надо, так не шутят.

– А я и не шучу. Это тебе. Но не просто так…, а в обмен. Меняю твои старые сапоги на эти.

– Нет, – решительно сказала Соня. И её лицо, в один миг, превратилось в серьёзное, и приняло серый оттенок.

– Не горячись, а выслушай.

И я рассказал Соне всё, что знал по вчерашнему происшествию. И даже то, что мама подарила эти сапоги „очень хорошей девушке, и что б без глупостей…”. Именно так я и сказал.

Соня дослушала молча, но, с каждой минутой, всё сильнее сжимая кулачки, и стискивая, в тонкую ниточку, свои губы. А когда я закончил, девушка, как замахнётся на меня своим кулачком…, но не ударила, а задержала руку у моего лица.

– Вот дать бы тебе по роже… – зло оскалилась Соня. – Это ты так плохо обо мне думаешь? А ну, забирай, – и Соня мигом стащила с ноги один сапог, и швырнула в меня, – и сам выметайся!

– Не понял? Что не так?

– Как ты посмел подумать, что я тебя сдам… – и Соня скривилась и зарыдала.

Я сделал полшага и приблизился к девушке, а она уткнулась лицом мне в грудь и рыдала.

– Извини… – прошептала девушка сквозь рыдания.

А я обнял её и погладил по распустившемуся хвосту волос.

Через пару минут девушка начала успокаиваться, изредка всхлипывая и вздрагивая.

– Сонечка, милая, извини, я и не думал тебя обидеть. Я хотел… Я хочу, оградить тебя от возможных неприятностей в будущем. Мне, как малолетке, самое большее, что грозит, так это условное наказание. А ты взрослая и тебя могут достать по полной. Я видел их, я слышал их разговор, и они настроены очень решительно. Такое дело, очень резонансное, контроль за расследование будет осуществляться на самом верху. И каждый опер, каждый следак, будет рвать … из последних сил, что бы выслужится. Сейчас дело ведёт одна знакомая мне прокурорша, а она очень настойчивая, я бы даже сказал настырная. Она вытащит из тебя всё, даже не сомневайся!

– Такая молодая, симпатичная шатенка с пухленькими губками, – спросила Соня, окончательно прекратив плакать.

– Да!? Откуда ты её знаешь?

– Она приходила в больницу и всё о тебе расспрашивала.

– У тебя?

– Нет. Она, сначала с главврачом разговаривала, а потом с Борисом Сигизмундовичем. А я рядом была и всё слышала. Да, ты прав – такая настырная. Вопросы задаёт, как кишки выматывает, аж муторно и страшно становится.

– Вот, что я и говорил. А представь себе, как она тебя будет допрашивать?

Девушка прищурилась и язвительно спросила.

– А ты откуда её знаешь?

– Алина, старшая сестра моей одноклассницы, – я, сделал вид, что не заметил её язвительного тона. – А когда она в больницу приходила?

Соня, по-видимому, так расстроилась, от такого банального ответа, что даже не услышала моего вопроса.

– Кто? – переспросила девушка.

– Когда Алина приходила в больницу? – чеканя каждое слово, повторил я вопрос.

– В пятницу, с утра, часов около десяти.

Я задумался. В моём времени, сказали бы – завис.

«Ах ты Алиночка, я от тебя такого не ожидал. Дома со мной сама любезность, а втихаря, на меня материал собираешь? Ладно, разберёмся…»

– Так! К нашим делам, – очнулся я.

– А у нас уже дела есть? – кокетливо спросила Соня.

«Отходчивая, значит, добрая!» – подумал я.

– Где и когда ты ремонтировала сапоги.

– Сапоги, – Соня посерьёзнела, – сапоги мне отец ремонтировал. Он у нас инвалид, с войны без ноги пришёл. До войны, он токарем на заводе работал, а без ноги, кто ж его на работу возьмёт. Вот он и научился обувь ремонтировать.

– У вас, это где?

– У нас – это город Елец, в Липецкой области.

– Эксперт сказал, что подошва сделана из какой-то специальной резины. Где твой отец мог взять такую резину?

– Да где угодно, за бутылку мог выменять, да мало ли где…

– Это очень важно. Следователи будут искать эту специальную резину, и я уверен, что найдут. А как найдут, так у твоего отца и спросят…

– И что…, – Соня запнулась.

– А то, что они спросят ласково, участливо. И он, по доброте своей, однозначно скажет, что и тебе тоже ремонтировал обувь. Дальше рассказывать.

Соня призадумалась.

– Вот, по этому, очень важно знать, где твой отец взял эту резину.

– Как… как ты себе это… – Соня, вдруг замолчала.

– Одевайся! – скомандовала она. – Идём! На переговорный пункт. Я позвоню соседке и попрошу, что бы она позвала отца. А через полчаса перезвоню. Я так однажды делала. Тогда тоже срочно нужно было.

– Только одно условие, ты одеваешь вот эти сапоги.

– Искушаешь? – улыбаясь, спросила Соня.

– Нет! Настаиваю.

– Ты как пятнадцатилетний капитан.

Я нахмурился и строго посмотрел на Соню.

– Всё! Всё! Слушаюсь Сэр! Отвернись, я переоденусь.

– Я лучше выйду и подожду тебя на лестничной площадке.

Не буду утомлять вас подробностями нашего похода на переговорный пункт. И вообще, наш поход, как-то естественно перетёк в прогулку, а по сути это было взаимное и очень приятное свидание.

Да, вернёмся к телефонному разговору с отцом Сони.

Всё оказалось настолько необычно, и настолько неожиданно для нас, что нам, аж не поверилось. Недалеко от их дома находится электротехнический завод, а на его задворках находится свалка производственных отходов. Вот там, отец Сони, уже несколько лет, находит и подбирает, то мотки проводов, то выброшенный инструмент, а однажды, вот так же, подобрал кусок плотной рифлёной резины, которая как раз и пошла на подошву для сапог Сони. Всё! Ниточка, по которой нас могли вычислить менты, оборвалась. Найти случайного человека подобравшего выброшенный кусок резины НЕ РЕАЛЬНО!


12 января 1975 года, 09:50.

Московская обл., г. Химки, Ленинский проспект, д. 7.

Третий учебный день в моей новой жизни начался с того, что нам объявили: – «Римма Марковна (историчка) заболела, и замещать её будет САМА! Ниночка».

Ниночка – ИО директора школы, была женщина молодая, красивая, очень красивая. Когда она шла по школе даже у самых инфантильных в половом развитии старшеклассников, голова сворачивалась, глядя ей в след. Но, на сколько она была красива, то вдвойне она была стервозна, как учитель. Это была фурия, как своего предмета, так и воспитания. Когда Ниночка была просто училкой истории, от её требовательности страдали все, даже самые круглые отличники. Когда она стала классным руководителем, то её непредсказуемой стервозности не выдерживали даже портреты классиков марксизма-ленинизма, срывались со своих мест и падали, а численность её класса неуклонно, год от года, снижалась. Когда Ниночка стала завучем, то взвыли даже учителя. А ведь ей всего тридцать лет. Карьеристка, педант, стерва, но как значилось во всех анкетах, замужняя женщина. Ниночка всегда носила обручальное кольцо, хотя её мужа никто и никогда не видел.

История, второй урок начался как обычно, если так можно сказать – обычно. Гнетущая, абсолютная тишина воцарилась в классе, стоило Ниночке переступить его порог.

ИО директриса вошла, поздоровалась, раскрыла классный журнал и, началось…

– Я вижу у вас уже был один урок в этой четверти, в субботу. И тема урока была… – Директриса сделала паузу, многозначительно осмотрела весь класс, на мгновение, останавливаясь взглядом на каждом и, продолжила: – Тема урока была: «Социализм как первая стадия новой общественно-экономической формации».

– Петров, что-то у тебя мало оценок в журнале, я смотру за прошлую четверть только одна, – сказала Ниночка, и подняла на меня свой внимательный, сосредоточенный взгляд, как взгляд снайпера на свою цель. – Будешь отвечать?

– А куда я денусь, конечно буду, – спокойно и невозмутимо ответил я.

– Да… как ты себя чувствуешь?

– В каком смысле? – спросил я, пока выходил к доске.

– После травмы, – уточнила Ниночка.

– А, это после того, как ступенька проверила мою голову на прочность, – по классу прошёлся лёгкий смешок, – я, хорошо…, а вот ступенька, сбежала, видно от страха за своё здоровье.

Тут класс не выдержал и разразился дружным хохотом.

– А вы как себя чувствуете? – теперь спросил я.

– В каком смысле? – удивлённые бровки директрисы подскочили домиком вверх. А она сама, от изумления, аж сняла очки. Класс замер…

– На новом месте, – уточнил я.

– Ах, ты об этом, – облегчённо выдохнула Ниночка. – Ну, я не совсем на новом месте, я только исполняю обязанности, – и тут, опомнившись, надела очки, и строго выговорила: – Петров! Не отвлекайся от темы урока!

– Это вы про социализм, как первую стадию новой общественно-экономической формации? – я сделал паузу, подразумевая ответ директрисы, но она молчала, и пауза затянулась.

– Ну, продолжай, – не выдержала Ниночка.

– Я хотел уточнить, вы хотите услышать ответ как по учебнику, или расширенный ответ с цитатами классиков и моими выводами.

Класс замер, в ожидании непредсказуемого продолжения.

– Для начала, давай по учебнику, – спокойно, и даже обыденно, сказала директриса.

Я так и ожидал подобного ответа, и уже заранее, в виртуальной памяти вызвал учебник истории за 9 класс, и даже раскрыл на нужной странице.

– Успехи стран социалистического мира и крушение колониальных империй, в последнем десятилетии обострили… – начал я, пересказывая текст по учебнику, слово в слово, не исказив ни слова, ни буквы, ни точки с запятой.

К середине моего выступления Юлька Сазонова и Лариса Темникова, что сидели на первой парте, открыли учебник на нужной странице и водили по нему пальчиком, сверяясь по тексту, и что говорю я. Изредка бросая на меня удивлённые взгляды.

– … никакие ухищрения не способны, однако, остановить закономерное развитие исторического процесса, – закончил я.

В классе стояла тишина. Да так стояла…, что если бы у кого-то, вдруг, свалился листочек бумажки, то он упал бы на пол с грохотом прокатного стана.

– Похвально, – прервала тишину директриса, при этом, непроизвольно, сделала удивлённый жест, покрутив головой. – Похвально! Но, зазубрить текст учебника наизусть, не значит понимать его суть.

Она уже приподнялась, что бы дотянуться до журнала, как я сказал:

– Но, я же вас спросил: «как вы хотите услышать ответ, по учебнику или с моими выводами». Вы сами сказали, по учебнику. Вот я и воспроизвёл, слово в слово. Ученики подтвердят. Как я заметил, Сазонова и Темникова сверяли мои слова с текстом. Я не ошибся, – спросил я у Темниковой. Она в ответ утвердительно кивнула головой.

Директриса распрямилась, встала и на её лице появилась лёгкая ухмылка, говорившая: «Ну что ж, не думала, что мальчиком для битья сегодня будешь ты. Но ты сам напросился».

– Продолжай. Не по учебнику, но с цитатами, выводами, и своими словами.


Ещё в свою курсантскую бытность я делал реферат на тему: «Роль личности в различных экономических формациях». Тогда, мне попалась и навсегда врезалась в память статья доктора философских наук, Заведующего кафедрой диалектического и исторического материализма ЛГУ В. П. Тугаринова. И я решился: запросил в Информационной матрице собственный реферат; и «Вау!», вот он передо мной… И, я продолжил своё выступление, совершенно проигнорировав то обстоятельство, что мой реферат был написан в самом начале девяностых… А зря!


– Что есть Социализм, – начал я. – Это слово от латинского socialis – общественный. Это идея, в которой в качестве цели и идеала выдвигается, и осуществляется принцип социальной справедливости, свободы, равенства и братства.

Первыми, большое влияние на развитие идеи социалистического общества оказали социалисты первой половины 19-го века Роберт Оуэн, Анри Сен-Симон и Шарль Фурье, которые развивали идеи кооперации, формы организации экономической и социальной деятельности, где основой системы являлось производственная ассоциация, основанная на совместном труде и коллективной собственности.

Впервые в научный оборот понятие «социализм» было введено Пьером Лерув работе «Об индивидуализме и социализме» опубликованной в 1834 году, как противоположное по смыслу термину «индивидуализм». Социализм Пьера Леру определяет некий средний путь между индивидуализмом и свойственной ему личностной свободой, провозглашаемой капитализмом, и коллективизмом с принципом равенства, основой коммунизма. Базисом в своей системе Леру определят братство, одно из трёх составляющих лозунга Французской революции. Сделав братство основой общества, Леру примиряет равенство и свободу на всех уровнях человеческих отношений, начиная с дружбы между отдельными людьми и заканчивая различными формами ассоциаций на государственном уровне.

Основателями современного, так называемого, научного социализма, были Маркс и Энгельс, но в их понимании социализм был всего лишь первой фазой коммунизма, общественного строя, где основой являются экономика и производственные отношения: общественная собственность на средства производства в условиях диктатуры пролетариата и уничтожения эксплуататорских классов. В теории марксизма идеи самого социализма не развиваются, как и нет описания непосредственного перехода от капитализма к социализму.

При первой попытке реализации теории, которая была осуществлена под руководством Ленина, стало очевидно, что необходимо опираться на жизнь, исходить из конкретных условий, а теорию использовать, как опору. Причём сама теория не может оставаться неизменной, она должна меняться, дополняться, исправляться, для отражения полученного опыта в складывающихся конкретных условиях. Ситуация, когда исходят из теоретических постулатов, как главного фактора, а потом когда под них кромсают и подгоняют реальность, чревата катастрофическими последствиями.

Продолжил построение социализма по теории марксизма, Сталин, и он был уверен в том, что ему действительно удалось построить социалистическое общество, вот некоторые его высказывания:

«… Советское общество добилось того, что оно в основном уже осуществило социализм, создало социалистический строй, т.е. осуществило то, что у марксистов называется иначе первой или низшей фазой коммунизма. Значит, у нас уже осуществлена в основном первая фаза коммунизма, социализм». Конец цитаты. И ещё одна:

«… На наших фабриках и заводах работают без капиталистов. Руководят работой люди из народа. Это и называется у нас социализмом на деле. На наших полях работают труженики земли без помещиков, без кулаков. Руководят работой колхозов, так же люди из народа. Это и называется у нас социализмом по духу…». Конец цитаты.

Но проблема не в том, что удалось построить марксистский вариант социализма в его формальной части, а в том, что этот социализм основан на вождизме, на формализации свободной воли людей, а братство ограничивается отдельно взятой страной отгородившейся от всего Мира железным занавесом. Проблема в том, что в противовес этой теории, с начала семидесятых, развитием идей социализма и их воплощением, занимал…, – тут я запнулся. Я, в один миг сообразил, что он сейчас ещё жив! Я мгновенно исправился и продолжил: – занимается премьер-министр Швеции Свен Улоф Пальме. Его «Шведский социализм» основан на эгалитарной системе (это противоположность элитарной), его суть гораздо лучше отражает истинную суть социализма, это истинная система равенства, система равных возможностей по управлению и доступу к ресурсам, и к материальным благам всем членам общества.

Вот на этом месте Ниночка заметно напряглась. До этого, как мне казалось, она не особо вслушивалась в мой доклад. Директриса навострила ушки…

– Если в марксистском варианте социализма, – продолжал я, – такая ключевая задача, как справедливое распределение прибыли и исключение возможности концентрации огромных средств в одних, в частных руках, решается просто, кардинально, то есть революционным путём. Путём экспроприации собственности из одних частных рук в другие руки, в руки государственных чиновников. Что является не только несправедливым с точки зрения социума, но и даёт возможность влиять на общественные процессы в своих корыстных интересах этой, узкой группы лиц, выдвинувшейся на первые роли в результате революционных процессов. То Эгалитаристы пошли другим путём, эволюционным. Они решают эти задачи путём усиления роли государства, как выразителя интересов всего народа, при этом развивая и усиливая роль всего общества в управлении страной и подконтрольность управленческой верхушки, всему народу. А также вводом прогрессивной налоговой шкалы, как меры защиты интересов трудящихся на законодательном уровне, а так же, путём развития и повышения роли профсоюзов. Похожим путём движется и Китай. Кстати сказать, и Ленин предлагал именно вариант усиления роли государства, а не его ослабления вплоть до ликвидации, как предусматривает теория марксизма. Когда он понял, что обобществление средств производства без готовности самих людей к подобным экономическим условиям и предъявляемым ими требованиям, это ошибка, то предлагал ещё на девятом съезде РКП(б) в 1920 году идти по пути построения так называемого госкапитализма. Но в решении, в практическом воплощении своих идей он, в тот исторический момент, оказался в меньшинстве. А вскоре и вовсе был фактически отстранён от управления государственным строительством.

По факту, производственные отношения влияют на формирование общества так же, как и сами формируются под влиянием других факторов. Базовый, формирующий принцип человеческого общества это отношение человека к человеку, всё упирается только в это, экономика, экономические отношения это следствие отношения человека к человеку. Вот почему во всех учениях, всех философов, мудрецов и святых в основе было «возлюби ближнего», а не экономические рычаги. А искусственно, насильно навязываемые условия без учёта состояния общественного сознания и его готовности к ним и вовсе преступление. Ленин мудро говорил в статье «Государство и Революция»: – «По нашему представлению государство сильнó сознательностью масс. Оно сильнó тогда, когда массы всё знают, обо всём могут судить и идут на всё осознанно». Конец цитаты.

Уместно вспомнить и слова самого Маркса: «Идея становится материальной силой, когда она овладевает массами». Для нового общества необходимо сознание способное воспринять идеи общего блага, сознание, акцентированное на ценностях более высоких, чем индивидуальная или национальная выгода, когда человека можно воспитать, обучить быть, с одной стороны, достойным гражданином нации, а с другой, ответственным гражданином мира. Все идеи, исходящие от заложенного в человеке и природе, в конечном счёте превращаются в идеалы, а идеалы становятся в итоге принципами, управляющими массами. Таков истинный ход исторического процесса.

Посредством, формирующих человеческое общество базовых факторов, таких как, духовно-нравственное воспитание, культура, образование, со временем, мы сможем построить новое общество, на базе правильных человеческих отношений, где люди перерастут индивидуализм, эгоизм и младенческий материализм. И только тогда, когда большинство и, прежде всего элита этого общества в полном её составе, эти пережитки прежних социальных отношений в себе изживёт. То есть, те качества, которые неизбежно возвращают любое общество к капиталистическим отношениям.

Однозначно можно сказать, что для формирования нового человека, прежде всего, необходимо создать экономические условия. И не потому, что они базис, а потому что это просто такая логика действий. Как сковородка не является базисом в омлете только потому, что она находится внизу, а потому что для приготовления омлета, эту сковородку, прежде всего надо иметь.

Класс оживился…

– Итак, подытожим, что же такое в действительности социализм в его истинной сути, как отражение природы человека и законов эволюционного процесса:

Первое: Социализм, это не то, что кто-то придумал; это отражение естественной потребности, заложенной в человеческой природе. Это общество; где есть справедливое распределение прибыли, равный доступ к ресурсам и благам, а также, к управлению; где все равны в своих возможностях и равны перед законом; где есть глубинное осознание братства, и сущностного единства человечества.

Второе: Социализм, есть результат естественного эволюционного развития человеческого общества. Эта система, вобравшая в себя весь положительный опыт предыдущих систем, и однажды, после достижения своего пика, со временем должна будет уступить место более совершенной формации, коммунизму. Точно так же, как сегодня, изживаюший себя капитализм, должен уступить место социализму. Но эволюционным путём.

Третье: Социализм, по мнению основоположников марксизма, как и Коммунизм, это процесс общечеловеческий, он невозможен в какой-то отдельной стране, так как человечество сущностно-едино, взаимосвязано и взаимозависимо. Но, Возможно ли! построение Социализма, только в одной, отдельно взятой, стране Мира? Да! Отвечаем мы сейчас, но только в такой большой стране, где суммарный ВВП превышает сумму ВВП всех остальных стран Мира, не вступивших на путь социализма. А вот Коммунизм, только после построения Социализма во всём Мире, будет появляться уже в каждой отдельной стране и в разное историческое время, с учётом историко-культурного наследия, менталитета и природно-географических особенностей.

Четвёртое: Необходимыми условиями для социалистических обществ является то, что: Общества должны управляться наиболее пассионарными представителями каждого конкретного этноса, в интересах целого и не должно быть разделено на антагонистичные классы или группы, когда одна часть общества имеет какие-то привилегированные возможности не доступные для другой части этого общества. В социалистическом обществе внутренней идеологией должно являться выстраивание правильных человеческих отношений как приоритет духовных ценностей. Базисом общества должны быть: первое – высокий уровень культуры; второе – духовно-нравственное воспитание; третье – разнообразное и разностороннее образование; и четвёртое – гармоничное развитие каждого члена общества. Главным законом должно быть: «возлюби ближнего, как самого себя», а девизом: «все за одного, как один для всех». Прошу не путать с девизом Трёх мушкетёров.

Я посмотрел на класс… Тишина…, идеальная! Все выглядели как первоклашки на первом уроке первого сентября. И даже конченные дебилы из стайки Дамирова, внимали меня с открытыми ртами. Я не думаю, что они хоть что-то понимали, им важна была суть происходящего. А суть состояла в том, что кто-то посмел что-то сказать вопреки желанию и воле учителя! Я продолжил.

– А теперь разберём некоторые постулаты марксизма, которые были опровергнуты практическим опытом и временем, а в настоящий момент, потеряли свою актуальность для нашей реальности: Первое заблуждение …

– Стоп, стоп, стоп! – затараторила Ниночка. – Это ты что, пытаешься оспорить основополагающие принципы Марксизма-Ленинизма, а как же: «Учение Маркса всесильно, потому, что оно верно!» Это…

«Ну вот, началось», – подумал я. В этот момент, я пристально посмотрел на Директрису, и напряг свои мысленные усилия. «О, как же я „люблю” когда меня перебивают. Ниночка, сядь на моё место и не встревай, дорогая!». Ниночка так и не смогла закончить свой „спич”, немного попятилась назад и элегантно присела за мою парту.

Класс не дышал! А я, сам того не ожидая, так удивился собственным возможностям… Но, собрав всю волю в кулак, справился с внутренним волнением и продолжил.

– Продолжаю, Нина Алексеевна. Приведённая вами цитата Ленина из работы «Три источника и три составных части марксизма», опубликована в марте 13-го года в журнале «Просвещение» №3, это лозунг, призыв к действию. Но Ленин, в отличии от Маркса был не просто теоретиком, он был практикующим политиком и это его высказывание именно лозунг, такой же как и: «Коммунизм есть советская власть плюс электрификация всей страны»! Никто ведь не будет рассматривать анекдотичную ситуацию типа: «Электрификация – есть, Советская власть – есть, а где же Коммунизм». Просто Ленин хотел подчеркнуть важность задачи электрификации, приравняв её значимость в этом лозунге, к задаче построения Коммунизма, но никак не с научной точки зрения!

По классу прошёлся лёгкий смешок.

– Итак, разберём некоторые постулаты марксизма, которые были опровергнуты практическим опытом и временем. Первое заблуждение: Ликвидация института частной собственности на средства производства, как основа построения социализма.

Это глобальное заблуждение основоположников и теоретиков марксизма в том, что они понимают этот фактор не как средство, но как цель. В действительности в СССР средства производства обобществили, но это не привело к появлению нового человека, способного на личное повышение производительности труда, без подкрепления материальным стимулом.

Опираясь на полученный опыт СССР и других стран и, исходя из реальной ситуации, сложившейся сегодня, необходимыми решениями будут:

Во-первых, национализации должно подлежать только то, что по сути своей общее, что принадлежит всему народу, это касается всех видов ресурсов, земли как территории, стратегических объектов, градообразующих предприятий, естественных монополий и объектов инфраструктуры. Причём это необходимо реализовать сначала внутри как отдельных стран, победив внутренних захватчиков народного достояния, так и потом сообща национализировать мировой капитал, захвативший ресурсы, блага и власть, принадлежащие всему человечеству, как наднациональное явление. Обобществлению не должна подлежать всё то, что является предметами и явлениями предназначенными для удовлетворения базовых потребностей человека как субъекта и как личности.

Во вторых, необходима эффективная и справедливая система для управления, контроля использования, применения, и дальнейшего развития общенародного имущества.

Следующее заблуждение: Ведущая роль пролетариата, промышленных рабочих, в построении социализма.

На практике пролетариат не играл ключевую роль, ни в деле революции, ни в дальнейшем строительстве социалистического государства, все эти тезисы остались на бумаге и в лозунгах. Для примера возьмём момент захвата врасти большевиками в октябре семнадцатого. В работе Ленина: «Очередные задачи Советской Власти» он пишет, что в дни самого восстания в подчинении Центрального комитета находилось шестьдесят семь процентов представителей солдатских комитетов, девять процентов матросских, тринадцать – рабочих, (то есть пролетариат), и остальное приходилось на разночинные и крестьянские группы и комитеты. Подчёркиваю: пролетариат составлял всего тринадцать процентов, ну прибавим девять процентов матросских комитетов, так как матросы, в основной своей массе комплектовались из рабочей среды, в сумме получаем не более двадцати двух. А среди вождей революции пролетариев не было вообще. Вождями революции, как основной движущей силой были люди не конкретного рода деятельности, а наиболее активные и способные, то есть та прослойка, которую Гумелёв называл пассионариями.

Сегодня утверждения о ведущей роли пролетариев в смене власти, построения нового общества и их приоритета интересов над остальными членами общества, однозначно недопустимо. Догма о диктатуре пролетариата, является не обоснованной, не справедливой и не имеет никакого отношения к социализму. Более того, это приносит огромный вред классу трудящихся в целом, так как раскалывает, разделяет народ, в то время, как нам необходимо ровно обратное, необходимо объединение, единство.

Реальность такова, что строителя нового общества, человека способного отстаивать интересы целого общества, а не свои личные, отличает в первую очередь не род деятельности и не его классовая принадлежность, а мировоззрение. «Ты не путай свою личную шерсть с государственной», – процитировал я, пародируя кавказский акцент.

Класс сорвался на короткий смех и опять замолчал, внимая меня.

– Третье заблуждение: Социализм это только, ступень к коммунизму, – продолжал я. – В письме к М. Горькому в июле 1919 года Ленин пишет: «...Социализм есть то общество, которое вырастает из капитализма непосредственно, это есть первый вид нового общества. Коммунизм же есть более высокий вид общества, и он может развиваться лишь тогда, когда вполне упрочится социализм». Конец цитаты.

То есть, как это и было на протяжении всей истории человечества, одна система сменяет другую тогда, когда предыдущая изжила себя и переходит в стадию стагнации и деградации, после достижения своего пика развития. Это закономерный процесс эволюционного развития любой системы.

Здесь важно отметить, что совершенно ошибочна постановка вопроса: «эволюционный путь или революционный», так как в действительности революция, как радикальная смена отжившей системы на новую и есть эволюционный процесс, то есть революция как часть эволюции. Сегодня с уверенностью можно сказать, ЕСЛИ, изживающий себя капитализм не уступит место социализму и будет всеми силами, вплоть до применения всех видов оружия, блокировать его появление, то неизбежно он станет последним этапом развития всей, подчёркиваю «ВСЕЙ», нашей цивилизации.

Маркс не уделил особого внимания социализму, у него нет ни теории по переходу от капиталистического общества к социалистическому, ни описания этого общества, он считал социализм краткосрочным переходным этапом к коммунизму, который он описывал в основном, с точки зрения экономических аспектов.

Вся эволюция мироздания движется в определённом направлении подчиняясь определённым законом и человечество уносится этим потоком не в силах ему противостоять, то есть, в этом смысле, у человечества просто нет выбора. Вернее, есть только одна альтернатива, но с очень печальным результатом, это деградация всей цивилизации и, как результат, самоуничтожение, просто так, как уничтожается опасный вирус в организме человека.

Четвёртое заблуждение: Разделение на классы по признаку владения средствами производства.

«Основатели современного научного коммунизма, Маркс и Энгельс говорили: „…равенство есть пустая фраза, если под равенством не понимать уничтожения классов”». Эту цитату воспроизвёл в своей «…заметке к съезду» Ленин (Полное Собрание сочинений, 5-е издание, том 36).

Как утверждают наши современные идеологи марксизма-ленинизма: главная отличительная особенность социалистического общества, это наличие институтов управления в интересах целого общества, то есть общество не разделено на антагонистичные группы и классы. Но посмотрим на этот постулат шире и в реалиях нашего времени.

Классовая теория занимает одно из центральных мест в марксизме. Само понятие общественного класса не открытие Маркса, деление людей на классы в зависимости от рода их занятий предпринял социолог Огюст Конт, а в зависимости от наличия собственности на средства производства - экономисты Ф Гизо, А. Смит, Д. Рикардо и др., а Маркс только развил их теории.

Сегодня, разделение на классы по признаку собственности на средства производства не отражает реальность. Сейчас разделение общества на классы обусловлено фактором наличия власти и степени влияния на общественные процессы. Эта власть может быть политической, экономической и финансовой. А с развитием информационных технологий ещё и коммуникационной.

И совсем не обязательно, обладать политической, или финансовой, или имущественной властью, иметь в собственности средства производства, чтобы являться классом угнетателей, классом антагонистичным классу трудового народа. Для примера: Клан Ротшильдов известен в мировой истории, как один из богатейших кланов современности, начиная в середины восемнадцатого столетия. На сегодня они владеют не столь значительным совокупным состоянием, но оказывают полное влияние на политическую жизнь Западного мира. И это влияние происходит не через владение средствами производства или значительными финансовыми средствами, а через опосредованное влияние на принятие решений правительствами тех стран, где они имеют возможности. Их возможности проистекают через страховые компании, финансовые и инвестиционные фонды, информационные потоки и другие современные средства управления, через влияние на принятия решений этими финансово-олигархическими группами. При этом конкретно собственно их материальных средств в этом финансовом потоке нет. Есть только возможности влияния на чиновничий, управляющий аппарат.

А что в системе управления происходит у нас. Однозначно можно сказать, что высший чиновничий аппарат, политическая власть, является отдельным классом. Например: в «Теории о развитии бюрократии» Эрнест Мандель отражает весь процесс перехода чиновников в антагонистичный класс. Об опасности бюрократии при плановой экономике предупреждал и Альберт Эйнштейн в своей статье «Почему социализм?», вот его слова: «…Необходимо помнить, однако, что плановая экономика совсем ещё не социализм. Сама по себе, она может быть только инструментом для полного закрепощения труда по отношению к производственным отношениям. Построение социализма требует решения исключительно сложных социально-политических проблем: учитывая высокую степень политической и экономической централизации. Как сделать так, чтобы бюрократия не стала всемогущей. Как обеспечить защиту прав личности, а с ними и демократический противовес власти бюрократии? Пока никто не ответил…». Конец цитаты.

Что по факту мы имеем у нас:

Первое: Класс власти имеет полный доступ к контролю и управлению всеми процессами в обществе, причём этот класс сформирован не по имущественному, не по наследственному праву, а по принципу совместимости интересов.

Второе: Трудовой класс, это тот, который вобрал в себя все остальные прослойки общества: рабочих, тружеников села, людей интеллектуального труда, людей культуры, интеллигенцию, то есть весь трудовой народ, вне зависимости от рода деятельности, образования и наличия средств производства.

Немного отдышавшись, я взглянул на Ниночку. Она сидела на моём месте, молчала и с ужасом осознавала, что никак не может повлиять на словоблудие этого мерзавца, то есть меня. Но, в глубине души она понимала, что я прав, так как по жизни она была человек не глупый и могла мыслить не шаблонными категориями, а иногда и самостоятельно.

– «Так тебе и надо! Почувствуй на себе, как беззащитных детишек терроризировать», – подумал я, и продолжил:

– Следующее заблуждение, или противоречие, если хотите: Экономика. Производственно-экономические отношения, как базис формирующий общество. Общественное бытие, определяет общественное сознание.

Маркс утверждал, что: «В общественном производстве, в своей жизни, люди вступают в определённые, необходимые и не зависящие от их воли отношения – производственные отношения, которые соответствуют определённой ступени развития их материальных производительных сил. Совокупность этих производственных отношений составляет экономическую структуру общества, реальный базис, на котором возвышается юридическая и политическая надстройка и которому соответствуют определённые формы общественного сознания». Конец цитаты.

Маркс низвёл весь сложнейший многофакторный, взаимозависимый конгломерат к производственным отношениям, которые определяют интересы как групп, так и отдельных личностей, определяют их сознание и волю, а тем самым и их действий. Система экономических (производственных) отношений, для Маркса, является объективным источником общественных идей.

Опыт доказал, что это утопический подход в понимании законов развития человеческого общества. Экономика и производственные отношения являются причиной ровно настолько же, как и сами, в свою очередь являются следствием. Это равносильно спору, что была раньше: курица или яйцо.

В то время, как задача экономики, наиболее разумное использование ресурсов для наилучшего обеспечения людей. Экономические решения Ленин принимал исходя из сложившихся конкретных условий в текущем моменте. Отсюда: Госкапитализм, НЭП и другие решения в экономике. К нашему счастью, Ленин никогда не был доктринёром, он прекрасно понимал, что необходимо исходить из реальных условий, применяя теоретические знания только, как некое направление, но ни в коем случае не как догмат.

Младенческий материализм марксизма 19-го и начала 20-го веков можно и понять, и оправдать, если вспомнить, как доктринальные церкви на протяжении веков закабаляли сознание народа своими невежественными суевериями и откровенной ложью, в интересах правящей элиты. Запуганные, необразованные массы легче удержать в подчинении, так ими легче манипулировать. И вот маятник качнулся ровно в противоположную сторону и человечество проявило такую же крайность, но на противоположном полюсе. И объявило примитивный материализм новой религией. А правда в том, что степень градации материи бесконечна, а познаваемость её, даётся младенческому человечеству с его младенческой наукой, совсем не быстро и не совсем верно. Сегодня, уже пора прийти к золотой середине. Все представители авангарда человечества будь то Пифагор, Томас Мор или Будда, прекрасно понимали, что определяющим фактором состояния общества, как и его прогресса, является состояние сознания человечества, именно его расширение приводит к изменениям в обществе, то есть влияет на бытиё. Сегодня этот факт доказан физикой, например: «эффект наблюдателя», или «парадокс Вигнера». В свою очередь общественное бытиё, общество в котором, воспитывается, живёт человек формирует модель поведения и шкалу ценностей человека. То есть общественное сознание и общественное бытиё находятся в корреляционной зависимости.

Ещё важно учитывать тот факт, что каждый человек находится на своей эволюционной ступени, человечество в своём эволюционном развитии не однородно. Но людей, достигших высшей эволюционной стадии развития и людей на низшей стадии, значительное меньшинство, тотальное большинство находится где-то посредине. Чем шире сознание человека, тем меньше общественное бытиё на него влияет, но тем большее влияние он сам оказывает на него. Достаточно вспомнить, как повлиял на развитие человечества Ленин.

Когда-то Николо Тесла сказал: „Если вы хотите познать секреты Вселенной, то мыслите реальными единицами измерения, такими, как сила, энергия и частота вибрации“, а Ленин сказал: "электрон так же неисчерпаем, как и атом", даже этих двух фраз великих людей достаточно, чтобы понять, что материя никак не может рассматриваться только в узких рамках того, что может увидеть своим физическим зрением и потрогать своими руками марксист-материалист. Первые общинники, которые на практике реализовывали идеи коммунизма, хотя и в очень ограниченном варианте, Пифагор в своей пифагорейской школе, Томас Мор на своём фантастическом острове Утопия, Будда в своей общине, создавали определённые экономические, производственные отношения, они исключали частную собственность, хотя это решение никогда не было насильственным, оно должно было быть осознанным и добровольным, все трудились на благо целого и были равноценны. Но, очевидно, что не эти факторы были основой, а ровно наоборот, эти факторы были следствием тех идей которые провозглашали Пифагор и Будда, реализации этих идей и были посвящены их учения, учения о развитии человека, о его совершенствовании.

Здесь важно отметить, что именно те люди, которые получили власть управлять, влиять в масштабах страны или мира на общественные процессы, формируют общественное бытиё согласно своему уровню развития сознания. Именно поэтому принципиальное значение имеет фактор степени развития сознания людей, которым достаётся власть управлять, влиять на целое общество. Если эти люди недоразвиты, с эволюционной точки зрения, то есть эгоистичны, ведомы личностными, корыстными, материальными стимулами, бескультурны, безнравственны и бездуховны, то это неизбежно приведёт общество к катастрофе.

К вышеперечисленным заблуждениям можно добавить ещё одну ошибку последователей марксизма. Это определение роли личностей в истории.

На протяжении всей истории, человечество развивалось, как единое целое, взаимосвязанное и взаимозависимое. Так сменялся феодализм на капитализм, на протяжении веков, в разных странах со своими особенностями, с учётом историко-культурных, природных факторов и менталитета народа. Точно также переход от капиталистических отношений, капиталистического мировоззрения к социалистической идеологии и социалистическому укладу жизни, невозможен в отдельной стране, человечество сущностно-едино и подчинено единым законам эволюции.

Отметим ещё два определяющих фактора в формировании общества, которые Маркс считал всего лишь следствиями производственных отношений.

Роль личности у власти, это роль качества людей, которые управляют и влияют на целое общество.

Как показал опыт, в первую очередь система зависит от качества её ядра, то есть от качества тех людей, которые непосредственно влияют на всю систему, на всё целое, которые принимают решения влияющие на жизни всего народа, всей страны, и мира.

Сталин говорил: «Кадры решают всё» и это абсолютная правда. Один и тот же строй при Сталине и при Хрущёве имел совершенно разные результаты. В истории полно примеров, как в условиях одной системы, при смене личностей у власти менялась жизнь страны, судьба народа.

В теории марксизма, этот ключевой для формирования общества фактор вообще не принимался в расчёт, что однозначно делает теорию неполноценной.

Нам необходима новая теория, в которой именно этот фактор будет разработан самым тщательным образом. Необходима система, при которой во власть будут попадать самые эволюционно развитые представители народа, самые мудрые, знающие, образованные, с высоким уровнем духовно-нравственного развития. А также система должна учитывать фактор подконтрольности власти народу.

А теперь о роли воспитания.

Ленин, после социалистической революции, много говорил о воспитании нового человека. Опыт построения нашего государства и сама жизнь показали, что только новый человек может построить новое общество. И ни какие изменения в экономике или производственных отношениях, не способны изменить человека. Только после удовлетворения базовых потребностей человека, идеология общества, культура, образование и духовно-нравственное воспитание может коренным образом развить новую личность и как следствие новое общество.

Класс молчал. Бóльшая половина класса, вообще не поняла, что и о чём я говорил. Но то, что произошло оказало на всех неизгладимое впечатление.

Звонок прозвенел неожиданно, но класс и не думал пробуждаться и шевелиться, как это обычно бывает, а внимательно и настороженно посматривал то на меня, то на директрису: – «что скажет она?» А Ниночка молчала. И что мне теперь делать. Команду: «Замри» я научился делать, а вот как вернуть Ниночку в исходное состояние? Попробую так: напрягся и подумал: – «Очнись…».

Ниночка слегка тряхнула головой, как бы сбрасывая с себя наваждение, глубоко вздохнула, и произнесла:

– Петров, у тебя всё! Тогда урок закончен. Все свободны.

Класс вскочил, зашумел, пошла движуха. Пацаны, легко сорвавшись со своих мест, одним движением руки скидывая в портфели всё с парт, с шумом и гамом, с толчеёй стали выскакивать из класса. А девушки, уже почувствовав в себе зримые изменения их статуса, более степенно складывали свои портфели, и как манекенщицы на подиуме, дефилировали на выход.

– А ты, Петров, после уроков, ко мне в кабинет…

Прям классика жанра: – «А вас Штирлиц, я попрошу остаться». Ну что ж, этого и следовало ожидать…


Там же, 10:35.


– Мелкая, я твой долг у Пузыря выкупил. Я ему рупь отдал. Теперь ты мне рупь должна, – даже сквозь школьный шум, издаваемый малышнёй на переменке, услышал я разговор, доносившийся из-за колонны. – Но, мы же взрослые люди, можем и серьёзно побазарить, – сказал хриплый мужской голос.

– Не о чем нам базарить, я ничего Пете не должна.

– Пузырь! – заорал мужской голос. – Пузырь! …дуй (иди)сюда! Тут Мелкая в за… лезет.

Из классной комнаты, что напротив, выскочил маленький толстый пацан, в клетчатой рубашке, небрежно заправленной в форменные брюки, и косо повязанном пионерском галстуке. Мальчишка, шестиклассник, с маленькими бегающими глазками, розовые щёки которого расплывались по всему лицу, превращая это лицо в некое подобие детской попы.

– Мелкая! – заверещал он писклявым мальчишеским голосом. – Я за тебя Клязьме свой рубль на вечеринку отдал. Я тебя предупреждал, не отдашь, я тебя Вялому сдам. Теперь деньги Вялому гони.

– Ты, Пузырь, всё сказал. Теперь, пъшёл на… отсюда, и не пи… (не говори) тут! – заговорил Вялый, и через паузу, – Мелкая, давай договоримся…

И дальше, разговор шёл тихо и вкрадчиво, так, что голос Вялого почти не прослушивался сквозь шум школьного коридора:

– Мелкая, ну ты же наша, «плановская». Ты порядки знаешь. Рано или поздно тебя всё равно кто-нибудь да вы… (обидит). А будешь моей, ни один х… (негодяй)тебя не тронет.

– Руки! Руку убрал! А-а-а! Вялый, отстань!

И тут я не удержался и вышел из-за колонны.

Вялый, переросток и второгодник, пытался зажать и потискать высокую, и тощую девочку, лет двенадцати-тринадцати, черноволосую и бледную как полотно. Вероятно, до этого её чёрные волосы были заплетены в два хвоста или две толстые косички, но в результате такого боестолкновения волосы растрепались и висели огромной пышной копной. Тёмные, почти чёрные глаза блестели влагой и обидой, губки дрожали, и слегка кривились, вот-вот готовые расплакаться. Мелкая уворачивалась от него как могла.

– Бош-ш-ш! – прошипел Вялый, когда увидел меня, – Ну опять это ты!

Девочка извернулась и выскочила из-под руки Вялого.

– А это опять ты, – ответил я ему, в его же тоне.

Мелкая обошла меня и, скорее интуитивно, прикрылась мной от возможных дальнейших посягательств Вялого. А я, держа в поле зрения Вялого, обратился к девчушке:

– Тебя как зовут.

– Лея.

– Ка-а-к? – не веря услышанному, переспросил я.

– Лея, можно Мелкая, я уже привыкла.

– Хм… Какая же ты Мелкая. У тебя рост, наверное, метр пятьдесят, или больше?

– Метр шестьдесят.

Я слегка приобнял девочку, как бы беря её под свою защиту, и обратился к Вялому:

– Ты чего руки распускаешь? Тебе, что здоровых тёлок мало, или ты в педофилы записаться хочешь.

Такого слова как «педофил», Вялый явно не знал, но своим паскудным нутром догадывался, что я его «подкалываю».

– Бош! Ты опять нарываешься. Ты за базаром, та следи. Без кодлы ты – Тьфу! – Вялый сплюнул прямо на пол и растёр плевок носком ботинка. – Без кодлы, ты пи… отхватишь, как пить дать.

– Не плюй, ты ж не верблюд. Ты лучше скажи, как это ты с бабками так легко расстался. Прямо сказать альтруист какой-то. За Мелкую свои кровные отдал, а!?

– Бош! Иди ты на… куда шёл.

– Да вот, не выйдет. Если тебе эта девочка денег должна, ты ж не отстанешь.

– Ну, так… Гы! А ты бы отстал…

– На, держи! – и я протянул Вялому рубль. Протянул и тут же отдёрнул. – И запомни, если я тебя рядом, или хотя бы близко от этой девочки увижу, ну дальше полагаюсь на твою фантазию. И уверяю тебя, всё, что ты не нафантазируешь себе, всё это покажется детскими забавами. – Я сделал паузу, держа рубль перед носом у Вялого, и думал: – «Правильно ли я просчитал Вялого: деньги в обмен на девочку».

– Ну, решай.

Вялый потянулся за рублём.

– Не-е-ет, – протянул я, – твоё слово Вялый. Ты сейчас пообещаешь, не приближаться к Лее ни с какими претензиями, а если не сдержишь слово, то все люди скажут, что Вялый не пацан, а балабол. Вялый гонщик. Вялый слово не держит. И так… слушаем.

Вялый ухмыльнулся и:

– Ну, даю слово, к Мелкой претензий не имею. А ты, Бош, ходи пока… и оглядывайся.

Вялый выдернул рубль у меня из руки и поспешно удалился.

Пузырь попытался, по-тихому, улизнуть, но я…

– Пузырь, а ты куда? Ты мне ещё не рассказал, как это Лея задолжала тебе рубль.

– А что я? Вон у Клязьмы спроси, это она в классе деньги на новогоднюю вечеринку собирала, это она сказала…

И Пузырь снова попытался улизнуть, но я ухватил его за шиворот.

– А-а-а! Пусти-и-и! – заверещал Пузырь, высоким и писклявым голосом.

– Лея, позови-ка сюда Клязьму. И как там Клязьму, по нормальному, по человечески зовут.

– Майя, Майя Клязьмина. Я сейчас…

Лея ушла в класс и, через полминуты вышла вместе с Майей. В присутствии Майи Пузырь весь скукожился и сник, весь его вид говорил, что он вот-вот расплачется.

– Майя, этот провокатор, тебе за кого-либо деньги отдавал? – спросил я.

– Да этот обжора, ещё до вечеринки, сожрал столько пирожных... А когда я ему сказала, что он сожрал и свои, и чужие, а он сказал, что Лея не пришла, вот он за неё и ест, – затараторила Майя. – А я ему: так Лея деньги не сдавала, она и не собиралась идти. Да куда она пойдёт, у неё только-только как бабушка умерла. Я ему и говорю: как сожрал пирожные, так и отдашь ещё рубль, что б знал, как обжираться.

– И что, он отдал?

– Да куда там… Дождёшься от него, – сказала Майя.

– Пузырь, ты от Вялого рубль получил?

Пузырь зашмыгал носом и заревел, тоненько, пискляво завывая.

– Так, Пузырь, некогда мне тут твои сопли выслушивать. Пискни коротко: да, или нет.

При слове «пискни»» обе девочки прыснули от смеха. А Пузырь заревел ещё сильнее.

– Ну, я жду.

И Пузырь, растирая кулаками по лицу набежавшие слёзы, отрицательно мотнул головой.

– А Майе ты рубль отдал?

– Да ни чего он не отдавал, – сказала Майя. – Мы хотели наказать этого обжору, но не подумали, что он наедет на Лею. А Лейка тут совсем ни при чём. Она заранее предупредила, что её не будет.

– Так ты врун! Дважды врун. Соврал, что отдал свой рубль Майе и соврал, что получил рубль от Вялого. Я думаю, тебя надо наказать дважды, – подвёл итог я. И затем обратился к Майе: – Вы в своём классе, уж придумайте ему наказание, а я, в свою очередь, проконтролирую, чтобы эта плакса не увернулась от наказания.

– Да пусть он тебе рубль отдаст, тот, что ты Вялому дал, – предложила Майя.

– Нет, Майя, не привязывай сюда Вялого. Это мои разборки с ним.

Но тут прозвенел звонок и вся школота, и мелкая, и крупная, ринулись в свои классы. Пузырь мгновенно прекратил реветь и шмыгнул в свой класс.

Обе девочки смотрели на меня с восхищением и искренней благодарностью, а Майя приблизилась, и тихонько шепнула:

– Бош! Спасибо тебе за Лею. Спасибо, что заступился за неё.

– А ты откуда знаешь, что я Бош.

Майя удивлённо на меня посмотрела и быстро, уже на бегу в класс, сказала:

– Так кто не знает нашего школьного Робин Гуда! Ты всегда за нас заступаешься, и как всегда ты справедлив… – последние слова были произнесены уже из-за двери.

«Да уж! – подумал я, – А чему собственно ты, Лёшка, удивляешься? Не ты ли, лучше других, знаешь „капитана Петрова”».

Там же, 14:25.

Дверь директорского кабинета я открыл не стучась, – наглеть, так наглеть до конца. Ниночка стояла у окна, спиной к входу и была поглощена: толи своими мыслями, толи созерцание вида из окна.

– Тук! Тук! Тук! Я войду! – сказал я, находясь уже в кабинете.

– Вошёл уже, – медленно, со вздохом и, не оборачиваясь, произнесла Директриса.

Ниночка, так и не оборачиваясь, продолжала стоять молча у окна. Так, что я, всё-таки, стал себя чувствовать не уютно, стоя посреди её кабинета.

– Молчишь? – произнесла Директриса, после, очень!, затянувшейся паузы. – А на уроке разговорчивый был.

Теперь молчал я, и нахально рассматривал её фигуру, вид сзади. Прелестно! Весьма очаровательно. Знала бы Ниночка, что я сейчас делаю, от её надменности и спеси, я так думаю, и следа бы не осталось. Да и от самой Ниночки тоже, лопнула бы от злости.

Ну, всё, мне надоело. Пора заканчивать эти кошки-мышки.

– Нина Алексеева, вы так и будете говорить ни о чём, и пытаться вызвать у меня внутренний дискомфорт. Может, поговорим серьёзно?

Надо отдать должное выдержке Директрисы. Она медленно и с достоинством повернулась, и теперь смотрела на меня. Ни один мускул не дрогнул на её лице.

– Хорошо. Поговорим. Я не скрою, очень поражена твоими глубокими знаниями предмета, но… Как всегда возникает – Но!

Ниночка переместилась в директорское кресло и продолжила:

– Что с тобой теперь мне делать…

– А конкретно, в чём претензии ко мне.

– Ты так много всего наговорил, что это может потянуть на серьёзные взыскания, как по учебной линии, так и по комсомольской.

– Ну что ж, давайте разберём меня на цитаты. Начинайте…

– А ты себя очень смело ведёшь, можно сказать – нагло.

– Я надеюсь, сейчас, вы понимаете, почему Римма Марковна, так редко меня спрашивает. И задаёт только мелкие и незначительные вопросы…

– Римма Марковна не права, но этот разговор будет с ней. Пока я к тебе никаких санкций применять не буду. Но запомни, Петров, ты ходишь по краю, любая твоя оплошность, и я больше не буду тебя щадить. Для начала, вылетишь из комсомола, а школу можешь со справкой закончить. И тогда конец твоей мечте стать офицером.

– Нина Алексеевна! На сколько мне известно из ИСТОРИИ, любые санкции, это проявление беспомощности субъекта, применяющего такие методы. А так же, санкции, оружие обоюдоострое. И не известно, по ком они ударят больнее.

– Хочешь проверить.

– А вы, – я сделал паузу. – Вы готовы рискнуть своей карьерой. Сейчас, для вас, всё складывается как ни как, хорошо. Но если наступит такая необходимость, я бы хотел посмотреть, как отреагирует ГорОНО на изменения в штатном расписании школы. Ещё в прошлом году, это ведь не было в компетенции завуча. Я предлагаю, не начинать боевых действий, а заключить вооружённый нейтралитет.

Ниночка побелела, но быстро взяла себя в руки, и:

– Ты мне предлагаешь закрыть глаза на твои художества. Ты что, не понимаешь, что мы в разных весовых категориях. – Директриса криво усмехнулась, да так, что её лицо не красиво перекосилось. – Кошка с мышью не договаривается.

– А я бы применил шахматную терминологию. Даже пешка имеет шанс стать ферзём.

– Петров, ты демагог! Всё, иди. Иди, и запомни, любая твоя оплошность, и я займусь тобой конкретно.

– Займитесь, Нина Алексеевна. Обязательно займитесь. До свиданья, Нина Алексеевна.

Историю с подменой часов по различным предметам не раз обсуждали учителя между собой, и только шёпотом. Причём, изменениям подвергались расписания и учебные часы именно не лояльных к Ниночке учителей. Но ничего не бывает тайным, что не сможет стать явным…


16 января 1975 года, 18:35.

Московская обл., г. Химки, павильон „Пиво-Воды”.


Рыжий подзадержался. Обещал быть в шесть. Но мне он всё равно нужен. Жду.

…

– Привет. – Рыжий, тяжело дыша, вбежал в зал.

– Привет, ну, что ты бегаешь, с твоей то тахикардией.

– А! – махнул рукой Эдик, и продолжал тяжело дышать.

Я парня не торопил, мне всё равно спешить некуда. Алину предупредил, что сегодня занят, не приду.

В руках, Рыжий, держал свёрток. Я взял его и развернул, там были два конверта: Альбом АББА, Ватерлоо 1974, и альбом Би Джис.

– Я Би Джис не заказывал.

– Это я … так … по случаю… взял… Товар ходо… вой, это кто ни … будь другой… возьмёт.

– А ты только дисками занимаешься? – я хотел посмотреть на реакцию Рыжего. Но его лицо никак не изменилось.

– А чо надо? … Я много… чего могу. … Джаны Лэвис… шузы, кросы всякие… И чо.

– И зелень можешь? – я сказал „зелень”, потому что, не знал в ходу ли сейчас слово „баксы”.

– Чо?

– Я говорю, и валюту можешь?

Рыжий аж побелел. Сглотнул комок, так, что кадык дёрнулся вверх-вниз. Но взял себя в руки, и…

– Не … не моя… тема.

Я кивнул на свёрток.

– Сколько?

– АББА сем…десять … Би тоже.

– АББу возьму. На Би сейчас золотого запаса нет.

Я достал деньги, и мы обменялись. Настороженность, что появился у Рыжего от слова „зелень”, при виде денег, пропала.

– А теперь, я хочу тебе кое-что продать. Мой товар, это информация. А, как известно, нужная информация тоже стоит денег. Я тебе немного расскажу, а ты сам решай, сколько стоит мой товар. Но, товар у меня скоропортящийся, сегодня он стоит рупь, завтра десять, а послезавтра – ничего не будет стоить, потому что протухнет.

– Ага, – сказал Эдик, открывши от удивления рот.

– Что ага, во сколько свою свободу оценишь, а Эдька.

– Чо?

– Эдик, не тупи, я знаю, куда ты завтра вляпаешься, вот и спрашиваю, хочешь завтра на нары, – я глянул на наручные часы Эдика, – вот, как раз, ровно через сутки ты сядешь. И, скорее всего, больше не выйдешь. А, учитывая твоё здоровье, не выйдешь точно, бо не доживёшь.

И тут, я не ожидал такого, Эдик как рванёт в сторону подсобки и служебного выхода. К счастью, Зина, в этот момент была в подсобке, и я заорал:

– Зина! Лови Рыжего!

А ловкости и сообразительности Зине не занимать.

Через секунду, наш беглец, за шкирку, был впихнут за выгородку.

– А ну паршивцы говорите, что не поделили.

– Ты Зин, держи под присмотром Эдика, что бы опять не сбежал, а я буду рассказывать. – А потом я сообразил, что в пару минут мы всё равно не уложимся, и добавил: – Зина, может, санитарный час устроим, а то придут посетители, а разговор важный. Касается это жизни и свободы Эдика.

– Чево? – Зина поймала „столбняк”, но отошла тоже быстро. – А ну-ка, паршивцы, рассказывайте, во что вляпались.

– Зина! Дверь закрой.

Тут мы увидели, что Эдику стало плохо, он побелел, покрылся лёгкой испариной, и отключился.

– Лекарство! У меня есть его лекарство! – прокричала Зина и рванула к прилавку.

Я взялся за кисть, проверил пульс, сто сорок, не меньше… Включил свои навыки доктора медицины. Все нужные манипуляции делал как на автомате. А пока приводил в норму пациента, невольно заметил, как тёплая волна прокатывается от макушки моей головы по рукам и дальше на Эдика. Так было и со Светой. Удивительно! И чем сильнее я напрягаю мысли, представляя, как и что в организме Эдика устроено, и как, и что нужно исправить, тем сильнее, интенсивнее тёплые волны бегут по моим рукам.

Зина вернулась с баночкой таблеток.

– Атенолол, – прочитал я, – Швейцария, фирма „Novartis”. Нет, Зина, ему сейчас это не подойдёт, это избирательный адреноблокатор, а нужен селективный блокатор. Анаприлин, в самый раз будет. Есть анаприлин?

– Есть, есть! Вот…

Эдик уже пришёл в сознание, и даже слегка порозовел.

– Зин, дай воды и закрой, всё-таки, входную дверь.

– Да, да, я сейчас.

Пока Зина ходила к двери, я выдал Эдику лекарство, и опять приложил руки к его груди, и мысленно стал просматривать сердце и околосердечную зону. Вот левое предсердие, вот левый желудочек, вот правое предсердие, вот синоатриальный узел. Оп! А вот и стеноз, как раз на выходе лёгочной артерии, и ещё аномальная проводимость, как раз в районе синусового узла. По-хорошему, сюда бы шунт поставить, и бегал бы ты Рыжик…, ну не как мастер спорта, но как спортсмен разрядник точно.

Когда Зина вернулась, Эдик уже вполне нормально выглядел.

– Эдик! Мальчик мой! – воскликнула Зина.

– Зина, ему бы сейчас тёплого и очень сладкого чаю. И мне тоже!

Через пятнадцать минут, мы пили чай с шоколадными батончиками.

– Как ты это сделал? – тихо спросил Эдик.

До этого момента он только молчал. Молча осознавал своё новое состояние.

– Сам не знаю. Как-то само собой получилось.

– Я чего-то не знаю, или не понимаю? – Зина вопросительно смотрела, то на меня, то на Эдика.

– Зина! Я сердца не чувствую. То есть, боли не чувствую! – удивлённо и восторженно сказал Эдик.

– Именно, что не чувствуешь, а болезнь не прошла. Я только болевой синдром снял. Что-то типа гипноза. Но это пройдёт, как наркоз. А пока ты под наркозом, будем тебя воспитывать.

– Зин, пообещай! то, что услышишь, будешь держать в тайне, от всех. Короче. То, что скажу я, и то, что скажет Эдик, будем это знать только мы, трое. Даже сестре, маме Эдика, ни слова, ни намёка. Даже за знание этого нам срок светит, – я посмотрел на Эдика, – а некоторым вышка. Зин, … только без рукоприкладства!

Рыжий сжался в комок и опустил голову, как нашкодивший школьник. А Зина, прикрыла кулачком рот и только закивала головой. Вот-вот расплачется.

– У моей девушки, старшая сестра работает в прокуратуре. Сегодня, днём, был у моей. И в это время припёрлась старшая. Бросила вещи и папку на стол, и побежала в ванну, мыться. Я и заглянул в эту папку. А там, на первом же листе, фотки, вот этого Рыжего оболтуса. И не только фотки, но и постановление об аресте, и ордер на обыск, и план оперативных мероприятий, и постановление о скрытом наружном наблюдении. А на фотках, ты встречаешься с каким-то мужиком уголовного вида. Ты ему пухлый конвертик, и он тебе ещё больший свёрток. А в докладной и раппорте от ментов фигурирует сумма, три тысячи долларов США. Что на это скажешь, а…?

Зина, выслушав, влепила Эдику „смачный” подзатыльник, да так, что аж голова мотнулась вперёд.

– Зин! Я же сказал – только без рук!

Эдик молчал, только надулся, „как мышь на крупу”.

– Где деньги, Зин! – я повернулся к Зине и сказал: – Это я не к тебе, это я Высоцкого цитирую. А вопрос к тебе, Эдик.

Рыжий молча распахнул пальто и из нагрудного бокового кармана достал свёрток, обмотанный в газету, и положил на стол.

Зина, как минёр к невзорвавшейся гранате, или как герпетолог к ядовитой змее, потянула руку к пакету, и осторожно, только двумя пальчиками, раскрыла… А там были три пачки десятидолларовых купюр. Зина одёрнула руки от долларов, и двумя кулачками зажала рот, успев вскрикнуть: – «Ах!».

– Рыжий, ты дебил! Ты бы сразу мыло и верёвку с собой таскал, или пузырёк зелёнки, смотря, что тебе по приговору будет: расстрел, или максимальный срок.

– У-у-у! – Зина, сквозь зажатый рот, тихонечко завыла.

– Зина! Прекрати выть! Дело решать будем, – и уже обратившись к Эдику: – Ты когда с Валютчиком встретиться должен?

– Я… Я, договорился… встретиться с…

– Стоп! Молчи! Ни где, никогда, никому, не говори настоящее имя того, кому предназначены эти „баксы”. Знание имени получателя усугубляет твой срок, а мы с Зиной, становимся соучастниками. Называем его только условно – Валютчик. Продолжай.

– Завтра. … Я должен… прийти к… нему домой… завтра. … В четыре.

– Значит так! Ты, Рыжий, сейчас, со мной идёшь домой. А завтра, весь день сидишь дома, вызываешь врача на дом, и ждёшь. Зина, а ты сможешь организовать так, что бы с Эдиком, весь день, кто-то из посторонних сидел.

– Да! У них соседка за Эдиком всегда присматривает, когда он болеет.

– Вот это хорошо. И пусть болеет. Но выздоравливает, – и, обратившись к Зине, я продолжил. – Зина, сможешь спрятать эту пачку так, чтобы никто не нашёл, а если хоть случайно найдёт, то не смог бы привязать эти деньги ни к Эдику, ни к тебе, ни ко мне. Так случайный клад, в случайном месте.

– Надо подумать.

– Думай, только не долго. До конца рабочего дня. И никому не говори, где клад зарыт. И сама забудь, на ближайшие шестнадцать лет.

Зина задумалась, и последней фразе не придала значение.

– Дальше. Ты Эдик, будь готов к тому, что к тебе домой придут с обыском. Всё лишнее и уголовно наказуемое, прямо сегодня отдашь мне, на сохранение. Не волнуйся, сохраню. Друзей и товарищей по ремеслу у тебя, я так понимаю, много, у всех обыскивать им ни каких сил и людей не хватит. Так, что, я думаю, ко мне не придут. Когда к тебе придут, фотку с уголовником покажут, не отпирайся, скажешь: – Да, встречался, по поручению Валютчика. От Валютчика, уголовнику, передал конверт. Что было в конверте, не знаешь. Уголовник для Валютчика передал свёрток. В свёртке, много карманных календариков, на этот год. Календарики мы сейчас с тобой купим. Зина давай упаковку от „баксов”. Туда и завернём.

– А почему ты думаешь, что менты придут к Эдику с обыском, – спросила Зина.

– Из логики, – ответил я, – На фото не видно, что передал уголовник Эдику, так пакет какой-то. А менты прекрасно знают, что в упаковке лежат доллары, и сколько их, и в каких купюрах. Они всё знают. Вопрос: – А откуда менты всё знают? Ответ: – Значит, или уголовник „стукач ментовский”, или уголовника уже задержали, и он уже даёт показания против Эдика. Их не интересует Эдик, их не интересует уголовник, их интересует Валютчик. И если завтра, Эдик, свёрток Валютчику не передаст, значит „баксы” он зажал, и его надо потрясти. Придут, обязательно придут, с обыском. А когда придут, имитируй сердечный приступ, и пусть менты вызывают „неотложку”. На больного то не очень надавишь, тем более при понятых и врачах. Сможешь?

– Да.

– Всем всё ясно? Тогда расходимся.

Мы стали одеваться.

– Миша, возьми, – и Эдик протянул мне альбом Би Джис.

– Можешь оставить, здесь нет ни чего уголовно наказуемого.

– Миша… Возьми себе…. Я просто… так… дарю.

Я удивился. Неужели Рыжего проняло?

– Не откажусь. Давай. Спасибо. Хотя, Эдик, я еду с тобой. Помогу собрать твой „криминал”.

Дом Эдика был довольно-таки далеко, в Новоподрезково. Добирались долго. Дома, у Эдика, компрометирующих вещей было много: три пары джинс Levi’s® женские, кстати, отличного качества; пять пар кроссовок Adidas; не вскрытая упаковка джинсовых рубашек; целый ворох женского шматья, блузки, юбки и так далее; большая коробка различной парфюмерии и косметики, и всё Франция и Италия, без подделок; сигареты и жевательная резинка, по несколько блоков каждого вида; не распакованная коробка французского вина «Cidre Kerisac Brut Rose» (Cидр Керисак Розовый); десять бутылок коньяка Hennessy Beaute du Siecle Cognac 1964 года; и шесть бутылок ликёра Peter Е. Heering-Cherry 1969 года. (Целое состояние). Но, что самое страшное, иностранные журналы для взрослых: «Modern Man», «SCREW», «OUI», только за эти журналы можно было схлопотать приличный срок, как за порнографию. Шмоток, журналов, бутылок, коробок много, в руках не унесёшь, надо искать машину. Пришлось звонить Зине, чтоб прислала знакомого таксиста…

Глава 4


17 января 1975 года, 16:00.

г. Москва, Ленинградское шоссе.

В арку дома 94 по Ленинградскому шоссе вошёл молодой человек, почти мальчишка, с большим букетом цветов, завёрнутым в несколько слоёв бумаги, (январь всё-таки), и с большой коробкой торта „Бизе воздушное”. Быстрым, уверенным шагом, он направился в четвёртый подъезд.

– Он… – спросил первый мужчина, сидящий в бежевом Москвиче.

– Нет, не он, – ответил второй, мельком взглянув на проходящего мимо парня. – Этот тёмненький и росточком повыше, а наш рыжий.

– Ты как понял, что он тёмненький, он же в шапке.

– Опыт, … и опыт, сын ошибок трудных, и гений… ну и так далее. Ты всё равно, сходи, проверь.

Первый бесшумно вышел из машины и скользнул в подъезд. А через несколько минут, вернулся.

– Метель, к вечеру будет метель, – поёживаясь, сказал первый, и сел на водительское место.

– Что у тебя…

– На четвёртом вышел, деваха там живёт, видать, он к ней.

– Нет, метель не к вечеру завьюжит, а через час уже заметёт. Опыт, – сказал второй, подняв палец вверх.


Там же, 16:40.


В Москвиче зашумела рация и сквозь шебуршание и помехи, послышалось: «Тридцать первый, тридцать первый, ответь Базе».

Второй, который явно был старшим в этой группе, схватил микрофон рации и:

– Тридцать первый слушает.

– Тридцать первый, Инициатор интересуется, что у вас.

– Там тихо, Объект в квартире. Рыжий не приходил.

– Тридцать первый, Инициатор просил уточнить присутствие Объекта в квартире. Только осторожно, не спугните. И с Рыжим не пересекайтесь.

– База. Когда исполнить?

– Как можно быстрее. Исполняйте.

– Есть.

Рация умолкла. Второй отложил микрофон.

– Я иду, поднимусь до пятого, возвращаюсь по сигналу. Следи за окном подъезда на пятом.

Оперативник вышел из Москвича, постоял, огляделся, и пошёл в подъезд. Через три минуты он выскочил и бегом направился к машине. Схватил микрофон рации и затараторил:

– База! База, вызывает Тридцать первый.

– Тридцать первый, это База, что у вас.

– Объект мёртв, квартира открыта…

– Тридцать первый, подтвердить.

– Подтверждаю, – уже спокойным и размеренным голосом заговорил оперативник. – Объект мёртв. Лежит у входа в открытой квартире. Мои действия.

В переговорах возникла небольшая пауза.

– Тридцать первый, оставаться на месте, подъезд блокировать. Проверить возможные пути отхода, чердак, подвал, что там ещё может быть. Как поняли, повторить.

– База. Вас понял. Подъезд и пути отхода блокировать, исполняю. Тридцать первый.

И когда рация умолкла, оперативник гневно выпалил:

– Б…ь, ё… (далее идёт игра слов). Теперь, нах…, мы с тобой поедем в… В лучшем случае в Мухасранск, коз пасти. Идём, быстрее. И патрон в патронник.


Там же, 18:00.


Весь двор был заполнен машинами, три Волги, с мигалками и без, милицейский ГАЗ 69 „Бобик”, „Буханка” экспертов и криминалистов.

– Эксперт тело осмотрел, можно уносить? – обратился майор милиции, к человеку в пальто с каракулевым воротником и в шапке „Пирожок”.

– Если вы так считаете, уносите, – сказал гражданский. – Что по задержанному?

– Пытался оказать сопротивление, старший лейтенант Осадчий его ранил, врачи говорят, рана тяжёлая, но не смертельная, выживет.

– И как это ваши оперативники его пропустили.

– А ваши…

– У моих, задача была, только наблюдение, а вы что за цирк здесь устроили.

– Была оперативная информация, надо было срочно реализовываться.

– Реализовались, – саркастически спросил гражданский.

– Слишком мало было времени для подготовки. И людей у нас мало, – оправдывался майор.

– Всё, прения прекращаем. Жду вас и полковника Алексеева с материалами в девятнадцать тридцать у нас на Лубянке, пропуск на вас выпишут.

С этими словами, зам начальника ВГУ КГБ СССР генерал-майор Федосеев, сел в свою Волгу, и машина плавно выкатилась из двора.


17 января 1975 года, 23:40.

г. Москва, ул. Писцова, 10. Городская больница № 24.


Операция прошла успешно. Врач-хирург сделал больше, чем мог. Пуля прошла через колено, раздробив все кости коленного сустава. Пришлось собирать осколки сустава, сшивать сосуды… Нет, ходить пациент, конечно же не будет, но и ногу, скорее всего ампутировать не придётся. А это уже достижение.

У входа в палату интенсивной терапии угрюмо сидит старший сержант милиции. До утра, как привязанный, будет дежурить. Его выдернули из дежурной части, и даже напарника не дали. «Да куда он денется. Он же только после операции. В лучшем случае к утру очнётся». Так ответил сержанту начальник отделения, когда тот „осмелился” напомнить, что на круглосуточный пост положено, как минимум двое. А по нужде то как?

Сержант заглянул в палату. Палата на две койки, но пациент один, лежит, нога зафиксирована какой-то металлической конструкцией. Толи спит, толи без сознания. У койки стоит штатив с капельницей, трубочки тянутся к руке задержанного. «Да-а! Такой не побегает, – подумал сержант. – О-о-о! А писать то как хочется».

Сержант тихонечко прикрыл дверь и направился к ближайшему санузлу. Три минуты… всего три минуты, не было его на посту. Звон разбитого стекла, сержант услышал ещё в туалете. Секунды! Считанные секунды потребовалось милиционеру, что бы выскочить в коридор. Никого! Дверь палаты со скрипом слегка приоткрылась дуновением сквозняка. От двери потянуло морозным воздухом. А в палате…

Лёгкая больничная занавеска колыхалась на ветру. Снежные хлопья летели внутрь, врываясь из черноты ночи. Весь пол палаты был засыпан осколками оконного стекла. Койка была пуста… Сержант подбежал к окну и выглянул. Четвёртый этаж. Внизу, распластавшись в немыслимой позе, лежало тело бывшего пациента.


Два месяца назад.

30 октября 1974 года.

Лэнгли, штат Виржиния, США.


– Вернон, не надо, не говори ничего, – сказал Бросс, устраиваясь по удобнее в кресле, – я по твоему виду могу предположить, что подопечный Ричарда послал тебя к чёртовой матери.

– Да. Чёрт возьми. Этот зажравшийся, разжиревший бюргер, сначала выудил у нас всю доступную информацию, а потом кинул… Представляешь! Ему, видите ли, не интересно.

– Ты разочарован?

– Не то слово!

– А я, чего-то подобного ожидал. Как только он в первый раз запросил подробную информацию о Воине… Заметь, с самого начала он не стал торговаться, как это обычно делают фрилансеры, а как профессионал, сделал вид, что с головой включился в работу, и присылал вопрос за вопросом.

– Не ковыряй мои раны, – заскулил Вернон.

– А я тебя предупреждал, не надо бежать к Дэвиду и обнадёживать его. Такие „небожители” не понимают сути, специфики, подготовительных мероприятий и не приемлют нулевых результатов. Даже на начальном этапе.

Вернон затуманенным взглядом посмотрел на Джона.

– Всё-всё-всё! Больше не буду. Перехожу к делу. Кого ты посвятил в это дело?

Зам директора призадумался.

– Ну…, Карл и Феликс, ты их знаешь. Ещё несколько технических работников, но они получали строго ограниченные вводные. Если нужен полный перечень, могу уточнить у секретаря. А! Ну, да! Моя секретарь, Джесика, полностью в курсе исходных материалов.

– Нет-нет! Ты меня не понял. Я спрашиваю, кто знает, что ты пытался рекрутировать Пола Ньюмана. И, самое главное, кто знает, что он отказался с нами сотрудничать.

– А, ты об этом. Ну, опять же, Карл и Феликс, два агента от Московской станции и, конечно же, Джесика.

– Достаточно, – Джон сказал, как отрезал. Встал, прошёлся по кабинету, посмотрел на закрытую дверцу мини-бара, и подумал: – «Да! Сильно ты вляпался, Вернон. Даже ничего не предложил выпить…».

– Вернон, ты забыл упомянуть Дэвида. И этого более чем достаточно, чтобы протекло к русским.

– Джон, ты о чём. Так даже подумать страшно.

– А ты не думай, ты прими это как данность. Прими и используй в своих целях.

Вернон встрепенулся.

– Ты что-то придумал, – с надеждой и заискиванием спросил он. – Ну, не томи. Выкладывай!

– Не гони. На сухую плохо думается, – Джон кивнул в сторону мини-бара и направился к своему креслу.

А Вернон, как нашкодивший школьник, подскочил к заветному шкафу и загремел наполняемой посудой.

– Hennessy Ellipse 49 года? – озвучил, удивлённый Бросс. – Недурственно…!

Он посмаковал первые глотки напитка, подцепил вилкой дольку лимона и целиком отправил себе в рот. Удовлетворённо крякнул и отставил гранёный хрустальный стакан.

– У тебя есть, хотя бы подозрения, где в твоём хозяйстве течёт? Ну, или ты точно знаешь, что где-нибудь может течь.

– Ты это серьёзно?

– А где ты видишь клоуна, – Джон повернулся к Вернону и сурово посмотрел ему прямо в глаза.

– Были подозрения, но этот… деятель сразу был переведён в самую… „дырочку”.

– Верни, – сказал Джон и опять потянулся за стаканом, отхлебнув, он продолжил: – Верни и сделай это как бы случайно. Ведь твой „крот” не догадывается, почему он попал в „дырочку”.

– Нет. Не догадывается. Во всяком случае, не должен. А ты продолжай, развивай свою идею. Что-то я не понял твою задумку.

– А идея в том, чтобы к русским именно дошла, долетела, информация об активизации Пола Ньюмана.

– И что? … Что это нам даёт.

– Как ты думаешь, что сделают русские, если узнают, кто активизирован для поиска Воина.

– А ты думаешь русские знают о роли Ньюмана в наших делах.

– Меня не интересует, что знают русские о делах Пола. Я спрашиваю, как отнесутся русские, когда узнают, что первый офицер разведки, запечатлённый на Мемориальной стене, получил эксклюзивное задание и направляется в СССР.

– Они наглухо, железобетонно, окончательно… закроют свою страну. Оставят одну-две тоненькие лазейки и станут как кот перед мышиной норкой, терпеливо ждать свою добычу.

– Это если они будут уверенны, что Пол Ньюман ещё не проник на их территорию. А если лишить их в этой уверенности?

– Это как?

– Додумайся сам. Это не сложно… И так, ты русский, и ты знаешь, что шпион уже у тебя… Твои действия?

– Буду искать. Способов и методов великое множество. Каким именно, будут действовать русские… – Вернон демонстративно развёл руками.

– И как ты вообще… – Джон осёкся на полу слове, и подумал: «… как ты вообще попал в разведку, такой ТУПОЙ!», но продолжил: – Ладно. Ответь за русских, зачем Пол Ньюман прибыл к тебе?

– Я то знаю зачем он мог прибыть, а вот русские как это узнают… Подожди… Ты предлагаешь дать им полный расклад об „израильском узнике”!?

– Ну, … не совсем полный, … но достаточный…

– … Достаточный, что бы русские сами начали искать Воина, но не для того, что бы использовать его по прямому назначению, а как приманку для Ньюмана?

– В точку! – воскликнул Бросс, как профессор, довольный сиюминутным успехом своего нерадивого ученика.

– Всё замечательно. Но!, … но, как мы узнаем, что русские нашли Воина. И самое главное, как нам узнать, кого они нашли.

«А он не безнадёжен, – подумал Бросс, – Надо сдать ему мою „заначку”. Иначе опять завалит это дело».

– На этом вся простота заканчивается, – снова, менторским тоном, заговорил Джон. – Далее, надо к русским подсадить „крота”.

– Так просто, … „крота”. А где его взять. Если бы всё было так просто, то у нас уже давно был бы свой офис в Кремле, – ёрничал Вернон.

– А кто сказал, что всё просто. Ладно. Пользуйся. Есть у меня на крючке один русский, десять лет его подкармливал. В тёмную разумеется.¹ Но, предупреждаю, акция может получиться исключительно «одноразовой». И в операции по его вербовке понадобятся твои связи в Тель-Авиве.

И далее, Бросс долго и въедливо растолковывал заместителю директора ЦРУ детали своего плана операции.


Примечание автора:

¹ «…подкармливать в тёмную…» – на языке спецслужб, обозначает, что вскрытому агенту под прикрытием, на протяжении долгого времени подбрасывали дезинформацию, которую он передавал в Центр, как достоверные разведданные.


18 января 1975 г. 09:20.

Московская обл., Коломенское шоссе, 42 км.


Машина адвоката свернула с шоссе и поехала по заснеженной дороге в направлении дачного посёлка.

– «Адская работа, – думал Сергей Сергеевич, крутя баранку своей бежевой Волги. – Это его сокурсники по юрфаку, что служат в „ментовке” и в прокуратуре, думают, что у адвоката всё в шоколаде. Спит пока не выспится, конец рабочего дня по расписанию и „цыгель-цыгель, ай лю-лю” к жене под бочёк. А ни фига подобного… По первому зову срываешься к своему подзащитному; часами ждёшь встречи, ожидая в сырых промозглых камерах для допросов, а зачастую, так вообще на дворе, при любой погоде. А потом мотаешься до полуночи, проверяя факты, улики, алиби, разыскивая новых свидетелей. Вот и сегодня, в день рождения моей Светочки, я должен с раннего утра куда-то мчаться и неизвестно когда вернусь. Уехал, ребёнок ещё спал, приеду, когда она будет уже спать».

Дорога сделала очередной крутой поворот и прямо посреди леса упёрлась в шлагбаум и самый настоящий КПП. Машина адвоката остановилась и человек в форме молча подошёл к нему. Посмотрел паспорт, долго всматривался в лицо Сергей Сергеевича, ушёл в КПП, кому-то звонил… Не прошло и пяти минут, как шлагбаум открылся.

Девять дней назад адвокат Верховцев нежданно ввязался в почти невыполнимую задачу: встретиться в частном порядке с депутатом Верховного Совета РСФСР, членом ЦК КПСС, первым зам министра юстиции. Любые попытки поговорить приватно не увенчались успехом. И только настоятельная просьба к одному из референтов, подкреплённая приличной суммой, передать зам министра короткую записку, достигла своей цели.

Адвокат проехал дальше по лесной дороге и выехал к новенькому особняку с множеством построек, пристроек, флигелей и прочей недвижимости. На парковке стояли три Волги с антеннами спецсвязи и чёрный правительственный „членовоз” ЗИЛ-111. Из главного входа особняка к нему тут же вышел человек и, не задавая ни каких вопросов, сказал:

– Пройдёмте, Виктор Евгеньевич¹ вас ждёт.


Комментарий автора.

¹ ВершининВиктор Евгеньевич – депутат Верховного Совета РСФСР, первый заместитель министра юстиции СССР, начальник Главного управления по делам гражданских судебных органов, член ЦК КПСС.


Адвокат, привычно взял с собой портфель, но человек, тут же остановил его.

– Портфель оставьте в машине. Он вам не понадобится, – сказал тоном не подразумевающем даже малейшего возражения.

На удивление, он повёл Сергей Сергеевича не в особняк, а вдоль стены, по расчищенной дорожке в сторону надворных построек и флигелей. Теперь адвокат мог рассмотреть весь комплекс зданий. Среди хозяйственных построек был гараж на три машины, конюшня и крытый манеж, до неприличия огромных размеров, а дальше, среди лесных деревьев виднелось несколько одиноко стоящих домиков различного назначения. «Прям усадьба современного барина», – подумал адвокат.

Под конвоем сопровождающего, а по другому и язык не поворачивался сказать, вышли на заснеженную поляну, у края которой, располагался открытый навес. Пока шли по владениям усадьбы, слышны были одиночные и парные выстрелы, по звуку похожие на выстрел из охотничьего ружья. Под навесом стоял солидный мужчина в меховых сапогах с отворотом, в меховой безрукавке, тёмно-сером свитере грубой вязки и в, смешной, тирольской шляпе, с чёрным петушиным пером с зеленоватым отливом. Весь его вид говорил: – «Я здесь хозяин».

– Здравствуйте, Виктор Евгеньевич. Спасибо, что согласились встретится.

– Постреляем, – не поздоровавшись, спросил хозяин усадьбы.

– Нет-нет-нет! Я не стрелок. Я сугубо мирный человек. Никогда не держал в руках оружия… и не собираюсь.

– А зря. Успокаивает нервы. Даёт разрядку организму. Стимулирует сердечную и мозговую деятельность.

Зам министра, умелыми и отточенными до автоматизма действиями, переломил свой «SAUER UNIOR» (прим. автора: двухствольный Зауэр с вертикальным расположением стволов), извлёк две стреляные гильзы, вложил два новых патрона, приложил приклад к плечу и выкрикнул:

– Дай!

Из скрытого автомата для запуска „тарелочек” вылетел чёрный диск и, тут же грянуло подряд два выстрела. „Тарелочка” разлетелась вдребезги.

И опять…, переломил…, извлёк…, зарядил:

– Дай!

… „тарелочка” вдребезги.

И опять…, Бах-бах!, и так ещё шесть раз, пока не опустела коробка с патронами.

– Ну, как-то так, – сказал зам министра. – Пройдёмся…

И первым направился по лесной тропинке в глубь лесного массива. Эту тропинку с большой натяжкой можно было назвать лесной. Разве только потому-что она, расчищенная от снега, с ровно постриженными кустиками по обе стороны, ровной просекой вела по лесу. Столетние ели своими длиннющими нижними ветвями создавали у этой дорожки своеобразный полог, а их стволы, как часовые, стояли вытянувшись в струнку по обе стороны.

– Вы хотели мне, что-то рассказать, – спросил зам министра, когда они отошли от поляны на приличное расстояние.

– Да… Девятого января, я по делам моего подзащитного был в следственном изоляторе «Кресты», в Ленинграде. И там, по ошибке выводного, случайно, встретился со Старосельцевым Ильёй Борисовичем, – адвокат замолчал, давая время собеседнику, толи вспомнить, толи понять о ком идёт речь.

Но лицо Вершинина было непроницаемым. «Возможно, эта фамилия ничего ему не говорит», – подумал адвокат, и продолжил:

– Говорили мы коротко. И если честно, я почти ничего не понял. Он просил передать вам лично, и без посторонних…– и адвокат, почти дословно повторил свой разговор со Старосельцевым. В конце разговора, Сергей Сергеевич добавил: – Я нашёл эту немецкую газету и сделал фотокопию. Она у меня в машине осталась. Но, мне не рекомендовали, что либо брать с собой к вам на встречу.

Зам министра призадумался, но был непоколебимо спокоен и молча осознавал всё услышанное. И только учащённо подёргивающаяся вена на его шее, говорила о невероятном волнении.

– Сергей Сергеевич, я прошу вас задержаться у меня не некоторое время. Сейчас, пожалуйста, пройдите с моим помощником в комнату для гостей. А мне нужно немного подумать и посоветоваться кое с кем.

Зам министра сказал это таким тоном и таким образом, как будто никаких иных вариантов не было, и не могло быть. Он круто развернулся и направился к особняку.

По дороге зам министра продолжил беседу:

– А как вы думаете, Сергей Сергеевич, почему этот…, как его, Старосельцев, настаивал на том, что бы вы обратились именно ко мне.

Для адвоката вопрос был ожидаемый и ответ на него он продумал уже многократно, но отвечать не торопился, сделал вид, что задумался.

– Возможно, он считает вас достаточно компетентным, что бы предпринять необходимые и решительные меры для решения его вопроса.

– А как вы думаете, что может быть в этих документах.

– Старосельцев об этом ничего не сказал и даже уклонился от прямого ответа на этот вопрос. Но, я очень тщательно проанализировал газетную статью в «DieWelt» и склоняюсь к мнению, что там речь идёт о ком-то, кто сотрудничал с немцами во время Великой Отечественной. В этой статье напрямую не говорится, кто это. И вообще, в своей статье автор пытается поднять в прессе дискуссию на тему: «…допустимо ли сейчас, с моральной и гуманитарной точки зрения, и через столько лет, передавать русским, компрометирующие материалы на лиц, оказывающих посильную помощь, в борьбе с большевизмом…», как выразился автор статьи.

Виктор Евгеньевич только хмыкнул, но ничего не ответил.

Подошли к главному корпусу, зам министра что-то тихо сказал своему человеку и, не оборачиваясь и не глядя на адвоката, удалился.

– Сергей Сергеевич, – заговорил помощник, – возьмите в машине, что вам нужно, а для меня захватите фотокопию статьи и проходите в главный корпус, там вас встретят и проводят.


Текст статьи из газеты DieWeltот 26 декабря 1974 года.

Перевод автора:

Казнить или помиловать? Вот в чём вопрос?

Таким вопросом не задавалась госпожа Мария, когда узнала, что в России её отцу грозит смертная казнь. У русских есть какая игра слов не возможная в немецком языке. По-русски это пишется так: «казнить нельзя помиловать». (написано по-русски) И всё зависит от того, где поставить запятую: если сразу после первого слова, то получится: «казнить, не может быть помилован». А если после второго слова, то аналогом в немецком будет: «не допустимо казнить, только помиловать».

Госпожа Мария, хотя, возможно её зовут совсем не так, обратилась ко мне с просьбой опубликовать дневник её деда, штурмбаннфюрера СС, Отто фон Крауса. Она явно не понимала ни возможностей нашего издания, ни формата статьи. Но, узнав мотивы и подробности такого решения я, чисто из гуманитарных побуждений, взялся за написание этой статьи. Итак: что я узнал…

Отто фон Краус, в составе группы армии «Север», с первых дней начала войны на Восточном фронте командовал спец подразделением по борьбе с диверсантами, партизанами, бандитами и мародёрами в тылу наступающих частей Вермахта. В первые же дни успешного наступления, подразделение Отто фон Крауса блокировало и, после скоротечного боя, захватило в плен весь командный состав одной из разбитых и окружённых частей Красной Армии. У немецкого подразделения совершенно не было возможности по конвоированию пленных в полном составе. И тогда, Отто фон Краус принял решение поступить по законам военного времени, и ликвидировать часть захваченных пленных, но только тех, кто оказал вооружённое сопротивление законным требованиям немецкого офицера: сдаться, и не доводить до бессмысленного кровопролития. И когда приговор стали приводить в исполнение, один из офицеров русских, на коленях запросил пощады. Взамен, он предложил сам привести приговор в исполнение. С точки зрения морали и воинской чести, такой поступок вызывает только отвращение. «Какая воинская честь может быть у этих русских, – пишет в своём дневнике наш немецкий офицер, – всех людей чести большевики уничтожили полностью ещё с 17-го по 22-й год. И добили в 37-м».

С тех пор этого пленного, Отто фон Краус, так и водил всегда при себе, как палача, как мразь, способную на грязную работу. За очень короткое время он участвовал в нескольких подобных акциях и проявил себя крайне жестоко. Командованием Абвера было принято решение о вербовке и дальнейшей отправке к русским этого пленного в качестве агента-разведчика. Его имя и факт пленения тщательно скрыли, а для выхода к русским была первоклассно проработана его легенда, делая его не просто окруженцем, а героем в глазах русского командования. Ему был присвоен оперативный псевдоним: «Ригель». И через три месяца, после успешной проверки и штрафного карантина, «Ригель» дал первые разведданные. Да ещё какие… Уникальные! Так, благодаря его деятельности был вскрыт замысел противника о подготовке контрнаступления русских силами Ленинградского фронта. За три дня до наступления русских, 9 ноября 1941 года, Вермахт нанёс сокрушительный артиллерийский и авиационный удар по складам с боезапасом и топливом, и по местам скопления бронетехники, авиации и живой силы противника в полосе обороны 4-й армии. Тем самым, боеспособность 4-й армии русских была кардинально подорвана и их операция по окружению войск Вермахта под Тихвином не принесла Красной Армии значительного успеха. Но в конце февраля 1942 года, агент «Ригель» последний раз вышел на связь. Оперативным путём было установлено, что по официальным документам русских он погиб, как это бывает с военными на фронте.

Не так давно, отец госпожи Марии, достоверно установил, что агент «Ригель» успешно имитировал собственную гибель. И сейчас, он занимает высокую ступень в Советской партийной иерархии. Отцу Марии грозит смертная казнь за преступление, которое в нормальном, свободном и демократическом обществе, никогда бы не являлось даже административным нарушением. Госпожа Мария обращается к Советским властям с просьбой освободить её отца, господина Старосельцева, в обмен на, сохранившееся у неё, досье на агента «Ригель».

И теперь вопрос в тебе мой читатель, лично от меня, автора этой статьи: допустимо ли сейчас, с моральной и гуманитарной точки зрения, и через столько лет, передавать русским, компрометирующие материалы на лиц, оказывающих посильную помощь, в борьбе с большевизмом?

Автор Мах Richting. (в переводе с нем. Richting значит – Верный, Правильный)

18 января 1975 г. 10:20.

Московская обл., Коломенское шоссе, 42 км.

Внутренние помещения этого особняка отображали сдержанную роскошь. Ковровые покрытия, начиная от входа и далее, и везде… Мебель резная из дорогих пород дерева, обивка, или натуральная кожа, или изящный атлас. Люстры из хрусталя, и всё в едином стиле.

Подали завтрак. Паровая форель со свежей зеленью и овощным гарниром. Белое сухое вино. Тарталетки с чёрной икрой и прочие закуски. Чай, кофе и сладости…

Ждал Сергей Сергеевич долго. И по комнатам ходил, и по двору, и по ближайшим окрестностям… Уж время близится к обеду…

Прошёл и обед, такой же обильный и изысканный…

Там же, 17:30.

Стало темнеть, когда Сергей Сергеевича пригласили в кабине зам министра. Виктор Евгеньевич стоял у окна кабинета и смотрел в окно.

– Сергей Сергеевич, – начал Вешинин, не поворачиваясь к адвокату, – в сложившихся обстоятельствах я предлагаю вам подключиться к адвокату этого…, Старосельцева. Не обязательно в качестве ведущего адвоката, достаточно чтобы вы были в статусе консультанта, ну или старшего товарища. Я навёл некоторые справки…, и о вас, и об этом Старосельцеве… И о последствиях, которые неизбежно наступят, если эти документы будут обнародованы или переданы западным спецслужбам. Последствия могут быть катастрофическими. В свою очередь, специальные органы займутся непосредственно розыском самих документов. Но, как меня огорчили компетентные товарищи, это бесперспективное дело. Так, что мы будем работать над удовлетворением требований этого шантажиста. Что вы на это скажете.

– А на каком основании я могу включиться в это дело. Ведь, ни у меня, ни у моего агентства нет договорных отношений или хотя бы разовой доверенности на ведение дел от имени Старосельцева. И другой вопрос, я как-то не привык работать на общественных началах, даже при необходимости, даже для целей государственной безопасности.

– Правильно… Бесплатно и без должного основания никто и не предлагает вам работать. Гонорар вы будете получать в двойном размере от стандартного тарифа адвоката высшей категории. А вот работать в полном объёме вам не придётся, вы только консультант, наставник для вашего коллеги. И даже встречаться с вашим подследственным вам нет необходимости. Ваша задача получать от нас некоторые рекомендации и ретранслировать их его адвокату. А, что бы частые поездки в Ленинград выглядели легитимно, вам передадут ещё одно дело в Ленинграде. Очень серьёзное дело. И гонорар там такой…, ещё на одну машину потянет. В суде, по этому делу будет председательствовать вам хорошо знакомая Сусанна. В Ленинград её специально назначат для этих слушаний. Я думаю, вы легко обо всём договоритесь. Ну, что скажете?

– Вы может быть убедительным. Я согласен.

– Замечательно! Тогда, что бы долго не тянуть формальности, я попрошу вас проехать…

Далее шёл инструктаж о том, где, как, когда и что надо будет сделать.


18 января 1975 года, раннее утро

Москва, район Ясенево.


Андропов приехал «в лес» перед восходом солнца, обогнав на подъезде колонну автобусов, что везла „безлошадных” сотрудников Первого главного управления к месту службы. Автомобильная стоянка, где посреди рабочего дня можно было увидеть, пожалуй, самое большое скопление личного автотранспорта в СССР, ещё была пуста.

Отличный новый комплекс с конференц-залами, библиотекой, спортивным центром, бассейном и собственной поликлиникой свалился на разведчиков неожиданным подарком в семьдесят втором, когда от него по причине удалённости от центра отказался международный отдел ЦК КПСС. Сейчас высоченное главное здание, напоминающее поставленную на попа раскрытую книгу, темнело окнами, лишь кое-где на этажах продолжалась ночная работа.

ЗИЛ беспрепятственно проплыл сквозь два контрольно-пропускных пункта и затормозил у, словно выдутого парусом в небо, козырька главного входа. Юрий Владимирович вышел из салона и огляделся. Вдали, у декоративного пруда, из строя подсвеченных уличными фонарями берёз, привычным темно-красным пятном выступал бюст Ленина. Правее, несмотря на ранее время, неторопливо возились рабочие, расчищая снег, вдоль стены с именами или псевдонимами „ушедших” героев разведки. Всех, кого можно было назвать, в текущий момент.

Андропов задержал взгляд на именах, перебирая в уме горькие потери. Сколько их было за эти восемь лет, уже при нем, исчезнувших, замученных и просто убитых… Сухие строчки рапортов каждый раз всколыхивают память о венгерском мятеже, и по коже ползёт озноб. Враг жесток. Порой – нечеловечески жесток.

Опять плывут перед глазами растерзанные тела коммунистов: повешенные, выброшенные из окон, заживо сожжённые, с лицами, залитыми кислотой… Танечка, наблюдая эти ужасы из окна посольства, поседела за один день. Его весёлая и задорная жена растворилась в том кошмаре, оставив после себя лишь тихую и пугливую тень, боящуюся выходить на улицу даже в Москве, а психиатры только руками разводят.

И все равно он её любит! Юрий Владимирович ещё чуть постоял, оттаивая. Он её вылечит, обязательно, время ещё есть…В уме вдруг, словно ярко-красный поплавок из-под темной воды, сама собой вынырнула строфа:

И пусть смеются над поэтом,

И пусть завидуют вдвойне

За то, что я пишу сонеты

Своей, а не чужой жене.


Такое с ним случалось. Он любил и умел писать стихи, правда, только в стол. Не Пушкин, конечно, но уже и не графоман.

Андропов повертел в уме пришедшие слова, примеряясь, и прибрал в память на дальнюю полочку, как бережливый хозяин откладывает найденный кусок железа в угол сарая, – вдруг да пригодится. Нет, всё же надо бы записать…

Сзади почти неслышно пристроился верный порученец, и председатель КГБ зашагал через парадный вход. На контрольно-пропускном пункте в здании Андропов дисциплинированно предъявил дежурному сержанту пропуск. Не стоит нарушать продуманный порядок. Здесь даже документы непростые: без фамилий, только фотография, номер пропуска и личный номер сотрудника.

Зайдя в свой рабочий кабинет, Андропов расслабился. Ему нравилось работать «в лесу» – больше, чем на Лубянке, и гораздо больше, чем в Кремле. Как минимум два дня в неделю, обычно в пятницу и в субботу, он целиком выделял на внешнюю разведку и даже на партийный учёт встал именно здесь, в Ясенево, в Первом главном.

Порученец донёс портфель до стола и обернулся, ожидая распоряжений.

– Василь, чайку сделай, – кивнул ему Андропов. – И позвони Ивану Сергеевичу, пусть заходят.

Буквально через пять минут на пороге нарисовались две фигуры.

– Что-то видок у вас, товарищи, подозрительно смурной. Чую, не радовать пришли, – Андропов встретил вошедших сдержанной улыбкой и энергично махнул рукой в сторону овального стола для неформальных бесед. – Садитесь туда. Угощайтесь. Сейчас чай сготовится, и начнём.

Первый вошёл чернявый высокий парень, впервые оказавшийся в этом кабинете. Он немедленно воспользовался разрешением и вольготно раскинулся в кресле, походя, стянув пару сушек из стоящей на столе хрустальной вазы. Задорной наглости подполковнику Мальцеву было не занимать, и сколько бы жизнь ни била, весёлая бесшабашность при общении с начальством оставалась его визитной карточкой. Если бы не Федосеев, вовремя обнаруживший странную логику в головокружительных загулах мысли одного из своих многочисленных подчинённых, служил бы сейчас Жора где-нибудь в Камень-Уральске. Но Иван Сергеевич разглядел под маской оболтуса родственную душу умного авантюриста и выдернул его к себе поближе, направив во второй отдел, к своему другу Лаврусенко и поближе к себе.

Федосеев неодобрительно приподнял бровь, призывая Жору к серьёзности хотя бы в кабинете председателя КГБ, и привычно зашёл за плечо что-то быстро дописывающего в рабочую тетрадь Андропова.

– Впечатляет, – прочтя написанное, Федосеев одобрительно кивнул головой. – Пора издавать отдельным сборником.

– Не ко времени, – ответил Юрий Владимирович и, захлопнув рабочую тетрадь, выбрался из кресла. – Ладно, это всё мелочи. Пойдёмте, послушаю, что вы принесли.

Устроились в креслах, налили чаю. Василь выгрузил с подноса плошку с темным мёдом, блюдечко с тонко нарезанным лимоном и ушёл, аккуратно притворив дверь.

Андропов резко посерьёзнел:

– Итак, Иван Сергеевич, что вы расскажете про происшествие на Ленинградском шоссе.

Юрий Владимирович, чуть прищурившись, оценивающе осмотрел Мальцева и, после небольшой паузы, пока Федосеев раскладывал на столе бумаги, спросил его:

– Толковый?

– Да! Я его, девять лет назад заприметил. Вы, помните, тогда, в шестьдесят шестом, он под самым носом у офицеров Шабак выкрали из…

– Помню, помню. Солидное начало службы. – Андропов прервал Федосеева. – Надеюсь, продолжение станет таким же. Всё в ваших руках, товарищ подполковник.

– Я понимаю, – невольно подтянулся Мальцев. Он действительно понимал. – Поверьте, товарищ Андропов, я не подведу.

Председатель кивнул, довольный, что подполковник услышал недосказанное.

– Если бы были сомнения, вы бы тут не сидели. Давайте показывайте нестандартность мышления.

Федосеев меланхолично хрустнул зажатой в кулаке сушкой и подтянул поближе мёд. Впрочем, невнимательность его была нарочитой, и по скулам время от времени прогуливались желваки. Жора нервно повёл подбородком вбок и начал чуть придушенным голосом:

– Я предлагаю для начала обсудить материалы, которые я получил два месяца назад от своего информатора, проверим, так сказать, достоверность предсказаний Ноймана и возникающие в связи с этим перспективы, а только потом можем перейти к обсуждению оперативно-следственных мероприятий, и наметить направления дальнейшей работы.

– Принимается. Но учтите, доклад я ваш читал, и у меня имеется множество вопросов и возражений, – Андропов опустил на столешницу сцепленные ладони и слегка подался вперёд. Взгляд его приобрёл почти физическую остроту.

Мальцев вытянул из стакана карандаш и излишне решительно, ломая кончик грифеля, провёл на листе три вертикальные линии, разделив, таким образом, лист на четыре части. Вместо того чтобы выстраивать первую фразу доклада, мозг подполковника, тут же зацепился за эту резкость и зациклилась мысль: «Словно отчеркнул бытие мира на от и до».

Вот уже два с половиной месяца, с того самого памятного утра, когда подполковник Мальцев получил от своего источника в Тель-Авиве, неожиданную посылку и конверт с угрожающей надписью: «После прочтения уничтожить», Жору не оставляла мысль о разломе, делящем все на «до» и «после». В наполненную обыденными и привычными опасностями жизнь вторглось что-то совершенно нежданное и запредельно неведомое, что-то, что прямо сейчас делает миру бросок с переворотом, ломая знакомые схемы. Уйдя с головой в работу, забывая про сон и еду, Мальцев маялся от слепоты окружающих – никто вокруг и не подозревал, что живёт уже в новом, неожиданном будущем. Подполковник привык быть секретоносителем самого высокого уровня, но носить в себе эту тайну было… некомфортно.

Георгий Иванович, проштудировав сообщение вдоль и поперёк, с усиленным энтузиазмом, принялся собирать сопутствующую информацию, выискивая подтверждения или опровержение фактам и эпизодам упоминаемым в сообщении. Факты, события, информация и знания собирались как снежный ком, чем дольше он катил этот «Сизифов камень», тем больше было… Копил-копил, но так и не нашёл достоверного и реального повода представить свои выводы высокому начальству. Но, и держать их при себе не было ни каких сил. Тогда, в начале ноября семьдесят четвёртого, подполковник Мальцев, поделился своими соображениями с заместителем начальника Второго Главного управления КГБ генерал-майором Федосеевым. Вопреки ожиданиям, Федосеев, не прогнал своего подчинённого с его „завиральными” идеями, а посоветовал, и дальше копить материал, и быть готовым к большому, развёрнутому докладу на САМОМ верху. А в конце ноября, коллегами из ПГУ был получен материал о готовящейся заброске очередного шпиона. И главная цель этого деятеля, как раз и состояла в обнаружении, упоминаемых, в сообщении из Тель-Авива, «Воина» и «Феномена». Федосеев знал, что информация пришла от очень надёжного источника, вращающегося в высших кругах ЦРУ. У его кураторов в ПГУ, не было ни каких сомнений в достоверности и надёжности этого источника. Но информация об активизации супер шпиона выглядела так неправдоподобно, а точнее „Фантастично”, что для проверки её „правдоподобия”, так же, как и информацию из Тель-Авива, он поручил подполковнику Мальцеву. И вот вчера, произошло событие, явно выпадающее из разряда „ординарных”. Значит, пришло время обсудить и проанализировать материалы из Тель-Авива.

Андропов с любопытством смотрел на непонятные манипуляции подполковника.

– Тогда, для зачина, кратко изложите предшествующие события, – предложил Андропов.

Заслушивание материалов, пришедших из Израиля, затянулось на час. Слова доклада веско падали в тишину кабинета. Андропов слушал молча, время от времени как-то по-птичьи, с лёгким наклоном к плечу, поворачивая голову, и тогда в стёклах его очков бликовал стоящий позади Жоры светильник.

– Нойман, Нойман, – произнёс задумчиво, Андропов, – что-то в вашем докладе упущено. Ведь он из семьи репатриантов. Как его звали до переезда в Израиль?

– Наумов, – отозвался Федосеев, до этого сидевший молча, – Наумов Александр Семёнович, 1950 года рождения. Родился в Московской области, город Химки. В самом детстве проявил невероятные аналитические и математические способности. Был направлен в спец школу для одарённых детей. Но не проучился там и пяти лет, как был отчислен за неподобающее поведение. В 1962 году семья эмигрировала в Израиль.

– Продолжайте, Георгий Иванович, – сказал Андропов, выслушав сообщение Ивана Сергеевича. – Кстати, причину задержания Ноймана в Телль-Авиве выяснили?

– Да, – продолжил подполковник. – Наши контакты сообщают, что теневыми владельцами букмекерских контор Лондона являются очень состоятельные граждане Израиля. А те, никак не могли простить, какому-то выскочке, такого удара по их кошелькам.

Юрий Владимирович утвердительно качнул головой.

– Подведу промежуточный итог, – кивнул Жора. – Ключевой вопрос в том, действительно ли мы имеем дело с осведомлённостью, выходящей за рамки возможного. Есть всего два варианта ответа на этот вопрос: да и нет. Если нет, то наш источник – это игра с непонятными для нас целями.

– Вы все-таки не исключаете, что нас играют? – Андропов резко подался вперёд.

– Не исключаю и не должен исключать. ЦРУ, МИ6… Да тот же Моссад. Но последние все же вряд ли… Смотрите, значительная часть финансовых и экономических воздействий пришлась по территориям англосаксов. Да, у них и финансовые потери гораздо более значительные.

Андропов ещё раз с силой потёр сцепленные ладони и глухо бросил:

– Я вас понял. Продолжайте.

– Если же мы отвечаем на вопрос «да» и признаём наличие сверх информированности, то гипотезы далее идут несколько… э-э-э… нестандартные. Нам придётся выйти за рамки обыденного. – Жора чуть мечтательно улыбнулся. – Кстати, интересные интерпретации такой сверх информированности, мы почерпнули из сообщений источников в конкурирующих фирмах. Так в Израиле до сих пор считают, что Нойман поднялся в результате инсайда. Хотя, после его смерти, кое-кто всё свел к «Божественному провидению». В МИ6, считают, результатом воздействия внеземных сил. В ЦРУ, полагают, что Нойман результат какой-то „технической ошибки в разработке”, и разработчиками, кстати, они считают именно нас.

– Да? – неподдельно удивился Андропов. – Институт «Прогресс»?

– Да нет, какой там институт, – пренебрежительно отмахнулся Мальцев. – Этот «Прогресс», сплошное очковтирательство. Кормушка для приближенных к А-эНу¹ свояков и родственничков.


Примечание автора.

¹ А-эН – сокращённое (сленговое) наименование Академии Наук СССР.


Он потянул к себе лист и снова принялся что-то записывать в квадратики.

– Минус у всех нестандартных гипотез один, – сказал Федосеев, – приходится делать одно большое, фантастическое, на сегодня допущение.

– Зато, приняв это допущение, можно объяснить всё, – подполковник, не отрываясь от листа, прокомментировал слова Федосеева.

– Фантастическое допущение - это плохо, – Андропов поморщился.

– Но, в случае стратегической дезинформации надо делать сразу два крупных, и невероятных допущения. Как показывает опыт, это никогда не работает.

– Невероятных…? И почему два? – произнёс Федосеев. От последней фразы, он не смог скрыть своего удивления.

– Да потому-что, как в сообщении из Штатов, так и в сообщении из Тель-Авива, говорится о невероятных случаях связанные с пришествием в наш Мир каких-то пришельцев, наделённых сверх способностями.

Андропов напротив, не проявил ни каких эмоций, и наставительно произнёс:

– Тот факт, что у нас что-то в голове не укладывается, ещё не означает невозможности этого явления. В конце концов, мы обсуждаем случай, который ещё год назад нам бы показался абсолютно нереальным.

– Продолжу, – сказал Мальцев, – Итак…

Федосеев усмехнулся, жестом, останавливая входящего в раж Мальцева:

– В общем, с оперативной точки зрения это уже не принципиально. Нам же нужно разобраться не с фантастическими, а с нашими пришельцами, из страны вероятного противника. Прочти сообщение от источника в Вашингтоне, – сказал он, обращаясь к Мальцеву.

Жора достал из папки один из листов и прочитал:

– «По сообщению от Пилларуса, для поиска и ликвидации «Воина», и для розыска «Феномена», был активирован…, – Жора сделал многозначительную паузу, – офицер разведки армии США – Пол Ньюман. Решение об активизации приял В…, единолично. Финансирование операции идёт по не согласованному протоколу».

Жора, отложил прочитанный документ, и продолжил:

– Пол Ньюман – это самый успешный агент в истории разведки США. До этого сообщения, даже в разведсообществе Штатов, Пол Ньюман считался погибшим, или как минимум пропавшим без вести. По некоторым данным, он является не завербованным агентом, а едва ли не единственным офицером ЦРУ, целенаправленно подготовленным и внедрённым специалистом по глубокой агентурной работе. Он, на столько засекречен, что в его личном деле нет ничего, кроме места и даты рождения, нет даже его детских фотографий. Считается, что им были проведены две стратегические операции. Первая, ещё в Берлине сорок пятого, по выведению из-под судебного преследования научно-технических деятелей третьего рейха. Вторая, по не допущению к высшей государственной власти команды Берия, а затем и команды Маленкова.

– Это мне известно, – сказал Андропов. – Что дальше. Как это коррелируется с вчерашним происшествием.

– Минутку, – Мальцев по-быстрому глотнул остывший чай, и продолжил: – Пол Ньюман, в своих методах, в арсенале своих возможностей, мог, нет, не то слово – мог! Он может применять долговременное пролонгированное парапсихологическое воздействие на человека. Проще говоря, он очень сильный гипнотизёр. И не такой шарлатан, как те актёры, что со сцены развлекают публику, а гипнотизёр с большой буквы. Сообщение об активировании Пола Ньюмана, ПГУ получило 25 ноября. Информация пришла от надёжного источника, вращающегося в высших кругах ЦРУ. По сообщению источника, до этой последней активации, Ньюман был в глубоком, стратегическом резерве. Источнику стало известно, что Ньюман, может прибыть, или уже прибыл из одной Европейской страны, пока неизвестно какой. После прибытия в СССР, ему необходимо было адаптироваться, а ещё лучше, легализоваться. По сообщению из Вашингтона, для своей легализации должен был выйти на «Валютчика». Для его вскрытия и нейтрализации, мы развернули операцию „Сеть”. На всех погранпереходах, всех прибывающих из Европейских стран и Северной Америки, скрытно фотографировали, и негласно отслеживали все перемещения. За Валютчиком установили плотное, круглосуточное наблюдение, но в нашу операцию грубо вмешались смежники…

– Это совершенно нас не оправдывает, – прервал его председатель. – То, что там появились оперативники МВД должно было вас ещё больше активизировать. Ладно… с этим разберёмся позже. Продолжайте.

– За два месяца, ни каких необычных событий и происшествий не происходило, кроме одного. В начале декабря, от руководителя группы туристов из Австрии, поступило заявление о пропаже одной из туристок, фрау Мерц. В день прибытия, сразу после заселения в гостиницу Россия, эта фрау не вышла к ужину. В номере не оказалось ни самой фрау, ни её вещей. Никто из персонала гостиницы, а так же наших оперативных сотрудников, не видели, как фрау Мерц покинула гостиницу. Странности начались, когда стали просматривать оперативную съёмку, сделанную ещё в аэропорту. Там не оказалось ни одной фотографии, пригодной для опознания. Все снимки сделаны с таких ракурсов, что фрау Мерц запечатлена, или со спины, или её лицо, чем-то прикрыто. Запросили у официальных властей Австрии, фотографии фрау Мерц, но до сих пор не получили. Согласно визовым документам, ей шестьдесят восемь лет. А оперативники из Шереметьево утверждают, что этой мадам на вид не более пятидесяти. И вот в среду, пятнадцатого, оперативные сотрудники „семёрки”, проводившие скрытое наблюдение за объектом «Валютчик», днём, производили техническую настройку фото аппаратуры, снимали просто двор и входящих во двор людей. Так вот, после известного вам происшествия на Ленинградском шоссе, стали тщательно просматривать все отснятые кадры, и обнаружили, на одной из фотографий пропавшую фрау Мерц. Вот она, в 11:35 вошла, а вот в 11:45, вышла из четвёртого подъезда. Её фотографию, случайно, увидел один из сотрудников „семёрки”, что дежурил в Шереметьево, когда прилетела группа из Австрии.

Жора приостановился, чтобы перевести дыхание, а заодно, чтобы посмотреть на реакцию председателя. Но лицо Андропова было серьёзным и непроницаемым. Он, как будто, мысленно перемалывал полученную информацию. Прошло минуты две, не более, и Юрий Владимирович, очнувшись от своих мыслей, сказал:

– Так получается, у нас теперь есть приемлемая фотография фрау Мерц. И никто достоверно не может утверждать, что под именем Пол Ньюман не скрывается женщина.

Андропов говорил медленно, как будто проверял свои слова на достоверность.

– Продолжайте Георгий Иванович.

Жора потянулся к стакану с чаем, но стакан был пуст. Он с досадой взглянул на пустой стакан и продолжил.

– Юрий Владимирович, на Ленинградском шоссе, по „горячим следам”, задержали подозреваемого в убийстве «Валютчика». При задержании, он был ранен, в ближайшей городской больнице ему была сделана операция, но как только он очнулся от наркоза, разбил окно и выбросился с четвёртого этажа. Насмерть.

– А, что, охраны не было?

– Был. Постовой находился у входа в палату. Ведь это палата интенсивной терапии. Там, кроме специального медперсонала, никому не положено находиться.

– И что, медперсонал никак не противодействовал?

– В этот момент, в палате никого не было.

– Я хочу напомнить некоторые подобные случаи, связанные с предположительной деятельностью Ньюмана, – вступил в разговор Федосеев. – Так в 1953 году, аналогичным образом покончил с собой полковник Сардионов, один из личных охранников Берия и, предположительно, его тайное доверенное лицо. Имелись подозрения, о знакомстве Сардионова с неким иностранным шпионом, возможно, что с Ньюманом. Далее, напомню, был совсем невероятный случай: в здании на Старой площади, был убит помощник секретаря ЦК товарищ Полторак. Его убийца, сотрудник внутренней охраны в здании ЦК, сержант госбезопасности Смирнов, тут же, сразу после убийства, выбросился из окна. И после этого в руках у команды Маленкова оказались документы достаточные для ареста Берия. Тоже самое происходило и после ареста Берия. Тогда, уже команда Хрущёва инициировала отрешение от власти команду Маленкова. Специалисты МГБ, проводившие расследование, с привлечением видных психиатров, пришли к выводу, что серия убийств и самоубийств, это целенаправленное парапсихологическое воздействие, проще говоря, гипноз. Но был ещё такой же аналогичный случай с нашим сотрудником. Его жена выбросилась из окна, но при этом осталась жива. Как потом она утверждала, её загипнотизировал и заставил выброситься из окна, её зять: Смирнов Владимир Иванович. Но его розыск ничего не дал. В это же время прекратилась и деятельность этого шпиона. А вскоре и сами Штаты признали его пропавшим безвести.

– И теперь этот гипнотизёр и шпион, опять у нас? – спросил Андропов. – И как фамилия этого, нашего сотрудника, чья жена пыталась выйти из окна?

– Трохин… Генерал-майор Трохин, начальник…

Федосеев недоговорил, Андропов жестом остановил его.

– Да. Точно. Я вспомнил. Год назад сам восстанови его в должности. Продолжайте Георгий Иванович.

– Я считаю, что на Ленинградском шоссе Ньюман, успешно завершил операцию внедрения. И сейчас он имеет очень достоверную „легенду”, и надёжные документы. Поставщиком документов стал «Валютчик», и Ньюман, совершенно бесцеремонно пожертвовал им. А в довершение, зачистил ликвидатора. Считаю, что дело «Валютчика», больше, не представляет оперативной перспективы.

– Не понимаю одного, почему надо было так рисковать, добывая документы здесь, а не предоставить их агенту при инфильтрации, – медленно произнёс Андропов, как будто, озвучивал мысли вслух.

– Так его, или как вы предположили – ЕЁ, никто, никогда не видел, даже, как утверждает наш источник, собственные хозяева в ЦРУ. И это его гарантия, его защита. Он устраняет всех, кто может его опознать.

– Согласен, – кивнул Андропов.

– И ещё, – продолжил Федосеев, – ко всему сказанному: есть некоторые, не прямые факты, указывающие на активизацию Ньюмана. Во-первых: ещё в пятидесятых годах, когда из разных источников начали просачиваться сведения о Поле Ньюмане, наша агентура, провела несколько акций по вскрытию этого агента. Но вскрыть его так и не удалось. А в ходе подготовки, первичного сбора информации, и их сопоставления, обнаружили, что в конце войны, в тех местах, где действовал Пол Ньюман, там же, или по близости, служил и Ричард Хелмс. И даже когда они никак не могли, даже теоретически пересечься, все награды и поощрения Хелмса, синхронизировались с успешными акциями этого шпиона. Это косвенно, но подтверждает факт того, что куратором Пол Ньюмана является Ричард Хелмс. А во-вторых, это вытекает из первого, сейчас Хелмс не при делах ЦРУ. Его отправили в почётную ссылку, послом в Тегеран. Но, именно в начале ноября прошлого года, Хелмс, без вызова из Госдепа, тайно приезжал в штаты. И именно на этот период указывает наш источник в Вашингтоне, как на начало активизации Ньюмана.

– И как же мы будем искать этого Ньюмана? – спросил Андропов.

– Давайте рассуждать логически, – вступил в разговор Мальцев. – Мы имеем информацию, что в Израиле появился некий «Феномен, Предсказатель, Провидец, Пророк», как хотите, так и зовите. По их документам он Александэр Нойман. Израильтяне, как обычно, с большим успехом, „замучили” своего очередного «Пророка», не поверив, первоначально, в его пророчества. А в ЦРУ поверили, … и в его предсказания поверили, … и в Воина поверили. Вот и возбудились, сразу. Что Нойман сказал о Воине: «… он, как и я, должен противостоять возможностям Феномена, и не позволить ему возвыситься над «Создателем». В ЦРУ плевать хотели на «волю Создателя», их интересует информация, а точнее, сверхинформация о будущем. И они желают её получить… во что бы то ни стало… получить! Вот и зашли, с самого главного „козыря”, с Пол Ньюмана. И, получается, у Ньюмана две главные цели: – первое, это защита Феномена от Воина, а точнее, ликвидация Воина, – вторая, это контроль за Феноменом, вплоть до его эксфильтрации, пусть даже, принудительной эксфильтрации. В крайнем случае, уничтожить обоих.

– Получается, на Западе, имеют гораздо больше нас информации, кто такие Воин и Феномен. На столько больше, что уверенны в успехе миссии Ньюмана, – толи спросил, толи констатировал факт, председатель КГБ.

– В этом я даже не сомневаюсь.

– Вы так спокойно об этом говорите, – сказал Андропов. В его голосе, присутствующие почувствовали, что председатель теряет остатки хладнокровия.

– Но не настолько больше, что бы сразу перейти к активным действиям. Скорее всего, им известны некоторые признаки Воина и совершенно недостаточно информации о Феномене. Иначе бы они прислали к нам не специалиста по «…иди туда, не зная куда, найди то, не знаю, что…», а сразу бы выслали группу „вербовщиков” или „эвакуаторов”. В послании от источника из Тель-Авива, сказано, что у нас только краткая выжимка из полной картины. Переслать весь материал целиком, в тот момент, не представлялось возможным. А сейчас, тем более. Информация о Ноймане расползлась по Миру, и теперь все, кто хоть как-то имел доступ к материалам, находятся под плотным, постоянным контролем. У меня есть предложение. Необходима заброска в Израиль нашего человека, с целью легального…, подчёркиваю – легального контакта с нашим источником.

– Но срочно, экстренно, такие операции не делаются! – едва не выкрикнул председатель. – Вы предлагаете явную авантюру!

– Никакой авантюры. Я предлагаю себя. У меня ведь есть паспорт гражданина Израиля. Источник знает меня лично, так, что не придётся проводить сложную процедуру идентификации. А то, что против меня ведётся следствие, так: – во-первых, прошло более восьми лет, и я не думаю, что до сих пор нахожусь в „розыскном листе”, – во-вторых, если и нахожусь, то далеко не в начале списка. А процедуру инфильтрации, можно провести через Иорданскую границу. Я знаю нескольких вождей племён, которые за небольшие деньги проведут меня через границу с великими почестями.

– Авантюра, товарищи офицеры. А-ван-тю-ра-а, – заключил председатель КГБ, и подняв взгляд на Федосеева, закончил: – Но другого пути и я пока не вижу. Иван Сергеевич, а вы как считаете?

– Я согласен с Георгием Ивановичем. Надо ехать в Израиль. К первоисточнику, так сказать.

Андропов глубоко вздохнул, как бы обдумывая и принимая важное решение. Не в первый раз, вот так, он принимал решение, сидя рядом с человеком, которому завтра идти на верную смерть. «И не известно, что проще, поднимать роту в атаку на пулемёты, или принимать такое решение…» – подумал Андропов.

– Ладно. Иван Сергеевич, подготовьте необходимые документы мне на подпись. А Владимира Александровича, я сам поставлю в известность… в части его касающейся.

– А как быть с операцией «Валютчик».

– Заканчивайте. Пусть смежники дальше занимаются. Но наработки им не передавать, и информацией не делиться. Пусть роют сами. Приставьте к ним какого-нибудь, нашего толкового оперативника, проинструктируйте его как следует, и пусть надзирает, как бы смежники чего лишнего не нарыли.

Председатель КГБ, окинул взглядом своих собеседников, прокручивая в памяти весь разговор, как бы не упустить детали, или чего важного. И припомнив все детали, разложив всё по полочкам, сказал:

– Георгий Иванович, на этом вы свободны, а вы, Иван Сергеевич – останьтесь. –Надо уточнить детали операции.

Жора, в приподнятом настроении, выходя из кабинета председателя КГБ, походя, прихватил из вазочки горсть сушек. Сказывалось хулиганское детство и юность.


Биографическая справка:


Мальцев Георгий Иванович, родился в городе Ростов-на-Дону в 1939 году, русский. Лишился матери в конце ноября 1941 года, во время первой „восьмидневной” оккупации Ростова. Отец погиб под Ржевом весной 1942 г. Воспитывался и рос в Казахстане в приёмной еврейской семье. После войны сбежал из приёмной семьи, самостоятельно вернулся в Ростов, беспризорничал, пока не попал на „воспитание” к офицеру госбезопасности. Далее:

С октября 1955 г. – срочная служба в погранчастях, на Таджикско-Афганской границе. Во время службы проявил способности к изучению восточных языков. Направлен на курсы спецподготовки.

1956-1957 гг.– годовой курс спецподготовки. По окончании курса, знание языков: Идиш, Иврит, Казахский и Таджикский – в совершенстве. Фарси, Арабский и Турецкий – на уровне бытового общения. После окончания спецкурса присвоено первое офицерское звание – лейтенант КГБ.

1957-1959 гг. – Высшая разведшкола КГБ СССР. По окончании старший лейтенант КГБ.

1959-1962 гг. – первая спец командировка (Иран, Ливан, Палестина, Израиль).

1963-1965 гг. – инструктор на спец курсе школы подготовки кадров для КГБ при СМ Казахской ССР, гор. Кустанай. Капитан КГБ.

1965-1966 гг. – вторая спец командировка (Израиль).

1967 г. – офицер оперативного отдела УКГБ в Южно-Уральском ВО.

С ноября 1967 г. – старший оперуполномоченный 2-го отдела ВГУ КГБ СССР. Майор КГБ. С 1974 г. подполковник КГБ.

Семейное положение: не женат, детей нет.

Глава 5


18 января 1975 года, 18:00.

Московская обл., г. Химки, ул. Победы, д. 2, квартира Верховцевых.

Я, Зайка и Жека, договорились встретиться на улице, перед домом Верховцевых. Когда я подходил к Светкиному дому, Жека уже топтался в проходе между домами, укрывшись от ветра и метели.

– Принёс? – озабоченно спросил меня Жека.

– Да.

– Покаж.

Я вынул из портфеля одну из бутылок. Жека удовлетворённо заулыбался.

Зима. Снег лепит крупными хлопьями, ветер несёт эти хлопья вдоль по улице. «К вечеру занесёт, – подумал я, – завтра поутру вокруг павильона чистить придётся. А Зайки всё нет. Надо было Зайку, у её дома встретить и проводить».

– Идём! – скомандовал я.

– Куда?

– Зайку встретим.

Мы пошли по улице навстречу Зайке.

Наша тонкая и высокая подружка, ссутулившись, преодолевая напор ветра, шла навстречу. Я передал Женьке портфель и завёрнутый букет.

– Держись, – я предложил Зайке руку, и она, как за спасательный круг, ухватилась двумя руками.

Мы последние, кто пришёл к Верховцевым. В квартире уже были, Дюша, Алина и ещё одна девушка. Ну и, конечно же, Света и её мама, как все называли её, тётя Даша. Красивая, молодая женщина. Если бы не знал, что она мама Светы и Алины, то подумал бы, что она тоже одна из сестёр Верховцевых. А вот неизвестная мне девушка по-настоящему взволновала меня.

Высокая, стройная, длинноволосая, слегка рыжеватая шатенка. Вот это красота! Девушка была невероятно красива – какой-то даже страшной, чуждой красотой! Рыжевато-тёмнорусые волосы обрамляли лицо с идеальными чертами и огромными серо-зелёными глазами. Пухленькие алые губки звали к поцелуям, а милая улыбка заставила бы растаять сердце любого мужчины, если только он не импотент и не трансвестит. И это при абсолютном минимуме косметики! А что будет, если она раскрасится?! Я недоверчиво помотал головой – НЕТ! не бывают такими красивые девушки! Не бы-ва-ют! И даже непонятно, чем она ТАК цепляет – ну, красивая, да! Но почему даже дыхание перехватывает от взгляда на неё?! Вначале я удивился, а потом понял: совершенство тела – это не просто так. Это не для красоты. Красоту видим мы, люди разумные, то есть гомо сапиенсы. А вот для Природы – красота, это уже совсем другое. Кто у нас самый быстрый, самый красивый, самый опасный? Волк, Тигр. Леопард. Пантера. Кто скажет, что они некрасивы, – то, пусть первый бросит в меня камень. Так вот: Природная красота – означает и высшую функциональность. То есть в красивом и здоровом теле человека имеются: хорошо развитые, крепкие мышцы, здоровые сосуды, исправно снабжающие эти самые мышцы здоровой кровью, и самое главное – великолепно развитая система передачи сигналов от мозга к тем самым мышцам. Система, которая проводит сигналы чуточку быстрее, чем у нормального человека. А что это значит? Значит это, что красивый человек имеет более высокий индекс выживаемости, так как он быстрее, сильнее, выносливее обычного человека!

В одно мгновение наши взгляды встретились и примагнитились друг к другу. Время, перестало для нас существовать. И это не прошло не замеченным для Зайки.

– Миша, помоги, – одёрнула меня Зайка.

Ненавязчивая просьба Зайки, вывела меня из ступора. Я принял от неё пальто и тихонько спросил:

– Кто это, я её не знаю?

– Это Настя Ястреб-жем-ская, – по слогам выговорила Зайка, – учится в нашей школе в десятом классе. И мы вместе ходим в музыкальную школу. Все её Ясей зовут, даже учителя, это что-то среднее между Анастасией и её труднопроизносимой фамилией. Да и она не любит когда её по фамилии называют.

– Мишáнька! А можно я разверну! – это Светик ухватилась за плотно завёрнутый букет. Зима, всё же.

– Да, конечно!

И началась раздача слонов… то есть …подарков.

Под шелест и шебуршание разрываемой бумаги на свет явился шикарный букет из двадцати пяти нежно-розовых чайных роз. Дружное – Ах! – вырвалось из всех женских уст.

Букет торжественно был водружён в центр большого овального стола, монументально стоящего в центре гостиной, обставленной в классическом стиле. Память реципиента подсказывала мне, что я здесь уже бывал, но… Но, вернёмся к раздаче слонов. После того, как охи, ахи и прочие вздохи, по поводу шикарного букета улеглись, а Женька и Зайка подарили, каждый, от себя по книге, я достал из портфеля очередной свой козырь: альбом АББА Ватерлоо 74. Это был контрольный выстрел. Точка.

Наконец, когда восхищения подарками закончились, мы стали рассаживаться за стол. Света села во главе стола, справа от Светы села мама, рядом с ней Алина. А я оказался междуЖекой и Зайкой. Напротив опустилась на стул слегка озабоченная Яся, которая упорно не поднимала взгляд на меня. Похоже, она единственная сейчас думала не о салате и, даже не о бутылке полусладкого, что торжественно, в ведёрке со льдом, выставила на стол Светкина мама – тётя Даша. Я взял инициативу в свои руки. Встал, возложил руку на запотевшую бутылку и уточнил у тёти Даши:

– Позволите мне?

Шурша, содрал серебристую фольгу. Под перекрестьем заинтересованных взглядов раскрутил тугую проволоку. Теперь, главное, не выстрелить в потолок – это убьет вкус шампанского. Тихонько поворачивая то вправо, то влево, постепенно выдавливаю вверх тугую белую пробку. Улыбаюсь Свете – та, аж губу прикусила, переживая за мои старания.

Лёгкий хлопок знаменует победу. Из горлышка выдыхается дымок. Лью пенящуюся струю сначала Свете, затем, в фужеры мамы и Алины, потом по кругу.

Оглядываюсь – все смотрят на меня. Ну что ж, мне не сложно:

– Светик, дорогая наша подруга, я поднимаю этот бокал за тебя. – Взглянул одним глазом на неё сквозь пузырящееся живым блеском шампанское. – За наше уходящее детство, что оставило на память о себе дружескую любовь и общую память. За предстоящие годы – наверное, самые лучшие годы жизни. Найди себя, найди свою любовь и будь счастлива! За тебя, Светочка!

Загадочно мерцая гранями, дружно сдвинулись бокалы. Тонко запел о чем-то далёком и желанном хрусталь, влажно блеснули потемневшие глаза именинницы. Я ещё раз отсалютовал ей.

«Пусть будет счастлива, пусть!» – С этой мыслью я вдохнул сладковатый, напоминающий о цветении липы, запах и, почти не чувствуя вкуса, опустошил за три недлинных глотка свой бокал. Вернул фужер на место и провозгласил:

– А теперь на сцену приглашается месье Оливье!

Спустя минут двадцать, когда все насытились по первому кругу, я ощутил какую-то неправильность, витающую над застольем. Сидеть и поглощать всухую закуски, не для меня…

Помучившись ещё немного, я встал и, с трудом протиснувшись мимо Зайки, приблизился к Светкиной маме и Алине, тихо шушукающимся между собой.

– Тётя Даша, а я ведь с повинной пришёл, – негромко сказал я, и украдкой посмотрел на Алину.

В глазах мамы и дочери заполошной стаей промелькнула череда разных предположений, одно крамольнее другого. Мама слегка побледнела, а Алина – внезапно начала заливаться краской.

– Нет-нет, – взмахнул я руками. – Всё не настолько страшно, как вы подумали.

Мама фыркнула и быстро отвернулась, подавляя ухмылку, а Алина, сжала губы, так, что её пухлые губки вытянулись в тонкую ниточку.

Я пообещал себе подумать об этом позже и быстро продолжил:

– Я тут с собой… принёс, две бутылочки шипучки, …слабенькой. Но, вот что-то мне кажется, что пытаться распить их за вашими спинами будет неправильно.

Глаза у Жеки, исподтишка прислушивающегося к нашему негромкому разговору, испуганно округлились.

– Давайте я вам отдам, а вы сами решите, кому, сколько и когда наливать?

– Неси! – решительно сказали мама и Алина хором, и засмеялись, глядя друг на друга.

Я склонился к портфелю и извлёк оттуда две бутылки «Керисак Брют Сидр Роз». Вдоль стола прокатились смущённые смешки.

– Недурственно, – оценила Светкина мама, забирая ёмкости.

А Алина зловредно, словно мстя за короткий испуг, тихонько, мне на ухо, ввернула:

– Боишься выглядеть глупо?

– Потому и сдаю, – шепнул я Алиночке.

Она изогнула брови домиком, а потом с ехидцей добавила:

– В твоём возрасте, это нормально, иногда глупо выглядеть.

– Но вот не по этой причине, – и я легонько прищёлкнул указательным пальцем по горлу.

– Так… – Светкина мама повертела в руках одну из бутылок. – А как бы…?

– Давайте я…

Мама подхватилась к серванту и вернулась с двумя хрустальными бокалами «Маргаритка».

Я распаковал одну бутылку, содрал с горлышка серебристую фольгу, откупорил, наполнил бокалы Светкиной маме и Алине, а потом сел на своё место, стараясь не встречаться с полным укоризны взглядом Женьки.

Мама и дочь осторожно понюхали. Переглянулись. Выпили по глотку. Переглянулись ещё раз. Добавили по глотку, довольно сощурились и опустошили бокалы.

«Прямо синхронное выступление какое-то, – подумалось мне. – Хорошо спелись, как подруги».

– Разливай, – скомандовала мне мама Светланы.

Неловкая пауза, возникшая за праздничным столом – растворилась, исчезла сама собой. Как и напряжённость, витавшая в воздухе, толи от присутствия мамы, толи из-за отсутствия расслабляющего фактора… Тосты и здравицы посыпались как из рога изобилия. Через двадцать-тридцать минут застолья, всем захотелось танцев.

Большой овальный стол был сдвинут в сторону, всё лишнее убрано. Дюша, как заправский Ди-джей, (Ой! такого слова они ещё не знают), суетился у Панасоника. Большой такой музыкальный центр с двух кассетной декой и массивными колонками по бокам, вызывал неописуемый восторг у присутствующих. Но не у меня. Я слушал музыку и аудио книги, смотрел видео из маленькой-премаленькой флешки, засунутой в автомагнитолу, которая сто очков вперёд даст всем подобным аудио монстрам.

Репертуар у Дюши не меняется, как я помню ещё по деревенскому походу, первой и неизменной композицией был бессмертный хит The Beatles «Yesterday». Первой моей мыслью было: «мальчиков явно маловато». Пока я решал, кого пригласить, в ближайших претендентках остались только Алина и Яся. Свету, конечно же пригласил Дюша, Жека, (истинный друг, меня понимает, как никто!) пригласил Зайку, а тётя Даша – мыла посуду на кухне. Честное слово, первой пригласил бы её. И так: Алина или Яся, хоть монетку кидай. Но тут Алина, только одним взглядом, указала на Ясю. Спасибо! Моя дорогая, моя любимая, спасибо! Этот наш диалог не заметил никто, кроме Яси. Но суть, глубинную суть нашего диалога, она не поняла. Я протянул девушке руку и она, скромно опустив вниз глазки, слегка отвернув в сторону голову, плавно протянула мне левую руку. Яся, девушка высокая, да ещё в туфельках на весьма высоких каблуках, а я, только в домашний тапочках. Вот, мы и получились примерно одного роста. Мои руки легли на гибкую, тонкую, но упругую талию. Яся сложила руки у меня на плечах так, что её локотки предусмотрительно прикрывали высокую грудь девушки. Девушки, в таком возрасте, это сплошная эрогенная зона. Любое прикосновение к их телу, не зависимо от места прикосновения, вызывает в них такой фонтан эмоций, что противостоять такому напору чувств не каждая сможет. Я это понимал, и проявил всю нежность и деликатность, но, как нам показалось, танец длился целую вечность. И какое было облегчение, когда умолкла музыка.

Натанцевавшись вволю, гости, и хозяева потянулись к столу, к напиткам. Вечер удался, но не закончился…

Квартира Верховцевых, это четырёхкомнатная сталинка. Гостиная, самая большая комната в этом храме жизни успешного и удачливого адвоката. Две спальни и кабинет, а кухня, она же столовая, лишь немного уступала в размерах гостиной.

После танцев, между гостиной и кухней образовалось некое подобие броуновского движения. Кто-то тянулся к графину с клюквенным морсом, кто-то к трёхэтажной вазе с пирожными эклерами и корзиночками. И в этом хаотическом движении, я оказался как-то рядом с тётей Дашей и Алиной.

– Мишенька, – сказала Светкина мама, тихим и ласковым голосом, глядя мне прямо в глаза, – мне Алина всё-всё рассказала. Спасибо тебе за Светку и за Алину. Теперь я точно знаю, что настоящие мужчины ещё существуют.

Я вопросительно посмотрел на Алину. А та, только, с извиняющимся видом, пожала плечами. Что бы значило это «всё-всё». И тут я вспомнил её, Алинкину, зловредную реплику: – «в твоём возрасте, нормально, глупо выглядеть», и…

И тогда я, нежно пропустил свою руку под ручку Тёти Даши, и вкрадчиво сказал:

– Тётя Даша, ну раз вам известно теперь – «всё-всё», то разрешите мне называть вас Мама, – я сделал маленькую паузу, что бы взглянуть на реакцию Алины, – Даша.

Алина стиснула зубы, и из подтишкá, показала мне кулак. Воспользовалась тем, что мама Даша, стояла к ней спиной. А мама Даша так расчувствовалась, её глаза стали тёмными и влажными. Она прижала меня к себе, и тихонько, шёпотом, только мне, сказала: – «Да, конечно».

Замечательная из неё тёща выйдет, повезёт же кому-то.

Оторвавшись от этих „телячьих нежностей”, я огляделся и увидел, что в гостиной только Жека и Дюша возились около магнитофона, а в комнату Светы приоткрыта дверь. А оттуда, доносятся, до боли знакомые звуки мелодии АББА.

– Уединились, девочки, – сказал я, когда вошёл в комнату Светы, – а можно, вашу чисто девчачью компанию, немного разбавить.

– Мишáнька, ты лучший! – Светочка, лёгкая как бабочка подскочила ко мне, толи она была пьяна, толи перевозбуждена событиями сегодняшнего дня. – А мы тут твой подарок обновляем. Песня Ватерлоо у меня есть, только на плёнке, качество у неё никудышнее. Но это же, весь альбом… Такой! … Такой! … Такой, замечательный!

И Светочка обвила мою шею руками, решительно притянула к себе, и поцеловала, смело, сочно, прямо в губы.

– О-оооо! – донеслось в три голоса. Это Алина присоединилась к „честнóй компании”.

– А Светка, ещё, и на фоно подобрала эту песню, а Яся так замечательно поёт… – провокационно высказалась Алина, – Настя спой. Пожалуйста.

Тут ко мне пришла крамольная идея, но об этом позже…Для начала послушаем Ясю, ну и Светочку, конечно же.


«Мy, my, at Waterloo Napoleon did surrende…»


Пели девушки замечательно, а у Яси голос, ну вообще, от Анни-Фрид не отличишь.

– Замечательно! Браво! – после первых же аккордов к нам, слушателям, присоединились все, и мальчики, и даже мама.

Предела восторгам не было конца. И я решился…

– Светик, у тебя найдётся тетрадь, или чистые листочки в нотную линеечку.

– Это ты о нотной тетради так говоришь, – музыкальные девочки прыснули от смеха.

– Вот, держи, – Светлана дала мне альбом со своего стола, – а зачем тебе.

– Пока не знаю, что у меня получится, но можно мне остаться наедине, на несколько минут.

– Ну да, располагайся. Не будем тебе мешать. – Девочки, похихикивая, вышли из комнаты.

Светкина комната. Царство «Снежной Королевы», всё белое, и стол, и стулья, и две белые кровати, застеленные каждая белым покрывалом, и обои тиснёные искристо-белые с серебристыми снежинками и звёздочками, и даже пианино было белое.

Я остался один. Сосредоточился. Что вызвать, и самое главное, где… Ну что ж, начнём: Первый запрос: «Музыкальные печатные издания в СССР. Список». Ого! Я не ожидал, что их сколько. Выбрал наугад. Пролистал. Не то… Беру следующее. Пролистал. И тут, я обнаружил очень интересную статью, отзыв на публикацию в номере… за 1977 год. Второй запрос: «Журнал „Кругозор” номер 5 за 1977 год» Пролистал. Ес! Дальше дело техники переписать ноты в нотную тетрадь, ну и текст, само собой разумеется. Пару минут и всё готово.

– Светик, вот, освоишь, – я протянул девушке тетрадь.

– Что это?

– Это ноты и текст песни из какого-то американского мюзикла, – приврал я. – В одном иностранном журнале видел.

– …?

– Ну, что вы так подозрительно смотрите. Попробовал потренировать свою зрительную память.

– Как на уроке истории?

– Хватит расспросов. Посмотрите, попробуйте. Хотелось бы знать, что у меня получилось?

Девушки столпились у пианино, Света нажала на клавиши, и… с первых же аккордов полилась незабываемая мелодия: «Dancing Queen». Да, … я „скачал” им АББу. Которая будет написана только через два года. И впервые будет исполнена на свадьбе Шведского Короля. Ну да, немного приврал, но как забавно будет девушкам услышать свеженький хит в исполнении АББы, тот, который они уже хорошо знают.

Гости, то есть мы, расходились уже ближе к одиннадцати. Все мы, в принципе живём на одной улице, кроме Алины, но она сейчас к себе домой не поедет. Всё-таки, этот дом, это её дом. Пока мы одевались, прощались, а девочки расцелóвывались, Алина уловила момент, втянула меня в кабине отца и, прижавшись ко мне всем телом, прошипела:

– Мишка! Противный мальчишка! Если я тебя завтра с утра у себя дома не увижу, порву… На тряпки пущу, не задумываясь о последствиях. Всё, иди, – и быстро чмокнула меня, прямо в губы.

В этот момент мне в руку легла какая-то маленькая штучка. Выйдя на улицу, я посмотрел, это был плоский ключ от „английского замка” с брелком в виде маленького серебряного сердечка.


18 января 1975 года, 22:45.

Московская обл., г. Химки, перекрёсток проспекта Мира и ул. Победы.


– Мишка! Ты что, богатеньким Буратино стал? Откуда такие подарки для Светки.

Жека, возбуждённо вцепился в меня, когда мы проводили Зайку и Ясю по домам.

– Работаю я, Жека. И зарабатываю нормально.

– Да ладно! – удивлённо произнёс мой друг. – А я смогу? Мишка, возьми меня с собой.

– Если будешь работать как в дежурство по классу, то фигу с маслом ты заработаешь. Не возьму.

Жека насупился. Дальше, мы шли молча. У самого подъезда, я остановился, внимательно посмотрел на Жеку.

– Если ты серьёзно и ответственно будешь работать, то я поговорю о тебе. Но ничего не обещаю.

19 января 1975 года, 14:45.

Московская обл., г. Химки, павильон «Пиво-Воды».

– Мишка! Мишенька!, – Зина увидела меня входящего в павильон и хотела прямо из-за прилавка броситься ко мне, но в очереди было ещё два посетителя. – Дверь закрой, поставь санитарный час, – сказала она, а сама вся светилась.

Через три минуты последний посетитель был отоварен, сидел за столиком, и лакал своё пиво.

– Мишенька! – глаза Зины налились слезами, к горлу подкатил комок, так, что больше она ничего не смогла произнести.

Зина так расчувствовалась, что нормально ни рассказать, ни объяснить, не могла. Из её сумбурного и эмоционального рассказа, я понял: на следующий день, после нападения и убийства Валютчика, к Эдику домой пришли с обыском. До этого, Эдик, весь день просидел, точнее, пролежал дома. Вошли грубо, в дверь даже не звонили, а просто взломали. У Эдика, с перепугу, действительно сердце прихватило. Так, что ОБХССники даже обыск толком провести не смогли, пришлось скорую вызывать. Врач, как только осмотрел Эдика, сразу, безоговорочно, госпитализировал больного. Старший следственной бригады пытался препятствовать, но врач, так красочно нарисовал перспективу, что пришлось согласиться. Дальше обыск проводили без Эдика. Но всё равно ничего не нашли. А как увидели свёрток с календариками, старший аж побелел весь, и сгоряча произнёс: – «Как теперь отчитываться будем». Так и ушли, без ничего. Но Эдик серьёзно в больницу попал.

– Миша! Мишенька… – Зина, и плакала, и радовалась, и обнимала меня…– Я так тебе благодарна, так… так… – дальше Зина не могла говорить, она просто уткнулась мне в грудь.

Через полчаса, а может и больше, водопад избытка чувств у Зины уменьшился до умеренного, приемлемого состояния. Из посетителей остались только самые стойкие забулдыги, и, что бы они нам не мешали, Зине пришлось опять их отоварить. Теперь можно было поговорить спокойно.

– Зина, я временно забрал у Эдика всю его „фарцовку”, и мне бы не хотелось попасть под подозрение ментов. А меня с Эдиком можно связать только через работу у тебя. По этому, я пока не смогу здесь работать.

– Да, я понимаю, – всхлипнув, проговорила Зина.

– И ещё, ты тоже на подозрении у ментов. По этому, ты тоже пересмотри свой „гешефт” и не держи „неучтёнку”, ни здесь, ни у себя дома.

– Совсем свернуть не получится, – грустно вздохнула Зина, – Я должна регулярно „отстёгивать” начальнику ОРСа.

– Ты не уловила главного, чтобы „неучтёнку” не нашли ЗДЕСЬ!

– А как так, не держать здесь…

– А вот…

И я рассказал схему оборота и хранения „неучтёнки”, известную мне из фильма „Гений” с Абдуловым в главной роли. Фильм снимут в 90-е годы, но я то, его уже видел.

– Потребуется некоторое техническое переоснащение и прилавка, и установки для розлива пива. Но всё это выполнимо, главное ИДЕЯ. И ещё, – добавил я, – тебе нужна посудомоечная машина. Потому, что, ты половину времени тратишь на мытьё стаканов, бокалов, тарелок и другой посуды. А если начальник ОРСа хочет иметь…, то пусть напряжётся, и достанет и переоснастит эту торговую точку. Да и другие тоже, по образцу и подобию.

– Мишка! Ты гений!

– Нет, не я. Я только подсмотрел это… неважно где… главное – ИДЕЯ!

Последний забулдыга допил своё пиво и я, выпустив его, закрыл за ним дверь.

– У меня есть знакомый парень, просится помочь с трудоустройством. Может, возьмёшь его на испытательный срок. Только, прошу тебя, веди с ним строго, в нём лени и ребячества, аж из ушей прёт.

– Ой! Мишенька! А как же я без тебя! – запричитала Зина.

– Зина! Я ведь не на совсем ухожу. Я заходить буду, каждый день, но как посетитель. А если начнёшь модернизацию, то я обязательно помогать буду. Так как, приводить парнишку.

– А он крепенький?

– Конечно. Я бы хилого не порекомендовал.

– Приводи, приводи. Только ты и сам заходи. Родненький!

– Родненький? Зина! Мы знакомы, всего две недели.

– Ой! И правда. А мне показалось, что целая вечность.

– Зина, а Эдик, в нашей городской лежит.

– Да.

– Сегодня, сегодня же, обязательно к нему схожу. Вечером, в часы приёма. Ты если, что передать хочешь, давай.

– Ой, правда! Я сейчас… – и Зина метнулась в подсобку.


20 января 1975 г., 08:30.

Московская обл. г. Химки, ул. Победы, д. 5.


По утрам из всех дворов, подъездов домов, как по команде выскакивают, высыпают, выходят, выползают, ну, что ещё можно сказать, короче перемещаются школьники и школьницы разных возрастов, от мала до велика. И никто их не сопровождает, не ведёт, а тем более не везёт в школу. В эти годы, ученик, подъехавший к школе на папином личном автомобиле, исключительная редкость. А для школьных сплетников и сплетниц повод пошушукаться, посплетничать, будет на долго. И такой ручеёк учеников и учениц, спешит, тянется от всех жилищ до самой школы, переходя из ручейка в речку, в реку, в бурный, кипящий поток у школьного крыльца. А в дверях, буйная, весёлая толчея, сносящая, сбивающая с ног любого стоящего на пути этого потока.

Мой дом угловой, одним крылом находится на проспекте Мира, загибается под прямым углом и два подъезда идут вдоль улицы Победы. Мои окна как раз выходят на улицу Победы. Ой! Увлёкся! И так!

Я вышел из двора на улицу Победы, осмотрелся. Видно привычка осматриваться пришла ко мне от „капитана Петрова”, зашита, так сказать, в подсознание. Ни Зайки, ни Жеки не видно. Жду не больше трёх минут. Так у нас негласно заведено. Если за это время никто не вышел, иду один.

– Здравствуй, – прозвучал незнакомый голос.

Голос девушки, или девочки, прозвучал как-то снизу. Мы все, великорослые старшеклассники, не всегда замечаем не высоких школьников, особенно младше нас классом.

– Здравствуй, – в ответ поздоровался я, ещё толком не понимая, кто передо мной.

– Ты меня не узнал, я Лея. На прошлой неделе ты за меня заступился…

– А Лея. Помню, помню, – не дал я девочке договорить. Да я вспомнил: Вялый, Лея, Пузырь…

– Ну, что Вялый больше не приставал.

– Не а.

Так, время ожидания вышло, больше никого не жду.

– Пошли, что ли, если ты в школу.

– А куда же ещё.

И рядом со мной зашагали длинные худые ноги в толстых рыже-коричневых шерстяных колготках и коротких полусапожках, явно на размер больше. Лея, помню, одноклассники зовут её Мелкая, это видно от фамилии. Потому что, по сравнению со своими одногодками, она не очень-то и маленькая, думаю, выше среднего роста. А ведь ещё вытянется. В её возрасте девочки как раз очень быстро растут. Сколько ей сейчас, двенадцать или уже тринадцать. Хотя выглядит немного взрослее.

– «А она не очень-то тепло одета», – подумал я.

Короткое серо-голубое пальто, из которого она выросла, наверное, ещё в прошлом году. Вон из-под полы пальто виднеется подол школьного платья. Да и рукава коротковаты. Вязаная шапочка коричневого цвета, без шарфика и рукавичка всего одна на левой руке. А сейчас градусов десять-двенадцать будет, ещё ночной мороз не утихомирился дневным солнышком.

– Тебе не холодно, одень, хотя бы вторую варежку, – сказал я.

– А, – махнула Лея рукой, – потерялась где-то, да я привыкла уже.

Я стянул с правой руки свою кожаную перчатку с меховой подкладкой.

– Одевай, погрей руки, – сказал я тоном, не предусматривающим возражения.

Маленькая ручка девочки нырнула в огромную полость моей перчатки, и на её лице, на мгновение, возникла блаженная улыбка. Я потянул за ручку ранца, висящего за спиной у Леи. Тяжёлый, очень…

– Не надо, – смущённо проговорила она, – нас не правильно поймут.

По, негласному правилу школьников тех лет, нести за девочкой портфель, это равносильно признанию в любви, или как минимум претензия на отношения.

– Да мне плевать, как нас поймут, – и я потянул ранец с худеньких плеч девочки. – А если хоть кто-нибудь, попытается хоть слово сказать, отправляй всех к Бошу, за пояснениями. А я объясню…

Лея не возразила, а только опустила голову вниз, так, что бы скрыть, спрятать от меня довольную улыбку.

Дошли до Ленинского проспекта, повернули к школе. Тут меня под руку подхватила сильная но, в тоже время и нежная рука. Тузя. Её только не хватало.

– Что, Мишенька, новая подружка появилась, не мелковата ли?

– В самый раз, на вырост.

– А за меня, вот, портфель, никто и не носит.

– А как же студентик твой.

– Был, да отставку получил, породой не вышел.

– Ну, хочешь, я и твой саквояж понесу.

И, Тузя, ни секунды не раздумывая, всунула свой портфель в мою руку. А сама, лихо, перескочив к Лее, подхватила её под руку.

– Ты кто? – вполне дружелюбным тоном спросила она. – Зовут как?

– Я Лея. Маликова. Из класса Тыковки.

– А… Мелкая. А я Наташа…Туссеннен. Ты к этому коварному искусителю не клейся. У него строгая надзирательша имеется. Как заметит вас вместе, враз причёску попортит.

– А я тоже за себя постоять могу.

– Ты? Ну, Маленькая, ты молодец…

Никогда бы не подумал, что Тузя может быть такой… такой добродушной, такой общительной, такой лёгкой.

– Ладно, не унывай, вместе от надзирательши отбиваться будем.

Нас обгоняли, обступали другие школьники, поток становился всё плотнее и плотнее, и мне пришлось пропустить моих попутчиц немного вперёд. Дальнейший их разговор я мало слышал. А, войдя в школу, я вообще их потерял из виду. Разделся, переобулся в сменку, поднялся из раздевалки на первый этаж. А в руках, кроме моего, ещё два портфеля. У нас первый физика, мне на третий этаж, а где же сейчас класс Мелкой. Тут, сзади, что-то мягкое, тёплое и уютное, скользнуло по моей руке и ухватилось за ручку портфеля, а вместо него мне в руку легла моя перчатка. Лея!

– Спасибо, – тихонько проговорила девочка.

И я невольно взглянул в её глаза. Тёмно-карие, почти чёрные глаза, смотрели на меня с таким восторгом, с таким обожанием, что даже взгляд и ласки Алины, не идут ни в какое сравнение с обворожительной улыбкой этой девочки. Её тихое: – «Спасибо», – ещё несколько минут звенело у меня в голове.


20 января 1975 года, 14:35.

Московская обл., г. Химки, Ленинский проспект, д. 7.


… На выходе из школы меня поджидали трое. Вялый, с неизменной сигаретиной во рту и два прилипалы из местной шпаны, но уже возомнившие себя центровыми.


– Бош! Подожди.

Я остановился. По внешним признакам ничего не предвещало пакости с их стороны, само добродушие.

– Чего?

– На тренировку с нами сходить не хочешь.

– Нет.

Такого ответа Вялый не ожидал, и затормозил, не зная, что сказать дальше. Да… скуден ум у гопоты. Я повернулся, что бы уйти, но…

– Бош! Подожди. Тебя сам „Сэн-сэй” к нам в качалку пригласил, прояви уважение.

– Где ваша качалка?

– А… – Вялый задумался, – в бывшем здании старой третьей школы.

– Так там же ремонт.

– Это в главном здании ремонт, а во дворе пристройка, она наша.

– Чья это „ваша”.

– Ну… очень серьёзные люди, занесли… куда надо, и на время ремонта спортзал наш.

– Ладно. Я прямо сейчас не могу. А вот после шести, на пару минут – зайду. Так годиться?

– Гы-ы… Лады. Заходь… Знаешь где… Вход с Чкалова, дом одиннадцать.

– Найду. Ну, пока. Я пошёл.


20 января 1975 г. 15:07.

Московская обл. г. Химки, станция Левобережная.


От станции Химки до Левобережной всего один перегон, через мост, всего три минуты в пути. В 1975 году это просто выложенная бетонными плитами железнодорожная платформа с двумя перронами, на Москву, и от Москвы. Переход с одной стороны на другую, в конце платформ, узкие асфальтированные дорожки, ведущие через пути. Скоростных поездов тогда ещё не было, но всё равно, надо быть внимательным и осторожным.

От платформы, узкая дорожка вела через низко растущие заросли ивняка и ольхи к улице Нахимова. Кое-где, свечками торчали вытянувшиеся молодые берёзы. Дом четырнадцать нашёл сразу, он вообще первый от станции. Второй подъезд, пятый этаж, квартира пятьдесят два, поднялся…, на этаже тихо…

На всякий случай в дверь сначала позвонил, подождал. Позвонил ещё. Никто не открыл. На связке, что подобрал в квартире Валютчика, было три ключа. Большой классический ключ для „сувальдного” замка, маленький плоский ключ, от так называемого „английского замка”, и ключ для навесного „амбарного” замка. Дверь обычная деревянная, филёнчатая, о стальных монстрах в эти годы никто и не слышал. Две замочные скважины, два замка, „сувальдный” и „английский”. Открыл.

Чего я ожидал? Квартира, как квартира, трёхкомнатная. Прямо шёл широкий коридор, вправо от входа туалет и ванна, а дальше, кухня. В прихожей простенькая вешалка на три крючка. Первая комната, справа по коридору: заглянул, очень маленькая, метров десять (квадратных), не больше. Вся комната бессмысленно завалена не распакованными коробками, у окна письменный стол и стул, а на столе две пишущие машинки. Попробовал – работают. У одной шрифт – кириллица, у другой – латиница. На полу огромное количество книг, связками, штук по шесть-семь, и всё сплошь старинные. Издания ХIХ и даже ХVIII века. Книги по философии, географии, геологии, Кант, Гегель, Ницше, Вольтер, всё прижизненные издания. Валютчик, видно, собирал эти книги бессистемно, лишь бы старинные были.

Следующая комната: – пустая, почти пустая, из мебели, только большой диван-книжка и два раскладных кресла-кровати. Всё, ни карниза, ни штор, ни покрывал, не говоря уже о подушках и одеялах. Паркет ёлочкой, на стенах обои розовые, выключатель и лампочка „Ильича”, – ВСЁ.

Третья комната в конце коридора, самая большая, намного больше первой, с выходом на балкон, но такая же нежилая. Справа югославская стенка монументально располагалась во всю длину. Слева у стены одинокий комод или тумба под телевизор (без телевизора). Над комодом, на стене висит картина, какой-то пейзаж. На потолке огромная люстра, семирожковая, с зелёными хрустальными „висюльками”, красивая, но не в моём вкусе. А ещё над ней, на потолке гипсовая лепнина – убожество.

Складывалось стойкое ощущение, что в этой квартире, никто, никогда не жил и даже на ночь, тут никто никогда не оставался. Комната была бессмысленно заставлена мебелью и коробками с вещами. Скорее всего, Валютчик использовал эту квартиру как склад. В квартире даже телевизора нет, только радио точка на кухне. В прихожей на табурете стоит телефон, серый, RFT, ГДР-овский. Проверил, работает.

Кухня маленькая. (Привык я к своей, большой кухне в Питере, вот и кажутся все кухни – маленькими.) Здесь на кухне плотненько уместились: белая эмалированная раковина, газовая плита, маленький кухонный столик, вертикальный шкаф-пенал и холодильник „ЗИЛ” – всё. На полу, посреди кухни стояла большая картонная упаковка, занимавшая почти всё пространство, открыл…, а в ней стиральная машина, импортная, «Constructa»! В конверте, прикреплённом к коробке, техпаспорт, руководство по эксплуатации и чек из „Берёзки” на тысяча четыреста шестьдесят инвалютных рублей! (Не мыслимые, огромные деньги!) Посуды почти нет, только чайник, две чашки, два блюдца и пара ложек.

А ещё, был в квартире чуланчик! Вот где пещерка Алладина. Эта кладовка была переоборудована в фотолабораторию. Тут было всё, ну совсем всё нужное для фотодела. Три фотоаппарата, Nikon широкоплёночный, Зенит Е и узкоплёночный Canon. Два фотоувеличителя, множество бачков, лотков, штативов, диапроектор Витязь. В чуланчике был проведён водопровод, раковина и от раковины фановая труба вела куда-то за стену. Огромное количество плёнок различной ширины, всё в упаковках большими блоками. Цветные плёнки Kodak, а черно-белые Свема. Внизу под длинным столом, на всю стенку, стояли какие-то коробки, много разных коробок. Выдвинул одну из них, самую большую, прочитал надпись: FilipsTV. Телевизор, импортный… Слева у входа в чуланчик, на полу, стояли три кейса, в простонародном названии: «Дипломат».

Открыл первый…!!! Деньги! Пачками! Сотенные, полтинники, четвертаки, десятки! На вскидку тысяч пятьдесят, не меньше. Три пачки бесполосных сертификатов Внешпосылторга номиналом по сто и по пятьдесят рублей, всего на двадцать тысяч. (Ого! Несметное богатство). Две сберкнижки, на предъявителя. В каждой, без малого, по десять тысяч рублей.

Во втором: Бланки! Шесть внутренних паспортов СССР, нового образца, чистые, не заполненные, но с печатями и нужными оттисками. Четыре дипломатических загранпаспорта, со всеми штампами и печатями, тоже чистые, не заполненные. Водительские удостоверения союзного и международного образца, свидетельства о рождении, и старого, и нового образца, трудовые книжки, одно служебное удостоверение сотрудника МИД и пропуск в главное здание МИД, бланки доверенностей, и даже свидетельство о смерти. Куча печатей и штемпелей для разных документов от разных организаций. Даже одно удостоверение сотрудника милиции Московского ГУВД, чистое, не заполненное, но с печатями. Всё-всё, что нужно для легализации любого шпиона в любом уголке нашей страны.

Третий „дипломат”, весь был заполнен коробочками с фотоплёнкой. Импортные, Кодак. Всего больше пятидесяти фотоплёнок. Открыл и достал одну из них. Рассмотрел… Какие-то схемы и документы. На каждом снимке, на каждом листе, в правом верхнем углу, штемпель: – «СОВ.СЕКРЕТНО». Другую – тоже самое…

Не скрою, были у меня сомнения, грызло меня внутри чувство вины, что я мог предотвратить гибель человека, но ничего не сделал. Сомневался, а вдруг это какая-то ошибка, вдруг это просто „валютный жук”, фарцовщик и спекулянт. И наказывать его смертью, я не имел права. Пусть даже не я его убил, но не помешал, не предотвратил. А теперь понимаю! Всё правильно! Это враг. И у меня трофеи, законные трофеи, как на войне. Как там Ия сказала: – «Теперь и ты Воин, Воин Защитной Силы». Вот Мишка, бери и пользуйся.

В одном из ящичков югославской стенки, нашёл две толстые папки с бумагами и документами. И в первой же папке паспорт, на имя Вельяминова Бориса Ивановича, 1914 года рождения, прописан здесь, в этой квартире, а на фотографии Валютчик, собственной персоной, только с бородкой как у профессора. Вот его водительское удостоверение. А вот, его же удостоверение «Член Союза писателей СССР». Ну, надо же, кто бы мог подумать, Валютчик – писатель. Дальше, какие-то квитанции, бланки, договора, бумаги, документы… Сел в кресло и стал разбираться. Вот квитанции коммунальных платежей, такие же, как я подобрал в квартире Валютчика. Значит, он хранил их здесь. За декабрь оплатил, но не успел положить сюда. А вот квитанции членских взносов в жилищный кооператив. Значит это квартира кооперативная, и раз в год надо вносить определённую сумму. Денег у Валютчика было достаточно, чтобы за один раз заплатить стоимость квартиры, но вероятно, он не хотел привлекать к себе излишнего внимания, платил как все. А вот квитанция оплаты членских взносов ГСК №13 за 74 год. Это уже интересно…, но адреса нет. Пролистал всю пачку документов: вот договор на кооперативную квартиру от 1970 года, вот справка о выплате всех членских взносов, ух-ты, выплачено всё!, вот справка форма 9 тоже 70-го года (устарела, но сойдёт). А вот и договор вступления в Гаражно-строительный кооператив, так, адрес – есть!, улица Зелёная 12А, место 124. Доверенность: выдал сам себе, то есть Вельяминов выдал доверенность Швайнину на машину! Новенькая, 1974 года выпуска, синяя трёшка… и техпаспорт здесь.

Да!!! Богатое наследство!

Уходя, прихватил из „дипломата” с деньгами, из каждой пачки по несколько купюр. А ещё: в секретере стенки, взял три бланка пригласительных, на посещение двухсотой секции ГУМа. Пригодится…, возможно?


20 января 1975 г. 16:30.

Московская обл. г. Химки, ул. Нахимова.


Выйди из дома „Валютчика” я решил немного прогуляться по „левобережью”. Настоящий Мишка в той своей жизни, возможно, здесь и бывал, а вот я – никогда. Надо освоиться, побродить, и наверстать пробел в знаниях ближайших окрестностей.

Из подъезда взял направо, в противоположную сторону от станции. Домá – сплошь одни новостройки. Всё строилось очень быстро, но не на пустом месте. Кое где ещё видны остатки старых обветшалых домой дореволюционной постройки. Вот впереди полуразрушенный остов кирпичного одноэтажного здания, без крыши, окон и дверей. Внутри этого старого каркаса уже успели прорости молодые берёзки. Протоптанная тропинка ведёт к современному зданию школы. Но не это меня интересует, а Зелёная улица. По-озиравшись кругом и, не найдя никого, из местных аборигенов, наугад, пошёл дальше. А вот и первый „абориген”, мальчишка лет десяти.

– Пацан! А где здесь гаражи, те что на улице Зелёной.

– А вот там, – он неопределённо махнул рукой, – за шестнадцатым домом, сам увидишь, – сказал и, подхватив свои санки, помчался в другую строну.

Я направился по указанному направлению и, обогнув дом, увидел линию разномастных гаражей. Железные, бетонные, деревянные, обитые жестью, кирпичные, большие, маленькие… Одно только объединяло их: у всех гаражей, боксов, сарайчиков – ворота были выкрашены одинаковой, тёмно-зелёной краской.

Но, не пройдя и десяти шагов, я вдруг был сбит с ног, и прямо лицом вниз полетел в огромный сугроб снега. И, тут же, что-то…, а точнее, кто-то уселся на меня верхом.

Одним сильным рывком я скинул „это что-то”, и тут же сам навалился сверху. Звонкий девичий визг донёсся до меня.

– И-и-и! Пусти! Медведь! Отпуст-и-и-и!

А выпрямил руки и взглянул в лицо этой „напасти”, – Наташа!, та самая, „веская причина” для появления меня в доме „Валютчика”. Её огромные, широко открытые глаза задорно смотрели на меня.

– Ну, отпусти же! – взмолилась она, при этом, поудобнее устраивалась подо мной.

Я встал, протянул девушке руку, а она ещё пару секунд полежала на снегу, подумав: – «Как! Это всё!», – поднялась, не удостоив меня своей руки.

– Привет! – поздоровался я, – не стоило прыгать мне на спину. Я ведь, не разобравшись, мог и стукнуть.

– Дурак!

Девушка, отряхиваясь, демонстративно надула губки.

Я попытался помочь ей отряхнуться, но она только отпрянула от меня.

– Нетрож! Я сама, – и продолжила отряхиваться, хотя на её пальто не было уже ни снежинки. – Я ему кричу-кричу, а он и не слышит.

Девушка повернулась, делая вид, что собирается уходить. Постояла… Постояла, так отвернувшись, и повернулась обратно ко мне.

– Я тебе телефон дала… Твой дурацкий тюк стерегла. По всей квартире его, как дура таскала. А он даже не позвонил…

– Наташенька! Извини! Не решился я позвонить. Не решился, из-за твоей бабули. Уж больно сурово она меня приняла. Думаю, появлюсь ещё раз, так с лестницы меня спустит.

– Кто! Бабуля! За что? – девушка весело рассмеялась. – Да ладно тебе. Она у нас такая лапушка. И ты ей очень понравился.

– А я подумал, что мой трюк с «Программой КПСС» и «Материалами пленума» она раскусила?

– Какой «Трюк», ты о чём?

– Ну, тот тюк с книгами, для Николая Никифоровича…

– Так «Тюк» или «Трюк», что-то я не пойму.

– Ладно… Проехали… Ты как здесь оказалась? – я постарался сменить тему для разговора.

– Нет уж! Ты ответь, – Наташа приблизилась ко мне почти вплотную и взялась за воротник пальто, – что там за трюк ты устроил?

– Ладно! Расскажу. Только ты не обижайся. И не лупи меня сразу, – я набрал в лёгкие воздуха, как бы решаясь на тяжёлый разговор. – Я тебя ещё раньше увидел, на улице, ты от автобусной остановки шла прямо мне навстречу. Такая красивая! … Я не удержался и пошёл за тобой, проследил, узнал, где ты живёшь, но не нашёл другого способа, как познакомиться, придумал эту историю с посылкой для вашего соседа.

Пауза… Наташа зависла. Такого откровенного признания она не ожидала. Но, надо отдать ей должное, соображает она быстро.

– И что, пришёл, увидел, победил и…, не позвонил? Ты дурак или так, придуриваешься?

– Наташенька, извини, не решился я продолжать знакомство и морочить тебе голову. Я тогда, на остановке, сразу и не понял, что ты студентка. А значит старше меня, … ну этак года на два, на три… А я всего лишь школьник. Мне и шестнадцати ещё нет.

– Да ладно? – удивилась девушка. – А по тебе и не скажешь.

– Но это факт…

– И что, мальчик струсил… Или мама с большими девочками водиться не разрешает?

Я был посрамлён и высмеян. Да уж… плохую „отмазку” я придумал. Ну, что сказано, то сказано.

– Слуша-а-ай! А ты не врёшь?? – задорные и весёлые глаза Наташи смотрели прямо на меня. – Врё-ё-шь! По глазам вижу. Врёшь!

Наташа упрекала, осуждала меня, но не обидно, а весело, легко, задорно. И самое главное, она не уходила, а явно хотела продолжить знакомство.

– Не вру. Завтра же, если встретимся, я школьный дневник принесу. Других-то документов у меня пока ещё нет. Беспачпортный я!

– Ха-ха-ха! – звонко и весело рассмеялась Наташа. – Какой класс?

– Девятый.

– Комсомолец?

– Да…

– Ну, вот. А говоришь – беспачпортный!

– Ой! А я и не сообразил. Так он и сейчас со мной…

И я достал из кармана комсомольский билет, этакая краснокожая книжица, с фотографией, фамилией, именем и датой рождения.

– Вот, – я раскрыл и показал страничку с фотографией. – Похож?

– Похож… Миша… Петров Михаил Владимирович, тысяча девятьсот пятьдесят девятого года рождения.

– Ты так быстро ухитрилась прочесть… Ты ведь только одно мгновение смотрела комсомольский билет.

– И что? Мне хватило, что бы увидеть и запомнить.

– Ладно, будем считать повторное знакомство состоялось, – и я, в знак закрепления знакомства, протянул Наташе руку.

– Наташа Файберн, тысяча девятьсот пятьдесят шестого года рождения, – и девушка вложила в мою руку свою маленькую красивую ладошку, – студентка, второй курс.

Она мило улыбнулась, и я понял, что прощён.

– Ты вообще, как здесь оказалась.

– Я здесь, в МИКе учусь. Московский институт культуры. Это здесь… – и она махнула рукой в сторону домов. – Я ведь считаюсь иногородней студенткой, и место в общаге у меня есть. Там, – и она опять махнула в ту же сторону, – там моя общага. Я там прописана, вот и приходится хоть изредка в общаге появляться, это что бы не выселили. А живу я у бабули. А ты. Ты как здесь?

– У меня здесь, на Нахимова, дядя живёт. Я к нему обещал зайти, но дома его не застал. Думаю, он в гараже, гайки крутит. Но не дошёл туда. Тебя встретил. А ты сейчас куда?

– Через парк, на автобус и домой…

– А… можно… – я сделал вид, что не решаюсь её спросить.

Девушка нежно и задорно подхватила меня под руку и прижалась так, что я плечом, почувствовал её приятные выпуклости.

– Ты это о проводить?

– Да.

– Нужно! Обязательно нужно… Пойдём, … „Ромео”.

Мы, не торопясь шли через парк, к …, а я всё равно не знаю куда. Я тут первый раз иду. Наташа шла, крепко держа меня под руку, и весело щебетала. Всё рассказывала…, рассказывала, и рассказала. О себе, о семье, об учёбе, о происшествиях:

– … три дня назад, в подъезде убили соседа из тридцать девятой квартиры. Милиционеры два дня всё ходили-ходили, всё выспрашивали, кто видел…, что видел. А вчера приходил ещё один, тоже выспрашивал, но он принёс с собой ещё и фотографии. Много фотографий. Стал расспрашивать: кого я знаю из них. Там были соседи и другие жильцы этого дома. Там и твоя фотография, среди прочих была…

Оба-на! Я чуть не остолбенел! Даже шаг сбился.

«Ни чего себе, во как залетел, – подумал я. – Теперь ты, Мишка, точно в розыск попадёшь!».

– Фотографий у него много было, десятка три, – продолжала Наташа. – Он про каждого, кто изображён на этих фотографиях, выспрашивал. Соседей по именам, по номерам квартир записывал, если просто я видела кого раньше, тоже помечал, и всё записывал, записывал… Ты не волнуйся, о тебе я ничего не сказала. Ну, чтоб не подумал ты чего-то. Я ведь даже имени твоего не знала. Всё надеялась, вот позвонишь…

– Наташенька, ну, извини…

– А я ведь сразу, почему-то подумала, что ты из-за меня пришёл. Напридумывала себе…, нафантазировала… всякого. А вчера, когда Николай Никифорович из командировки вернулся, я ему твой тюк притащила, думала, что он меня пошлёт с этой коробкой. А он взял коробку, и так благодарил, так благодарил, и даже шоколадку вручил. А я расстроилась, ну, думаю, значит тебя и правда какой-то декан прислал. Значит – не позвонишь. А сейчас иду из общаги, и тут ты, собственной персоной.

– Наташа, а у тебя с подругами или сокурсниками проблем не будет. А то скажут, что связалась с малолеткой, высмеивать будут.

– А мы никому не скажем. Ты вон, какой… большой! Хи-хи… Тебя где угодно показать не стыдно, – и Наташа, застеснявшись, доверчиво уткнулась мне в грудь лицом. А я обнял девушку и нежно прижал к себе. Хорошо так стало-о-о! Уютно-о-о!

Так мы, через парк, по заснеженным тропинкам, вышли к станции Ховрино. А там и конечная остановка 188 автобуса. Распрощались мы по-доброму, почти влюблёнными друзьями. (Не сочетаемое двоякое чувство.) Я написал Наташеньке свой телефон и мы договорились созваниваться, и встречаться при всякой возможности. Прощаясь, я увидел в глазах девушки огромное желание поцеловаться, но сдержался… Не стоит мне гарем заводить.


20 января 1975 года, 18:15.

Московская обл., г. Химки, ул. Чкалова, д. 11.


Старое одноэтажное здание, толи бывший гараж, толи школьная мастерская, кирпичные стены с облупившейся штукатуркой, жестяная ржавая крыша, но совершенно новые оконные рамы и непрозрачные рифлёные стёкла.

„Сэн-сэй”, мужчина лет тридцати пяти, но изрядно потасканный, с „мастыркой” на перстах, в белом, не очень чистом кимоно, перетянутый чёрным поясом.

– Раздевайся, проходи в зал.

Ни здрасти, тебе, … ни, кто такой, или зачем ты здесь… Я остановился на входе, и ищу глазами недавнюю шантрапу, или хотя бы Вялого. В этой, не большой комнате, которую он назвал залом, устланный старым борцовским ковром, явно, не по размеру этой комнаты, изображали тренировку с десяток, разномастно одетых, пацанов. Вялого и компании не было. От тренирующихся отделился долговязый парень, чуть старше меня.

– Бош! Скинь пальто и ботинки в раздевалку, и заходи.

В моей памяти вертится один эпизод: – драка, этой осенью за зданием ДК, и этот долговязый всё пытается размахивать ногами, но каждый раз мимо, а в ответ, после каждого замаха, получает кулаком по роже.

Я разделся и вошёл в зал. „Сэн-сэй” демонстрировал одной паре удар агэ цуки. Один, два, три повтора. Дальше сами. Он отошёл от тренирующихся и направился ко мне.

– Где раньше занимался? – спросил тренер.

Я был немного удивлён его напором и, в тоже время, презрением к себе. Как будто не он меня пригласил на разговор, а я сам сюда явился.

– Не помню. А какое это имеет значение?

– Мне говорили, что ты пи…й (хороший) уличный боец. Хочу посмотреть тебя в деле.

– Что-то, я сам за собой ни чего такого не замечал.

– Тебе напомнить… В сентябре, у ДК разборка была, между „плановскими” и „лобановскими”? Ты туда вписался, вот только не понятно за кого, раскидал там всех, и разборка прекратилась.

– И что?

– И чь-тó! – передразнил мою интонацию тренер, – не по понятиям. Но не об этом речь. Я тебя в секцию беру. У нас занятия платные, но тебе, я скидку сделаю. Твоя матуха, пятнашку в месяц потянет.

При слове „матуха”, меня аж перекоробило. Я даже представить себе не мог, что мою маму могут так грубо назвать. Я боготворю эту женщину и готов в рожу вцепиться любому. А тут – „матуха”! Типа симбиоз – мать и старуха… Как я сдержался и не дал этому пи… (человеку с нетрадиционной сексуальной ориентацией)в рожу, не знаю.

Не знаю, как это выглядело со стороны, видно, я, или покраснел, или побелел, но по лицу этого п… я увидел, что он понял, причину моего возмущения.

– Да пошёл ты… – прошипел я, и круто развернулся в направлении выхода…

И тут на моё плечо, грубо рухнула лапища тренера.

– Стой! Я тебя не отпускал!

Дальше, моё тело двигалось не по моей воле, а я как сторонний зритель, только присутствовал при этом действе. Моя рука ухватила его руку и прижала к моему плечу. Дальше шли только мои телодвижения и через мгновение, тело незадачливого тренера, летело кульбитом через голову. Он попытался подстраховаться с опорой на одну руку, но, всё равно, грохнулся на ковёр как бесформенный куль с картошкой, и взвыл от боли. Всё произошло так быстро, что даже я, не могу описать все действия. Тренер, завывая от боли, перевалился со спины на живот, и попытался приподняться. Не получилось.

– Ой! Извините… – пролепетал я, сам не ожидая подобной развязки. – Я сам не знаю, как это вышло.

Тренер, как смог, приподнялся на одно колено. Его пошатывало, он держался за вывернутую руку, которая плетью висела у него от плеча. Как врач, я понял, это вывих, прямой передний вывих плечевого сустава. Без профессиональной медицинской помощи не обойдётся.

– Ребята, – обратился я к пацанам. – Стул несите. Быстро.

Тренеру помогли подняться, усадили на стул. От боли он был едва-едва в сознании.

– Руку мне. Расслабился, расслабился, – командовал я.

Вправить вывих, имея знания, навыки и многолетнюю практику, пустяшное дело. Сложнее справиться с последствиями и осложнениями. Это долго, методично и скурпулёзно. От моего действия по вправлению вывиха, „Сэн-сэй” взвыл, и потерял сознание. В аптечке местного убожества не оказалось, ничего, кроме зелёнки, и старого потрескавшегося жгута. Не впервой…

Промассажировал кончики пальцев, вены в районе ключиц и шеи, виски, и сделал несколько быстрых и сильных нажатий на надчелюстную точку F6, привёл в сознание пациента.

Тренер сидел на стуле, расслабленный и обмякший. Его горе ученики обступили меня и в такой же растерянности внимали мои указания.

– Помогите вашему тренеру переодеться, руку подвяжете вот так, – я на ближе стоящем показал, как. – Потом отведёте его в травмапункт. Там скажете: «прямой передний вывих правого плеча, произведена редукция плечевой кости, требуется инструментальная диагностика». Запомнили.

По дебильноватым лица, я понял: – не запомнили!

– Не запомнили, – констатировал я, – дайте бумагу и ручку, я запишу.

Листок, вырванный из тетради в клеточку и чернильная ручка, появились сразу…


21 января 1975 г., 08:30.

Московская обл. г. Химки, ул. Победы, д. 5.


Я вышел из своего подъезда во двор и тут же ко мне под ноги на „покатушке” подъехал Жека. Чуть с ног не сбил.

– Смотри, куда прёшь, – рыкнул на него я.

– Гы! – только и оскалился мой друг.

– Ты чо! Вчера к Тузе подкатывал? – спросил он, явно намереваясь „поржать” и „по-подкалывать” меня на эту тему.

– Не-а! Бери круче! Я новую пассию себе завёл.

– Да ладно! – изумился Жека.

Но было видно, что любопытство раздирает его. Но я упорно молчал. Жека забежал вперёд, заглядывая мне в лицо.

– Раскаж… Ну-у, Миха, – от любопытства, он как щенок забегáл, то с одной стороны, то с другой. – Ну раскаж, а Миха-а… Чо за кадра, а?... А я её знаю? Ну, Миха-а-а.

Я улыбался и упорно молчал. Мы приблизились к углу нашего дома и увидели, что к нам движется Зайка. Я резко повернулся к Жеке, и сказал:

– Напоминаю правило! При бабах, ни слова…

– … о бабах, – продолжил Жека, – но всё же, потом, скажешь, а? – умоляюще канючил он.

А я, в очередной раз, поймал себя на мысли, что не задумываясь, говорю то, что я никогда не слышал. Память „реципиента” работает автоматически. Это хорошо. Хорошо в такие вот моменты. Но как она себя поведёт в более ответственный момент, это вопрос!?

– Привет, всем! – жизнерадостно поздоровалась Зайка. – На, неси.

И она бесцеремонно сунула мне свой портфель.

– Не фиг малолеткам всяким портфели таскать…

– Та-а-к! Я чего-то не знаю? – оживился Жека.

Зайка ухватилась под руку Жеке и с ехидцей стала рассказывать:

– Представляешь! Стоило мне вчера утром, на три минутки подзадержаться дома, а этот бабник уже подцепил какую-то малолетку, и тащит за неё портфель. И так они мило беседовали, пока Тузя не разбила эту парочку. Ты что, как «Евгений Иванович», – бросила она мне через плечо, – в детский сад воспитателем пойдёшь работать. Уже тренироваться начал.

– Ревнуешь, ревность хороша в меру. Перегнёшь, палка сломается…

Резко, – да резко я её отшил, но и она не права… Зайка надулась. Ну и пусть. Так мы и дошли до угла Победы и Ленинского, а там нас уже Света и Дюша поджидали. Девочки, увидев друг дружку, подскочили навстречу и символически чмокнулись.

И Зайка, обхватив Свету за локоток, зашагала быстрее и немного впереди нас. А я невольно оглянулся и увидел вдали, в свете дальнего фонаря, знакомое серо-голубое пальто.

– Ты чего тормозишь, – спросил меня Жека.

– Минутку постой, – спокойно сказал я ему.

Через полминуты к нам подошла Лея, и остановилась, не понимая, почему мы задержались.

– Здравствуй, – поздоровалась девочка.

– Здравствуй Маленькая.

Я по-дружески обнял девочку и сказал:

– Жека, Дюша, знакомьтесь, это Лея, моя новая знакомая. Прошу не обижать и защищать. Как и всех, … наших…

Дюша смотрел на всё это действие заинтересованно, но не понимая сути происходящего. А Жека – удивлённо и недоумённо.

– Андрей, – первым представился Дюша. Ну, оно и понятно, он ведь воспитанный еврейский мальчик.

– Лея, – представилась Лея, и протянула ему свою руку, как вчера без рукавички.

– А этот недотёпа и оболтус, что стоит разинув рот, мой друг Жека, Евгений Белов, – сказав это, я снял с руки перчатку и, привычно, протянул её девочке. – Если нужна защита или силовая поддержка и нет поблизости меня, беги к нему. Но учти, он не я, разговоры разговаривать не будет, чуть что, сразу в морду. С одной стороны это хорошо, но иногда бывает и ответка, неслабая такая, прилетает.

Я отобрал у Леи портфель и всунул его в руку Жеке.

– Чего порожняком идёшь, бери, неси.

Жека, особо не возражал, а взяв портфель, спросил:

– Там, чо у тя кирпичи, што ли.

– Нет там кирпичей, только тетради и учебники, – спокойно сказала Лея.

– Лея девочка правильная, серьёзная, всё, что задают, делает, и делает хорошо и вовремя. А все тетрадки и учебники, как положено, носит с собой.

За это время, что мы знакомились, наши девчонки уже далеко ушли, а оглянувшись, не поняли… Это как, а где же наши… сложно сказать, кем они нас считали. Вроде дружим, но интересы у нас разные. Иногда совершаем общие вылазки, ну в кино, там…, или на природу… я уже рассказывал, сами знаете… Но обоюдных взаимных чувств, пока не наблюдается. Всё какие-то робкие односторонние попытки сблизится. Не вызывающие ответной, положительной реакции ни у какой из намечающихся пар. Дюша, ещё с первого класса ходил за Светой. Он постоянно, но безответно, демонстрировал ей свою влюблённость. Поначалу, в классе, как это водится, его дразнили. Потом, подкалывали, отпуская ехидные шуточки. Но как только эти шуточки, задевали Свету, тут же в защиту вступался Мишка Петров. (Говорю так, потому что это был ещё не я). А с Бошем шутки плохи… Кстати, я тут недавно вспомнил, почему меня зовут Бош. Это очень сокращённое от названия Миша Большой. Ещё в детском саду нас было два Миши, Большой – это я, и Миша Маленький. Так и перекочевала эта кличка в школу. И так, возвращаюсь к нашим девочкам. Они оглянулись и не увидели возле себя своих мальчиков. А увидев, остолбенели… Три здоровенных „бугая” крутятся вокруг маленькой „пигалицы”, той, о которой только что, они говорили. Зайка набрала полные лёгкие воздуха, готовая разразиться злобной тирадой, но так растерялась, что не нашла подходящих приличных слов. А Света просто „зависла”.

Мы подошли ближе.

– Зайка, выдохни, – сказал я, подойдя ближе. – Это Лея, наша новая подружка, из класса Тыковки.

Света сообразила быстрее.

– Лея, так это ты третий срок подряд держишь томик французской поэзии девятнадцатого века, – спросила она.

– Да. Он и сейчас со мной. А я и не знала, что он тебе нужен. Сегодня же верну.

– Света, – представилась девушка и протянула сразу две руки ладошками вверх. – Оставь. Я просто слышала о тебе в библиотеке от смотрительниц. Читаешь на французском…

– Лея, – представилась девочка и положила обе руки на открытые руки Светы, – да, и на немецком тоже…

– Спасибо, Светик, – шепнул я, проходя мимо Светы.

Зайка, увидев такую картину, выдохнула, так и не сказав какую-то дерзость.

– Зоя, – буркнула она, – а если будешь вести себя правильно, … то подружимся. Тогда и разрешу тебе называть меня Зайкой.

– Ладно девчонки, прекращаем книксены и реверансы, а то можем опоздать, – скомандовал я.

Так, нежданно, в нашей дружной компашке появилась – Лея.


21 января 1975 года, время не имеет значения.

Московская обл., г. Химки, точный адрес – неизвестен…


– Давай Малёк, раскинь по лафетникам.

Долговязый небритый мужик потянулся к начатой бутылке самогона. Разлил.

– Бухнём… за Психа… – произнёс невысокий субтильный мужчина кавказской наружности и, не чокаясь, первый, одним махом влил себе в горло полный стакан. – Хе-е! – прорычал он, не закусывая, а только прикрывши рукавом рот.

Трое других собутыльников, подняли стаканы, намереваясь чокнуться.

– Азим, а не в падлу за Психа пить, он же шиза лохматый? – спросил один из троицы.

– В западло с петухом и лохматым на одной банке сидеть, а пить за жмура не в падлу.

Выпили, не чокаясь. Дружно потянулись к закускам. Стол изысканными блюдами не блистал, малосольные огурчики, прямо из трёхлитровой банки, сырок «Дружба», «Любительская» колбаса, нарезанная не ровными ломтями, да хлеб «Чернушка», вот и все деликатесы.

– Азим, а чё это Чёрный за Психа вписался? – спросил высокий статный мужчина, лет, этак, тридцати пяти, спортивного телосложения, с правой рукой на перевязи.

– Он не вписывался, Чёрный тока маляву притаранил, от сходняка, типа, там так прописали. Не шугать, не гнобить, не мочить и главное, шоб залётные не мочканули. Типа, пусть Псих мохнатки шкворит, а мусарня, хай не харю давит, а на задних цырлах хай пошустрит. Так, для дела надо.

Азим вздохнул, посмотрел на пустой стакан…

– Малёк, не сачкуй на стрёме. Банкуй.

Малёк налил по новой. Все подняли свои стаканы. Чокнулись. Выпили.

– Базарь, Самурай, – это Азим, обратился к спортивному мужику.

– На днях, мне один лощёнок цинканул, что знает, кто Психа замочил. Говорит, без понтá, но и без доказухи. Я этого фраерка к себе для базара подманил. А он козырным фраером оказался. По фактуре из него бы знатный брус шпантовый вышел, а по натуре гондон он штопаный. Масть не сечёт. Во… как вышло, – и Самурай показал на свою руку. – Проверил, … этот мог и мочкануть, бицепс есть, а в жбане порожняк.

– Ну, что, на правѝло поставим? – спросил третий мужчина, молчавший до сих пор.

– Нет Юрась, рáмсить нужно. Есть одна мысля… Надо бы мусáрне наколку на фраерка дать. Так, по тихому, чтоб нас не унюхали. А вот, что Чёрному малявить будем. Психа не сберегли. Кто заместь него теперь мохнаток шерстить будет?

– Есть у меня на примете фуцан ссученый, – отозвался Юрась. – Давно пришпилить надо бы, но для дела, сойдёт. Он наколку на малолетку шерстявого дал. Той малой, потрох судейский. Его если и повяжут, так мамка отмажет, вчистую. Я обоих к тебе, Самурай, подгоню. А ты отшлифуй их, как сподручней мохнатку отшерстить, побеспределу, но, что б не по мокрому. А то на шерстявую мокруху вся кодла ментовская сбежится, и мамка не отмажет.

– А ты Юрась не кипишуй, ты прикинь, как через ссученного будем фраерка ментам сдавать?

– Прикину, – ответил Юрась, хрустя огурцом. – Азим, а Чёрный как на тебя вышел.

– Я от сходняка с Таймыра прогон получил, что типа сам Чёрный откинулся, и надо его тут прописать. Но без засветки. Для первого захода, Чёрный, нам два фрей-фея сдал, жирные те сазаны были. С тех пор фарт попёр.

– А чо малява с Таймыра была, он же на Камне сидел.

– Ты когда по Камню его знал? Говорят, его внатуре, никто не видел.

– Я в Камне его видел, лет... – Юрась призадумался. – Короче, я тогда только с малолетки в зону зашёл, меня, как положено, на правёж подставили. Так я в шизо и загремел. А там, как раз, Чёрный быковал. Он тока зыркнул и за беспредел, двух цыриков за раз по мокрому пустил. Прикинь, не выходя из хаты. Кипиж-ж-ж, был… хозяина слили. Менты свой сходняк учудили, а Чёрному ту мокруху не пришить. Амбар на тормозе, а в продоле два жмура обхезаных. Тогда Чёрному, пятнашку поновой раскрутили, по беспределу. Зону распаковали. Меня на Малахит отправили. Говорят, с той поры, Камень в красный цвет перекрасили. А я, о Чёрном, больше, никогда и не слышал. Думали, шо сгунул, внатуре. Ну да, всё сходиться, с того кипижа, как раз пятнашка и прошла.

Перевод от автора:

– Давай Малёк, разливай по стаканам.

Долговязый небритый мужик потянулся к начатой бутылке самогона. Разлил.

– Выпьем, помянем Психа… – произнёс невысокий субтильный мужчина кавказской наружности и, не чокаясь, первый, одним махом влил себе в горло полный стакан. – Хе-е! – прорычал он, не закусывая, а только прикрывши рукавом рот.

Трое других собутыльников, подняли стаканы, намереваясь чокнуться.

– Азим, а разве возможно за Психа пить, он же насильником был? В нашем кругу это не положено. – спросил один из троицы.

– Не положено с гомосексуалистом и насильником за одним столом сидеть, а выпить за упокой души покойника, это можно, и даже нужно.

Выпили, не чокаясь. Дружно потянулись к закускам. Стол изысканными блюдами не блистал, малосольные огурчики, прямо из трёхлитровой банки, сырок «Дружба», «Любительская» колбаса, нарезанная не ровными ломтями, да хлеб «Чернушка», вот и все деликатесы.

– Азим, а почему Чёрный за Психа похлопотал? – спросил высокий статный мужчина, лет, этак, тридцати пяти, спортивного телосложения, с правой рукой на перевязи.

– Он не хлопотал, Чёрный нам только записку от собрания воров в законе передал. Мол, не бить, не прогонять, не мешать и главное, охранять, чтобы другие не убили. Надо, что бы Псих, своими насильственными действиями, всех местных милиционеров в постоянном тонусе держал, что бы не расслаблялись, но и не имели возможности заняться расследованием настоящих уголовных дел. Так, для нашего будущего дела надо.

Азим вздохнул, посмотрел на пустой стакан…

– Малёк, не отвлекайся. Наливай.

Малёк налил по новой. Все подняли свои стаканы. Чокнулись. Выпили.

– Говори, Самурай, – это Азим, обратился к спортивному мужику.

– На днях, мне один малолетний вор рассказывал, что знает, кто Психа убил. Говорит, что имеет только косвенные улики, но ни каких конкретных фактов и доказательств не имеет. А вчера, я этого парня к себе на разговор пригласил, и он оказался совсем не простой парнишка. Для нашего дела, из него бы хороший боец получился, но, уж очень он правильный, идеологически устойчивый молодой человек. К Ворам уважения не проявляет. Вот как получилось, – и Самурай показал на свою руку. – когда, я попробовал проверить его физические способности, он мне чуть руку не сломал. Сила есть, ума не надо.

– Ну, что, начнём дознание с применением физического насилия? – спросил третий мужчина, молчавший до сих пор.

– Нет Юрась, подумать надо. Есть одна мысль… Надо бы милиционерам дать некоторые улики и факты показывающие причастность парнишки к убийству. Это, должны сделали посторонние люди, не из нашего круга общения, что бы ничего не указывало на нашу причастность к этому делу. А вот, что Чёрному докладывать будем. И кто теперь насильничать, в городе, будет?

– Есть у меня на примете малолетка один, который передаёт милиции всю информацию о воровском сообществе, – отозвался Юрась. – Давно бы его надо было придушить, но всегда знал, что для нашего дела, и такой может пригодиться. Он мне однажды рассказал о начинающем насильнике. Этот молодчик, сынок местного судьи. Если даже его и возьмут с поличным, то его мать, применит все свои властные полномочия, что бы, её сыночка не посадили. Я к тебе, Самурай, их, двоих направлю. А ты потренируй их на приёмы изнасилования, так, что бы они не сразу попались милиции и случайно не убили потерпевшую. А то, в случае изнасилования сопряжённого с убийством, правоохранительные органы на самом верху обратят своё пристальное внимание, и мать этого насильника не поможет.

– А ты, Юрась, не волнуйся, всё будет хорошо, ты лучше подскажи, как через милицейского агента дать правоохранительным органам информацию, о причастности этого парня к убийству Психа?

– Хорошо, я подумаю, – ответил Юрась, хрустя огурцом. – Азим, а Чёрный как на тебя вышел.

– Я, от собрания воров в законе, которое проходило в исправительном учреждении, расположенном на Таймыре, получил письменное указание, о том, что вор в законе Чёрный, отсидел свой положенный срок, и будет управлять всем воровским сообществом в нашем городе. Не гласно. После прибытия, Чёрный, дал нам информацию, о двух очень богатых людях, которых можно ограбить. И удачный грабёж состоялся.

– А почему записка была из учреждения, расположенного на Таймыре, он же в Камень-Уральской тюрьме сидел.

– Ты когда последний раз в Камень-Уральской тюрьме был? Там всё коренным образом поменялось. Говорят, его там, в лицо, никто не видел.

– Я в Камень-Уральской тюрьме его видел, лет... – Юрась призадумался. – Короче, меня тогда только-только из колонии для несовершеннолетних перевели в тюрьму для взрослых, а в тюрьме, как заведено в воровском сообществе, меня подставили под нарушение внутренних правил поведения заключённых. Так я в штрафной изолятор и попал. А там, в штрафном изоляторе, в это же время и Чёрный сидел. Сидел за то, что нахамил охраннику и оскорбил начальника оперативного отдела этой колонии. Там, прямо при мне, в штрафном изоляторе, Чёрный, убил двоих надзирателей, за то, что они, применяли к заключённым недозволенные меры принуждения. При чём, он убил их только одним взглядом, не выходя из камеры. Это было большое ЧП во всей пенитенциарной системе. Начальника учреждения отстранили от должности. Проводилось расследование, но Чёрному, не возможно было официально предъявить обвинение в убийстве. Дверь камеры, где сидел Чёрный, была закрыта на замок, а в тюремном коридоре лежали два мёртвых охранника, без следов насильственной смерти. Чёрному, тогда, бездоказательно увеличили тюремный срок до пятнадцати лет. Исправительное учреждение, после этого, расформировали. Меня отправили в другое учреждение. Говорят, после этого случая, Камень-Уральскую тюрьму приспособили для содержания заключённых лояльных к режиму содержания. А я, о Чёрном, с той поры, ничего больше не слышал. Все думали, что он погиб где-то. Ну да, всё сходиться, с того времени, как раз пятнадцать лет прошло.


25 января 1975 года, 18:45,

г. Москва, Ленинградский вокзал.


Я и Алина вышли на перрон пригородных поездов Ленинградского вокзала.

– Что-то мне не хочется толкаться в метро, – сказала Алина, – возьмём такси?

– Ну вот, прям, с языка сорвала. Поторопилась. Это я, должен был предложить. А теперь, весь вечер, буду чувствовать себя не джентльменом, – нарочито обиженно проговорил я. На что Алиночка нежно прижалась к моей руке и что-то ласковое промурлыкала в ответ.

На выходе из вокзала с рук купил шикарный букет белых шарообразных хризантем. Это в моём времени цветочные магазины, ларьки и лотки с цветами, на каждом шагу, и круглый год. А здесь и сейчас, это дефицит. Только с рук и можно купить, и то, втридорога, десять пятьдесят за этот букетик, целое состояние. (Я уж молчу – за сколько купил букет из двадцати пяти роз для Светки, … безумно дорого, больше чем месячная зарплата начинающего врача.)

– Мишка. Не моё, конечно же, дело, – медленно заговорила Алина, после покупки цветов, – можешь, конечно же, не отвечать, … но всё же, … откуда у тебя такие деньги? Цветы, такси, французское вино, подарки для Светки. … Это всё безумно дорого.

Я давно ожидал подобного вопросы и, не скрою, заранее обдумывал варианты ответов, но всё равно, этот вопрос застал меня врасплох. Сказать Алине всю правду – она не правильно поймёт; выдумать очень правдоподобную историю, например: какое-то фантастическое наследство от очень дальнего родственника, Алина может и не поверить, возьмёт и проверит, (а она это может); надо говорить: правду, только правду, чистую правду, но … не всю.

– Алина, я работаю… – сделал паузу, – после школы, грузчиком, в кафе.

Я смотрел в глаза девушке, и пытался просчитать её реакцию. Глаза Алины, сначала слегка округлились, а через секунду в её лице отразилось удивление и умиление. «Нормальная реакция», – подумал я.

– Я надеюсь, личное достоинство моей принцессы не пострадает, от похода на вечеринку с грузчиком, – продолжил я.

Алина ещё сильнее обхватила мою руку и вжалась в меня ещё плотнее, так, что даже через рукав пальто, даже через мех её шубки, я почувствовал её мягкие и упругие выпуклости…

– Дурачок…, какой же ты ещё у меня дурачок. Да будь ты хоть золотарём, – Алина хихикнула, – лишь бы не пахло.


25 января 1975 года, 19:10,

г. Москва, Воронцовская ул., д. 21с1.


Поднявшись на третий этаж к двери квартиры, где живёт подружка Алины, девушка остановилась.

– Мишка… я, конечно же, нормально принимаю тебя и как школьника, и… (хи-хи!), как грузчика. Но мои друзья, я так думаю, не поймут. Ты, не против, если я представлю тебя как студента?

– Студентом …, ни за что! – глаза Алины округлились, она только успела приоткрыть рот, что бы что-то сказать… – лучше пусть я буду курсант. Да-да, курсант Военно-Медицинской Академии, из Ленинграда, скажем так: третий курс. Годиться?

– Да! – обрадовалась девушка.

Я, было, только хотел развернуться, что бы нажать кнопку звонка, как:

– Стой!

Алина притянула мою голову к себе и поцеловала, прямо в губы, хорошенько поюлозив помадой по губам. Отстранилась, посмотрела, и поцеловала ещё раз в нижнюю губу. Потом, достала платочек и слегка протёрла мои губы.

– Вот так… И не вздумай стереть, – строго сказала она. – Пошли.


В прихожей нас встретила сама хозяйка. Девушка рослая и, чем-то очень похожая на мою Алиночку.

– Алинка! Привет! Как я рада тебя видеть.

– Ленка, приветик, – девушки символически расцеловались.

Лена, взглянув на меня, облизалась, как кошка на банку с жирной сметаной.

– Линка! – и совсем тихо, только для Алины: – офиге-е-еть!

– Губу закатай, – так же, совсем тихо, сказала Алина, – и челюсть подбери.

– Здравствуйте, меня зовут Михаил, – отрекомендовался я.

– Лена.

Девушка, кокетливо, протянула мне руку. А я, только за кончики пальцев, слегка пожал её, и протянул хозяйке букет, а после, восторженного – «Ва-а-у!», две бутылки «Керисак Брют Сидр Роз», из запасов Рыжего. Как только, наши церемониальные расшаркивания закончились, Алина, настойчиво оттеснила меня плечиком от своей подруги.

– Проходите в зал, – сказала Лена.

Я пропустил Алину вперёд и тут же вошёл сам. Застолье было в самом разгаре, но ещё не до пьяна. При виде Алины, все, как по команде, умолкли, повернули головы и застыли. Как говорится: – «закусь на вилках засохла…». За столом было четверо мужчин и три девушки. Среди мужчин, Высоцкого, я узнал мгновенно.

– Алиночка! – воскликнула одна из девушек.

Алина тут же оценила диспозицию и, приняв царственную стать, пошла на сближение с Высоцким.

– Поздравляем с днём рождения, – Алина подала подарок и сама, слегка присев, под всеобщее: – «О-о-о!», чмокнула артиста в щёчку.

Как хорошо, что я, в суете встречи потерялся на фоне моей прекрасной спутницы. Присутствующие девушки, тут же увлекли мою подругу за собой, явно пытаясь разделить нас. И только, когда восхищения и комплементы Алине стихли, и в конец умолкли, взоры присутствующих обратились на меня. Первым взял меня в опеку Борис, … Борис Хмельницкий.

– Михаил, – коротко представился я.

– Борис, – представился Хмельницкий, – а Володю, я думаю представлять не надо.

– Да, конечно. С днём рождения, Владимир Семёнович, – и я преподнёс имениннику коньяк Hennessy Beaute du Siecle Cognac. (Опять же раскулачил Рыжего).

– Недурственно, – оценил подарок именинник.

– Сергей Тарасов, кинорежиссёр и сценарист, – представил Борис мужчину средних лет.

– Очень приятно, Михаил, курсант ВМА.

– ВМА? Что есть ВМА? – переспросил меня четвёртый. В первое мгновение, его акцент показался мне каким-то наигранным.

– I'm Michael, a student at the Military Medical Academy, – повторил я. Очень хотелось проверить этого, якобы, иностранца.

– How excellent your Englis his. Но я говорю по-русски. Medical – это значит доктор? – сказал он, на чистейшем английском, переходя на русский.

– Да. Будущий доктор.

– A doctor, eh? – торопливо заговорил он. – Have you your stethoscope? Might I ask you – would you have the kindness? I have grave doubts as to my mitral valve, if you would be so very good. The aortic I may rely upon, but I should value your opinion upon the mitral.

– You see, mister …, sorry. I don't know your name… But I don't think your name is Mister Thaddues Sholto. That's the first thing. And secondly, I am well acquainted with Arthur Conan Doyle, whom you quote… – сказал я, надеясь, что меня понимает только этот иностранец.

Перевод от автора.

– О, вы доктор! У вас, случайно, нет с собой стетоскопа? Не будете ли вы так любезны, могу я вас попросить? У меня серьёзные опасения относительно моего митрального клапана. За аорту я могу поручиться, но вот митральный клапан… Я бы хотел услышать ваше мнение.

– Видите ли, мистер…,извините, я не знаю вашего имени…Но я не думаю, что вас зовут мистер Тадеуш Шолто. Это, во-первых. А во-вторых, я хорошо знаком с Артуром Конан Дойлом, которого вы цитируете…

– О-о-о! Personally with him? Please forgive me…, – заулыбался незнакомец, радуясь собственной шутке.

– Ну, лично я с Сэром Артуром не встречался, но много слышал о нём и даже читал.

– Пауль Питт, – представился он, – писатель, историк и show director. Сейчас консультант на Мосфильме. Вы меня поразили. Вы так хорошо знаете Артура Конан Дойла, поразительно.

– Мichael, – представился я лично ему и пожал протянутую руку.

– У вас прекрасное чувство юмора, молодой человек, – почти без акцента выдал Пауль. Я так и думал, что акцент у этого иностранца, наигранный.

– Ох, Миша, Алина, – включился в разговор Борис, – вы внесли в наше скучающее застолье, свежий ветер, как будто форточку открыли. Спасибо! Давайте же, садиться. Володя, ты там к девушкам поближе, наливай.

Мне, Борис, без спроса и, не подразумевая, какой-либо попытки, с моей стороны возражать, налил полную стопку „Столичной”. Алина, только рот открыла, хотела возмутиться, но видимо поняла, что своим враньём о моём возрасте загнала и себя, и меня в такое положение…, но увидев мою невозмутимую реакцию – промолчала.

– У всех налито? Ваше слово Михаил…

Я многократно и в нескольких вариантах репетировал тост во здравицу именинника, но всё равно, ни один из вариантов не подходил ни по смыслу, ни по настроению текущего момента. Пришлось импровизировать.

– Не знаю, который по счёту сейчас у вас тост, – начал я, – но в моей семье принято в третий тост поднимать бокал за родителей, у военных третий тост, за тех, кто в море, на вахте и на…, а у врачей третий тост за пациентов. Звучит он так: «что бы у нас, как можно меньше было работы». Дорогой Владимир, и все присутствующие, я желаю вам не давать, нам врачам лишнего повода, проявлять свои профессиональные качества. С Днём рождения!

Бокалы и стопки, сошлись, зазвенели не дружным хором. Я, спокойно, осушил полную стопку и сел, внешне не проявив, ни каких эмоций. И вскользь, я успел заметить, как Алина резанула меня беспокойным взглядом. Дальше, застолье вошло в стандартную, привычную колею.

Через два-три тоста, девушки незаметно, под разными предлогами, улизнули на кухню, а там, в своей девичьей компании, занялись любимым делом: – перемывать „кости” нам, мужчинам. А Высоцкий, Борис и Сергей, вернулись к разговору о каком-то новом проекте в кино, прерванному моим с Алиной появлением. Было занятно, и я прислушался:

– Нельзя, ни в коем случае, нельзя показывать этот эпизод комиссии, – утверждал Сергей Тарасов. – Это будет их раздражать, и тогда всё остальное будет рассматриваться предвзято, как через увеличительное стекло. Порежут всё, что сочтут идеологически не выдержанным.

– О какой идеологии может идти речь при попойке монаха и рыцаря, – насмешливо возразил Высоцкий.

– Володя, ты же их знаешь…

– Господа, – включился в разговор Пауль, – я не понимаю, почему мистеру Высоцкому не позволительно играть Робин Гуда. Ведь песни, песни исполняет он. Зрители не понимать, как так, поёт шут, а главный герой при этом просто идёт nearhim.

– У нас фильм приключенческий, а если главный герой будет ещё и петь, то это будет уже музыкальный фильм, мюзикл, по вашему. Дирекция Госкино на это не пойдёт.

– Володя, а ты дописал ту песню… – спросил Борис.

– М-м-м, – Высоцкий поморщился, как от зубной боли.

– Что, всё так плохо.

– Да не так, что бы совсем, но очень сыро…

– Давай хоть как послушаем.

Высоцкий опять поморщился, но потянулся к гитаре.

– Давайте, для начала то, что, на мой взгляд, получилось, – Высоцкий провёл рукой по струнам, проверяя настройку. Подёргал за отдельные струны.


– Когда вода всемирного потопа


Вернулась вновь в границы берегов,


Из пены уходящего потока


На берег тихо выбралась любовь…


– пел Высоцкий. И его пение из спокойного, размеренного, плавно перетекло в энергичное, а затем надрывное…

На его пение, из кухни, потихонечку потянулись девочки.


– Я поля влюблённым постелю,


Пусть поют во сне и наяву!


Я дышу – и значит, я люблю!


Я люблю – и, значит, я живу!…


Высоцкий закончил петь, а девушки и я с ними сорвались и зааплодировали.

– Это восхитительно, замечательно, гениально… – сыпались комплементы со всех сторон.

И когда волна восхищения стала ниспадать, я спросил:

– А балладу о доблести, можно?

Высоцкий и Борис замерли, а потом резко повернулись в мою сторону. Переглянулись и, почти хором, спросили:

– Какую балладу?

Во попал, а я то думал, раз обсуждают фильм Стрелы Робин Гуда, то и баллады все уже написаны…

– Ну, там где, такие строчки:

«Средь оплывших свечей и вечерних молитв,

средь военных побед и …», дальше не помню.

Присутствующие переглянулись и повернули свои взоры на Высоцкого.

Володя улыбнулся… Как его улыбка напомнила мне эпизод из «Место встречи…». А я почувствовал себя Шараповым. Возникла неловкая пауза.

– Володя, молва о твоих песнях опережает сами песни, – сказал Борис, – давай уж, пой.

И Высоцкий взялся за гитару.

– Только предупреждаю, баллада ещё не дописана… – и он запел:


– Средь оплывших свечей и вечерних молитв,


Средь военных побед и победных костров,


Жили мирные дети, не знавшие битв,


Изнывая от мелочных катастроф.


Детям вечно досаден


Их возраст и быт

И дрались мы до ссадин,


До смертных обид, …


…(и концовка)

Кровь и слезы врагов будут ждать впереди,

Ты увидел, узнал, как их лица грубы,

Ты поймёшь, что обрёл, ложь и зло позади,

Это смерти оскал! Вороньё и-и-и-и гробы!


Так закончил эту балладу Высоцкий. Некоторые куплеты были переставлены местами, относительно того варианта, что знал я. А в некоторых куплетах Высоцкий пропускал строчки, типа: м… м… м… или ла-ла-ла.

– Сильно… Здорово… Но как-то пессимистично заканчивается… – такими были отзывы и восклицания. Особого восторга эта баллада у присутствующих не вызвала. А, я то, знаю её в другом варианте.

– А может быть закончить надо так, – сказал я,


– Если путь, прорубая, отцовским мечом,


Ты солёные слёзы на ус намотал,


Если в жарком бою испытал что почём, –


Значит, нужные книги ты в детстве – читал!


– Акцент всей песни, я бы сделал, именно на мысли – «читал», – закончил я.

– Да, пожалуй, так лучше, – задумчиво произнёс Высоцкий.

– Я думаю к началу съёмок вы, Володенька, отполируете эту песню, – вставила своё слово Лена.

– Минуточку, – Высоцкого как будто, что-то осенило.

Он потянулся за своей тетрадью…

– Ручка, или чем записать, здесь найдётся.

– Возьмите мой PARKER. Я буду очэнь счастлиф, если хоть одна строчка будет написана этим пэром, – Пауль достал из кармана пиджака свою авторучку.

А Высоцкий, поглощённый своими мыслями и, внезапно, накатившим вдохновением, что-то быстро писал, вычёркивал, опять писал… И это занятие поглотило его на долго.

Девушки, сначала тихонько, а затем и более энергично, стали переговариваться. А потом и вовсе, эмоционально обсуждали университетские новости. Я прислушался…


С Леной, хозяйкой этого дома, я познакомился ещё в прихожей. Других девушек за столом, Алина мне коротко представила: «Валентина – училась в одной группе, вместе с нами, работает в Куйбышевском районном суде, секретарём». Девушка маленькая, полненькая, розовощёкая, она напомнила мне Пятачка из мультфильма про Вини-Пуха. На фоне высоких и стройных подружек, сравнение с поросёнком было вполне уместно. Короткие, гладкие и зализанные волосы, ещё больше подчёркивали это сравнение. «Её папа работает зав отделом торговли в Мосгорисполкоме», – шепнула мне на ухо Алина.

Четвёртая девушка, выглядела младше остальных подруг. Она явно, по возрасту, не подходила им в однокурсницы. Зовут её – Марина. И, как я понял из разговора, в их компании она появилась недавно. Год назад Лена восстановилась в университете, потеряла год и один семестр, а сейчас, вместе с Мариной, учится на юрфаке. Марина очень органично вписалась в эту троицу и весело щебетала с остальными девушками.

Но не я один наблюдал за девичьим гомоном, и Сергей, и Пауль, наблюдали, и обсуждали весёлый разговор подружек.

– Сэргий, – сказал Пауль, – посмотрытэ вниматэльна на Мариан и на Майкла. Ви не находите, что они очэнь похожи. Глаза, нос, губи, эта не ошэнь крупновата… не знаю, как это… the jaw, они так похожи, как брат и систэр.

– Все мы на кого-то похожи. Вот вы, например, на Яна Флеминга. И не только внешне…

Хоть мужчины и разговаривали между собой очень тихо, но я всё равно, слышал их разговор. И вообще, я ещё на подходе к подъезду услышал в ушах странный шум, как будто тысячи мелких пузырьков лопались у меня в голове. Но при этом, у меня невероятно обострился слух. Вот сейчас, девушки ушли на кухню, но я продолжал слышать их, или мне это только казалось. Сосредоточился…, прислушался…, и действительно…, это голос Лены…, а это ей отвечает Алина…, опять Лена…, а это говорит Валя.

И ещё одну странность сегодня я заметил за собой. Когда меня представляли Марине, она, в знак приветствия, протянула мне руку и я легонько пожал её, как тут же, я почувствовал в своём теле лёгкое, почти неуловимое, покалывание. Но при этом я не чувствовал какого-либо дискомфорта, это было даже, как-то приятно. По всей видимости, Марина тоже чувствовала что-то подобное. Она невольно отдёрнула руку, но тут же, мило улыбнулась, как бы извиняясь за своё действие. Для себя я подумал, что это какой-то статический разряд произошёл между нами, но… но, вот, что было дальше…

В разгар вечера, Лена подошла к массивной радиоле Ригонда-102, подняла крышку проигрывателя, повертела в руках парочку пластинок, выбрала одну из них. И полилась мелодия, плавная и нежная, обволакивая бархатными тонами лампового звука. Девушка развернулась в предвкушении танца, но моментально разочаровалась. Алина и Марина уже ухватились за плечи своих кавалеров (меня и Бориса), а Валюшка, безуспешно, пыталась вытащить на танец Сергея. Пауль, совсем не проявил никакого интереса к танцам, да и Лене он был неинтересен. А Володю бессмысленно…, он весь погрузился в сочинительство. Она немного постояла, и не нашла ничего лучшего, как разочарованно удалиться на кухню. Следующий танец мы с Борисом поменялись партнёршами.

Марина, нежно улыбнувшись, приблизилась ко мне, а я протянул к ней свою руку, и тут же, лёгкие электрические разряды посыпались между нами.

– Вы это чувствуете, – удивившись, невольно задал я вопрос.

– Миша, давай на ты, – неожиданно предложила Марина, проигнорировав, мой вопрос.

– Я за.

– Я тоже, – заулыбалась девушка и решительно положила мне руки на плечи.

Электрические разряды прокатились между нами и в режиме затухающей волны прекратились.

– Миша, ты это тоже почувствовал – тихонько, еле слышно, спросила меня Марина.

– Да-а-а! – я удивился той смелости, с которой девушка озвучила свои ощущения.

– А ещё, как только вы с Алиной вошли в квартиру, у меня в голове появился едва уловимый шум.

– И у меня тоже! Но сейчас шума нет, только все звуки стали ужасно громкими.

– И у меня тоже! Слушай! А не из-за тебя ли, этот шум и иголочки?

– Не знаю.

– Проверим…

– Как?

– Расходимся, и проверяем, на каком расстоянии начинается шум.

Дальше нам было не до танцев. За нашими перемещениями и возгласами следили все „Взрослые”. Экспериментально, опытным путём, мы установили, что шум начинается на расстоянии метров с двадцати, короче вся квартира, и любые стенки здесь не преграда. А минимальное расстояние, на котором чувствуются электрические разряды, всего несколько сантиметров от тела друг друга. Но самое удивительное мы обнаружил, что мы, не знаю даже как это сказать, видим…, нет!, не то…, не видим в прямом понимании, а безошибочно чувствуем, закрытыми глазами и даже через!… Нет, не через, а сквозь!, да-да, именно сквозь стену, мы чувствуем друг друга. Мы точно определяем направление и расстояние, друг на друга. Мы даже видим друг друга и остальных, находящихся в комнате, видим кто и что делает, там за стенкой. Я поднимаю руку, а Марина за стенкой говорит: – «… поднял руку, правую, стоишь лицом ко мне, слева Пауль, справа Борис…». А я ей: – «… а ты пытаешься за Лену спрятаться…». Мне так и хотелось спросить: – «Ия! – эти фокусы, это твоих рук дело?». Напряг мысленный запрос, но Информационная Матрица не ответила.

– Расшалились, как дети, – гладя на нас, фыркнула Лена.

– Так они и есть дети. Миша младше меня…, даже младше, чем ты думаешь, – тихо, шёпотом, только Лене, сказала Алина.

– Да ладно! – удивилась Лена. – А этот ребёнок, – и она кивнула на Марину, – в отличии от нас, уже меньше, чем через месяц выйдет замуж. Девятого свадьба…

– Вот это новость! А чего ж ты молчала.

– А тебя разве это волновало бы. Ты как в депрессию по Игорю ударилась…

– Молчи! – зашипела Алина.

– Молчу-молчу, – Лена примирительно подняла руки и отстранилась от Алины.

– А кто он.

– Как и её папочка, в „конторе” служит.

– В КГБ? – шёпотом спросила Алина.

– Нет, „Рога и Копыта”, – съязвила Лена.

– А звание, должность.

– Чьи, папочки или жениха.

– И того и другого, всех. Ну, что ты дурой прикидываешься. Говори, что знаешь.

– Папочка, генерал КГБ. Должность сама понимаешь… – Лена пожала плечами. – А жених, ну, … с её слов, капитан. Занимается „богемой”, артисты, писатели, циркачи там всякие. На их сборища часто ходит, в загранке их сопровождает. Я однажды с Маринкой сходила на такое сборище „богемы”… Нет-нет! ты не думай, всего один разок… – торопливо затараторила Лена. – Вот там, они и познакомились.

Лена замолчала и потянулась к бокалу с вином, а Алина не отрываясь, так пристально на неё смотрела…

– Ну, что ты так смотришь, всё…, – ответила Лена, пригубив бокал вина, – я больше ничего не знаю. Маринка тихорится, даже о свадьбе я случайно узнала. Свадьба то, Ке-Ге-Бе-шная намечается.

На мои и Маринкины игры со сверх чувствительностью, все смотрели как на цирковые фокусы, не принимая всерьёз. Вот только Пауль был серьёзен и, как мне показалось, очень озадачен этими „фокусами”.

– Внимание, – вдруг, громогласно провозгласил Борис, – тут Володя песню дописал, прошу внимания.

Высоцкий взял гитару, опёрся ногой на стул:

– Минуточку… – прокашлялся, и запел:

Средь оплывших свечей и вечерних молитв,


Средь военных трофеев и мирных костров


Жили книжные дети, не знавшие битв,


Изнывая от мелких своих катастроф.


Детям вечно досаден


Их возраст и быт –


И дрались мы до ссадин,


До смертных обид,


Но одежды латали


Нам матери в срок,


Мы же книги глотали,


Пьянея от строк.


Липли волосы нам на вспотевшие лбы,


И сосало под ложечкой сладко от фраз,


И кружил наши головы запах борьбы,


Со страниц пожелтевших слетая на нас.


И пытались постичь


Мы, не знавшие войн,


За воинственный клич


Принимавшие вой, –


Тайну слова «приказ»,


Назначенье границ,


Смысл атаки и лязг


Боевых колесниц.


А в кипящих котлах прежних боен и смут


Столько пищи для маленьких наших мозгов!


Мы на роли предателей, трусов, иуд


В детских играх своих назначали врагов.


И злодея следам


Не давали остыть,


И прекраснейших дам


Обещали любить;


И, друзей успокоив


И ближних любя,


Мы на роли героев


Вводили себя.


Только в грёзы нельзя насовсем убежать:


Краткий век у забав – столько боли вокруг!

Попытайся ладони у мёртвых разжать


И оружье принять из натруженных рук.


Испытай, завладев


Ещё тёплым мечом


И доспехи надев, –


Что почём, что почём!


Разберись, кто ты: трус


Иль избранник судьбы,


И попробуй на вкус


Настоящей борьбы.


И когда рядом рухнет израненный друг


И над первой потерей ты взвоешь, скорбя,


И когда ты без кожи останешься вдруг


Оттого, что убили его – не тебя, –


Ты поймёшь, что узнал,


Отличил, отыскал


По оскалу забрал –


Это смерти оскал!


Ложь и зло – погляди,


Как их лица грубы,


И всегда позади


Вороньё и гробы!


Если мяса с ножа ты не ел ни куска,


Если руки, сложа, наблюдал свысока,


И в борьбу не вступил с подлецом, с палачом, –


Значит, в жизни ты был ни при чём, ни при чём!


И в этот момент, Высоцкий, благодарственно, кивнул мне головой, не отрываясь от пения…


Если путь, прорубая, отцовским мечом,


Ты солёные слёзы на ус намотал,


Если в жарком бою испытал что почём, –


Значит, нужные книги ты в детстве читал!


Высоцкий закончил петь, струны гитары ещё эхом звенели в наших ушах, а все присутствующие молчали, не дыша. А у девушек на глазах были слёзы…

– Девчонки! Нет, не надо так… – попытался разрядить ситуацию Высоцкий.

Но это было бесполезно, эмоциональный посыл и накал от услышанного, был так высок, что ещё мгновение и кое-кто из них мог просто разрыдаться. И тогда я тихонько пропел, а точнее проговорил:

Вдох глубокий, руки шире,


Не спешите, три-четыре!

Дальше Борис подхватил:


Бодрость духа, грация и пластика.

А теперь и Высоцкий заиграл и запел:


Общеукрепляющая,


Утром отрезвляющая


(Если жив пока ещё) гимнастика!

А теперь уже все вместе подхвати и хором запели:

Общеукрепляющая,


Утром отрезвляющая


(Если жив пока ещё) гимнастика!

… под конец песни, хоть и вразнобой, все пели:

Красота! Среди бегущих


Первых нет и отстающих —


Бег на месте общепримиряющий!

Песня закончилась, а радостное настроение, осталось.

Пока мы пели, как-то незаметно исчез Пауль. Никто этого не заметил, кроме меня. Не могу объяснить, даже самому себе, но почему-то, его присутствие вызывало у меня чувство тревоги, и даже опасности. А если есть опасность, значит надо её контролировать.

Я, как бы по нужде, вышел в прихожую и, сквозь закрытую двери квартиры, на лестничной площадке я услышал тихий разговор Пауля с неизвестным:

– …i'm sure, it's him too… and her too…, (… я уверен, что это тоже он… и она тоже…) – сбивчиво и возбуждённо говорил Пауль.

– Аre you sure? (Ты уверен?), – неуверенно спросил неизвестный.

– Yes! Yes! – торопливо сказал Пауль.

–

Confirmation, do we need to receive confirmation?

(Подтверждение, нам надо получать подтверждение?)

– How! How and when? (Как! Как и когда?)

– I don't know. Bit, it is impossible without confirmation. (Я не знаю. Но, без подтверждения нельзя.)

– My visais runnin gout. I won't have time to organize every thing. (У меня виза заканчивается. Я не успею всё организовать.)

– Right now, we don't need to think about deadlines. If you can't, then I will. That's it, let's go… Go. They might be looking for you… (Сейчас, не о сроках нужно думать. Если ты не сможешь, то это сделаю я. Всё, проехали… Иди, а то тебя будут искать…)

Я шмыгнул в туалет, и вышел только когда услышал, что Пауль прошёл в комнату. Странный разговор. Меня раздирали сомнения и опасения, а ещё больше было вопросов: – «О ком они говорили? Какое подтверждение требуется? Кто его собеседник?»


К концу вечера все девчата прилично „наклюкались”, кроме Марины. Она пила вместе со всеми, но алкоголь её не брал – абсолютно. И я тоже, заметил, что и мне алкоголь – „не в коня корм”. Володя, Сергей и Борис, выпили больше всех, сидели, обсуждали театральные и киношные проблемы, и продолжали пить. Лена сказала: – «не обращай внимание, это надолго, возможно, до утра». Пауль, оказался вполне трезвым, но он и пил очень мало. Бывало, одну рюмку растягивал на три-четыре тоста. Зато; Валя, Алина и Лена, почти не стояли на ногах. Лене то что, она дома. А я, уже стал прикидывать, как бы мне доставить мою девушку домой. Пауль, позвонил в свою гостиницу, оказывается, он живёт в «России», и через дежурного администратора, заказал такси. Когда он стал обхаживать Марину, я понял, что он нацелился ей в провожатые, но „обломался”. За Мариной приехал её жених и она, распрощавшись со всеми, уехала. Тогда он, как истинный джентльмен!, предложил развести нас. Но, логичнее, ехать с начала к «Россию», отвезти его, потом к дому Валюшки, а уж потом к нам в Химки.

В машине Валю и Алину окончательно „развезло”, девушки, прислонившись, друг к другу, спали и сопели на заднем сиденье «Волги». Если бы у подъезда, Валю, не встречала мама, то… квартиры ведь, я не знаю. При виде мамы, девушка взбодрилась и даже попыталась самостоятельно выбраться из машины. Напрасно…, всё равно ничего не получилось. Только маму насмешила. А вот, Алину, пришлось нести на руках. Дома раздеть и уложить на кровать. Хорошо, что таксист согласился меня подождать…


Пару слов о таксисте. За всю поездку, он не проронил ни слова, ни разу не возразил, на все вопросы, просьбы и замечания, он либо утвердительно кивал – „Да!”, либо отрицательно – „Нет”. Он не возразил, и даже не удивился, когда я назвал ему наш адрес в Химках. Обычно, таксисты, либо отказываются вообще ехать в Химки, либо заламывают двойную цену, ссылаясь на то, что Химки уже область. А этот просто выслушал адрес, и поехал. И даже согласился меня подождать, когда я понёс Алину к ней в квартиру. И залог не потребовал…, и дождался…, и у моего дома, когда я спросил: «сколько?», он просто указал на счётчик…, и взял ровно по счётчику, двенадцать рублей шестьдесят две копейки…, и даже не отпустил, пока сдачу не дал. Удивительно!

Домой я зашёл как мышь, тихо-тихо. Хотя, мама в рейсе, а бабушку, я предупредил, что буду поздно, иду на день рожденья к другу, в Москву.


26 января 1975 года, 01:40

г. Москва, ул. Народная, д. 1/15.


В 44 отдел милиции Ждановского района города Москвы вошёл мужчина, в форменной куртке водителя такси, без головного убора, с обширной гематомой на левой скуле и рассечённой, кровоточащей левой бровью.

– На меня сегодня напали, избили, связали, и затолкали в багажник, – обратился он к дежурному, сидящему за стеклом с красной надписью: «Дежурная часть».

Дежурный постовой, молодой сержант, тут же нажал кнопку звонка вызова старшего по наряду. Заспанный старший лейтенант выскочил из комнаты.

– Что? Где? – ещё не разобравшись, уже выдал он первые вопросы.

Увидев потерпевшего и окончательно проснувшись, старлей выдал распоряжения:

– Моховиков! Скорую вызови. А вы, товарищ, пройдите сюда, – он указал на комнату для допросов.

Сам для начала рассмотрел рану пострадавшего и не найдя ничего „страшного”, заговорил.

– Кто вы, для начала, представьтесь.

– Я шофёр таксопарка номер сто двадцать шесть, Владимиров Игорь Сергеевич. Сегодня заступил на смену в девятнадцать тридцать.

– Если в девятнадцать тридцать, то это вчера, – уточнил старлей, – сейчас, уже второй час ночи двадцать шестого января. Ну не отвлекайтесь. Рассказывайте…

– Так, вот. В двадцать два… не помню точно, …если, что у диспетчера можно уточнить время. Поступил заказ от администратора гостиницы «Россия». Я подъехал, из гостиницы вышел постоялец с дорожной сумкой. Я в багажник, загрузил его сумку, он сел на заднее сидение, протянул бумажку с адресом: «Воронцовская улица дом девятнадцать», я довёз его туда. По дороге не говорил, явно иностранец. Доехали, он расплатился, вышел. Я вышел из машины, чтобы достать сумку из багажника, и тут меня кто-то ударил.

– Кто ударил, иностранец?

– Я не успел рассмотреть кто. Выхожу из машины выпрямляюсь, и сразу, удар… Отключился, на какое-то мгновение. Потом, помню, кто-то меня приподнял и ещё раз ударил. Дальше я совсем ничего не помню. Очнулся скрюченный, связанный, рот и глаза заклеены лейкопластырем. А машина едет. Ну, думаю, вывезут за город, добьют и закопают. Уже с жизнью распрощался. Ездили долго, останавливались, кто-то садился, кто-то выходил. Кто-то, что-то говорил. Потом остановились, багажник приоткрыли, но не открыли полностью и тишина. Я выбрался. Вокруг никого. Машина стоит, на том же месте, где всё и произошло. Тут прохожий, помог, развязал мне руки. Я сюда и приехал. Пока ехал, машинально, взглянул на таксометр, а там, по счётчику пятнадцать рублей шестьдесят две копейки, наездил, думаю, гад! Глянул, а в плошке, деньги лежат. Что вы думаете: двенадцать рублей шестьдесят две копейки. Копеечка к копеечке.

Тут в допросную вошла бригада скорой помощи. Старлей вышел, чтобы не мешать медикам.

«Да, уж. Каких только случаев не бывает, – подумал он. – Прямо Юрий Деточкин, какой-то».


26 января 1975 года, 08:30.

Московская обл., г. Химки, пр. Мира, д. 18/5.


Телефонный звонок выдернул меня из ванной, куда я собирался после, традиционной, пробежки.

– Слушаю…

– Ми-ии-ши-ии-нька-аа! Мне пло-оо-ха-аа! – в телефонной трубке раздался хриплый и мученый голос Алины, – Прие-жа-а-ай, ка мне. Пряма се-ча-а-ас.

Ещё бы, так „бухать”. Ну ладно, оторвалась, расслабилась. Ну и компашка у них, „золотая молодёжь”. Умные, но без тормозов…

– Я слышу. Так тебе нужна моя помощь или медицинская „неотложка”? – поёрничал я, а сам подумал, – «надо же так пить, своей меры не знает».

– Не зна-а-а-ю… Ми-и-и-шка! Па-ма-ги!

– Так у тебя тяжёлое птичье заболевание, …заразное, между прочим. „Пéрепил” называется. Ну не расстраивайся, оно хоть и опасное, но не смертельное. Жди. Сейчас буду.

Но, всё равно, сначала в ванну.

Мылся быстро – по-солдатски.

Потом на кухню, – «Что тут в кастрюле? Ага! Рассольник. Бабушка с вечера варила, на свиной грудинке, с солёными огурчиками и зелёными маринованными помидорками. Где тут банка? Вот – литровая, как раз… А ещё банка из-под солёных огурчиков. А в ней рассол – то, что нужно!»


26 января 1975 года, 09:20.

Московская обл., г. Химки, Юбилейный пр, д. 50.


Дверь открыл своим ключом, что на брелке с сердечком.

Алина лежала, скрутившись калачиком, в своей кровати, головой зарывшись в подушки, такая же голая, (только в трусиках и в лифчике), как я её и оставил.

– Привет, приболевшая.

– Угу, – только промычала она в ответ.

– Вставай, потихоньку. Умоешься, зубки почистишь, а там и рассольчику тяпнешь. Глядишь и полегчает.

– У-уу, не могу-уу.

Я ушёл на кухню, достал кастрюлю, вылил туда рассольник, поставил на плиту разогреваться. Налил в стакан огуречного рассола. Пошёл в спальню.

– Ты ещё не встала, а ну встать! – скомандовал я.

Алина приподнялась. Голова в клочьях волос, под глазами синюшные круги, на щеках припухлые отёки.

– Красота, – по прикалывался я. – Выпей рассола, авось полегчает.

Алина послушно, но вяло, взяла стакан, – выпила. Весь, до дна.

– Ну, как, зрение прорезалось. Теперь в душ.

Минут через двадцать, Алина, сидела на кухне и, как на автомате, черпала из тарелки суп, оживая с каждой ложкой.

– Мишенька, ты мой спаситель!

– Ожила?

– Возрождаюсь…

– А ещё кофейку крепенького тяпнешь, и хоть опять, наливай…

– Не-е! Не надо, – запротестовала девушка.

– Что не надо? Кофе не надо?

– Не-е! Выпить больше не надо! А кофе давай.


Там же. Через некоторое время.


– Алина. Ты девушка светская, может подскажешь, что это такое и, как этим можно воспользоваться.

И я показал Алине пустой, не заполненный листок-приглашение в двухсотую секцию ГУМа.

– Откуда у тебя это! – У Алины, от удивления, аж челюсть отвисла.

– Маме, один пассажир подарил, – соврал я. – Мама говорит, наверное, дипломат. Он уезжал из Москвы и сказал, что, всё равно, не сможет воспользоваться. А мама не знает, как с этим приглашением поступить. Вот смотри, чистый, не заполненный, только печать управления делами МИД СССР, и подпись.

– Я сейчас…

И Алина рванула к телефону.

– «Андрюшенька, привет. Как хорошо, что ты трубку снял, а не твоя грымза» – «И тебе на этом спасибочки…» – «Ну грымза она и есть…» – «Андрюшка, тут у меня приглашение в двухсотую секцию простаивает, проконсультируй, а то из моих знакомых, кроме тебя, там никто не был» – «Да, вот… Держу в руках…» – «Тут пусто…, оно не заполнено, только печать и подпись» – «Чья подпись…, да не знаю» – «Печать…, управделами МИД» – «Дипломат дал…» – «Да?» – «Как? И что теперь…» – «Так…» – «Да ты что!?» – «Когда…» – «И как теперь…» – «Сколько?» – «А дальше…» – «А если второе лицо, ещё беспачпартное? Хи-Хи-Хи!» – «И куда?» – «А дальше?» – «А кто это?» – «Так… Стоп… Я запишу…» – «А в нижней графе что?» – «А в какую можно?» – «Да, да, хорошо…» – «Андрюшка, спасибочки, всё – чмоки, чмоки, целую в обе щёки. Пока. Пока».

Алина положила трубку. Посмотрела на меня в упор, как через прицел.

– А ну признавайся, паршивец, где взял… Только не надо заливать про дипломата. Для них, оказывается, специальный отдел в МИДе существует. А это мог получить, только какой-нибудь член ЦК КПСС или высокопоставленный член иностранной делегации.

– Я же сказал, наверное… Пассажир мог и приврать, что дипломат. Может это иностранец был, только русскоговорящий. А приглашение то, реальное, или так, пустышка.

– Реальное, реальное… Только вот с подписью на приглашении проблема…

– Какая…?

– На прошлой неделе, этого управделами… убили…

– И что…? Приглашение в помойку.

– Да нет… Надо использовать как можно раньше. Или хотя бы зарегистрировать в ближайшие дни.

– А как?

– Просто…, – Алина усмехнулась, – если знаешь, как.

– …?

– Надо позвонить по телефону …, это канцелярия управделами МИД, назвать номер приглашения, и сказать, что бы зарегистрировали на… какое нужно число, дальше… назвать фамилию, имя, отчество, номер документа, и сколько человек с ним следуют. Если спросят, кто выдал приглашение, назвать фамилию Швайнин и дату выдачи до семнадцатого января.

– Жаль, – разочарованно проговорил я, – сегодня не зарегистрировать.

– Это почему?

– Сегодня воскресенье. МИД не работает.

– И что? В канцелярии МИД, в выходные есть дежурный.

– Значит и сегодня приглашение можно зарегистрировать, на сегодня?

– Да…

– Тогда собирайся.

– Куда?

– Мы полечили твоё тело. Теперь будем лечить твою душу. Вперёд! На шопинг!

– На… что? – не поняла Алина.

«Да, уж… даже золотая молодёжь, не знает, что такое – шопинг!»

– В ГУМ!

– А я думала это для твоей мамы.

– Нет. Это для тебя, Алиночка. У неё ещё одно есть. Да и не пойдёт она, ни за что.

Алина посмотрела на меня, обняла, чмокнула и выдала:

– Спасибо…, (чмок!), спасибо Мишка, ты лучший! Ладно, куда мы ещё не лазили, давай заполню… и тебя „беспачпартного” впишу, авось прорвёмся.

– Ну, ничего, если не пустят, я в сторонке постою.

– Никакой сторонки, сам кашу заварил, сам мне передачку и будешь носить, если что…, – посмеялась Алина.


26 января 1975 года, 12:30.

г. Москва, Красная площадь, центральный вход в ГУМ.


В двухсотую секцию вела едва заметная дверь справа от главного входа в ГУМ со стороны Красной площади. Мы подошли, и Алина нажала на кнопку звонка, замаскированную под выступ в рельефной вязи отделки двери. Открыли быстро, почти мгновенно.

В своей собольей шубе, моя принцесса, могла пройти в двухсотую даже без какого-либо приглашения. Служитель у входа и милицейский сержант, при виде Алины, встали и вытянулись в струнку, как перед генералом. Не глядя, на служку и на сержанта, держа меня под руку, и даже не притормозив, Алина протянула им пригласительный, и проследовала дальше. Королевская стать! Но пройти так администраторшу не получилось, она взяла приглашение, читала внимательно, вглядываясь в каждую строчку, в каждую букву. Позвонила куда-то, прочитала все паспортные данные Алины, положила трубку, и спросила:

– Когда и где получали приглашение?

– В административно-хозяйственном управлении МИД, – невозмутимо ответила Алина.

– Когда?

– Шестнадцатого. Утром.

Администратор удовлетворённо кивнула и:

– Проходите. Вам сопровождающий нужен.

– Нет. Спасибо. Сами разберёмся, – невозмутимо сказала Алина, как будто бывала здесь каждую неделю.

Специальный отдел ГУМа не покорял своими размерами, но шик и роскошество отделки, здесь были царские…

При взгляде на выставленное изобилие, даже железобетонная выдержка моей Алиночки, рухнула, как средневековая крепость под ударами артиллерии. А я, видавший размеры и изобилие гипермаркетов Москвы, Парижа, Милана, Лондона в начале ХХI века, ходил здесь как винтажному магазину с антиквариатом. А вот микро цены поразили, даже меня. Даже я не удержался, и прикупил себе натуральную ондатровую шапку, всего за пять рублей пятнадцать копеек, – Советских рублей!

Свёртками и коробками с покупками Алины я был обвешан с ног до головы. «Ну, что, опять такси» – подумал я. – «Да… Задачка, а как его „поймать” в самом центре Москвы, у Красной площади?»

Но, Алиночка и здесь „не подкачала”. При выходе из двухсотки, она снисходительно кивнула администратору:

– Милейшая! Вызовете нам такси… И покупки, пусть захватит, кто-нибудь.

Да-а-а! Уж. Принцесса, она и есть, Принцесса!


В такси, Алиночка хоть и выглядела порозовевшей и повеселевшей, но на меня смотрела, как-то подозрительно.

– Миша! – начала она серьёзно, – сегодня я опять удивилась. (Помолчала.) Сильно удивилась. И на этот раз удивилась не тебе, а себе.

– …?

– Я вдруг обнаружила, что перестала удивляться твоим выходкам. Твоим поступкам… Твоим способностям… Твоим возможностям… Сейчас, я удивилась самой себе! Пойти с тобой на такую авантюру…, – Алина покачала головой.

Какое-то время ехали молча.

– Иногда, да нет, не иногда, а всегда!, да-да, именно – ВСЕГДА!, мне кажется, что рядом со мной взрослый, зрелый мужчина. Способный на поступки, большие дела, несущий полную ответственность за себя и за окружающих людей. Но так не бывает… Я знаю великое множество тридцатилетних „пацанов” у которых ещё детство в ж… играет, а мамочка сопельки подтирает. Спасибо тебе Миша, что ты есть. Спасибо, что ты рядом. Такой надёжный…

Мне стало неуютно, от её откровенного признания, тем более, что нас слышал таксист, и не мало этому удивился. А ещё больше он удивился в самом начале нашей поездки, когда услышал адрес, куда надо ехать. Хотел, было, по привычке возбудиться, но, вспомнив, кто и откуда его вызвал, молча сел и поехал.


Дома, у Алины, меня ждало продолжение нашего разговора:

– Миша! Ты мальчик взрослый и понимаешь, что и когда можно говорить, а что нельзя…

Алина пристально посмотрела мне в глаза, как бы в последний раз решая, продолжать этот разговор, или нет. И продолжила:

– В четверг, у нас в прокуратуре, проходило совместное совещание прокуратуры и городского руководства МВД. Секретное! – опять помолчала, подумала… Так вот, коротко…, за последние полгода, у нас в Химках, резко…, значительно, выросло число всех видов административных и даже уголовных преступлений. Но не это важно. Важно другое… С каким-то невероятным упорством появляются случаи нападения на женщин, девушек, ну… Это строжайшая служебная тайна, об этом нельзя распространяться. Понятно?

– Понятно, – просто и уверенно сказал я.

Алина всё ещё сомневалась, ходила по комнате кругами, не зная, как приступить к намеченной теме.

– В общем, в городе стало очень много изнасилований. Уф-ф… – выдавила она из себя. – В октябре был первый случай. Группа дебилов, затащили знакомую девушку в подъезде на чердак и … Там их и поймали жильцы. Этот был единичный случай, так сказать, бытовуха. Но общественный резонанс поднялся не шуточны. И вот начиная с первого декабря, стали пропадать девушки. Все школьницы, несовершеннолетние. Абсолютно регулярная чёткость по времени. Раз в десять дней. После третьей пропажи, опасаясь волнений в обществе, все эти происшествия засекретили. А одиннадцатого января, в нашем парке убили дворника. Я как раз в этот день дежурила по прокуратуре. И выезжала на происшествие, как дежурный следователь. Так там не только тело дворника нашли, но и троих из списка пропавших. Эти три пропавшие девушки были зарыты на льду канала, под снегом. Изнасилованные и замученные. У одной из них горлышко стеклянной бутылки было вбито в п… Она так и умерла от болевого шока. Всё это дело рук дворника. Но кто-то выследил этого мерзавца и убил. Одним ударом. Непонятно чем, но удар был очень мощный. Тому, кто убил этого насильника, ему бы медаль дать „За спасение от подонка”. А его ищут, как преступника, и если найдут, то, … точно посадят. Но не прошло и недели, как нападения и изнасилования продолжились. Теперь уже группа подонков нападает на девушек, затаскивают в укромное место, и… делают своё дело. Но при этом, они хорошо подготовлены, нападают сзади, тут же заклеивают рот и глаза лейкопластырем. Так, что ни одна ещё не смогла, ни увидеть, ни опознать этих негодяев. А в среду, 22-го, одна из пострадавших девочек, выбросилась с окна пятого этажа, насмерть. Этот случай как последняя капля…

Алина замолчала, переводя дыхание, а я напрягся и вжался в кресло, не понимая, к чему она затеяла весь этот разговор.

– Я волнуюсь за наших девчонок. У Светки, Насти и Зои занятия в музыкалке заканчиваются, бывает и поздно. Туда они уходят ещё днём и все вместе. А вот возвращаются по одиночке, поздно вечером.

– А как это. Почему порознь?

– Так занятия построены. С начала все вместе в классе занимаются. А потом индивидуально, или малыми группами, каждая со своим преподавателем. А ещё, Светка, обязательно, после занятий любит в детскую библиотеку зайти. Она, кстати, бабушку твою хорошо знает. А вот Зоя в библиотеку ни за что не пойдёт. А Настя, ещё, после музыки, два раза в неделю танцами занимается.

– Понятно…

– Что „понятно”, что тебе „понятно”, – возбудилась Алина.

– Понятно, что есть проблема. И надо её решать.

– Как?

– Три девушки, три парня, ходят вместе, что тут необычного. А вот тебе надо со своей мамой и с другими мамами поговорить. Я, думаю, они поймут и примут меры, чтобы девочки по вечерам не разбегались как тараканы. Надо чтобы девочки и мамы постоянно держали связь, друг с другом, по телефону. И с мальчиками тоже пусть по чаще связываются. Надо чтобы мамы координировали местоположение всех и направляли в нужное место нужного мальчика. А если где, что не складывается по заведённой схеме, пусть сами подключаются. Главное, чтобы девочки не ходили по одиночке. Ну, как-то, так. Я, Жека и Дюха, всегда ЗА! Могу ещё, кого-нибудь из ребят привлечь. Так понятно?

– Да, – на выдохе, произнесла Алина.

Помолчали.

А я тоже решал проблему, говорить, или не говорить. Выстраивал в голове логические цепочки, аргументы – „за” и „против”, расставлял приоритеты. И решил: – говорить правду, только правду, но не всю…

– Алина, а теперь выслушай мою маленькую тайну, ну или большую, это как посмотреть. Я надеюсь, ты примешь правильное решение, как поступить.

Девушка, самым серьёзным видом смотрела на меня. Хорошо, что она привыкла к моим выходкам, не истерила, не ныла, типа: – „Мишка! Ты кто?”. Теперь она готова была меня слушать и слышать.

– Медаль «За спасение от подонка» можешь вручить мне. Но я не геройствовал, я действовал по обстановке, и всё вышло, совершенно случайно.

– Ты-ы-ы!!

– Я, – сказал чётко и коротко, и поднял глаза на Алину, что бы увидеть её взгляд, её выражение лица, её реакцию.

Удивление, изумление, но не было ни страха, ни негодования, ни ненависти, ни осуждения. И это придало мне уверенности, для дальнейшего разговора.

– В тот день я, как всегда, бегал по парку. У меня каждый день утренняя пробежка. А парке я увидел, как кто-то схватил в охапку девушку, придушил её, и потащил в дворницкую. Я побежал туда, догнал и с разбегу, со всего маху, ударил мерзавца кулаком в бок. Я не ожидал, что эта тварь окажется такой „хлипкой” и „отбросит копыта” с одного удара. Дворник завалился на меня и пока я выбирался из-под него, девушка убежала. Только рукавички и шарфик её остались на снегу. Поднялся, проверил пульс, дворник мёртв, а я стою над ним, и в руках женские рукавички и шарфик, а вокруг никого. Что мне делать? И я ушёл. Точнее, как ни в чём не бывало, продолжил пробежку. Всё…

Я замолчал и уставился на Алину. А она, как заворожённая, смотрела на меня, и в тоже время, сквозь меня.

– Да, – вырвалась она из своих мыслей. – Правильно! Ты правильно сделал. Всё правильно. Если бы остался, если бы признался, то, наверное бы замордовали допросами, и в школу бы сообщили. И из комсомола бы попёрли. Это как минимум… Не любят у нас благородные поступки, и разбираться не любят.

Алина помолчала, обдумывая.

– Ты, Мишáнька не волнуйся, тебя никто не видел, я это очень тщательно проверила. Всех построила, что бы всё, всё, всё обыскали, опросили и запротоколировали. Так я и трупы тех девушек нашла. А на дужке кровати этого мерзавца отпечатки пальцев одной из девушек, а на бутылке, которой он убил другую девушку, отпечаток его пальца. Жаль у меня это дело забрали. Ведь это могло быть моё первое расследование убийства. (Пауза.) Ой! … Мишáнька! Прости! Я дура! Сыскная дура! Я ещё не въехала что это ты… Болтаю лишнее… Мишáнька! Прости!

– Ну вот! Ты впервые назвала меня – Мишáнька! Только самые близкие мне люди…, только мама, и ещё Светка называют меня – Мишáнька. А теперь и ты…

– Мишáнька, милый мой!

Мы потянулись друг к дружке.

(А дальше, между нами, было всё как обычно…)


26 января 1975 года, 13:20

г. Москва, пустой зал в кафе, точное место не важно.

(Разговор на английском языке.)


– Что? Ты что-то узнал? – заговорил первый неизвестный мужчина, высокий, плечистый, хорошо одетый во всё импортное, условно назовём его Иностранец.

Хоть и говорил он чисто, с кембриджским произношением, но как-то старомодно, так, как говорили бы при дворе в девятнадцатом веке. А вот его собеседник, круглолицый, ниже среднего роста, плотный, коренастый, одет в лёгкое драповое пальтишко, типа «Большевичка», чёрную кроликовую шапку-ушанку и ботинки «Скороход», своей внешностью походил на простого работягу с соседней фабрики. Лицо этого „работяги”, чем-то походило на Евгения Леонова в фильме «Джентльмены удачи». Так и хочется сказать такому: – «Сан-Саныч, гани червонец, пажаласта, а то керасинка савсем худой, пажар может быть – аднака». Значит, и я назову его – Доцент. И говорил Доцент, с явным, устойчивым акцентом, похожим на славянский. А иногда, в его речи, проскакивали даже русские слова.

– Только адрес парня и его подружки.

– Так ты его, всего лишь, до дома довёз? И отпустил! Просто взял и отпустил?

– Ты видел его фактуру, такого голыми руками не возьмёшь. Ты говорил, что он набрался сверх всякой меры, а он трезвый как стёкла очков вашего Лорда. Хотя даже стёкла у Лорда бывают пьянее этого парня.

– Не может быть, он выпил вместе со всеми почти две пинты джина. Нет уж, пожалуй, даже больше двух. А ты говоришь – трезвый.

– Говорю, трезвый был, – с напором и угрозой в голосе произнёс Доцент. – А вот его женщины, как говорят эти русские, „в хлам” (сказал по-русски). А какая силища у него в руках… Ты бы видел, с какой лёгкостью, и как нежно, он нёс свою девушку из машины в дом. Нёс легко и заботливо как маленького ребёнка. А ты говоришь – взять. Здесь по уму надо поступить. И ещё, брать надо двоих одновременно, а то одного возьмём, а другого спугнём и, тогда всё станет намного сложнее. Ты узнал, чья она дочь?

– Какого-то очень важного человека, из какой-то „конторы”. Большой человек, значительный …

И Иностранец, для пущей важности, поднял указательный палец вверх. Доцент только поморщился.

– Что может быть значительного в этой среде. Папаша, какой-то мелкий партийный босс или зажравшийся чиновник, а девка, такая же „потаскушка” (сказал по-русски), как и все русские бабы.

– Отнюдь! Ты ошибаешься, мой друг. Они все там далеко не простые… Например: отец хозяйки квартиры, Хелены, очень большой пост занимает в Министерстве культуры.

– В министерстве культуры, в министерстве культуры, – передразнил Иностранца Доцент. – Вот если бы в Министерстве обороны… Тут я понимаю. А эти актёришки: – паяцы, клоуны. И такие же у них девки: шлюхи, проститутки, подстилки, б…дюжки (последнюю фразу сказал по-русски).

– Ага, вот как раз о девушках. Вчера я слышал, как они договаривались встретиться в ближайшее время. Вместе со своими парнями.

– Вот это уже интересно! С этого момента давай по подробнее…


27 января 1975 г., 10:30.

г. Москва, площадь Дзержинского, д. 1.


По давно заведённому правилу рабочая неделя председателя КГБ начиналась здесь, в главном здании, (по старому) на Лубянке. Но никто и не догадывался, как не любил он это здание. И особенно свой кабинет. По условиям безопасности, с давних времён так заведено, что окна всех больших руководителей в этом здании выходят во внутренний двор. Мало того, что стены кабинета давят своей помпезностью и монументальностью, так и вид из окна открывается очень даже удручающий.

«Ну, хоть полдня здесь, а дальше в Кремль. Там и кабинет по просторней и вид из окна более позитивный», – думал так Юрий Владимирович.

На столе зазвенел телефон внутренней связи.

– Слушаю, – сказал Андропов, хотя он и так знал, что звонит его дежурный порученец, доложить, что генерал-майор Трохин прибыл и ожидает приёма. Это он сам его вызвал, это он сам, с нетерпением, ожидает этой встречи. – Да, пусть войдёт.

В кабинет вошёл коренастый, среднего роста мужчина, на вид, около шестидесяти лет, с пышными „будёновскими” усами и густой седой шевелюрой на голове, в форме генерал-майора КГБ. Вошёл, сделал два чеканных шага „по военному”, вытянулся по стойке „смирно”, и доложил.

– Товарищ председатель Комитета государственной безопасности, генерал-майор Трохин, по вашему приказу прибыл.

– Здравствуйте, Алексей Александрович, – председатель вышел из-за стола и протянул, вошедшему, руку.

– Здравствуйте, Юрий Владимирович.

– Присаживайтесь, Алексей Александрович, разговор у нас будет долгий, обстоятельный, – голос председателя приобрёл умеренный, располагающий тон. – Сейчас нам чайку принесут, и начнём.

Председатель и генерал расположились друг напротив друга за большим, вытянутым в виде вертикальной палочки у буквы „Т”, столом. Ординарец не долго заставил себя ждать. Чай, в огромном фарфоровом чайнике, на блюдце тонкими ломтиками нарезанный лимон, плошка с мёдом, тёмным, „таёжным” и вазочка с пряниками и сушками. Председатель сам налил гостю в чашку ароматный чай, по запаху кажется „Цейлонский”, понимая, что гость, хоть и генерал, но всё равно, немного робеет в этом кабинете.

– Сахар, мёд, лимон, это вы уж по вкусу, Алексей Александрович. Не часто мы встречаемся, не знаю ваших предпочтений.

– Спасибо, я чай люблю с мёдом, в прикуску.

– Да. Медок хорош. Его нам в этом году Алтайское управление предоставило. Вы ведь там бывали, – председатель, украдкой, поверх очков, посмотрел на собеседника.

– Нет, на Алтае я не был. Я в конце пятидесятых, курировал экспедиции Московского железнодорожного института в Восточную Сибирь, северо-восточнее Байкала. И именно тогда побывал в Забайкалье, всего один раз.

– Как вы только ухитрились убедить то руководство МВД и КГБ в необходимости присмотра за этой экспедицией.

При этих словах генерал напрягся и посерьёзнел.

– Я всё писал в своей докладной, – генерал попытался встать, что бы придать своему ответу официальный тон, но председатель, жестом, не терпящим возражений, удержал его на месте. – Я уверен, в архиве она сохранилась, и там всё убедительно расписано. Можно поднять документы и проверить.

– Вы не горячитесь, Алексей Александрович, никто вас не упрекает и не осуждает. Я, просто, подвожу нас к теме нашей предстоящей беседы. Появились некоторые обстоятельства, требующие уточнить цель и исход этих экспедиций. Даже если некоторые моменты будут касаться личных мотивов, то теперь, в сложившихся обстоятельствах, никто и никак не может принести вам каких-либо неприятностей. От себя, я уверяю, что личные мотивы останутся только в этом кабинете, и только между нами. Я же прошу вспомнить всё подробно, с самого начала, – председатель внимательно посмотрел в глаза собеседника и, увидев, что он успокоился, сказал: – Прошу.

Генерал Трохин посмотрел в свою чашку, взял ложечку, помешал чай в чашке, отпил маленький глоток и начал:

– Я считаю, что всё началось намного раньше. Первый экстраординарный случай произошёл у меня в конце мая сорок пятого, я тогда только прибыл в Берлин из Москвы после обучения на специальных курсах академии Генерального штаба. И был назначен старшим офицером СМЕРШ в специальную розыскную группу. Однажды, по служебной необходимости, мы прибыли в городок Либерец. Это Судецкая область Чехословакии, тогда она входила в состав Рейскомиссариата. Там к нам обратилась группа местных жителей, они видели на развалинах монастыря, в котором при немцах находилось какое-то сверхсекретное учреждение, его главного охранника и надзирателя. Мы задержали человека, который после проверки, действительно оказался начальником внутренней охраны оберштурмфюрером СС Кнауффом. При аресте у этого „обера” в руках были сверхсекретные документы, проливающие свет на деятельность фашистов. Как оказалось, это учреждение, была специальная лаборатория, в которой фашисты ставили опыты над психикой и сознанием человека. Как потом специалисты рассказывали, что там, согласно документам и отчётам, очень успешно практиковали гипноз и другие паранормальные опыты над сознанием человека. Могли так загипнотизировать, так психологически обработать любого, что он мог сделать всё. По команде убить любого, а потом забыть об этом, запрограммировать совершить любое действие и даже самоубийство. Мы тщательно обыскали все развалины, всё найденное передали специалистам. Они всё записывали, осматривали, отсортировывали, то, что относилось к секретной лаборатории и опытам, отдельно; то что принадлежало монастырю: библии, церковные книги, псалтыри там всякие, так же переписывали, и под роспись передавали местному настоятелю. За что он нам был искренне благодарен. Лично мне он, под конец нашей миссии, подарил две старинные книги. Он сказал, что они очень древние, но к монастырю не имеют никакого отношения. Как эти книги оказались среди развалин библиотеки, он не знал. «Возможно, – сказал он, – что это книги каких-то язычников, или того хуже, сатанистов, но никак не христиан. Там, в книге такие угрожающие кабалистические знаки…, так что, заберите их себе». Для верности, мы составили даже обоюдный документ, в котором зафиксировали факт добровольной передачи в дар этих книг. Документ у меня есть, могу при необходимости показать.

Трошин приостановил свой рассказ, из плошки переложил в розетку немного мёда, попробовал, отхлебнул остывший чай и продолжил:

– Второй сверхестественный случай произошёл в июле, я тогда командовал оперативной группой занимающейся обеспечением подготовки и проведения Потсдамской конференции. Однажды, пропали все секретные документы, подготовленные для высших лиц государства. Они хранились в здании Советской миссии, где было полным-полно охраны. Документы пропали самым невероятным образом. Все охранники, дежурившие в эту ночь в этом здании, вдруг впали в ступор. Все, одновременно. Они стояли застывшие на своих постах, на своих рабочих местах и с удивлением, нет, не с удивлением, а даже со страхом смотрели перед собой. Они не реагировали ни на какие раздражитель, даже на звук выстрела, ни на боль, ни на что. А через сутки, в нашу комендатуру мальчик-немец принёс записку: – «документы находятся, там-то…». По указанному адресу стояла армейская машина, грузовик, за рулём сидел солдат, такой же „замороженный”, а в кузове лежали все документы из секретного архива. Но, по ходу конференции, стало понятно, что американцы очень много знают. На большинство наших вопросов и аргументов они подготовили свой ответ. А вот охранники, которые впали в ступор, стали отходить только на третьи или четвертые сутки. И то не все. Некоторые так из этого состояния и не вышли, умерли от истощения. Но никто, из выживших, ничего не помнил. У подавляющего большинства были расстройства психики в разной степени. Вот тут я и подумал о результатах деятельности этой секретной лаборатории немцев. И, что скорее всего, случай с пропажей документов, это дело их воспитанников. Все свои соображения я доложил командованию, но получил устный выговор. Сказали: «ты уводишь следствие от дела о халатности, и о неисполнении служебных обязанностей, в какие-то сверхестественные дебри». А в конце сорок пятого года, примерно в ноябре, из агентурных источников поступило сообщение, что в нашем тылу, в нашей Советской зоне действует офицер разведки армии США, Пол Ньюман. И, пропажа документов, это его рук дело, он организатор, а может и исполнитель множества подобных акций, не поддающихся логическому или научному объяснению.

– Я думаю, дело о пропаже документов в нашем архиве имеется, давайте я запишу подробнее, даты, фамилии, – Андропов взялся за листок и ручку. – Найдут, почитаем, разберёмся…

После того, как подробности были записаны, Трохин продолжил:

– Эти, две подаренные мне книги, я хранил вполне открыто, в своей служебной квартире. Но дом, в котором я жил тогда в Берлине, круглосуточно охранялся специальной охранной командой НКВД. И вот, как сейчас помню, двадцатого ноября сорок пятого года, в нашем доме произошло ЧП, аналогичное делу о пропаже документов из Советской миссии в Потсдаме. В этот день, а точнее, в ночь на двадцатое, я находился на выезде по служебным делам. В то время я в Берлине был один, без семьи, и служебное жильё занимал вместе с другим старшим офицером СМЕРШ, – Ивашевичем.

– …? – председатель вопросительно посмотрел на генерала Трохина.

– Да-да! Вы правильно поняли… Так вот. В эту ночь он был дома один, сидел за столом в нашей комнате и пролистывал одну из моих книг. Как вдруг, дверь тихо открылась, и в комнату вошёл молодой парень. Парень, не говоря ни слова, выставил вперёд руку, и в упор, пристально посмотрел на моего соседа. Он это делал так, как обычно делают артисты-гипнотизёры на сцене, когда демонстративно хотят загипнотизировать кого-то. Но ничего не вышло. И тогда парень сказал: – «отдай мне эти книги, и я не убью тебя». Напоминаю, одну из книг, Пётр Иванович, в этот момент держал в руках. Ну, конечно же, он не принял слова парня всерьёз. И тогда парень, резко вскинул руку вперёд, прошипел какое-то слово, и из его руки выскочил не большой ярко светящийся сине-зелёный шар, как шаровая молния. Шар полетел в сторону полковника, а тот, как бы инстинктивно, прикрылся от шара книгой. И как только шар достиг книги, от книги в сторону парня ударил такой же сине-зелёный луч. Яркая вспышка, взрыв, грохот, Петра оглушило. А когда он пришёл в себя, то парня уже не было. Он схватил оружие и спустился вниз, к посту охраны. А там, постовой стоял в таком же ступоре, как и солдаты в Потсдаме. И никто ничего не слышал. Но в отличии от случая в Потсдаме, охранник пришёл в себя довольно-таки быстро, и без последствий. Всё списали на то, что охранник просто заснул на посту. О случае с книгой, и шаровой молнией, Ивашевичу никто не поверил, кроме меня. Я подробно расспросил его о внешности этого парня, но всё произошло очень быстро, и деталей он не запомнил. Помнил, только, что парень был молодой, не старше двадцати, высокий, темноволосый. И всё, лица он не рассмотрел.

В сорок шестом году меня отозвали в Москву, и эти книги я привёз с собой. Но, помня Берлинскую историю с книгой, в Москве, я стал держать их в сейфе, сначала в своём служебном кабинете, а потом и дома, тоже завёл свой сейф.

Моя жена историк по образованию, как раз в сорок шестом году, устроилась в Московский университет на кафедру истории народов Востока. Она показала эти книги специалистам востоковедам. Но никто из известных ей специалистов по восточным письменностям, не смог определить, даже язык, на котором они были написаны, к какому народу, или хотя бы к какой этнической группе относится тот, кто написал эти книги. Эти книги смотрели и изучали даже криптологи из нашего ведомства, и они ничего не смогли сказать. Бессмысленный набор знаков, или букв, или иероглифов, всего, в двух книгах, двести пятьдесят шесть различных знаков. Для букв и десятизначных цифр любого из известных языков это много, а для иероглифов это мало. Вскоре к этим книгам все специалисты, как-то потеряли интерес. Так они и хранились у меня дома, в сейфе, всегда закрытые. Я даже специалистам их редко показывал, а если давал, то только фотокопии отдельных страниц.

Трохин замолчал, видно было, что он обдумывает дальнейшее своё повествование. Андропов его не торопил, понимая, что сейчас, в своём рассказе, он подошёл к самому главному, самому личному моменту.

– До пятьдесят пятого года я был в …– генерал посмотрел на председателя.

– Я знаю. Я изучил вашу биографию и даже к закрытой её части. Если место действия не важно, то можно упустить эту подробность. Продолжайте, пожалуйста.

– Я вернулся в Москву в апреле пятьдесят пятого года. За время моего отсутствия дочь уже выросла, превратилась во взрослую девушку, со своими привязанностями, со своими интересами, и с молодым человеком. Этот молодой человек, как оказалось, бывал в нашем доме ещё до моей „командировки”. Он, ещё тогда, учился в университете на кафедре жены, и был одним из лучших её учеников. И не удивительно, что он, закончив университет, тут же поступил в аспирантуру. И как все говорили, подавал очень большие надежды, как историк, как специалист по этнографии народов Сибири и Дальнего Востока. Неоднократно выезжал в этнографические экспедиции, и даже возглавлял одну из них. Высокий, плечистый, красив лицом. Мои женщины дома были просто „без ума” от него. Глядя на взаимоотношения моей дочери и этого…, я потребовал от обоих перевести их отношения в официальное русло. Но вы понимаете, что перед вступлением в брак, я обязан был инициировать проверку личности будущего зятя.

Трохин опять замолчал.

– И что выявила проверка, – не выдержал Андропов, с интересом слушая рассказ гостя.

– Да ничего. Ничего противозаконного или противоречащего вступлению в брак по линии государственной безопасности. По паспорту он: Смирнов Владимир Иванович, родился 17 января 1927 года в г. Ленинграде, во время войны в блокадном городе учился в школе, числился в добровольной пожарной дружине, потом командиром отделения наблюдательного поста ПВО. С февраля сорок пятого служил во флоте. В составе Днепровской флотилии участвовал в Берлинской операции. Награждён медалями «За отвагу» и «За взятие Берлина». Комиссован по ранению в ноябре сорок пятого года. В сорок седьмом году поступил в Московский университет. При чём, на вступительных экзаменах получил все пятёрки, хотя в аттестате зрелости, были сплошные тройки. И учился с первых дней блестяще. В блокадном Ленинграде, за время войны, умерли, или погибли все его родственники. В последствии, когда я инициировал вторую, более тщательную проверку, проверяющие не нашли даже одноклассников или сослуживцев, которые бы опознали его по фотографии. И лишь однажды, уже, когда всё самое страшное произошло, один из оперативников нашёл его бывшего одноклассника. Тот, во время войны, оказался в Пермском крае в эвакуации. И вот он, не узнал по фотографии в моём зяте своего одноклассника Вовку Смирнова. А показал свою фотографию, где он с Вовкой сфотографирован на крыше Ленинградского дома, во время тушения зажигательной бомбы. И фотопортреты были совсем разные, только рост соответствовал.

Трохин опять замолчал.

– Алексей Александрович, я вижу вам тяжело даются эти воспоминания, может передохнём, – Андропов почему-то проникся искренним участием к своему гостю.

– Ну, разве, что пару минут, чай допью, и продолжим.

– Может распорядиться по горячее, что бы принесли.

– Нет, нет. Не люблю обжигаться.

Десять минут оба пили чай молча.

«А ведь он старше меня, всего на два года, – подумал председатель, – а как постарел, видать жизнь его изрядно потрепала. Конечно, он всегда на передовой, всегда в гуще оперативной работы, даже будучи в звании полковника, лично участвовал в оперативных мероприятиях. И порой, не заслуженно, получал довольно-таки суровые взыскания».

– И как, продолжим, – спросил председатель. – Давайте уточним, с чего была вызвана необходимость второй проверки.

– Всё по порядку, – отозвался генерал, было видно, что лёд недоверия в нём тронулся. – Летом, в июне пятьдесят пятого года состоялась свадьба, к этому времени, дочка была уже на четвёртом или даже пятом месяце беременности. С четвёртого месяца её беременность протекала очень тяжело, постоянные обмороки, приступы рвоты, головокружения до потери сознания. Уже с августа она постоянно находилась в больнице. У нас было так договорено с самого начала, молодые не живут с нами, а снимают себе жильё. Но, учитывая состояние дочки, всё равно, они почти всегда ночевали у нас. Однажды, я имел неосторожность, работал в своём кабинете, открыл сейф и в этот момент ко мне в кабинет зашёл Владимир. В открытом сейфе он увидел эти две книги, подаренные мне в Германии. Он, сначала опешил, остолбенел, но быстро справился с собой и больше не подавал вида, что эти книги его заинтересовали. Через пару недель, когда Мария уже была в больнице, я был на службе, а жена на работе, в дом зашёл Владимир. Ключи от квартиры у него, конечно же, были, но без нас он не должен был приходить. В этот момент, вдруг, раньше времени вернулась жена, и застала Владимира дома. Он тщетно пытался отмычками вскрыть сейф. Жена хотела разобраться, но Владимир вдруг её загипнотизировал, и под гипнозом заставил выйти из открытого окна. С четвёртого этажа.

Трохин замолчал на мгновение, но быстро справившись с собой и продолжил:

– Жена не разбилась насмерть, но сильно покалечилась. Я в этот день был на службе и не знал всей подоплёки произошедшего. Долгое время разрывался между больницей дочки и больницей жены, дома в этот период я почти не бывал. А когда Люда пришла в сознание и смогла вразумительно всё рассказать и объяснить, я рванул домой, проверить сейф. Сейф оказался пустой, книги исчезли. Владимира больше мы никогда не видели. Состояние дочки всё ухудшалось и я, так и не решился, рассказать ей обо всём произошедшем. Как мог, тянул с объяснениями, почему к ней не приходит ни её муж, ни её мама. Но однажды всё же пришлось рассказать, что её мама в больнице, очень тяжёлая травма. А про Владимира я ей соврал, сказал, что он срочно вынужден был уехать во внеочередную экспедицию. Кстати, это невольное враньё, позже, навело меня на мысль, где надо искать Владимира. На седьмом месяце беременности её состояние настолько ухудшилось, что встал вопрос о принудительном прерывании беременности. Но, пока врачи, что-то решали, что-то высчитывали, Маша впала в кому. А через сутки наступила клиническая смерть. И тогда, чтобы спасти хотя бы ребёнка, с моего согласия, сделали кесарево. Так на свет появилась моя внучка Марина. Родилась семимесячная, хиленькая, слабенькая, но все врачи удивлялись, столько в ребёнке жизненных сил. Она росла, просто на глазах, и через три недели её вывели из специального инкубатора. За это время она прибавила около килограмма веса и почти пришла в норму, если вообще можно считать нормой её рождение.

Жена выздоравливала очень медленно, полгода она вообще была парализована, не чувствовала ни рук ни ног. Но ни я, ни врачи не теряли надежды. Безграничная благодарность, конечно же, моим сослуживцам, их жёнам и особенно Нине Алексеевне, жене Ивашевича. Они взяли на себя основное бремя забот о моей внучке. Выходили, казалось, безнадёжного младенца. А сейчас, Мариночка, умница, красавица, третий курс университета заканчивает.

Лицо генерала приобрело умиротворённое выражение. Он достал из кармана маленькую фотокарточку и протянул её Андропову. Вглядываясь в лицо девушки председатель невольно погрузился в светлые, чистые и лучезарные глаза девушки. Оба замолчали, задумались. Первым из задумчивости вышел Андропов, но он не беспокоил своего собеседника, понимая всю глубину чувств и переживаний, этого человека.

– Замуж собралась, – произнёс, выйдя из задумчивости генерал.

Андропов понял на Трохина глаза и внимательно, с вопросом во взгляде посмотрел на собеседника.

– Нет, нет. Вы не думайте… На этот раз проверок не требуется. Её жених из нашего ведомства. Капитан Нестеров из Пятого… Чекист в третьем поколении, так сказать. Да и Мариночка после университета к нам собирается, сама… сама так решила. Я даже немного отговаривать пытался. Но не настаивал.

– Да, вот ещё, – вспомнил Трохин, и продолжил свой рассказ в деловом, официальном тоне, – при прохождении медкомиссии, у нас в ведомственной поликлинике, у Марины в организме, в её анализах крови, вдруг обнаружилась некоторая аномалия. У неё уникальная, абсолютно не похожая ни на что группа крови. Подключали, даже специалистов из НИИ гематологии, анонимно, конечно же. Так вот, спецы сказали: – «уникальная группа крови, Бомбейский феномен», название взято по месту первого обнаружения людей с такой группой крови. Не изученный феномен, крайне мало информации о носителях. Официально, в мире зафиксировано, всего несколько десятков человек с такой кровью. И в подавляющем большинстве, это жители Индии, Пакистана или Ирана. Единственный случай в нашей стране, был зарегистрирован в Азербайджане.

– Так. Это уже интересно, – Андропов привстал, поёрзал в своём кресле, и вся его поза приобрела стойку, как у охотничьей собаки, почуявшей дичь. – Пожалуйста, после нашей беседы, изложите про эту аномалию поподробнее, в письменном виде. Я так понимаю, что ни у вас, ни у вашей жены, подобных аномалий нет. И ещё, от моего имени, дайте поручение нашим специалистам, подготовить подробный аналитический материал, по этому «Бомбейскому феномену». Я вас прервал, прошу прощения. Продолжим. И что вы предприняли дальше. Я читал ваши докладные записки, где вы, вполне убедительно доказываете связь немецкой лаборатории и феноменальную способность вашего зятя. Но никак не вижу логической связи с Пол Ньюманом.

– Как только мои домашние дела понемногу стали приобретать какой-то упорядоченный характер, я стал разыскивать этого человека. Поводов и личных мотивов, для этого, у меня было предостаточно. Из нашей квартиры, вместе с этими редкими книгами, исчезли и все фотографии Маши и её мужа. И как я выяснил потом, исчезли так же его фотографии из всех мест, где он только мог быть. В университете, из учебного отдела, из учётной карточки, что в комитете комсомола, из абонентской карточки в Ленинской библиотеке, в общежитии, даже в Ленинграде в паспортном столе милиции исчезла его учётная карточка. Осталась только в нашем ведомстве, да и то по какому-то недосмотру, эта карточка очень некачественная. Там он сам на себя не похож. Ну какое-то сходство есть, но не то… Но в моём окружении нашёлся специалист, художник-фотограф, мастер ретуши. Он лично его видел, и смог из негодной фотографии сделать, абсолютно пригодную для опознания, карточку. Да она и сейчас у меня имеется. В портфеле, в приёмной оставил.

– Да! Вот это удачно, – Андропов, чуть не подпрыгнул в своём кресле. Но справился с волнением, степенно встал и подошёл к телефону внутренней связи. – Василь, портфель генерала Трохина у тебя? Занеси в кабинет. И свяжись с Федосеевым, пусть срочно отправит нарочным ко мне фотографии с Ленинградского шоссе. Срочно!

Через полминуты Андропов рассматривал слегка пожелтевшую черно-белую фотографию молодого мужчины, на вид лет тридцать, не больше. Красивое овальное лицо, высокий прямой лоб, ровные слегка изогнутые брови, ровный горизонтальный разрез глаз, нос прямой немного крупноват, губы тонкие ровные вытянуты в ниточку, подбородок слегка великоват, но не крупный, заострённый. Глаза, как можно было судить по чёрно-белой фотографии, светлые, возможно голубые или серые, но никак не карие. Причёска не короткая, волосы слегка вьющиеся. «Да-а! Красавец. От такого все бабы будут без ума», – подумал председатель.

– Алексей Александрович, продолжайте, пожалуйста.

– Да, конечно. В начале я разыскивал этого человека по нашим общим знакомым, потом по тем с кем он мог пересекаться. И вот тогда я выявил определённую закономерность. Все контакты моего зятя, каким-то невероятным образом совпадали или пересекались с акциями, действия которых приписывали американскому шпиону, офицеру разведки Полу Ньюману. Это тоже есть в моей докладной записке. А ещё, в его биографии есть интересные и ужасающие факты… Начиная с сорок шестого года все, кто хоть как-то мог знать моего зятя в молодости, в юности, в детстве, все… все, самым загадочным образом умерли. В живых не осталось ни учителей, ни соседей по Ленинградской квартире Смирновых, никого…

Трохин замолчал. Председатель понимал, какая буря эмоций и переживаний творится в душе этого человека, и не торопил его.

– Помните, в начале нашего разговора я сказал, что моё невольное враньё дочери, навело меня на мысль, где можно искать этого человека, – продолжал генерал Трохин. – В начале пятьдесят шестого года, я случайно узнал, что под эгидой Академии наук, формируется большая картографическая и геодезическая экспедиция для изучения возможности строительства железной дороги в обход Байкала с севера и выходом к Приамурью. А это как раз те места куда, с завидным упорством, постоянно, организовывал и ходил в этнографические экспедиции мой зять. Тогда мне удалось убедить руководство Комитета, в необходимости включения в экспедицию наших оперативников, под видом студентов Московских ВУЗов. Оперативники были мной проинструктированы и у них были фотографии этого человека. И представляете, по ходу движения экспедиции, на плановой перегрузке снаряжения экспедиции в посёлке Листвянка, один из оперативников, показал в местном буфете, эту фотографию. И буфетчица, по фотографии, опознала одного из посетителей. Говорит: – «Фактурный такой мужчина, запоминающийся». Она рассказала, что видела его неоднократно и в прежние годы, и прошлой зимой. Тогда, он прибыл в посёлок с „промыслом”. Это они так пушнину, камни самородки, а или золотишко называют. Было принято решение, направить в этот посёлок целую бригаду оперативников. Они опросили там всех кого могли, и установили, что этот человек, вероятно, прибился в закрытой группе отшельников, вроде как староверов, которые издавна живут в абсолютно непроходимой тайге в районе верховьев Лены. Это на западной стороне Байкала. Гиблые там места. Летом, туда попасть вообще не возможно, а зимой только по руслам замёрзших рек, и преодолев несколько скальных хребтов. В общем, без знающего проводника, без знания конкретного места, куда надо идти, и без специального скалолазного снаряжения к староверам не попасть. Но и попав туда, самостоятельно, невозможно будет выбраться. Как местные говорят, туда путь один, а обратно, только на тот свет. Было решено, оставить в этом посёлке двоих оперативников, под видом метеорологов. Которые поселятся там и будут работать на местной метеостанции, и следить за всеми людьми, пришедшими из тайги. Так, под оперативным прикрытием, группа проработала там до пятьдесят восьмого года. А в пятьдесят восьмом, случилось следующее…

В начале лета пятьдесят восьмого года на железнодорожную станцию Слюдянка прибыла очередная экспедиция от МПС. В её составе, так же были студенты Московского института инженеров железнодорожного транспорта. Дальше, экспедиция перегрузила своё снаряжение на баркасы и катера. Первый большая база была организована на северо-западном побережье Байкала, недалеко от устья реки Елохин. Дальше вешь и снаряжение, в несколько заходов, переносили через горный перевал. Экспедиция ушла и, дойдя до порогов реки Улькан, остановилась. Остановились на большую стоянку, стали разбивать лагерь, рубить и вязать плоты, чтобы утром переправиться на другой берег. Вечер…, потемнело… Плоты привязали к берегу, да видно не крепко. Тут одна из девушек студенток вспомнила, что что-то оставила из вещей на плоту. В одиночку выскочила на плот, а он, вероятно, был плохо привязан. Плот понесло… Было уже темно, по этому, никто и не видел, как плот унесло. Хватились её через полчаса, нет ни плота, ни девочки. А в километре от стоянки, вниз по течению, каньон и речной порог, местные называют его „Медвежий угол”. В общем, трагедия, несчастный случай. Девочку, конечно же искали, думали, вдруг перед каньоном в воду прыгнула и на другой берег доплыла, но тщетно, ни на том, ни на этом берегу её не нашли. А после каньона искать бессмысленно…

– А в конце ноября, – продолжал Трохин, – из тайги к Листвянке вышел Владимир, да с этой самой девушкой. Там его как раз и узнал один из оперативников, но поступил крайне непрофессионально. В открытую, подошёл и потребовал документы, а когда Владимир с девушкой попытался скрыться от него, он самостоятельно хотел его задержать. Да куда там, этот Владимир, с лёгкостью справился с оперативником, и ещё с тремя милиционерами. И, оставив свою спутницу, сбежал. А звали эту, пропавшую и воскресшую девушку – Лидия Сергеевна Петрова.

– Петрова Лидия, – произнёс задумчиво председатель, – а подробнее: адрес, контакты этой Лидии у вас есть.

– Конечно же, есть, но я думаю, что они за шестнадцать лет устарели. Да, я так думаю, что теперь уже не Петрова её фамилия.

– Найдём – узнаем. Давайте…

Генерал опять раскрыл свой портфель, достал какие-то записи, покопался и прочитал:

– Приморский край, город Иман, сейчас это Дальнереченск, улица Заводская 42, частный дом.

Председатель сделал быстро пометки в своих бумагах и, не отрываясь от записей, сказал:

– Продолжайте, Алексей Александрович.

– Очень много интересного нам эта девушка рассказывала… Как только плот затянуло в каньон и его ударило о первый же камень, она сорвалась и упала в воду. В воде, её мотало и ударяло о камни, затаскивало подводу и выбрасывало на поверхность, короче крутило как щепку. От очередного удара она отключилась и пришла в сознание только в хижине этого мужчины. У неё было сразу несколько переломов и парализована нижняя часть тела. Но он сумел вылечить её, говорила, что ухаживал за ней как за маленьким ребёнком. Как она нам рассказывала, у него оказались уникальные способности залечивать раны, восстанавливать вывихи и переломы. Без инструментов, без оборудования, без рентгена он точно и чётко знал, что, где и как надо лечить. А ещё он умел, только одним прикосновением руки снять боль. Представился он ей Владимиром. Так прожила она у него до первых устойчивых морозов. А когда реки и болота замёрзли, и стал возможен обратный путь, он привёл её к Листвянке.

– И что, его не нашли?

– Было бы точнее сказать – не догнали. В посёлке он угнал автомобиль и по льду едва замёрзшего Байкала уходил от преследовавших его оперативников и милиции. Они видели, как его машина провалилась под лёд. Когда оперативники подъехали, его машина уже скрылась под водой. И нигде поблизости, ни следов, ни самого Владимира не было. Стемнело. Его, конечно же искали, но безрезультатно. Посчитали, что он погиб, но…

Но, через неделю, на железнодорожной станции Солохно случилось ЧП. Из эшелона с уголовниками, которых везли по этапу в места заключения, случился массовый побег. Сбежали почти все арестанты, а это более сто пятидесяти человек. При этом, все охранники эшелона, а конкретно двадцать семь человек, впали в длительный ступор. Точно так же, как это было во время подобных акций Пол Ньюмана…

Тут в кабинет зашёл порученец и протянул председателю конверт.

– От Федосеева, с нарочным, – доложил он.

Андропов раскрыл конверт и достал оттуда примерно два десятка фотографий. Разложил на столе. Выбрал две и придвинул к Алексею Александровичу. Поднял взгляд на генерала, но тот, как заворожённый, смотрел совершенно на другую фотографию.

– Это когда…– заговорил Трохин осевшим и дрожащим голосом, – когда, и где это снято?

Андропов поднялся и с любопытством посмотрел на эту фотографию, взял карточку с зятем Трохина и положил их рядом. Молчали оба.

– Поразительно…– первым заговорил Андропов. – Это было снято на одном оперативном мероприятии семнадцатого января. Всё это случайные снимки, на первый взгляд не касающиеся проводимых мероприятий. И эти тоже.

Андропов придвинул и те два, что выбрал ранее.

– На обратной стороне дата время и место съёмки.

– А кто, … кто они. Установили.

– Вот это, предположительно, фрау Мерц, туристка из Австрии, пропала ещё в конце прошлого года. А на снимок этого парня, мы никогда не обращали внимание. Никакого отношения к объекту наблюдения он не имел. Фотографировали всех, кто попадал в кадр. Вне всякого сомнения, это три разных человека, но сходство – ПОРАЗИТЕЛЬНОЕ!

Генерал и председатель увлечённо рассматривали имеющиеся снимки, находя и общие черты лиц, и сходную осанку, и даже некоторые позы, постановки рук, поворот головы…

Через десять-пятнадцать минут таких сравнений, Андропов взял со стола несколько листов и карандаш, пододвинул их генералу Трохину, и:

– Подведём итог. Для этого предлагаю: на одном листе записать все неоспоримые и достоверные факты, на другом листе ваши субъективные мнения и предположения, а на третьем запишем те вопросы, которые предстоит выяснить. И Андропов, коротко, а иногда только значками, делал пометки на трёх листах.

После некоторого непродолжительного времени работы он взял листки и зачитал:

– Первое, мы достоверно знаем, что – в городке Либерец существовала секретная лаборатория по изучению паранормальных явлений;– между пропавшими книгами и секретной лабораторией имеется прямая связь, но какая мы пока не знаем; – ваш бывший зять не тот человек за которого себя выдавал; – ваш зять обладал паранормальными способностями, мог гипнотизировать и лечить; – ваш зять знал о существовании загадочных книг и любой ценой готов был их заполучить, и получил; – в настоящий момент в Москве находятся два человека обладающие удивительным сходством с вашим зятем; – у вашей внучки, его дочери, а следовательно и у вашего зятя исключительно редкая группа крови. И это один из исключительных его признаков. Второе, – Андропов взял второй лист и продолжил читать, – вы, по косвенным признакам, предполагаете, что ваш зять или непосредственно знаком с Пол Ньюманом, или он им и является. Далее, предположительно; – для вашего зятя, какое-то очень большое значение имеет та местность в восточной Сибири, где он часто бывал, какое, это ещё предстоит выяснить. – Возможно, сверх способности вашего зятя, как-то связаны с существованием немецкой лаборатории. Я ничего не упустил, – спросил Андропов.

– Нет, – Трохин мотнул головой. И председатель продолжил:

– А теперь задачи: первое – выяснить, чем занимались немцы в своей секретной лаборатории; второе – найти или опровергнуть связь вашего зятя с секретной лабораторией; третье – найти или опровергнуть связь вашего зятя с делами, приписываемыми Полу Ньюману; и четвёртое, – по фотографиям, найти вот эту женщину, и этого молодого человека.

Андропов отложил прочитанные листы и продолжил:

– По всем вопросам, связанным с делами Пол Ньюмана, уже подобралась небольшая группа. Руководит этой группой Иван Сергеевич Федосеев, знаете его.

– Да, пересекались, и не раз.

– Если вы не возражаете, включайтесь в эту группу, ну хотя бы в качестве консультанта. Соответствующее распоряжение я подпишу. Ну что, возражения, предложения, вопросы есть?

– Да. А чем вызван, такой, вновь возникший, интерес к личности моего бывшего зятя, и как я считаю Пола Ньюмана.

– Вот это вы и узнаете, когда, после соответствующих формальностей, войдёте в группу генерала Федосеева. Он вас и введёт в курс дела, – сказал Андропов, давая понять генералу Трохину, что на сегодня, разговор окончен.

Тогда Трозин встал, вытянулся по стойке „смирно”, встал и председатель.

– Разрешите идти.

– Да, спасибо товарищ Трохин. Сегодня дам распоряжения подготовить все необходимые бумаги. И созвонитесь с Федосеевым, а я поставлю его в известность. До свиданья, товарищ Трохин, – и Андропов протянул генералу руку.

Биографическая справка.

Генерал-майор КГБ ТрохинАлексей Александрович (1912-1983).

Родился 12 апреля 1912 г., в г. Санкт-Петербурге.

Отец: Трохин Александр Павлович, (1890-1914) – подпоручик 199-го Кронштадтского пехотного полка.

Мать: Трохина (Бергау) Софья Ивановна, (1892-1939) – классная дама Смольного института благородных девиц, с 1919 г. служащая Наркомпроса, с 1929 г. преподаватель в МГУ.

Образование: Московский государственный университет, филологический факультет, специализация – романо-германская история и лингвистика. Аспирант.

В апреле 1934 г. – призван на воинскую службу в РККА.

В сентябре 1934 г. – направлен на курсы спецподготовки разведчиков нелегалов.

На службе в органах ГРУ – НКВД – МГБ – КГБ с сентября 1934 г.

Член ВКП(б) – КПСС с 1936 г.

С августа 1936 г. – на оперативно-агентурной работе. Лейтенант.

С августа 1938 г. по май 1941 г. – на нелегальной оперативной работе в Латвии, а с сентября 1939 г. в Восточной Пруссии. Старший лейтенант.

С июня 1941 г. – начальник оперативной группы 5-го управления Красной армии при Особом отделе Ленинградского военного округа.

С февраля 1942 года – начальник 2-го отделения 2-го отдела Главного разведывательного управления Генерального штаба Красной Армии. Капитан.

С октября 1942 г. – начальник особой группы агентурной разведки 2-го отдела Главного разведывательного управления Генерального штаба Красной Армии.

С апреля 1943 г. – начальник 1-го отдела СМЕРШ Московского Военного округа.

В августе 1943 г. – присвоено воинское звание майор.

С сентября 1944 г. по март 1945 г. – проходил обучение на специальных курсах для старшего офицерского состава при Высшей военной академии имени Ворошилова. По окончании, в апреле 1945 г. присвоено воинское звание – подполковник (досрочно).

С мая по декабрь 1945 г. – старший офицер оперативной группы, в составе советской военной миссии, аккредитованной при штабе Английской Рейнской армии и при группе военного командования оккупационных сил Армии США в Потсдаме.

В 1946–1950 гг. – обучался в Военно-дипломатической академии Советской Армии, по окончании учёбы был распределён в 2-е (европейское) управление ГРУ.

В 1950–1955 гг. – старший офицер по агентурно-оперативной работе ГРУ в Париже. Официально – 3-й секретарь посольства, с 1953 г. – 2-й секретарь. Полковник ГРУ.

В апреле 1955 г. – переведён в штат КГБ при СМ СССР.

В 1955–1961 гг. – заместитель начальника ПГУ КГБ при СМ СССР, начальник Управления "С" (нелегальная внутренняя контрразведка) ПГУ КГБ при СМ СССР.

В феврале 1959 г. – присвоено специальное звание генерал-майор КГБ.

В декабре 1961 г. – из-за деятельности предателя полковника ГРУ Олега Пеньковского и за ряд нарушений при исполнении должностных обязанностей, снят со всех должностей, выведен за штат. Лишён специального звания генерал-майор КГБ. Понижен в воинком звании до подполковника.

С января 1962 г. – переведён в штат Начальника Генерального штаба ВС СССР.

В 1962–1965 гг. – уполномоченный представитель Генерального штаба ВС СССР при Главном штабе Национальной народной армии ГДР.

В декабре 1964 г. – присвоено воинское звание генерал-майор.

В августе 1965 г. – переведён в штат КГБ при СМ СССР, с возвращением специального звания генерал-майор КГБ.

В 1965–1966 гг. – заместитель начальника ПГУ КГБ при СМ СССР, начальник Службы № 2 ПГУ КГБ (служба внутренней контрразведки).

В 1966–1971 гг. – резидент КГБ во Франции. Официально – 2-й советник посольства.

В 1971 г. – уволен в запас. С сентября 1971 г. работал преподавателем МИМО.

С мая 1974 г. – Специальным распоряжением председателя КГБ назначен Начальником специального учебного центра при Краснознамённом институте КГБ СССР.


Глава 6.


30 января 1975 года, 18:45,

Московская обл. г. Химки, ул. Пролетарская, д. 5.


В маленькой комнатёнке, на первом этаже, обыкновенной „хрущёвки” пятиэтажки, отделённой от двухкомнатной квартиры, располагался местный участковый, – „Васильилич”. Здесь же за стенкой была и его служебная квартира, первоначально принадлежавшая местному ЖЭКу, как служебная жилплощадь.

Мухортов Костя – он же Муха, сидел на деревянном табурете перед участковым с понурой, низко опущенной головой, сжатыми плечами, а сложенные руки зажал между коленями. На столе у участкового лежала воровская „заточка” сделанная из трёхгранного напильника с деревянной ручкой.

– Мухортов, только не надо втирать мне, что это кухонный ножик, или шило для скорняжной работы. Это оружие. Самопальное холодное оружие. Больше не для чего эта штуковина не годится. И если я пропущу это безобразие, то завтра ты пришьёшь кого-нибудь и сядешь. Сядешь на долго. Так, что лучше я тебя на годик посажу, за хулиганку и ношение холодного оружия, чем всю жизнь потом буду мучиться подорванной совестью, за чью-то загубленную тобой жизнь. Учти, мне тебя не жалко. Я видел, как ты катился в пропасть с самого твоего малолетства. Сколько сил и нервов на твою гнусную натуру потратил капитан Потапенко, а теперь и я. А ты только насмехался нам в лицо, наглой и поганой твоей рожей. Всё, оформляю…

И участковый взялся за чистый лист, немного пожелтевшей, писчей бумаги. «Протокол допроса», – сверху листа, крупно, написал участковый.

– Так, – многозначительно и протяжно начал он, – фамилия, имя, отчество.

Участковый поднял глаза на задержанного и сказал:

– Это я официально, для протокола спрашиваю.

– Не надо протокола, – тихо, себе под ноги, промычал Муха.

– А? Что? Не слышу. Что ты там себе в яйца бормочешь…

Тут, за окном, послышалось урчание мотора, а через минуту, дверь участкового пункта, резко, с шумом, открылась, и на пороге появился заместитель начальника Химкинского ОВД майор Швайнин. Да-да, вы не ошиблись, он ближайший родственник того самого „Валютчика”, которого не так давно убили в собственной квартире. Но родственник он был по женской линии, Швайнин младший, сын родной сестры „Валютчика”, Веры. Как же так, вы спросите… А так, с самого детства, племянничек, взял фамилию своего дяди, что бы как-то подольстится к нему. Племяшка всегда видел и всегда завидовал карьерному росту своего дяди, в отличии от своего отца. Как он считал: недотёпы и неудачника. Прозябающего всю свою жизнь в одной комнате в коммуналке, с женой, тремя детьми, и со своей, сварливой тёщей, бабушкой Швайнина-младшего.

Но и он Швайнин-младший, не исправил своей кармы одной только сменой фамилии. Для удачи, везения, и карьерного роста, в жизни надо бы иметь, кое-что ещё, надо хотя бы, быть человеком, а не свиньёй. Швайнин – как много сказано одной фамилией – Свиньин, если перевести с немецкого корень этого слова.

– Муха, – начал он с порога, не здороваясь, и вообще, не обращая внимания на присутствующего участкового, – п…(белый и пушистый зверёк)тебе, ты опять попался. Я тебя предупреждал? … Предупреждал! Оформляй, – кинул он фразу не глядя, даже в сторону участкового.

– Так уже… пишу…

– Пиши, пиши. Только иди к себе в берлогу, и пиши там. Небось и так, наизусть все данные Мухи знаешь. Вот и пиши там, а мы с будущим зеком напоследок поговорим. И не торопись… Дай нам с пол часика.

Майор подтолкнул участкового, и буквально вытряхнул его с места.

Васильилич не стал возмущаться или возражать, молча встал и ушёл.

– Гражданин начальничек, – взмолился Муха, – не надо в тюрьму. Я ведь всегда…, всё что надо… я на всё согласен… только не на кичу-у-у.

– Хватит скулить. Я тебе сколько раз говорил, не попадайся. И что за лажу ты мне в последний раз притаранил. Типа „фарца”, по крупному, с валютой, а там что? … х… с маслом… Фарцовщик твой – филателистом очкастый оказался. Ты мне вкусную тему обещал… Где? Где она!

– Будет! Будет тема. Тут два чувака малолетних на хате у Скорика трындели, что типа их баб шкворить научили. Всё по науке. Ни одна сучка не в жись не опознает, и не отвертится. Они уже так трёх чувих зашкворили. А на завтра ещё одну лёжку приготовили и бабу наметили. Завтра, завтра эту суку шкворить будут, – Муха говорил торопясь, сбивчиво, будто его сейчас же посадят и даже договорить не дадут. – Бля буду, начальник, не сажай. Не посадишь, я тебе ещё пару таких тем притараню. А знаешь, чо за чувачки… Я одного ещё по школе знаю. Его мамка судья в гор суде. Вся такая правильная, а скидки никогда не даст. Люди молятся шоб тока к ней на судилище не попасть.

– Стоп! Фамилия у чувака какая, не Ленкин ли случайно?

– Да, да, Ленкин, Игорь, его мамаша Ленкина Сусанна… э-э-э…да ладно не помню я отчество. Тьфу, тьфу, тьфу, шоб не помнить, шоб не знать… А второй тоже сынок шишки. Его папаша в горкоме сидит. Э-э-э… как его…, во, вспомнил… Дыба, Дымбович. Да точно – Паша Дымбович.

– А не гонишь? Ты смотри, люди серьёзные. Если я по твоей наводке их только пощупаю и ни за что не возьму… Сам кумекай… за такое, пощупывание, яйца оторвут вместе с башкой. А я тебе в первую очередь.

– Начальник, а ты отпусти, а я сам прошвырнусь за ними… Я ж знаю, где они лёжку приготовили, там и прихвачу. Ну, если мне не веришь, давай я с твоим человечком пройдусь, он тебе всё подтвердит.

Швайнин посмотрел на Муху искоса, с большим недоверием. «А стоит ли доверять этому гов…ку, – подумал Мент. – Он, что бы выкрутится, придумает любую сказку, и будет её втирать, с самыми честными зеньками. А если не втирает… А если это правда… Во перспектива то какая вырисовывается. Прихватить за яйца двух горкомовских щенков, тут сразу в „дамки” можно прыгнуть».

– Слушай сюда говнюк. Сейчас ты „чистуху” по всем твоим эпизодам напишешь, да в протоколе изъятия „финки” распишешься, а потом и по завтрашнему дню всё решим.

– Я сейчас, я мигом… – Муха повеселел, потянулся к листу чистой бумаги и поднял на Мента глаза, изобразив готовность писать под его диктовку, что угодно.


31 января 1975 года, 18:00

Московская обл. г. Химки.

Центральная детская школа искусств.


Всю неделю я с парнями по очереди провожал наших девушек по домам. А нам даже понравилось. И девушки тоже были в полном восторге, … по началу. Но потом, почему-то наше присутствие их стало тяготить. Нет!! Они ничего нам не говорили, но было видно, не всегда, изредка, но кто-то из них был не рад нашему присутствию. Так, с раздражением, на меня реагировала Настя. Зайка же, наоборот, ещё больше дразнила Настю особым вниманием ко мне, прилюдно и безоговорочно, предъявляя на меня исключительные права. Света, глядя на это, по началу веселилась, и поддерживала в шутках Зайку. Но потом, видя, что моё присутствие и поведение Зайки раздражает Настю, тоже посмурнела. Эту проблему я и хотел, сегодня, обсудить с ребятами. Договорились встретиться в девять вечера на нашем месте.

Наше место, это старая деревянная беседка в глубине Светкиного двора, знакомая нам ещё с детсадовского детства. Хотелось бы поговорить всем вместе, вшестером, но Настя, однозначно не придёт. Её, дома очень жёстко контролируют.

В начале недели я вкратце, не вдаваясь в подробности и источник информации, поставил парням задачу, не оставлять наших девочек без присмотра. Парни проблему поняли сразу и ни каких уговоров или объяснений не потребовалось. Алина, как и было договорено, собрала всех мам, но вот тут возникли проблемы. Мамы, просто так, без подробностей, не воспринимали необходимость „собирать девочек в кучку”. А то, что с девочками постоянно будут находиться парни, мамы приняли „на ура!”.

О причинах разногласий между девочками я понимал, и хотел с ними объясниться. Но как это сделать, не называя причину, вдруг возникшего у мальчиков интереса, я не знал.

И так… 18:00, у Светы закончилось сольфеджо и она вышла из музыкальной школы.

Шли медленно, а куда торопиться, до библиотеки минут десять, черепашьими шагами. Светик, пользуясь отсутствием рядом с нами Зайки, взяла меня под руку и нежно прижалась ко мне всем телом. Приятненько-о-о! Так и шли, молча. У входа она ещё больше замедлила шаг, потом совсем остановилась.

– Мишанька! Сегодня, кстати, мой день. Ты помнишь…

Я слегка кивнул головой, в знак согласия, но не проронил ни слова. Светик посмотрела на меня и легонько потянула за кончик воротника пальто. Ну, кто же выдержит такое!, Света!, Алина!, сестрички!, ну, что вы со мной делаете! Я приблизил лицо к девушке, а она блаженно прикрыла свои глазки. Мы поцеловались…


Через несколько минут…


– Светик! Мне за другими девочками нужно. А то разбегутся.

– Я знаю. Алина сказала…

– Ты одна не ходи. Дождись меня или, уже после закрытия библиотеки, иди домой с моей бабушкой. Обещаешь.

– Обещаю.

Света вошла в библиотеку, а я бегом в музыкалку. Зайка вышла в 18:30.

– Ну, что, проводил Светку, – язвительно спросила она, привычно царапнув меня взглядом. Я, привычно, сделал вид, что не заметил.

– Да, – спокойно ответил я, подавая Зайке пальто. – Зайка, давай Ясю подождём и тогда вместе пойдём домой. А по дороге Светку прихватим из библиотеки.

– Вот ещё, буду я ждать, пока Яська там натанцуется. Ты лучше помаду сотри с довольной рожи, – стервозно выпалила она.

– Ну, тогда пошли к Светику в библиотеку, там вместе подождёте.

– А потом ты всю дорогу будешь пялиться на Яську или на Светку. Нет уж. Не хочешь со мной идти так и скажи, сама как-то раньше без тебя добиралась, и сейчас справлюсь. Не волки же меня съедят по дороге.

Зайка оделась, повертелась перед большим зеркалом и гордо выпрямившись, направилась к выходу. Ну, что с этими белыми тараканами делать, придётся подчиняться.

Что такое „невезёт”, это когда стоишь и бессмысленно ждёшь автобус. А его всё нет и нет. Ну, наконец, подъехал… Зайку довёз до дома, посмотрел на часы – 19:05, катастрофа!, через десять минут у Насти закончатся „танцульки”. А она точно, ждать не будет. Вот за Светку я спокоен, она то, одна не пойдёт. Послушная. Сказано, «нельзя одной ходить», вот и не пойдёт. После закрытия библиотеки, домой, поедет вместе с моей бабушкой, а ещё и Лею с собой прихватит. Мне повезло, на проспекте Мира „поймал” частника. В Центральной детской школе искусств, по простому, „в музыкалке”, был как раз в 19:15. Насти не видно. Может ещё не вышла? Через пару минут ожидания, спросил у девочек из танцевальной группы…

– А Настя уже ушла. Она на пять минут раньше вышла. Сегодня очень домой торопилась, – был мне ответ.

Я бегом на улицу, к остановке. До неё метров двести, но видно всё из далека. Насти на остановке нет. Там вообще никого нет. Возможно, девушка уехала только что, раз на остановке никого нет. Иду к остановке.

Вдруг, я вижу, как ко мне, на перерез, из проулка от жилых домов, быстро движутся две мужские фигуры. Нет, не движутся, а просто бегут. Может, не ко мне, оглядываюсь. Сзади никого нет.

– Эй чувак, – это они мне, – тебе, тебе говорят чувак, стой.

Сблизились. Ба-а-а! Знакомое лицо. Я вижу, и он меня узнал.

– Ну чё фраерок, вот и свиделись, – сказал Муха.

Да это был он, и ещё один парень, довольно-таки крупной комплекции.

– За тобой должок. Бабки, чо мой кореш в шалмане оставил ты прикарманил?

Тут из крайнего подъезда ближнего дома вышла не молодая пара. Они, держась под руки, медленно приближались к нам. Муха на них не обрати никакого внимания. Не посчитал нужным. А что на них смотреть, старичьё, доходяги. А тут былой обидчик, собственной персоной, прямо в руки сам идёт.

Ввязываться в драку и бить его первым, я не решился. Могу случайно покалечить, и даже убить. Но и пропускать удар, мне бы не хотелось.

– Муха, не надо, не начинай, – успокаивающе сказал я. – Бабки я верну, позже, договоримся…

Но Муха был настроен воинственно. Мои примиренческие намерения он воспринял за слабость, и решил поглумиться всласть.

– Шапку гони, – ухмыляясь, сказал он, и резким движением, почти ударом, сорвал с меня новую шапку. – И бабки… все, чо есть с собой гони.

В этот момент пожилая пара поравнялась с нами.

– Как вам не стыдно, молодой человек, – сказала женщина.

На что Муха достал ножик выкидуху и демонстративно щёлкнул перед ней. Такой прыти от этой уже не молодой пары даже я не ожидал. Мужчина, ловко просунул свою ногу между ног Мухи, провернул её, подцепив ногу противника, и легонько толкнул. Муха, не ожидая такого, плашмя шмякнулся на спину. От такого удара и сотрясения он, на некоторое время, аж потерял сознание. Но этого было достаточно, что бы женщина, ловко перевернув мерзавца на живот, и удушающим приёмом привела в полностью не дееспособное состояние. А через пару секунд такими же ловкими и синхронными действиями нейтрализовали и второго нападавшего. Всё завершилось фиксированием рук сзади полами их собственных пальто.

– Вот, как-то так, – сказал мужчина, гордо возвышаясь над поверженным врагом.

– Военная разведка, Белорусский фронт, – сказала женщина. – Молодой человек, там во второй подъезд два парня, пару минут назад вели девушку, которая, как нам показалось, не очень-то хотела туда идти.

Второго слова мне и не надо было, я уже и так, на половине фразы, рванул к указанному подъезду.

– Милицию мы уже вызвали…– вдогонку сказали они.

Но этого я уже не слышал. Забежал в подъезд, типовая пятиэтажка, постройки середины пятидесятых. Сразу заглянул вниз, лестница, вход в подвал. Я рванул туда, перепрыгивал через две, а иногда и через три, ступеньки. Внизу темно, лампочки закончились, бреду в темноте, на ощупь. Поворот направо, и упираюсь в закрытую деревянную дверь. Подёргал, снаружи на двери затарахтел висячий замок. Для уверенности и самоуспокоения подёргал ещё раз, и уже собирался уйти, как вдруг… Там, за дверью, я услышал сдавленное, толи мычание, толи хрип, но мне этого было достаточно. Одним ударом пробил фанерную дверь. Сквозь пролом в двери вырвался свет, а там, слышно сдавленное женское мычание и мужские голоса. Дверь в подвал, оказывается, была закрыта изнутри на задвижку, а висячий замок, так…, только для декорации.

Вошёл…, вбежал…, влетел…, как хотите, передо мной три фигуры, два парня и ещё, не понятно кто, в немыслимой позе… девушка. Я даже не сообразил сразу, что девушка не стоит, а подвешена на тонкой бельевой верёвке за руки к горизонтальной трубе, проходящей под потолком. Суки! Они связали ей руки сзади и подвесили за руки на излом, на грани болевого шока. «Как фашисты, изверги!», – подумал я. Стоящий лицом ко мне парень натягивал и привязывал верёвку, прилаживаясь зафиксировать её так, чтобы зад девушки был высоко задран. Ниже пояса девушка была голая, трусы и колготки спущены ниже колен, пальто, платье или юбка, были задраны вверх. Второй мерзавец стоял на её согнутых в коленях ногах, не давая возможность девушке прокрутиться, и одновременно копался у себя в штанах, намереваясь достать… На шум взламывающейся двери он невольно обернулся и, увидев меня, дёрнулся ко мне, но… В одно мгновение я подскочил к нему и с размаху ударил его в голову. Но в самый последний момент, мой мозг выдал команду, – «только не убивай», и рука задержалась на какое-то мгновение. Удар получился смазанным. Но и этого было достаточно, что бы он тут же рухнул без сознания к моим ногам. Передо мной открылся голый зад девушки, как говорится „во всей красе”, со всеми анатомическими подробностями. И первым моим желанием было освободить её от этой очень болезненной и унизительной пытки. Я рванул верёвку, мгновенно оборвав её. Потом, одним махом, скинул с себя пальто и укрыл им голые части тела. То, что это была Настя, я даже не сомневался. Узнал я её по коричневому пальто в крупную жёлтую клеточку, и по валяющейся здесь же вязаной шапке.

Этих моих действия было достаточно, что бы мерзавец, который привязывал девушку, сообразил, что к чему, и рванул на выход. Дыба! Это был Дыба, из параллельного, 9А класса. «Ах, ты ж, подонок!» – успел подумать я.

В эту же секунду, за спиной, я услышал топот бегущих по лестнице ног, и грохот падающих тел. Это на лестнице у входа в подвал столкнулись Дыба и сержант милиции. Дыба дёрнулся, попытался ударить сержанта, а потом выскочить из-под него, но тут же, получил резиновой дубинкой прямо в лоб. Далее, удары сыпались на Дыбу „как из рога изобилия”. Утихомирился сержант только, когда тело этого „козла” обмякло и расползлось на грязном бетонном полу. Сержант оставил Дыбу и с воинственным видом направился ко мне.

– Стоп, стоп, стоп! Я не с ними, я за ней пришёл… – заговорил я, и примирительно, сдаваясь, поднял руки вверх.

В это время Яся уже размотала верёвку, что петлёй стягивала ей руки и отлепила от глаз и рта приклеенный лейкопластырь. Я и сержант, невольно повернулись на этот звук.

– Отвернитесь! – прокричала она.

Я не узнал её голос. Сильно хриплый, громкий и надрывистый. Мы, оба, резко отвернулись.

Мерзавцы! Они лейкопластырем заклеивали жертвам рот и глаза, что бы те ничего не могли видеть, и кричать тоже не могли. Одним движением, Настя, натянула трусы и колготки.

– Ты кто, – грозно и требовательно спросил милиционер.

– Я за ней. Мы должны были встретиться, но она не подождала, раньше ушла…

Дальше я не договорил, меня со спины обхватили чьи-то руки и навалились всем телом, девушка прижалось ко мне, и рыдала… Я хотел, было, повернуться к ней, но она сильная, она не дала мне повернуться, так и держала меня сзади. Я понял, у Насти стресс, истерика, ей надо выплакаться, но, в тоже время, она не хочет, что бы кто-то видел её такой.

Тут сержант обратил внимание на другого, что лежал у наших ног. Да и я вспомнил о нём. «Только бы не убил…» – подумал я. Сержант наклонился, пощупал на шее пульс…

– Ты его так, – спросил.

– Он жив, – прохрипел я.

Я не узнал собственного голоса.

– Да, что с ним будет. Разве, что пару зубов вставных… пожизненно. Ха-ха-ха! Да срок за изнасилование.

При этих словах, Настю сильно затрясло и она ослабила хватку. Я развернул девушку к себе и взглянул в её глаза. Моё сердце сжалось, а я утонул в них…

– Они тебя тронули, – твёрдо и уверенно спросил я. Мой тон говорил о всей серьёзности момента.

– Нет! Нет, я не далась, я не позволила…, – затараторила девушка и уткнулась мне в грудь.

– Так! Всё ясно. Настенька, присядь ка сюда.

Я отстранил от себя девушку и усадил на бетонный выступ.

– Сержант! Надо договориться сейчас, сразу. Никакого изнасилования не было. Было разбойное нападение… на меня. А девочки, вообще, здесь не было.

Сержант, хотел, что-то возразить, но тут же, я привёл весомый для него аргумент:

– За изнасилование ты „палку” не получишь, эту „палку” у тебя перехватят старшие начальники или опера из уголовки. А вот за пресечение хулиганских действий и за раскрытие „гоп-стопа”, тут сразу две „палки” в твою копилку упадёт.

– А если девочка пожалуется, – недоумевал сержант.

– Не пожалуется. Контакта не было, доказать факт насилия она не сможет, а если скажет, пожалуется, то позору нахватается, „выше крыши”. Сам подумай. Если мы молчать будем, она нам только спасибо скажет. А что бы от наказания они не отвертелись, оформляй „гоп-стоп”. Я заяву напишу. И то, что сопротивление при задержании оказывали, тоже напишу. Так что, с отягчающими, получат по максималке. Не отвертятся!

Сержант призадумался…

– Ты говоришь, как опытный юрист.

– Всё может быть… В будущем, – но последней фразы сержант не расслышал.

Дыба зашевелился, приходя в себя, и внимание сержанта переключилось на него. Я пнул Дыбу ногой вбок и сказал сержанту:

– Выводи этого, а этому, – я указал на второго, – вызывай „скорую”, ему больничка нужна… скажем так, в падении головой о бетонный пол ударился.

Сержант достал наручники, нацепил их на Дыбу, бесцеремонно приподнял его и встряхнул:

– Ну, что очухался, урод, – сказал он. – А ну, шевели поршнями, пошли на кичу оформляться.

Пока сержант выволакивал упирающегося Дыбу, я украдкой посмотрел на Ясю. Девушка была в шоке, но весь наш разговор она слышала и ни разу не возразила. Лицо белое как мел, по щекам размазанные следы от слёз, глаза тёмные, влажные. Девушка обхватила себя за плечи руками и её мелко трясло.

– Настенька, ты как, идти сможешь?

Она немного покивала мне в ответ.

– Да, – беззвучно прошептали её губы.

Я нежно, деликатно приподнял её.

– Вставай, идём.

Девушка встала. И я, придерживая её за плечи, вывел на лестницу, в подъезд. А потом взглянул на неё и понял, что там, внизу, осталась её шапка и шарф.

– Минутку, постой, я за твоей шапкой, – сказал я.

Опять спустился в подвал. Второй насильник, которому я „прочистил мозги” так и лежал без сознания. Я легонько перевернул его, осмотрел место повреждения. Переломов нет, на щеке и скуле набухает приличная гематома. Возможно, будет сотрясение, но не критичное… Ладно…, заживёт…, как на собаке. Но тут я вспомнил Глеба Жеглова: «Вор должен сидеть в тюрьме…» (Что я сделал, узнаете позже.)

На выходе из подъезда нас уже ожидала та самая пожилая женщина, «Белорусский фронт», которая так лихо обездвиживала бандитов. Она тут же взяла под свою опеку Ясю и нежно, но уверенно увела девушку к себе домой. Ну, как же, пусть Яся умоется, отдышится, и так далее…

– Иди парень, не волнуйся, я о ней позабочусь… – тихо шепнула мне женщина.

Во дворе стояла милицейская машина. Муха и его подельник уже сидели в машине, в так называемом «собачьем ящике», отсеке для задержанных. И с постными лицами смотрели на окружающих через заднее стекло милицейской машины. Дыбу, наручниками, пристегнули к ручке входной двери в подъезд. Его от страха и стресса трясло так, что даже зубы стучали мелкой дрожью. А от него самого жутко воняло мочой…, описался, гад.

Подъехала машина скорой помощи. Врачи, в сопровождении сотрудников милиции, пошли во второй подъезд. Побитого осмотрели. Результат, как я и предполагал, сотрясение мозга средней тяжести, – госпитализация обязательна. Его, почти не стоящего на ногах, вывели двое милиционеров и погрузили в машину скорой помощи. Старший милицейского наряда по рации связался с начальством, доложил обстановку, и получил указание: – «скорую не отпускать, дождаться опергруппу». Но врачи взбунтовались, ждать они не могут, или госпитализация, или они уезжают, и тогда вся ответственность на милиционерах. Пришлось сержанту провести обыск задержанного самому, прямо на месте. А понятыми взять врача и фельдшера. Мерзавец попытался возражать, но его быстро вразумили. Да, к тому же, он на врача ещё и проблевался. Карманы вывернули и содержимое выложили прямо на снег. Среди его карманных вещей я тут же, при понятых, опознал свой кошелёк. (Да…, я смошенничал…, подсунул ему свой кошелёк. Но вспомните Глеба Жеглова… Кто считает, что я не прав, может дальше не читать!) А ещё, у него в кармане были: студенческий билет, две стеклянные ампулы с неизвестным содержимым и пустой одноразовый шприц-пипетка, такой как в армейской индивидуальной аптечке. Всё это описали и сложили в коричневый бумажный пакет из крафт-бумаги. Пока милиционеры выворачивали его карманы и писали протокол, прибыла опергруппа. Перед тем как отпустить скорую помощь, старший опергруппы, коротко выслушал доклад сержанта, проверил протокол и документы понятых.

Главное! О Насте не было сказано ни слова…

Немного позже, в городском ОВД.

Меня, в патрульной машине, вместе с задержанными привезли в ОВД. Муху и второго амбала сразу обыскали и увели в камеру. А обо мне с Дыбой, казалось бы, забыли. Сидим на одной длинной лавке в коридоре, перед „аквариумом” дежурной части, но на разных концах лавки. Дыба сидит, смотрит в пол, и мелко, нервно трясётся.

– Что Дыба, влип, – спросил я.

Тихо спросил, так, что бы не привлекать внимание офицера в дежурной части. Молчит гад, только глаза скосил на меня.

– Молчишь! Молчи, только выслушай, и на ус намотай. Если скажешь, что вы Настю хотели…, то загремишь по сто семнадцатой¹, и скидки на твоё несовершеннолетие не будет. Посадят…, однозначно посадят. Не во взрослую, конечно же, но колония для несовершеннолетних тебе гарантирована. По такой статье и папочка не отмажет. Скажи, что вы на меня напали, без корыстных целей, просто покуражиться хотели. Скажешь, что твой корешь у меня кошелёк отобрал. За что по морде от меня и схлопотал. Для тебя это просто хулиганка. Ты малолетка. Малолеток за хулиганку, по первому разу, не сажают. Всё услышал?

– А если Настя пожалуется, – заикаясь и трясясь, спросил Дыба.

– Не пожалуется… Но если ты хоть кому-то, хоть полслова ляпнешь… Помни, сто семнадцатая тебе светит, как лампочка Ильича…


Примечание автора.

¹Статья 117 УК РСФСР от 1960г. Изнасилование.


Допросы, протоколы, написание заявления длилось до глубокой ночи. Там, во время допросов и оформления протоколов я узнал, что этого, второго насильника, зовут Игорь Ленкин. А фамилия амбала – Иванов, просто Иванов Иван Николаевич. Мне фамилия Ленкин ничего не говорила, а вот на оперов, эта фамилия подействовала, как струя холодной воды…

Меня просто так, одного, домой не отпустили. Ведь формально я „беспачпортный” малолетка. В ОВД, по телефону, была вызвана моя мама. И только когда она пришла, расписалась в куче каких-то бумажек, меня и её отпустили. Что и как было с другими участниками этого происшествия, я тогда ещё не знал.


31 января 1975 года, за 10 минут описанных событий.

Московская обл. г. Химки, ул. Гоголя, д. 6, ОВД.


Конец рабочего дня, пятница, Швайнин сидел у себя в кабинете и размышлял: – «Стоит ли верить этому уроду. Однажды он меня уже подставил. До сих пор всё управление „ржёт”. И как я ему поверил… Наваждение какое-то. Это ж надо, а как складно всё выглядело. Профессор, ведущий преподаватель МГУ, историк, обласканный властью. Не однократно выезжал за рубеж, вполне мог заниматься валютными спекуляциями. Да и эта запись его телефонного разговора, где он обещал обменять „немецкие марки, на швейцарские, в любом разумном количестве, с доплатой, разумеется…”. Ну, что ещё можно подумать, услышав такое. Так стоит ли верить… Пожалуй нет.»

Швайнин вышел из кабинета, проходя мимо дежурного, привычно поинтересовался текущей обстановкой. И получив ленивый ответ: – «... всё как обычно, дежурный наряд на вызове. Чкаловский семь, пьяные подростки хулиганят…». Дальше Мент не слушал, не интересно.

«Конец рабочего дня, все проинструктированы, если Муха позвонит, мне тут же сообщат. А не позвонит, пусть пеняет на себя. Завтра первый же патруль притащит его сюда, и всё, хватит с ним цацкаться, пусть сидит. А если то, о чём дал наводку Муха свершится, то Андрюша, мой проверенный опер, уже получил указание отследить, отыскать и притащить сюда Ленкина. Возьмём, допросим, а там дело техники… сам всё расскажет… В „прессхате” и не таких ломали. К тому времени, когда мамаша из второй столицы вернётся, её сыночек уже в полном дерьме будет».


Когда Швайнин добрался домой, было уже около девяти вечера. Дома тихо и пусто. Он дважды был женат, и дважды его жёны сбегали от него. И даже текущие женщины в его доме на долго не задерживались.

Холодно. Нет, не в том смысле, что в доме не топят, а обстановка, жизнь и быт с этим человеком были невыносимые…

Швайнин налил в пустой чайник воды, поставил на газовую плиту. Достал из полупустого холодильника пол палки докторской колбасы и два яйца. Сковородку на плиту, масло, яйца, колбаса, вот и весь ужин. Тоскливо. Тоскливо и безрадостно…

Ещё год назад дядя свёл его с … „нужным человеком”. Им заинтересовались, его стали продвигать, но потребовались и встречные „услуги”. Ах, какой он шикарный тогда материал собрал. Имел бы больше веса, как неплохо было бы им воспользоваться. Но в его разномастном ожерелье не хватает одного шикарного бриллианта, Ленкиной.

Ленкиной Сусанны Романовны – председателя городского суда, члена бюро горкома партии, и вообще, „серого кардинала” в этом городе. Он эту сучку знает с самого детства, одноклассница блин. Первая комсомольская стерва и прости…господи. Ещё со школы её прозвали „Ленка, кому я не давала”. Так её карьера и строилась. А теперь и дяди нет, и даже посоветоваться будет не с кем…

Его размышления прервал телефонный звонок:

– Швайнин, слушаю…

– Товарищ майор, Ленкина задержали… – эта фраза, как „манна небесная” свалилась на Мента. Дальнейшее он даже не слышал. – «Ну, вот, свершилось!», – подумал он.

– … как врачи говорят это примерно на неделю, не меньше, – только и смог расслышать Мент, придя в себя от эйфории приятной новости.

– Андрюша! Ты даже не представляешь, что ты сейчас сказал! – возбуждённо произнёс Мент. И, немного успокоившись, спросил: – как там с доказухой.

– Всё нормально, взяли прямо на тёпленьком, есть и заява от терпилы, и рапорт он ППС, и свидетели имеются, короче доказуха железобетонная.

– Ну, Андрюша! Ну, обрадовал! Ну, молодец… – и, как будто опомнившись, вспомнив последнюю услышанную фразу, переспросил: – и, что ты там про врачей говорил?

– Так я и говорю, Ленкин оказал сопротивление, и при задержании, его немного помяли, морда побита и в голове сотрясение. Он сейчас в больнице, и как врачи говорят, пробудет там не меньше недели.

– Андрей! – чуть не вскричал Мент, – ты же сказал, задержали, а он оказывается в больничке прохлаждается! Ты в своём уме! Это же Ленкин! Его уже утром там не будет! Если он мамаше позвонит, то всё, пиши пропало. Она заберёт и спрячет сыночка, и всё… всё псу под хвост! А ну живо туда, и если нет никакой возможности его забрать и посадить, то приставь к нему охрану. Охраняй так, чтобы ни одна „падла” о нём не узнала. Хоть сам карауль, хоть всех там до смерти застращай, но, что бы мамаша ничего не знала. И ещё, пока я предварительные материалы не просмотрю, дело не регистрируй. Я утром буду рано. Ты всё понял?

– Максим Павлович, я понял. Я всё понял. Дело не заводить и к Ленкину никого не допускать.

– Не точно Андрюша. Не к Ленкину не допускать, а Ленкина в больничке так изолировать, так охранять, как только могут охранять в Кремле. Что бы ни одна мышь, ни один таракан, который видел этого выб…ка, не мог никому ничего сказать. Ограничь персонал, застращай так…, нет, пусть сутками там дежурят, неделю дежурят, безвылазно. В общем, делай, что хочешь, но если Сусанна узнает, где её сыночек, то первым под раздачу попадёшь ты.

В душе Мента, (если у него она есть, конечно же), одновременно переполошенной стаей птиц, метались разноречивые чувства. И радости, и тревоги, и сомнения, и горечи, и снова радости…, ну, вот, свершилось! Из кухонного навесного ящика он достал бутылку Армянского. «Не полная, – с досадой подумал Мент. – Ладно, для меня хватит». Налил себе полный фужер, фужер для вина, выдохнул, и залпом осушил до дна.


1 февраля 1975 года, 8:30,

Московская обл. г. Химки, проспект Мира, д. 18/5.


Ночь мне выдалась бессонной и беспокойной. С начала, как голова коснулась подушки, будто провалился в глубокий сон, но уже через час резко проснулся и от накативших переживаний до утра не мог заснуть. Запросил Информационную Матрицу о фигурантах вчерашнего происшествия, но в её архиве не нашлось уголовных дел по этому происшествию, ни на Ленкина, ни на Мухортова, ни на Дымбовича. Но на каждого из них было заведено…, заведено на каждого, по одному делу, никак не взаимосвязанному друг с другом. Объединяло все эти дела только одно: - формулировка и результаты расследования. Но об этом позже…

Фамилия четвёртого была Иванов, хотя даже я понимал, что он в данном случае просто статист. Но, совершенно неожиданно и как будто случайно, Информационная Матрица выдала мне дело Швайнина Максима Павловича. В отделе милиции, его имя, при мне, ни разу не произнесли. И до сообщения Информационной Матрицы, о его существовании, я ничего не знал.

– «Швайнин, – подумал я, – какая-то очень знакомая фамилия. Ба! Так у „Валютчика” фамилия Швайнин! Однофамилец, да с такой „распространённой” фамилией – это вряд ли. Родственник… Однозначно! Ну, посмотрим».

Итого, что я узнал:

Швайнин Максим Павлович – 1938 года рождения, майор милиции, заместитель начальника Химкинского ОВД, начальник уголовного розыска. Дело завело региональное управление КГБ при СМ СССР по Московской области, по статье 65 УК РСФСР, в связи с пособничеством в противоправной деятельности иностранной разведки… Дело закрыто в связи со смертью подозреваемого, 19 октября 1975 года. Подробности вам приводить не буду, суть и так ясна… Но подробности, ОЧЕНЬ! Интересные. Но, что-то мне подсказывало, что Швайнин так просто это дело не оставит, и печальные последствия нас ждут ещё впереди. И не зря в народе говорится: «Яблоко от яблони не далеко падает».

Рано вставать я не стал, не до пробежки. Бабушка уже крутилась на кухне. Мама рано утром уехала, по работе… О вчерашнем мы не говорили. … Да, мы вообще ни о чём не говорили. Она только глубоко вздыхала, каждый раз, взглянув на меня. Всё произошедшее, я ещё вчера рассказал ей и маме. Рассказал немного очищенную версию, без интимных моментов и зубодробительных подробностей.

На улице…, нет, не на улице, а прямо у подъезда, меня уже поджидали Жека и Зайка.

– Ты где вчера был? – почти хором, оба, спросили они. Без традиционного: – «Привет», или хотя бы «Здрасти».

– И вам, доброго утра, – сказал я, и как ни в чём не бывало, пошёл вперёд.

Пройдя пару шагов, я услышал за спиной Зайкин возмущённый голос:

– Мишка! Ты чего это…

Я остановился, обернулся. Они оба так и стояли на том же месте, и на их лицах было полное недопонимание.

– Это мне нужно бы у тебя спросить: Зайка, ты чего… Что это за демарш был с твоей стороны вчера.

– А ты, что сам не понимаешь, – с прищуром, как через прицел, смотрела на меня Зайка.

– Я то, как раз всё понимаю, а вот ты, как я видел, нет. Есть моменты, когда чувства надо глушить, как паразитов, и включать разум. А если не получается, то хотя бы слышать, что тебе говорят ближние…

– Я чего то не догоняю, или как… – спросил Жека, с абсолютно глупым выражением лица. – Мишка, ты где был. Твоя Ма, всем трубки вчера оборвала, разыскивая тебя.

– В милиции… Пошли уже, а то в школу поздно придём, а поговорить, надо. Но всем вместе.

И мы пошли… Но далеко не ушли, на выходе из двора нас поджидали Света и Дюша. Удивительно, но что бы быть здесь, это они шли в противоположную сторону от школы. Значит, Света специально шла именно ко мне.

– Привет.

– Привет, всем.

– Ребята, извините, – заговорила Света, – мне очень с Мишей надо поговорить. Наедине. Пожалуйста.

Она так умоляюще посмотрела на всех, что ребята, без возражения, повернулись и пошли в сторону школы. И даже Зайка!

– Что с Ясей, – тут же спросил я, как только ребята отошли.

– Ничего? – удивлённо сказала Света. – Она позвонила мне вечером, очень поздно. Сказала, что в школу завтра не пойдёт. И просила передать тебе большое спасибо. Я, конечно же не поняла за что… А ещё просила узнать, как ты, как и что у тебя, и чтобы потом я ей перезвонила.

– Пошли…

– Куда?

– Позвоним. На углу нашего дома телефон-автомат. Как раз напротив окон Яси.

И на глазах у недоумевающих ребят мы рванули в другую сторону, к проспекту Мира.

– Нас не ждите-е-е! Идите в школу-у-у! – крикнул я им уже на бегу.

Подошли к автомату… Я опустил монетку…

– Светик говори ты. Я рядом. Если захочет со мной разговаривать, только тогда передашь трубку. Не настаивай… Только если сама захочет, поняла?

– Да.

Света набрала Ясин номер. Трубку долго не снимали.

– Здравствуйте, а позовите, пожалуйста, Настю.

– Алло, это ты Света?, Да-да, сейчас… – ответила мама Насти.

– Света привет, – ответила Яся.

– Ясенька, привет, ты надолго приболела?

– Нет, не на долго. В понедельник буду… Ты узнала, что с Мишей. Где он…

– Мишанька тут, рядом. Я ему всё передала. Дать ему трубку?

– Нет! Нет! Нет! Не надо! … А как он сам…

– Сказал, что всё нормально. А что? Что у вас произошло?

– Не скажу… Пока не скажу. Расспроси его, что там, в милиции, было?

– А ты сама спросить не хочешь?

– Нет, пока не могу… Главное у него всё в порядке… А знаешь, что…Скажи ему от меня Большое Спасибо, За всё, за всё! Ну… (что дальше говорила Настя расскажу позже).

– Ладно, скажу, хи-хи, я всё так и сделаю, хи-хи, пока…

– Ну, всё Светик! Пока! …


Света немного растерянно повесила трубку. И, загадочно улыбаясь, не глядя на меня, пошла вперёд в направлении школы. Я не обгонял её, и не расспрашивал ни о чём, а только терпеливо ждал и смотрел на мою подружку. Вдруг Света, не глядя на меня заговорила:

– Настя сказала передать тебе большое спасибо. И… – Света вдруг остановилась, повернулась ко мне, посмотрела на улицу в обе стороны и поманила меня пальчиком.

Я, не понимая, что ей нужно, приблизился. Света обвила мою шею руками, слегка пригнула меня к себе и чмокнула прямо в губы.

– Это не я… Это Яська просила передать. Хи-хи. – Светик задорно улыбнулась и выпорхнула из моих рук.

Светик! Милая моя подружка. Пожалуй, она и есть самая верная, самая преданная из моих друзей. Не та с которой гуляют, развлекаются, целуются или даже спят… А та, которой доверяют свои самые сокровенные тайны; та, которая готова ради тебя на всё, даже на преступление; та, которая безоговорочно доверяет тебе всё, всё-всё-всё, и даже саму себя.

До угла Победы и Ленинского шли молча. А я лихорадочно обдумывал ситуацию. И решился…

– Светик! Пока не пришли в школу, пока нам никто не мешает, выслушай, запомни и дословно передай… – я сделал паузу, – передай Алине. Первое. Запоминай фамилии: Мухортов, Иванов, Ленкин и Дымбович. Да-да, наш Дыба из А-класса. Фигуранты вчерашнего происшествия. Всё произошло именно так, о чём она предупреждала. В милиции сидят Мухортов, Иванов и Дыба. Ленкина при мне увезли в больницу. Вечером был вполне себе живой, но у него сотрясение. Надо бы проверить его фактическое состояние. Второе. Майор милиции Швайнин – завербован резидентом иностранной разведки. Условием вербовки было его продвижение на должность начальника горотдела милиции. Всё, о чём говорили ТАМ, Алина знает, она поймёт, о чём речь, спланировано и координируется его куратором. Его связной и куратор, здесь в Союзе затесался в уголовную среду. Уголовная кличка – Юрась. Швайнин собирает компрометирующие материалы на первых лиц нашего города и не только, но и на учёных, инженеров, короче на всех кто может заинтересовать иностранную разведку. Эти документы Швайнин прячет у себя в тайнике. Местонахождение тайника записано у меня в учебнике Истории. Алина поймёт…, она разберётся. И ещё: в тайник заходить и даже открывать его очень опасно. Там могут быть какие-то опасные сюрпризы. С милицией из горотдела связываться нельзя, это опасно, там, в горотделе, у Швайнина есть помощники и подручные. Пусть сразу ищет выход на второй отдел КГБ…

– Зачем! Зачем ты мне это говоришь, – вспыхнула девушка, не выдержав потока информации.

– Это на тот случай, если я не смогу, по какой-то причине, сегодня после уроков встретится с Алиной. Запоминай: … – и я повторил ещё раз всё уже сказанное.

– Мишка-а-а, а ты это откуда знаешь? – удивление у Светы „зашкаливало”.

– Это не важно. Случайно услышал. Главное запомни и назови фамилии фигурантов. Доказательства шпионажа в тайнике Швайнина. Место тайника у меня в Истории. Всё, … всё что услышала, расскажешь Алине и забудь. Всё, что услышала, забудь навсегда.

Я остановился и посмотрел в заблестевшие влагой глаза девушки.

– Светочка, милая моя, это всё очень опасно, будь осторожна. Береги себя. Всё, прекращаем, мы подходим к школе, и нас могут услышать.

И действительно, вся наша компашка ждала нас у ворот школьного двора.


Несколько минут назад,

Московская обл. г. Химки, проспект Мира, д. 20/6, квартира Ястребжемских.


В доме двадцать дробь шесть, на третьем этаже зазвонил телефон.

– Мама, я подойду, – сказала Настя.

– Стой! Не подходи, я поговорю, – строго сказала мама. – «Алло! А, это ты Света?» – «Да, да, сейчас…»

– Это Света. Тебя… – сказала мама дочери, и передала ей трубку.

Девушка взяла трубку, но подождала пока мама уйдёт на кухню.

– Света, привет.

– Ясенька, привет, ты надолго приболела?

– Нет, не на долго. В понедельник буду… Ты узнала, что с Мишей. Где он…

– Мишанька тут, рядом. Я ему всё передала. Дать ему трубку?

– Нет! Нет! Нет! Не надо! … А как он сам…

– Сказал, что всё нормально. А что? Что у вас произошло?

– Не скажу… Пока не скажу. Расспроси его, что там, в милиции, было?

– А ты сама спросить не хочешь?

– Нет, пока не могу… Главное у него всё в порядке… А знаешь, что…Скажи ему от меня Большое Спасибо, За всё, за всё! Ну и поцелуй его от меня. Хи-хи.

– Ладно, скажу, хи-хи, я всё так и сделаю, хи-хи, пока…

– Ну, всё Светик! Пока! Мишку поцелуй… Хи-хи.


Девушка положила трубку и ещё несколько минут с блаженной улыбкой стояла у телефона. А потом, вдруг, как будто опомнилась и побежала в мамину комнату, что окном выходила на улицу Победы. И, украдкой, из-за шторы, стала смотреть в окно.

За окном, на противоположной стороне улицы, высокий, широкоплечий и стройный парень шёл немного позади красивой девушки. Тут девушка остановилась, повернулась к парню, потянула его к себе и, обхватив руками вокруг шеи, нежно поцеловала прямо в губы. Потом смущённо отошла, и парочка продолжила свой путь.

На короткий миг, на лице у Насти, пробежали разные, противоречивые чувства. И радости, и огорчения, и ревности, и озабоченности, но закончилось всё грустным выражением лица.

Настя ещё долго стояла у окна, даже когда её друзья скрылись из виду…


1 февраля 1975 года, 11:50,

Московская обл. г. Химки, Ленинский пр. 7.


Милицейская машина въехала прямо в пешеходный проход школьного двора, перегородив его.

Меня забрали прямо с четвёртого урока, с истории. Сопровождала милицейский наряд сама Ниночка. Ухмыляясь и улыбаясь своей стервозной улыбочкой, она сообщила, что милиция приехала за мной и у них есть постановление прокуратуры о моём задержании и аресте. Уходя из класса, я намеренно оставил на парте учебник Истории, а портфель сунул Жеке: – «Домой мне закинь…»

– Докатился, Петров, – ехидно, сквозь зубы процедила Ниночка.

Милиционеры были корректны и беспристрастны. Руководил ими, уже известный мне опер. Это он оформлял тех гопников, Муху и Иванова, принимал у меня заявление, и писал протоколы. Другого, того, кто работал с Дыбой я не видел. Я вообще, больше не видел Дыбу в отделе милиции, после нашего короткого разговора у „аквариума” дежурной части. Когда я выходил из школы невольно обернулся, посмотрел… Хоть и шёл четвёртый урок, но во всех окнах классов торчали головы учеников, наблюдая необычную картину. Я взглядом нашёл окна моего класса. Там, так же, были все, но прежде всего, мой взгляд упал на лицо Светы, серьёзное и сосредоточенное. Увидев, что я смотрю, Света приподняла учебник Истории, и легонько качнула головой. Как бы говоря: – «Мишанька, будь спокоен, я всё помню, я всё сделаю».

Уроки были напрочь сорваны во всех классах, которые окнами выходили на проспект. И ни какие требования, просьбы, уговоры, угрозы, не могли утихомирить учеников. Ещё бы, в школе случилось ЧП, – супер ЧП, – Бош! Сам Бош загремел в ментовку. Да и учителя понимали, что случилось, что-то страшное. В девятом Б, Римма Марковна, тоже безрезультатно попыталась утихомирить класс, но не могла успокоить даже собственные чувства. Через пять минут бесполезных попыток, она сказала:

– Всем сидеть тихо, я на минуточку, узнаю, что произошло, – и выходя, уже в двери, добавила: – Если будете тихо себя вести, обещаю, всё расскажу.

Да куда там, как только Римма Марковна вышла за дверь, класс взорвался шумом и гамом.

Света, как стояла у окна, когда Мишу выводили из школы, так и осталась там.

– Ты всё знала! Ты всё знала и молчала! – с надрывом выкрикнула на неё Зайка. – Ты, что не могла предупредить, всё рассказать.

– Что я знала, – удивилась Света.

– О чём вы шептались сегодня утром, – не унималась Зайка.

Весь класс прекратил шуметь… Не то, что прекратил, все замерли, гладя на разворачивающееся действие.

– Не скажу, – гордо выпрямившись, уверенно произнесла Света. – Это не моя тайна.

– Тайна! Какая тут тайна! Я видела, как вы целовались… Все видели.

– Да! Целовались! – нисколько не смутившись и не жеманничая, сказала Света.

– Шлюха! – выкрикнула Зайка, срываясь на истерический крик.

Света покраснела, набрала в лёгкие воздуха готовая ответить на такое оскорбление, но приличные слова в арсенале девушки закончились, а не приличные Света хоть и знала, но не понимала, как бы их к месту употребить. Так и осталась стоять, не дыша и краснея, с набранными лёгкими воздуха.

В этот момент Зайка подскочила к ней и замахнулась, что бы влепить пощёчину, но чья-то ловкая и сильная рука перехватила Зайкину руку.

– Э! Подруга! Ну-ка без рукоприкладства!

Сильно и уверенно, Тузя оттолкнула Зайку от Светы.

Да-а-а! Такого от нашей стервочки никто не ожидал. Класс замер, если бы в это время в классе летала хотя одна муха, то звук её полёта был бы похож на рёв сверхзвукового истребителя.

Зайка обвела взглядом всех в классе, и не найдя поддержки, выскочила из класса.

Света тоже не выдержала такого стресса, отвернулась к окну и зарыдала. Тузя, ласково, нежно, обняла девушку и тихонько, так, что их никто не слышал, зашептала ей, что-то на ухо.


Зайка, выскочившая из класса и понеслась вниз по ступеням не видя под собой земли. Чудо, что она ни за что не зацепилась, и не полетела кубарем вниз.

– Зайкова! Стой! – кто-то окликнул её.

Зайка инстинктивно подчинилась.

– Зайкова, куда так несёшься, – услышала девушка голос Директрисы.

Зоя остановилась и обернулась. Директриса подошла ближе, почти вплотную. И, увидев раскрасневшееся лицо девушки, сама для себя сделала совсем другой вывод, в корне отличающийся от действительности.

– Зайкова, ты в девятом Б комсорг? Ты видела, как милиция арестовала Петрова. Всё, допрыгался, теперь в колонию пойдёт, а потом и в тюрьму. Он у вас ведь комсомолец. Надо бы срочно провести экстренное комсомольское собрание, рассмотреть персональное дело комсомольца Петрова, и принять комсомольские меры, наконец. Сейчас иди, подумай, а в понедельник мне доложишь, на какое число вы назначите комсомольское собрание. Набросай план собрания и подбери выступающих. И смотри, что бы эксцессов не было. Кто там у вас, неожиданно, может выступить в защиту Петрова?

Зайка молчала. От неожиданного поворота событий она онемела. Чехарда чувств и эмоциональных порывов захлестнула девушку.

– Зайкова! Очнись! Дело серьёзное, – не унималась Директриса.

– Хорошо! Будет вам собрание, – стиснув губы и уставившись в пустоту, проговорила девушка. – Я пойду, Нина Алексеевна.


Тем временем гомон в классе понемногу усиливался. Класс, в обсуждениях случившегося, стал медленно, но уверенно разделяться на группы, сочувствующих, осуждающих и любопытных. Последних, как это ни странно было значительно меньше. А вот сочувствующие и осуждающие Свету делились строго пополам. По началу Свете не было до этого никакого дела, она словно выбыла из действительности, из текущего времени. Но потом, по мере того, как девушка стала успокаиваться, до неё вдруг донеслась суть разговоров… «Какое вам дело, до того, влюблена ли я в Мишу или нет, я и сама не знаю. Люди-и-и! О чём вы! Да если я влюблюсь в Мишу, я сама на весь Мир об этом прокричу! Громко! Громогласно-о-о! – так думала Света. – А сейчас спасать Мишу надо, помогать ему… Как… Ой! Алина!»

И девушка пулей выскочила из класса, чуть не сбив входящую в класс „Римку”, Римму Марковну.

– Света, ты куда! Что случилось?

Римма Марковна вошла в класс. Класс замер.

– Римма Марковна, все на нервах, – ласково и подхалимски заговорила Тузя, – вот Верховцева и не выдержала. А можно я за ней схожу, может ей помощь нужна, – подлащивалась Наташа.

– Да, да, Наташенька, сходи, – участливо согласилась „Римка”.

Тузя нагнала Свету уже на первом этаже, почти у гардероба. Но гардероб посреди уроков закрыт. И нужна веская причина, что бы техничка его открыла. Света разочарованно посмотрела на висящий замок.

– Светка, да брось ты. Не стоит так расстраиваться из-за одной ревнивой дуры и толпы придурков, – успокаивающе заговорила Наташа.

– Да при чём тут это. Наташа, мне Мишку спасать надо. Мне к Алине срочно нужно, – заговорила Света. И Тузя вдруг увидела, что есть обстоятельства, которые выше сплетен и эмоций.

– Так ты не расстроилась из-за этих дебилов… Ну Светка, ты Железный Дровосек. Молодец.

Тузя прониклась искренним уважением и гордостью за такую одноклассницу.

– Так тебе с уроков слинять нужно? На законных основаниях…

– Да! – чуть не прокричала Света.

– Да без проблем. Чем могу, помогу. Только ты не обижайся…

И Тузя, не дав девушке опомниться, возразить или согласиться, как ударит её открытой ладонью в нос. Удар был быстрый, резкий, но не сильный. Так, что Света не успела ни испугаться, и не почувствовала даже сильной боли. Бах! И тоненькая струйка крови потекла из носа. Тузя мигом выдернула из своего кармана носовой платок и прижала им нос девушки.

– Держи, только голову не запрокидывай. Держи, я сейчас, – сказала Наташа, мигом выскочила на улицу, зачерпнула горсть снега, вернулась и приложила снег к носу.

– Пошли в мед пункт. Сейчас тебя отпустят.

– Гениально… – проговорила как смогла Света с зажатым носом.


В тот же день, на три часа раньше.

Московская обл. г. Химки, ул. Гоголя, д. 6, ОВД.


Швайнин только вошёл к себе в кабинет, бросил на стол коричневую картонную папку и плюхнулся в большое кожаное вращающееся кресло. Гордость хозяина кабинета, на зависть даже его начальников. Как вдруг, без стука, в его кабинет фурией влетела Сусанна Ленкина.

– Макс! Ты совсем ох…л! Ты, что сука творишь… – раздался высокий и сильный голос женщины.

Хозяин кабинета только успел довернуться в кресле в её сторону и от неожиданности, и невольно подкатившего страха, вжался в спинку. Высокая худосочная женщина упёрлась руками в подлокотники кресла, склонилась и пристально смотрела на Мента. По возрасту ещё молодая, но умудрённая жизненным опытом женщина, на вид выглядела значительно старше сорока лет. Короткая стрижка крашенная в тёмно-каштановый цвет, лицо дряблое, но ухоженное, плоское и вытянутое, как у селёдки. Одета в длиннополое пальто бежевого цвета, очень! элегантное. Носок сапога она поставила на край сидения кресла между ног мужчины, прижав его причинное место.

– Ты, что там за цирк в горбольнице устроил. И где этот козёл, что посмел Игорька ударить.

Швайнин набрал в лёгкие воздуха, шумно выдохнул, и постарался справиться с волнением. С первого раза не получилось. Ещё попытка… Увенчалась частичным успехом.

– Гражданка Ленкина, – начал он, серьёзным официальным тоном, – ваш сын, вчера, совершил тяжкое преступление, был задержан с поличным и оказал сопротивление сотрудникам милиции, за что к нему и была применена мера принудительного характера.

– Макс! Ты кретин! Я сейчас к тебе применю меры принудительного характера.

И Сусанна, слегка, носком сапога надавила на …

Мент вскочил, сбросив ногу женщины, и вскрикнул:

– Сусанна! – и через секунду, справившись с волнением, продолжил, – Гражданка Ленкина! Повторяю, ваш сын задержан и …– он не успел договорить.

– Макс!! Ты, что тут лепишь. Какой на хрен задержан, его ещё вчера привезли в спецсанчасть МВД с тяжёлой черепно-мозговой травмой. И если сейчас, этого козла, который ударил Игоря, не посадят в КПЗ, то через час туда сядешь ты. Что-что, а сажать я умею.

Это был удар, прямо под дых, у Мента аж дух перехватило. Мозг отключился и перестал соображать. Швайнин рухнул в своё кресло и машинально открыл принесённую с собой папку. Он больше не слышал криков, приказов и угроз Ленкиной, он просто перебирал сложенные в папку листы.

«Вот протокол задержания, стоп!, а Мухортов здесь каким боком… Вот раппорт сержанта ППС. А вот и протокол задержания Ленкина и Дымбовича… А где же баба… Андрюша говорил, что есть и пострада…, ох! Ни фига себе! Я вчера пропустил мимо ушей, не пострадав-ШАЯ, а потерпев-ШИЙ – мужчина. Значит дело совсем не об изнасиловании! Бля! Ленкина сейчас меня размажет, в пыль…, в порошок сотрёт. А она это может!» – так думал Швайнин.

– Так, Сусанна! Дай разобраться. Видишь, я только на работу пришёл.

Ленкина замолчала, пристально глядя на Мента.

– Макс. Через час. Приеду, проверю. Сама в КПЗ зайду. Если понадобится где-то что-то ускорить, обращайся. Я умею придать ускорения…

Когда Ленкина вышла из кабинета, Мент на своей шкуре понял, что такое Меч Фемиды. Какой страх обуревает обречёнными, когда он заносится, и какое облегчение испытывают помилованные, когда Меч опускается, не поразив свою жертву.


31 января 1975 года, 19:45. (Вечер предыдущего дня).

Московская обл. г. Химки.


РАФик скорой помощи отъехал от дома номер семь по улице Чапаева. Сирену не включали, а зачем, случай не терминальный, да к тому же ещё больной почти потенциальный преступник. Не заслужил он таких почестей, чтобы „под фанфары ездить”. Врач и фельдшер непринуждённо болтали между собой, водитель, слушая их болтовню, спокойно и уверенно вёл машину. Повернули на улицу Маяковского, как вдруг… резкий окрик: – «Стой!», – заставил водителя резко затормозить. Ни врач, ни водитель, ещё не поняли, что случилось, и кто это кричал. Но сдавленный хрип женщины фельдшера заставил их обернуться и посмотреть, что происходит в отсеке для больных. А там, тот, кто ещё несколько минут назад лежал в полуобморочном состоянии, крепко держал женщину за горло и к её глазу приставил медицинский скальпель, который вынул из походного ящика с инструментами и медикаментами.

– Городская связь есть, – спросил мнимый больной у врача, указывая на трубку рации.

– Нет, – ответил дрожащий врач, – только с диспетчером.

– Вырви трубку из рации, – приказал тот. – Живо!

Врач нервно стал дёргать за шнур. Но эластичный и крепкий шнур не поддавался. Не сразу, но получилось, сначала из корпуса рации выскочила резиновая манжета шнура, а затем и шнур стал обрываться по одному проводочку, за каждое дёргание.

– Поехали! – крикнул он на водителя. – Включи мигалку, здесь налево, и на разворот, по Маяковского прямо, – командовал он.

Так, по командам этого мерзавца, машина скорой помощи въехала во двор нового элитного дома в Новых Химках.

– Водила и ты, – он указал на женщину, – остаётесь в машине, а ты, – он указал на врача, – если пожалеешь эту бабу, и сделаешь всё как надо, то я её тоже не трону. Этот дом, второй подъезд, третий этаж, квартира шестьдесят восемь, спросишь Сусанну Романовну. Скажешь, что её Игорь здесь внизу в машине скорой помощи, пусть выйдет.


1 февраля 1975 года, 09:00

Московская обл. г. Химки, ул. Гоголя, д. 6, ОВД.


– Кто! Кто из вас, идиотов его ударил, – орал на ППСников Мент. – И угораздило же вас избить, но не задержать сыночка Ленкиной. Кто? Кто, я вас спрашиваю?

– Это не мы, это потерпевший… наверное… – лепетал перепуганный сержант. – Он видно когда от бабы своей его защищал… Короче, я не видел, кто, но когда я вошёл в подвал, там уже этот Ленкин лежал, распластавшись на полу.

– Как ты сказал? Бабу свою защищал. А где же баба. Что-то я не внатуре, не по документам, её не наблюдаю.

Сержант потупился, опустил голову вниз.

– А ты Андрюха, как ты мог эту бабу упустить, ты же знал, что он на баб охотится. А в больнице, что за косяк. Ты что не мог сразу узнать, что Ленкина в горбольнице нет, и никогда не было. Ты, что там за Сталинград устроил. Мне уже из исполкома звонили. Да если бы там Ленкин и был, то после такого штурма Берлина, нас бы так или иначе уже всех бы в стоило поставили и имели бы во всех позах. Да и так имеют, только мы то с этого ничего не имеем.

Мент пыхтел срываясь на подчинённых.

– Так, живо писать всем раппорта и объяснительные, поминутно, посекундно описывая все фактические события вчерашнего вечера. Без лажи, без пи…жа. Всё понятно? А ты, – он обратился к старшему оперу, – сейчас же, едешь на станцию скорой помощи и притаскиваешь всю бригаду, и врачей, и водилу. И крутишь им „бейцы”, как, где, что и почему этот Ленкин не доехал до больницы. И если есть там состав, или хоть намёк на состав, то сажаешь всех. Пусть лучше сидят у нас, а потом посмотрим. Ты Прилукин, – он обратился к другому оперу, – дуй в прокуратуру, там выпрашивай, вымаливай, уламывай, короче, делай, что хочешь, но что бы они дали постановление о задержании и аресте этого Петрова. А потом, берёшь наряд вновь заступивших ППСников, находишь и притаскиваешь его сюда. И в КПЗухе, в десятой одиночке, чтоб через полчаса там сидел. Проконтролируй лично, до самого закрытия камеры. Головой отвечаешь. Если не будет в камере этого говнюка, мы сами там в скорости окажемся. Всё. Бегом! Бегом! Выполнять.

Мент дождался, когда за последним посетителем закроется дверь, снял трубку и набрал номер.

– Роман Александрович, доброе утро. Швайнин. Побеспокою вас немного…

– …

– Ах, Сусанна Романовна вам уже звонила. Да! Дело очень щепетильное. Не хотелось бы лишней огласки.

– …

– Спасибо! Спасибо, Роман Александрович. С вами всегда очень приятно работать.

– …

– Всенеприменно! Если всё уладится должным образом… Я ваш должник.

– …

– И вам доброго дня, Роман Александрович.

«Ну, хотя бы здесь есть взаимопонимание», – подумал Мент.


1 февраля 1975 года, 12:20.

Московская обл. г. Химки, Ленинский пр. 7.


Две девушки выскочили из ворот школы и помчались в сторону проспекта Мира. Совсем не к дому Светы.

– Сюда! – крикнула Тузя, уводя Свету во дворы и проходы между домами по кратчайшему маршруту к остановке автобуса или троллейбуса.

– Постой! Надо Алине позвонить. Вдруг её в прокуратуре нет. Только время зря потеряем.

Телефон-автомат нашёлся не сразу и, слава богу, он ещё оказался в рабочем состоянии. Позвонила. Алина была на месте. Света по телефону ничего не стала рассказывать. Да и не смогла бы, всё равно, при Тузе, что-то толком рассказать. Сказала просто – «…дело срочное, очень срочное. Надо помочь Мише. Всё. Сейчас буду…»


1 февраля 1975 года, 12:35.

Московская обл., г. Химки, ул. Маяковского, д. 30.


Алина молча слушала рассказ сестры. Та очень подробно излагала известные ей факты и события прошедшего дня. Фамилии и некоторые важные моменты Алина тут же записывала на листочек бумаги. Но, как только Света назвала фамилию Швайнин, Алина резко прервала сестру и скомандовала:

– Стоп! Молчи Светка. Ни слова больше, – показала пальчиком на стены и приложила палец к губам.

– Светик, пойдём-ка, по обедаем. Здесь недалеко в универсаме кафетерий есть.

У входа в прокуратуру их поджидала Тузя. Девушка от нетерпения и нервняка аж дорожку протоптала на свежевыпавшем снегу. Увидев выходящую Светку и её сестру, Тузя рванула к ним.

– Наташа, мы не договорили, – сказала Света, извиняющимся тоном, – там внутри обстановка не подходящая. Мы идём в кафешку. Дай нам по пути поговорить. А там, в кафешке, к нам присоединишься.

Сёстры пошли вперёд, а Тузя, сделав демонстративно обиженное личико, поплелась следом. Но в душе она прекрасно понимала, что так нужно, так и должно быть. И вообще, Наташа была рада, была счастлива, хоть как-то помочь Мише. Одно дело публичные склоки и подколки, другое: реальные дела, реальная помощь.

За время пути Света уложилась точно, всё успела рассказать, и передала Алине книжку, Мишин учебник Истории.

В кафетерии посетителей было не много. Девушки заняли дальний столик у окна, принесли туда по креманке мороженого, пирожные, две чашечки кофе, Наташа взяла себе сок. Пока младшие поглощали лакомства, старшая сосредоточенно просматривала учебник. И ещё, по ней видно было, что она усиленно обдумывает предстоящие действия.

Минут через десять, Алина, достала из сумочки маленький блокнотик и стала, что-то записывать. Записала и один листочек вырвала.

– Так девчонки, готовы Мише помогать.

– Без вопросов, – сказала Тузя, – кого идём убивать?

– Не надо никого убивать, … пока, – сказала Алина, и продолжила: – Первое; нужно, как-то пробраться в больницу и узнать состояние здоровья этого Ленкина. Только, очень бы хотелось, узнать не официальный бюллетень, а что с ним реально.

– Это вообще без проблем, – тут же отозвалась Наташа, – у меня там… Короче пройду в нашу больницу в любое время дня и ночи. Если надо у самого Ленкина пощупаю его потенцию. Хи-хи.

Света и Алина с удивлением посмотрели на Тузю, но поверили.

– Второе. Вот адрес и описание места. Надо проверить, реальный ли это адрес и есть ли там такая дверь. И вообще, что там есть вокруг. Мне, как взрослой девушке будет как-то подозрительно бродить по подвалам. Да и вам молодым девушкам это уже не прилично. А вот если ваши мальчики спустятся в этот подвал и всё осмотрят, это будет очень хорошо, и ни у кого не вызовет подозрения. Самое главное, там ничего не трогать, ничего туда не приносить, и уж тем более, ничего оттуда не забирать. Ну, что Светик, справишься?

– Да-а, – как-то неуверенно ответила Света.

– Справится-справится! – уверенно ответила Наташа. И взяла из рук Алины листочек с адресом и описанием места. Прочитала. – Я так понимаю, место это какое-то секретное, – уточняющее переспросила она.

– Да. Не нужно, что бы этот адрес и место узнали, преждевременно, не желательные люди.

– Тогда так, – Наташа протянула листочек Свете, – читай и запоминай.

Света прочитала, вернула листочек Наташе. А та, достала из бокового карманчика портфеля коробок спичек, положила листочек в пустую креманку из-под мороженого, и подожгла.

– Вот, как-то так…

– Замечательно, – сказала Алина. – Девчонки, выше нос. У нас всё получится.

Девушки засобирались.

– Алина, а ты куда, – спросила Света.

– Для начала надо с Мишей повидаться, мне, как работнику прокуратуры беспрепятственный допуск в ОВД. Тем более, что он мой подведомственный. Малолетка – блин, – Алина саркастически улыбнулась, но другие девушки этого не заметили, а если бы и заметили, то всё равно не поняли.


1 февраля 1975 года, 13:20

Московская обл. г. Химки, ул. Гоголя, д. 6, ОВД.


– Принцесса! А ты, что здесь делаешь?

– Бля! Только не этот, – невольно вырвалось у Алины, когда она услышала за спиной мерзкий, противный голос. Голос своего коллеги, старшего следователя прокуратуры Аристархова Вениамина Игоревича. «Фу! Какая мерзость. И эта тварь ещё домогалась залезть ко мне в постель. Да я бы с ним на один гектар рядом с…ть не села», – подумала Алина.

– Веник, отвали, не до тебя сейчас.

– Бежишь к своему малолетнему „трахарю”. Зря торопишься, Алиночка.

Алина от такого откровенного и грубого хамства аж опешила, остановилась и повернулась к этому… От неожиданности она только открыла рот, что бы, что-то сказать, но не смогла, горечь обиды задушила её горло.

– Что, думаешь в нашем большом, в кавычках, городе, как и во всей Москве, ты невидимка. Ошибаешься. Ты принцесса, девочка видная. Такая б…дь как ты видна каждому сексоту, и каждая сексука готова на тебя стучать. Где ты, с кем ты, и в каком ты виде домой возвращаешься.

Этот козёл так мерзко ухмылялся, что Алине очень захотелось врезать ему по морде, но сдержалась. Из последних сил. Она развернулась, что бы идти дальше по отделу милиции, но…

– Не торопись. Это мне расписали это дело. И я уже распорядился, даже близко не подпускать тебя к ОВД. То, что ты здесь, чистая случайность. Сейчас вставлю дежурному и тебя выкинут отсюда как суку с течкой из псарни.

Это было последней каплей терпения. Алина провернулась на каблуке и, с разворота, влепила по хамской роже со всех сил.


1 февраля 1975 года, 13:40

Московская обл. г. Химки, не далеко от павильона „Пиво-Воды”.


Рука болела, горела огнём, а Алину душили слёзы. Она шла по улице прочь от ОВД и не знала куда идёт. Просто шла… вниз, вдоль улицы, к каналу…

Мелкий колючий снег лепил в лицо, ветер дул с канала, раздувая насыпанные сугробы. Алина шла, не разбирая пути, не смотря на мимо проезжающие машины, по среди проезжей части. Шапка в опущенной руке, шуба на распашку. Слёзы застилали глаза. Она не слышала ни сигналов проезжающих машин, ни окрика капитана милиции.

– Стой! Сумасшедшая, – в который раз уже крикнул Васильилич и, подбежав, выдернул Алину из-под очередной проезжающей машины. – Куда прёшь дурашка! В такую метель они тебя не видят.

И, взглянув в лицо девушке, Васильилич поразился:

– Алина Сергеевна!? … Это вы? … У вас, что-то случилось.

– Он… ево … Ах! … Ах! … ево… посадили… а я…– сквозь рыдания и всхлипы девушка толком ничего не могла сказать. У неё была истерика.

– Идёмте-ка со мной, Алина Сергеевна.

И участковый, нежно подхватил девушку и повёл к павильону.

На правах завсегдатая и, вообще, «своего», Васильилич провёл и усадил Алину за выгородкой.

– Зина, плесни на донышко в рюмочку, девушку в чувство привести.

Через минуту, Алина, даже не поморщившись глотнула грамм тридцать… и автоматом поставила рюмку на стол. От слёз и снега, косметика расплылась и размазалась девушке по лицу, но она этого не чувствовала и не замечала. Ей было безразлично…

– Алина Сергеевна! Если это, что-то личное, то лучше ещё рюмочку и домой, выплакаться и отоспаться. Я провожу. А если другое, то может расскажете, а я чем могу – тем и помогу, – Васильилич застыл в ожидании…

Алина, вроде как и успокоилась, но только попыталась сказать:

– Мишку…, Ах-ах, … Мишку… задержали… Ах-ах, – всхлипывая проговорила девушка.

И, надо же, Зина хоть и была за прилавком, но всё равно, услышала.

– Мишку? Мишеньку! – выскочила она из-за прилавка.

– Да-а-а… У-у-у… – опять стала завывать Алина.

Напряжение, накопленное час назад вырвалось наружу. Это при девочках она держалась, но Алиночка, ведь, не железная.

– Вася! Иди-ка ты к прилавку, и по-успокаивай там изголодавшихся. У меня небольшой перерыв, – и тихонько ему шепнула. – Нам пошептаться нужно.

Пятнадцать минут женщины сидели за бутылкой Армянского и делились своим, сокровенным. И только когда напор страждущих остаканиться грозил перерасти в откровенный бунт, Зина вышла из-за выгородки, и разрядившись в посетителей гневной тирадой, принялась за работу. Очередь быстро конфигурировалась и в течении короткого времени рассосалась.

– Вась, слушай сюда! Это сестра Мишиной девушки. Вчера на него с девушкой напали хулиганы. Он отбился от них, но крепко приложился к одному. Тот в больницу загремел. И как назло, побитый, оказался сыночком какой-то Ленкиной…

– Ленкиной? – ошарашено, удивлённо переспросил Васильилич.

– Сегодня Мишу арестовали, и посадили. А Алина ничем помочь не может. Её следователь распорядился в ОВД не пускать, – Зина, по заговорщицки зашептала: – Но я вижу сестра тут ни при чём. Она сама к нему не ровно дышит. Даже очень…

– А ты?

– А что я? А что я? Он мне почти в сыночки годиться… – затараторила женщина.

– Хорош сыночек, деточка, блин, метр восемьдесят с лишком. Ладно, всё это бабские сопли, поплачет – успокоится. А Мишку вытаскивать нужно. Пойду я. Меня то из ОВД никто не выгонял. Схожу, послушаю, поспрошаю… Скажи Алине, пусть дождётся.


1 февраля 1975 года, 14:35

Московская обл. г. Химки, павильон „Пиво-Воды”.


Раскрасневшийся и возбуждённый Жека вбежал в торговый зал.

– Зинаида Васильевна, Зинаида Васильевна, – зачастил он, – я сегодня вам очень нужен, а то у меня очень важное дело. Ой! Здравствуйте, – как бы опомнившись, поздоровался он. И увидев за выгородкой Алину, удивившись, сказал: – Алина-а-а! Вот уж не ожидал. А тут на улице Светка и Дюша меня ждут. У нас дело есть! Срочное и очень важное. Так я пойду…

– Ну, это у Зины отпрашивайся, – сказала Алина, – а Светку и Дюшу позови сюда.

За прошедшие полчаса, Алина выплакалась, умылась и привела в порядок мысли и макияж. Спасибо Зине, она гостеприимно предоставила Алине своё покровительство.

Светик и Дюша, приглашённые Жекой, зашли в павильон, и очень удивились, увидев здесь Алину.

– Странное место встречи, – сказала Света.

– Ни чего странного, были бы друзья, а место встречи найдётся, – ответила Алина. – Женя, Андрюша, это я просила Свету к вам обратиться с такой странной просьбой.

– Ничего странного, Света сказала, что это поможет Мишке. Так мы без лишних вопросов, всегда – ЗА!, – сказал Дюша.

– Тогда выслушайте инструктаж из первых рук, – Алина сделала паузу, и продолжила: – Там, куда вы пойдёте, может быть тайник нашего врага. Самое главное, будьте осторожны. Это место может быть под наблюдением. Надо пройтись так, чтобы не показать вашего интереса именно к этому месту. А обнаружив в подвале металлическую дверь с надписью: «Водоколлектор», пройдите мимо, никак не показывайте, что эта дверь вас хоть как-то заинтересовала. Дальше, желательно посмотреть, есть ли там второй или запасной выход, закрыт он, не закрыт. Есть ли возможность ещё как-то попасть в этот подвал. Света, ты в подвал не пойдёшь, твоя задача осмотреть всё вокруг этого дома. Есть ли места, откуда можно втихаря, незаметно наблюдать за входом в подвал. Если есть дом напротив, внимательно смотри за окнами. Может так быть, что кто-то наблюдает за вами из окон. Очень прошу вас, ребятки, будьте осторожны. Ну, всё, встречаемся здесь.

– Во, класс! Это будет наш штаб по борьбе с ментовским беспределом, – сказал Жека, выходя из павильона. (И хорошо, что Алина его не слышала.)


1 февраля 1975 года, 14:45,

Московская обл. г. Химки, ул. Гоголя, д. 6, ОВД.


Мент сидел у себя в кабинете, и в который раз уже, перечитывал документы.

– «Получается так, что этот Петров, влез в мою комбинацию и так похабно всё испортил, – думал Мент. – Вот если бы не Петров, сидел бы сейчас этот Ленкин передо мной, пускал бы сопли и писал чистуху. И девка была бы на месте. И старики-свидетели… Всё было бы „в масть”, если бы не Петров».

Младший сержант из суточного наряда ввёл в кабинет Муху.

– Задержанный Мухортов доставлен, – доложился он.

– Заводи, – сказал Мент, не поднимая головы.

Хотя, задержанный был уже в кабинете, а всё сказанное лишь формальность, заведённый ритуал.

– Сержант, свободен…

Мент не поднимая головы на Муху:

– Ну, что Мухортов, продолжим наш недавний разговор. Тут по совокупности эпизодов, у тебя на пятёрку с хвостиком набежало.

– Гражданин начальник, а… гражданин начальник, не надо… а? – Муха вопрошающе смотрел на Мента, пытаясь понять, это его опять на „стук” разводят, или всё, швах!…дело серьёзное.

– Я тебя предупреждал, – тут Мент поднял глаза на задержанного, – ещё один залёт и ты сядешь. Вот, теперь пеняй на себя. Следователю материалы готовлю.

«Ах, ты ж сука ментовская, – подумал Муха, – опять из меня падлу тянуть будешь. Если бы дело открыл, то разговоры бы не разговаривал».

– Может не надо, а гражданин начальник, – без особого энтузиазма стал канючить Муха.

«Ладно, последнюю карту сдам, – подумал он, – авось проскочит, авось эта „в масть” ляжет».

– Гражданин начальничек, а гражданин начальничек…, ты „жмуром”, что в парке в начале месяца нашли, интересуешься.

Мент поднял на Муху вопросительный взгляд. Но Муха молчал, таким же взглядом оценивал свои шансы.

– Ну, чего замолчал, говори, раз рот открыл.

– А какой мне резон говорить, ты ж дело следаку отписал. Вот ему и скажу.

– Вот и скажи…

Мент нажал кнопку вызова и младший сержант тут же появился на пороге.

– Э-э-э! Гражданин начальник! Я всё скажу. Не надо, не уводи…

Мент махнул рукой и сержант тут же удалился.

– Только дело не заводи и следаку не передавай, а то не выгорит у тебя и на этот раз ничего.

От упоминания его, ментовских, неудач, Швайнин подхватился, подскочил к задержанному и нервно замахнулся на него, но в последний момент придержал руку. А Муха, невольно, скрутился и прикрыл голову руками.

«Сдают нервишки у Мента, – подумал Муха. – Это плохо. Сорвавшийся с катушек мент, плохой мент, он безжалостен, закрутит гайки по полной».

– Ты помнишь в начале месяца, тут в парке „жмура” нашли. Это за него по осени тебя „люди” попросили. Ксиву ты ему тогда и подмахнул…

– Короче! – рявкнул Мент, окончательно выведенный из себя.

Да, было такое. В сентябре, „нужный человек”, по рекомендации от его дяди, попросил оказать некоторые услуги. В данном случае, он попросил, без особой проверки, только по „справке об освобождении”, оформить паспорт на некоторого гражданина. И штемпель о прописке поставить „без заморочек”. А в январе, нашли этого гражданина в парке, как говориться, „не совсем живого”, да с полным набором улик о его противоправной деятельности.

– Да куда ж короче. Я знаю, кто „жмура” замочил.

– Муха! Ещё раз, дашь мне повод усомниться в твоей правдивости, я обозлюсь и все висяки по городу на тебя навешаю. Говори! – прикрикнул Мент.

– А чо говорить, чо говорить! Ну, увидал я этого чувака вчерась и хотел за ж… взять, да уж больно шустрый, падла, оказался. Чуть не ускользнул. А твои „архаровцы” меня, заместь его, повязали и „гоп-стоп” пришили.

– Кто? Не тяни Муха кота за… Ты, что раньше не мог сказать.

– Так я ж не знал, чо за фраер. Думал может из блатных. А то ты сам знаешь – сдать блатного, шо на крышке гроба своего расписариться.

– А ты не сдаёшь?

– Ть-фу, ть-фу, ть-фу! Гражданин начальник! Пока бог миловал.

– Муха! Кто!?

– А я шо не сказал? Та в соседней камере сидит, в одиночке. Тот шо весь этот кипиж замутил.

– Ты, сука, что сам это видел, – Мент не выдержал и ухватил Муху за грудки.

– Если, надо, то скажу шо сам видел.

– Надо, Муха. Ой, как надо! – Мент опустил руки. – Если все факты и обстоятельства сойдутся, я тебе, Муха, папочку с твоими подвигами подарю. Будешь детям сказки о себе на ночь читать.

Мент обошёл стол и сел на своё место. Взял ручку, блокнот и приготовился писать.

– Слушаю… – сказал он.

– Ну, так… Бухал я у Надьки тогда весь вечер, аж до утра бухал. Под утро вырубился, а как проснулся, такой сушняк на меня напал, что невмочь. Выполз опохмелиться. Иду от Надьки до станции, там или у Зинки, или на железянке у Феликса всегда перехватить бухла можно. На крайняк мотор тормознуть можно…

– Муха! По делу говори.

– Ну, таки я по делу, шоб понятие было, чё, де, кода… Иду, значит я по парку, а впереди меня, ну этот чувак, шо сидит, идёт…, а впереди него баба такая, центровая… Ну, меня хоть и сушняк душит, иду за бабой секу, а она шасть в боковую аллейку и тот, шо сидит, тоже за ней. Ну, думаю фраер запал. А они так до дворницкой дошли, а там этот дворник, стал к бабе цепляться. А, тот шо сидит, на дворника бочку погнал. Ну, до мордобоя дошло. А мне по барабану, я шо мордобоя никогда не видел. Я и пошёл дальше. Пока обходил ДК, вижу баба расхристанная бежит, а чувак, тот шо сидит, там, у дворницкой, дворника ногами месит. А когда назад с бухлом шёл, секу, а там уже ментов как грязи, ой! Извиняюсь! Подошёл, вижу, дворник в отрубе полном лежит. Милиция вокруг суетится, ну типа свидетелей ищут. А мне светится не охота, да и трубы горят. Сам понимаешь, начальник… Так я не стал дожидаться, шо меня выдернут, я и смылся. … Всё.

Мент призадумался.

– Лажа! – через минуту выдал Мент. – Ты гонишь Муха. Не бьётся с фактами. Чем, по твоему, он его замочил.

– А я, шо знаю. Мордовал он его знатно… Всю морду в фарш замесил.

– Муха! Ты мудак! Какой фарш. Там всего один удар был.

– Чё…

– Ни чё! Ты где стоял, когда началась драка.

– Я, это… у ДК был.

– И тут не бьётся с фактами. От ДК место убийства никак не видно.

– А что за баба, как выглядела, в чём одета.

– А я чё помню, да и темно там было…

Тут Муха замолчал, надулся и сжался весь, понял, что ляпнул не впопад.

– Ладно, со следаком и делом на тебя, я пока повременю. Но ты сядешь. Сегодня же… На пятнадцать суток, за хулиганство в общественном месте. А над твоей лажей надо ещё поработать. Сделаем так… Ты сейчас всё это напишешь, я почитаю и если, что не так, подправлю, а ты начисто перепишешь. И запомни… хоть слово, хоть полслова, хоть кому скажешь о нашем уговоре…


1 февраля 1975 года, 17:45.

Московская обл. г. Химки, павильон „Пиво-Воды”.


Конец рабочего дня, наплыв посетителей сумасшедший. Но, как всегда Зина вертелась и всё успевала. Только удивляться приходится её хваткости, сноровке и быстроте.

Алина уже полчаса, как вернулась от Лидии Сергеевны. Плохо быть носителем плохих известий. А Алина явилась в дом своего любимого мужчины именно таковой. Она надеялась, что плохую весть принесёт кто-нибудь другой, из школы позвонят, или из милиции. Но… Что случилось, то случилось. Может так и к лучшему. Мама Миши, даже не дослушав до конца, пыталась рвануть прямо в тапочках в милицию. Пришлось Алине выступить психотерапевтом, медсестрой и квалифицированным юристконсультом одновременно. Рассказать ей все её права и юридические тонкости процедуры органов дознания. Главное, сказала Алина, если ей дадут возможность встретится с сыном, надо передать Мише, чтобы он ни каких показаний не давал, и ничего не подписывал. Его друзья всё передали и, теперь, перспективы у Миши очень хорошие. Но маме, встретиться с Мишей не дали. Сказали, что вызовут повесткой в установленном порядке. Алина, конечно же это ожидала, а вот для мамы это было полнейшим ударом. Пришлось вызывать „лёгкую кавалерию”, в виде своей мамы, – мамы Даши. Помощь явилась вовремя, и оказалась весьма эффективной. Так, и оставила Алина маму Миши со своей мамой. Как говориться в надёжных руках.

Потом, Алина позвонила Насте. Поговорить толком не получилось, но, даже не договаривая всё, как было, Настя передала суть произошедшего…

Алина пришла в павильон „Пиво-Воды”, но там пока никого не было. Света с мальчиками ещё не возвращалась. Не было ни Наташи, ни Василия Ильича. Что бы хоть как-то унять волнение, девушка взялась мыть посуду. Зина не возражала. Весь день Зине, некогда было посуду помыть, у неё запарка. И такой красивой посудомойки, да ещё и в прокурорской форме, эти стены никогда не видели…

Первыми явились ребята, Света с мальчиками, и их информация была обнадёживающая. Всё, как писал и говорил Миша, всё подтвердилось. Потом пришла Наташа. А вот её рассказ очень озадачил Алину. А узнала Тузя очень много. Первое, самое удивительное, в горбольницу Ленкина не привозили, но вот этого, кажется, и милиция не знала. Вечером, они блокировали все входы и выходы из третьего корпуса, и так дежурили до утра, никого не впуская и не выпуская. А ещё, отключили во всём здании все телефоны. Второе: хотели арестовать всех из четвёртой бригады скорой помощи, врача, фельдшера и водителя. Врача и фельдшера взяли прямо из дому. А водителя дома не оказалось, менты его пока не нашли. Наташа рассказала всё это по быстрому, выпила два стакана яблочного сока, и убежала, сказав, что у неё есть ещё дела, но обещала через два часа зайти.

Участковый пришёл последним. Для всех он сообщил: Миша сидит в одиночной камере, на допрос его не выводили и к нему, тоже, никто не приходил, и никого не пускали. Весь ОВД бурлит как улей. На словах все говорят, что задержали его по указанию самой Ленкиной, за избиение её сыночка. Она сегодня дважды приезжала в ОВД, и дважды „строила” всех, от начальника горотдела, до последнего постового. Даже водители во дворе слышали её визги и крики. И только, когда появилась возможность поговорить с Алиной наедине, он рассказал следующее:

– Мне тут сказали, что на вызов опер группы выезжал наш криминалист, Жора. Вы Алина его тоже знаете, тот, что с вами по убийству дворника работал. Ну, зашёл я к нему, так… по свойски. И вот, что он мне рассказал…


Разговор участкового с криминалистом.


– И у тебя сегодня аврал, – сказал Васильилич, заходя в кабинет к криминалисту.

– Как у всех, – ответил Жора, не отрываясь от рефрактометра.

–И это всё из-за сынка.

– Ты сам знаешь, так чего спрашиваешь.

– Я ведь любопытный, хочу всё знать.

Жора оторвался от рефрактометра и пристально посмотрел на Васильилича.

– А крышу не снесёт от таких знаний.

– Нет, Жора, не снесёт. Я их на пользу людям использую, а не в архиве вещдоков складирую...

– Ты такой смелый, или совсем безбашенный?

– Справедливый…

– Ну, если по справедливости, – Жора окончательно оторвался от своих приборов и пробирок, встал, сходил за алюминиевым электрочайником, налил туда холодной воды и включил в розетку. – Тогда у меня перерыв. Чайку попьём?

Васильилич, достал припасённые от Зины пирожки с капустой. «Не зря припас, – подумал он. – Пригодилось. И человека накормлю, и дело сделаю, явно он что-то большее знает…»

– Давай Вась, так… Я рассказываю то, что видел и, то, что знаю, как эксперт, а выводы, ты уж сам делай, – заговорил Жора, когда чайник стал завывать закипающим свистом.

Жора разлил кипяток по стаканам, всыпал по ложке рассыпного чая №36, из маленькой зелёной пачки. Чаинки медленно набухали и окрашивали воду в красно-коричневый цвет свежезаваренного чая.

– В тот день „Швайн”, вдруг не того не с сего, поменял состав опергруппы, старшим опергруппы он поставил своего любимчика, Андрюшу Сафронова. Неожиданно? Да! – Жора поднял взгляд на Васю, что бы видеть его реакцию. – Обычно, он так выстраивает дежурства, что бы у „Дрюни” был полный набор выходных, и суббота, и воскресенье. А тут в субботу, и вдруг „Дрюня”. В дежурку вызов поступил обычный, просто хулиганка, достаточно было одного опера послать, а „Дрюня”, почему-то потащил всю бригаду, даже меня вытащили. Когда подъехали, там уже был наш экипаж ППС и скорая. Этот Ленкин, с побитой рожей, в машине скорой лежал и демонстративно ныл и стонал. Я тебе как медик по первому образованию скажу, получил он один только удар, но сильный. Такой выверенный удар мог нанести только боксёр профи. Чётко в скулу, нокаут гарантированный. Но сотрясение не критичное, день-два и можно в камеру переводить. А в камеру было за что… Мы с операми когда в подвал спустились…

Эксперт замолчал, покачал головой, сбрасывая наваждение плохих воспоминаний и, пристально глядя на участкового, продолжил:

– Знаешь, что, Вася, ты парень хороший, но зачем тебе это. Ты ведь всегда осторожно подходил к подобным вопросам. Сожрут они этого парня, и любого кто на их пути встанет. Уже и свидетеля к нему подвели. Да ты знаешь его… Муха. Он для „Швайна”, под его дудку, что хочешь спляшет.

– Муха говоришь… – задумчиво произнёс Василий. – А он тут каким боком?

– Так его там же, не далеко, взяли, за хулиганку.

– Жора, ты рассказывай, рассказывай. Начал говорить, так говори до конца.

– Ну, как знаешь. Только на меня не ссылайся. Я тебе ничего не говорил. Откажусь от всего. Слушаешь, так слушай, – Жора вздохнул, и продолжил. – Вась, помнишь, мы в начале января выезжали на изнасилование.

– Помню, Жора, помню… – грустно сказал Васильилич. – Продолжай.

– Ты тогда заявление от родителей этой девочки принял. А когда поговорил с девочкой, то сразу вычислил место, куда эти подонки её затащили. Тогда это была заброшенная строительная бытовка. Ты помнишь, что и как было внутри. Так вот, здесь, когда мы спустились в подвал, было то же самое. Там балка, тут труба вверху, там и тут тонкая и прочная бельевая верёвка, там и тут лейкопластырь. Только там лейкопластырь был на девочке, а тут, использованный лейкопластырь валялся на полу. Там всё было в крови, а тут чисто. Я так думаю, не успели. Тот парень, что сидит, помешал.

– Да? – Васильилич повеселел. – Это всё объясняет…

– Не всё Вася… Наоборот, ничего это не объясняет.

– … не понял?

– А девочки то нет.

– Как нет?

– Никто, я подчёркиваю, никто ничего не сказал о том, что была девочка. Только одна улика указывает на её присутствие… это лейкопластырь со следами помады, бесцветной гигиенической помады, – Жора выдержал паузу. – И не только помады.

– Да говори ты, артист хренов, задолбал своими мхатовскими паузами.

– На двух лейкопластырях есть приличного качества отпечатки. Очень качественные пальчики на клеевом слое. На одном из пластырей есть немного очень симпатичных ресничек, и женский пальчик. Но не это самое страшное. У Ленкина, при мне, из его карманов вытряхнули вот это…

Жора встал, подошёл к своему рабочему месту, что-то достал из ящика стола, и вернулся к участковому. Перед участковым легли две стеклянные ампулы и шприц-тюбик.

– Это, под протокол, изъяли у Ленкина.

– И что это?

– В ампулах, судя по маркировке: норкурон–тизерцин–фентанил. Сильнейший нейролептический блокатор анальгетик, иностранного производства. Наша медицина до такого ещё не дошла, и у нас он не используется. В шприце остатки этого же вещества. Если девочке это ввели, то она, сейчас в каком-то медучереждении, при чём в реанимации. Кстати, на ампулах, пальчик совпадает с одним из пальчиков на лейкопластыре. Ты помнишь, что нам рассказывала та девочка.

– Ну, и…

– А то, что девочку, ещё на улице обхватили сильные мужские руки, и что-то очень болезненное укололо её сзади в спину. Она подумала, что это у бандита толи значок был какой, толи булавка торчала… Потом её пару минут так подержали и отпустили, а сбежать или даже сдвинуться с места она уже не могла. Всё тело как парализованное, онемело.

– Ну да, помню. Мы тогда подумали, что девочку от страха так переклинило.

– Переклинило, но не от страха, а от нейролептика. Была у меня ещё тогда такая мысль. Но я её отбросил. Ну, нет у нас в Союзе таких препаратов с такой скоростью быстродействия. А теперь вот, вижу, есть… Спасло её то, что нашли девочку довольно-таки быстро, а то бы списали на сердечную недостаточность и внезапную остановку сердца. Сколько у нас зарегистрированных изнасилований за последнее время…

– Три…

– А сколько смертей на улице от сердечной недостаточности, при чём, у девочек в шестнадцать-семнадцать лет?

– Два… Две девушки. Одна двенадцатого декабря, другая пропала первого января, а нашли второго. У обоих внезапная остановка сердца, и приличная доза алкоголя… На это всё и списали.

– А сколько в упаковке таких ампул, ты знаешь?

Участковый покачал головой.

– Восемь. Вот и считай… Три зарегистрированных случая, плюс два смертельных случая, две ампулы вот лежат перед нами и ещё одна, предположительно, во вчерашней жертве, итого восемь.

Васильилич задумался. Молча пил чай, шумно всасывая его из стакана, и смотрел в одну точку. Жора встал, сложил вещдоки в ящик стола и сел рядом.

– Жора, а у тебя протоколы экспертиз готовы? – спросил Васильилич, не отрываясь глядя в одну точку.

– Я что тебе экспресс…

– А сколько ещё потянуть сможешь.

– Ну-у-у, с учётом, что завтра у меня законный выходной… В понедельник будет готово.

– А если во вторник.

– Не-е-е, Вась, без подогрева так „быстро” не напишу.

– А в среду…

– Вась, ну, ты и задачи задаёшь…

– Арарат, пять звёзд, для подогрева подходит.

– Я Белый Аист предпочитаю.

– Аист, так Аист. Жора, за каждый лишний день, начиная с понедельника по дополнительному Аисту. Но черновик протоколов мне, прямо сейчас, идёт.

– Да не вопрос. Могу и лишний экземпляр всех протоколов, тебе дать, – Жора ухмыльнулся, и продолжил. – Вася, а ты ведь разоришься на Аисте. Я и месяц могу протоколы не оформлять.

– Не в деньгах счастье…, а ты смотри не спейся.

Жора встал, подошёл к столу и достал из ящика несколько листов бумаги.

– Вот, держи протоколы. Вась, я тебе верю, но и меня ты не подведи.

Васильилич, взял листы, бегло просмотрел…

– Жора. Ты эти вещдоки где и как хранишь?

– Такие… малоценные, в ящике стола или в коробочке на полке. А оружие, яды, или ценности какие… в сейфе. А ты, что выкрасть думаешь.

– Не я. А вот другие – могут. У тебя ампулы ещё какие-то есть.

– Надо подумать… А!… В аптечке есть раствор аммиака, как раз две ампулы. Ты предлагаешь подменить?

– Да! На время. Пока эта шумиха не уляжется, эти ампулы спрячь куда-нибудь.

Жора достал аптечку, из неё ампулы аммиака и рулон лейкопластыря. От рулона отрезал несколько полос пластыря. В аптечку из пакета с вещдоками сложил ампулы и лейкопластырь, а в пакет положил ампулы раствора аммиака и отрезанные кусочки лейкопластыря.

– Ну, как-то так… – сказал Жора, и приложил палец к губам. – А ты, Вася, девочку ищи, живой или мёртвой. Но лучше живой… я надеюсь. Тогда, у тебя всё срастётся.


1 февраля 1975 года, 18:25.

Московская обл. г. Химки, павильон „Пиво-Воды”.


– И вот теперь задачка, – заговорил участковый, – что с девочкой и где она.

– За девочку не переживай, она дома, а вот на сколько она здорова, это интересный вопрос, – задумчиво ответила Алина. На что Васильилич удовлетворённо кивнул.

– Это хорошо. Хорошо, что жива. Хорошо, что мы её знаем, – и участковый продолжил: – Там, в КПЗ, среди задержанных есть такой Мухортов, Муха. Я этого бездельника и тунеядца знаю столько, сколько работаю участковым. Лет десять не меньше. По нему давно тюрьма плачет. Но каждый раз Муха мимо проскакивает. Думаешь он ловкий и умный такой… да ничего подобного. Его „Швайн” всякий раз прикрывает. А по тому, что Муха у „Швайна” информатор. Не самый ценный, но на стуке держится. Гопников, алкашей там всяких с лихостью сдаёт, но по крупному ни разу его информация „не выстрелила”. Вот и позавчера, этот Муха, сидел у меня в кабинете, а я готовил на него материалы по двести шестой и двести восемнадцатой. Но явился „Швайн” и материалы … тю-тю. Что-то Муха „Швайну” стуканул, и я думаю, это касается нашего дела. Не зря в этом самом месте, в это же время и Муха ошивался.

– Василий Ильич, – начала Алина, немного подумав, – тут мои ребятки в одно место ходили… Нет… не с этого я начала. Перед тем как Мишу арестовали, он мне через сестру передал вот, это, – и Алина показала учебник Истории. – Здесь адрес тайника Швайнина. Не знаю, откуда Миша это узнал, но ребятки проверили, там действительно всё так, как описал Миша. А вот, что там внутри…?

– Так давай сходим и посмотрим.

– Не всё так просто, – Алина вздохнула, – совсем не просто. Миша написал, что там могут быть какие-то маячки или даже закладки посерьёзней, опасные такие закладки. А ещё, тайник может быть под наблюдением. Сидит какая-нибудь бабулька и в окно смотрит… наблюдает. А чуть-что, докладывает самому „Швайну”.

Алина выглянула из-за стенки выгородки. Поблизости никого не было. Шумела вода в мойке для посуды. Это Зина воспользовалась паузой между посетителями и мыла посуду. В зале, только вдалеке, было несколько посетителей. И Алина, почти шёпотом, произнесла:

– Миша тут пишет, что это касается статьи шестьдесят четыре. Знаешь, что это за статья?¹

Примечание автора.

¹Статья 64 УК РСФСР от 1960 г. Измена Родине.

– Да ладно… – Васильилич присвистнул, – офиге-е-еть. Так может „Швайн” его за это упаковал.

– Возможно. Мы же не всё знаем, что и как там вчера было… Теперь ты понимаешь в какой Миша опасности.

Так мимоходом Алина и Василий Ильич перешли на „ты”.

– Завтра… Завтра я туда схожу. Кто может заподозрить участкового, что он ходит и проверяет подвалы. Никто, это моя работа.

– Вместе нужно идти. Я как юрист могу оценить значимость того, что там. Василий, ну придумай, как и мне туда попасть, не вызвав подозрений.

– А мы сделаем так…

… Васильилич зашептал на ухо Алине…

– Замечательно, – обрадовалась девушка, – тогда до завтра.


Если вы думаете, что приключения этого дня уже закончились… вы ошибаетесь.


1 февраля 1975 года, 19:45.

Московская обл. г. Химки, около дома с тайником Швайнина.


– Дюша, ну, что ты с… (боишься). Я всё аккуратно открою и закрою. Ты ж видел, там только замочек контролька. Да он любой шпилькой открывается. А бумажки нету… Мы только посмотрим, что внутри, и сразу обратно. Вдруг, там нет электрощита. А Алина завтра шухер поднимет. И всё зря.

– Жека, Алина ведь не разрешила нам дальше идти. Может не надо. Давай её послушаемся…

– Ну и оставайся. Ты всегда так бабу будешь слушаться.

– Алина не баба. Она уже взрослая, а с нами возиться, и нам помогает.

– А мы поможем ей. Идёшь?

– Иду… – удручённо произнёс Дюша.


В подвал ребята зашли с дальнего входа. Были ведь только что, всё знают. Пока шли по лабиринтам подвала фонарик не зажигали. На подходе к ответвлению ведущему к двери «Водоколлектор» ребята увидели, что за углом, из соседнего прохода скользнул луч света. Они остановились, не зная идти ли дальше или бежать назад.

– Сюда… – шепнул Жека, и потянул друга за собой.

Ещё в первый раз, Жека приметил, что на подходе к заветной двери есть не запертая дверь одного из сарайчиков. Ребята не заметно, не дыша, плавно скользнули туда. Луч света приближался. Дыхание у двоих почти остановилось, а сердцебиение участилось до двухсот…, а может и до трёхсот ударов в минуту. Мужчина в телогрейке, накинутой поверх милицейского кителя, прошёл мимо, прямо к двери «Водоколлектор». Загремели ключи на связке, щёлкнул открывшись замок, протяжно заскрипела металлическая дверь. За открытой дверью послышалась какая-то возня. Ели слышные металлические щелчки и удары. А потом всё затихло. Так прошло не меньше пяти минут. И снова, металлические щелчки, скрип закрывающейся двери, стук замка и шаги… Мужчина шёл на выход. Вдруг, у самой двери сарайчика, где прятались мальчишки он остановился…, прислушался, повертел фонариком кругом, осматривая незапертую дверь. Луч света заскользил по широким щелям дверцы, пытаясь высветить, что находится внутри сарайчика. Но тут же фонарик погас, послышались удаляющиеся шаги и всё стихло.

Парни ещё минуту, а может и больше стояли в своём укрытии не дыша. А потом Жека почувствовал, как его друг медленно оседает в тёмном пространстве сарайчика. Жека включил фонарик и осветил лицо друга. Оно было расслаблено-безжизненное. Дюша, как чувствительная, тонкая натура, потерял сознание.

– Э-э! Дюха! Очнись! – Жека колотил пощёчины по лицу друга. – Да очнись ты! Не будь бабой!

Толи пощёчины, толи призыв, не быть „бабой”, подействовали на Дюшу, но он слегка приоткрыл глаза и, не понимая, где находится, посмотрел на Жеку.

– Дюха-а-а! – Жека замахнулся, что бы опять треснуть, но тут Дюша окончательно пришёл в себя и запротестовал, прикрывшись руками. – Очухался? Ну, ты и очканул, аж крыша поехала. Ладно, посиди ещё минутку здесь, я скоро…

И Жека удалился в темноту. Но очень быстро вернулся.

– Прикинь, этот мужик ещё один замок повесил и под контрольку бумажку вложил. Замок навесной под английский ключ. Я такой не открою. Пойдём теперь отсюда.

На улице Дюша глотнул свежего воздуха и здоровый румянец вернулся на его лицо.

– Что теперь, – спросил он.

– Надо Алине всё рассказать. Срочно.

– А где она сейчас. Поздно ведь.

– Может к Светке домой пошла… А может и к себе…

– Жека, ведь ты её после деревни домой провожал, значит знаешь, где она живёт.

– Только дом и подъезд. Я даже в подъезд не заходил.

– А зря… Многое потерял…

– Ты о чём это, – набычился на друга Жека.

– Ладно, ладно. Молчу, молчу… Только знай, девчонка она была боевая, и без комплексов.

Жека уже готов был влепить Дюше хорошую затрещину, но тот вовремя отскочил и замолчал.

– К Светке идём, – безапелляционно скомандовал Жека.


1 февраля 1975 года, 20:50.

Московская обл. г. Химки, ул. Победы, д. 2.


– Тузя, а ты, что здесь делаешь, – удивлённо и громко крикнул Жека, когда он с Дюшей подходил к дому Светки.

Девушка вошла во двор со стороны Ленинского проспекта, как раз в тот момент, когда ребята только-только подходили к подъезду Светы.

– Поболтать иду, о нашем, о девичьем, присоединяйтесь: девочки, – стервозно съязвила наша королева.

– Тузя, вот не посмотрю, что ты девка, как влеплю сейчас…

– А не боишься, что я отвечу. Пожизненно будешь „лицо со шрамом”.

– Шрамы украшают мужчину.

– Только не полученные в бою с девушками. Ладно, хватит припираться. Что у вас.

– Мы кое-что узнали, надо Алине рассказать.

– И я тоже. Тогда пошли…

– А Алина, что здесь, – поинтересовался Жека.

– А где же ей сейчас быть… Мишка сидит… А больше не с кем…

Наташа стрельнула глазами на своих одноклассников, но те продолжали подниматься по ступенькам. «Дети. Какие же они ещё дети, – подумала девушка, – И как так я упустила тот момент… Ну, когда Миша и Алина… Ведь всё ясно, стоило только понаблюдать за Алиной. У женщин всегда на лице написано – ВЛЮБЛЕНА!»

Дверь открыла мама Даша.

– Здравствуйте ребята! Проходите.

– Тётя Даша, добрый вечер, извините, что так поздно… – поздоровавшись, начал лепетать Дюша.

– Здравствуйте ребята, проходите, и без реверансов…

– Здравствуйте, нам бы Алину…

Алина вышла в домашнем халате и ещё с мокрыми волосами. Она только полчаса назад, как пришла от Мишиной мамы. Что могла, то рассказала, как могла, так и успокоила. Если только можно быть спокойным в таком положении.

– Пять минут, ребятки, – сказала девушка, – волосы посушу. А вы к Светке в комнату заходите. Я сейчас.

Первой в комнату юркнула Наташа, со словами:

– Мальчики, три минуты, вдруг Светка там не одета. А вы как увидите, так в обморок упадёте… Хи-хи.

Через секунду дверь призывно открылась и королева, снисходительным жестом, позволила мальчикам войти.

Дюшу, как всегда заинтересовали пластинки и проигрыватель, да и Жека от него не отставал. А девушки отошли в сторону и зашептались.

– Ты Яську видела, – спросила Тузя.

– Да, заходила к ней.

– И как…

– Нормально, только синяк на лице. Большой такой.

– Вот же суки. Мало Мишка тому, старшему, по роже дал. Ну, а с Дыбой я и сама разберусь… Как только в школе покажется, евнухом сделаю…

– Ты это… остынь… Всему своё время, – уже довольно таки громко сказала Света.

– А то, что Мишку забрали, сказала?

Света вздохнула, помолчала и:

– Нет…

– Почему.

– Не решилась.

– Ты, что…

– А зачем? – вспыхнула Света. – Чем она нам сейчас может помочь. Давай, послушаем, что скажет Алина.

– Давай послушаем всех, и ребят, и меня, и Алину.

Девочки замолчали в ожидании Алины. Тем временем, шум фена в ванной стих и через минуту пришла Алина.

Первыми не выдержали ребята, они наперебой стали рассказывать о последних событиях. Алина слушала их более, чем серьёзно. И под конец выдала:

– Вы два засранца, почему вы попёрлись туда никого не предупредив. А если бы он вас там просто прибил. Вы бы сейчас уже рыб в канале кормили. За информацию спасибо, но она не стоит ваших жизней. То, что там есть тайник, мы уже знаем. И этого достаточно. А какой там замок – не важно. Всё, считайте, что вы наказаны, – Алина говорила таким суровым тоном, так эмоционально, что даже хорошо знающая Алину Светка сжалась от страха. – Как выглядел тот мужчина, вы хоть рассмотрели.

– Я не… – Жека растерянно замотал головой.

А Дюша…

– Листочек и карандаш, дайте… – он от неожиданности, невольно, перешёл с Алиной на „Вы”.

Светка метнулась к столу и достала свой альбом для рисования.

– Вот, садись, рисуй.

Девочки вспомнили, что Дюша карикатурные портреты рисует… класс! Талант от бога. Через десять минут в альбоме все увидели карандашный портрет мужчины из подвала… – Швайнина! Свинская рожа, конечно же мерзкая и смешная, но узнать можно. Эту рожу Алина узнала моментально. А ведь кроме Алины, „Швайна” в лицо никто не знал.

– Андрюша! Молодец! Вот это да… – но тут же опомнилась и сердито на них зарычала, – Молодцы! Но всё равно вы поганцы. Не хочу вас больше сегодня видеть. По домам, немедленно!

И вдогонку им:

– И как домой придёте, что бы каждый позвонил, ясно!

– Ясно, – буркнули ребята.

Как только за мальчиками закрылась дверь, Алина разгорячённая разговором с ними обратилась к Наталье:

– А ты, тоже куда-то сунулась. Давай рассказывай.

– Сунулась, не сунулась, а я водителя нашла.

– Какого водителя, чей водитель, зачем водитель… – недоумевающее горячилась Алина.

– Алина! Успокойся. Прекрати истерику. Возьми себя в руки, – послышался голос мамы Даши.

Она стояла на пороге и сурово смотрела на дочь.

– Что за несдержанность. Я понимаю, все на нервах, но нервы к делу не пришьёшь, как говорит наш папа. Так, что девочки, успокаиваемся, и пошли чай пить. Там и поговорите. Кстати, отец звонил, он сегодня выезжает из Ленинграда, обещал утром вернуться.

– Извините девочки, случайно вырвалось, – спокойно и немного виновато сказала Алина. – Идём пить чай.

Пили чай в гостиной, за большим столом. Чай, сливки, сушки, печенье-курабье и редкое лакомство, сладкие засахаренные финики. Разговор за столом шёл уже спокойно, хотя для мамы некоторые моменты были не понятны. Но она не переспрашивала и вообще в разговор не встревала, а только молчала. Тактичная и воспитанная женщина.

За чаем Наташа рассказала, что нашла водителя скорой помощи. Он человек ушлый, как только увидел ментов, тут же слинял. Сообразил так, если в чём он виновен, найдут по любому. А если метут, так „за компанию”, то поищут, поищут и отстанут. По суть дела, он рассказал: – как Ленкин со скальпелем врачей терроризировал; – как потом мамаша их всех запугала, так что фельдшер больше работать не могла, давление до беспредела поднялось; – как под конвоем каких-то мордоворотов, их заставили вести этого урода в Москву, в закрытую, почти секретную, спецмедсанчасть МВД. А потом с них какие-то расписки брали, он так и не понял, за что. А как узнал, что вместо этого урода арестовали Мишу, то сказал: – «всё… теперь точно в бега подаваться нужно». Он, так же Наташе рассказал, что на месте происшествия были ещё свидетели, пожилая пара. Они прямо там, на месте, давали показания, и подписывали какие-то бумаги.

Алина выслушала Наташу очень внимательно и:

– Девочки, я думаю не надо вам напоминать: ни где, никогда, ни кому вы не должны говорить, о том, что знаете, о …, о том, что могло случиться, и о том, что это была Настя. Сейчас, это не поможет Мише и только навредит Насте. Всему своё время. Всем доброй ночи, я пошла, а то мне надо хорошенько всё обдумать и подготовиться на завтра.

Младшие девушки сидели ещё очень долго и ворковали потихоньку. А когда Наташа собралась и ушла домой, Света, закрывая за ней дверь, подумала: – «Я ведь до сегодняшнего дня с Наташей почти не общалась. Слишком мы разными в школе кажемся, разные взгляды, разные темпераменты, разные интересы. Но как легко мне с ней сейчас. Как будто мы знакомы целую вечность. И когда нужно, она может быть очень тактичной и деликатной. А какая она смелая и решительная. Вот мне бы так…».


Поздно вечером, Алина, сделала ещё один очень важный звонок.

– Алло! Марина, привет. Это Алина, если помнишь меня. Встречались у Ленки Бессоновой.

– Не так много времени прошло, что бы я забыла. Здравствуй Алина. Что так… Ты ведь по делу, а не поболтать от скуки.

– Да, по делу. Лена мне намекнула, что у тебя есть знакомые в некоторой организации. А у меня есть информация, сугубо конфиденциальная, а поделиться не с кем. Не поможешь.

– А чуть подробнее можно, а то не хочется беспокоить уважаемых людей по пустякам.

– Могу рассказать в стиле древнегреческого поэта Эзопа.

– Я слушаю, очень интересно.

– Однажды один чудак клад нашёл. Да не простой клад с золотом и брильянтами, а клад со свитками. И рассказал этот чудак о кладе одному человеку. А тот оказался хозяином этого клада. Испугался хозяин клада, что чудак расскажет о кладе ещё кому-то, и посадил чудака под замок. А клад и в самом деле был не простой, по совокупности может потянуть на шестьдесят четыре УКа…

– Статья шестьдесят четыре говоришь, это может заинтересовать моего отца. А по команде не пробовала обратиться.

– Не пыталась. Опасаюсь попасть на договорной матч.

– Даже так? Тогда это очень серьёзно.

– Если бы всё было так просто, я бы и сама справилась. И ещё… Ты сама знаешь того чудака, что клад нашёл. Тот самый, что рядом со мой был.

– Ми-и… – от неожиданности, чуть не вырвалось у девушки заветное имя. – Подожди, я сейчас…

Алина услышала стук трубки, как будто её положили куда-то, а через минуту в телефонной трубке раздался чёткий мужской голос:

– Генерал-майор Трохин. Я слушаю вас, можете говорить вполне открыто, это проверенная линия.

«Вот это как раз мне и нужно…», – подумала Алина.

– Верховцева Алина Сергеевна, помощник прокурора города Химки. Можно просто Алина, мы с Мариной почти сверстницы.

– Очень приятно, Алина. Мне Марина рассказывала о вас и о вашем друге, на вечеринке. Забавный молодой человек, если он так смог заинтересовать мою Мариночку, – голос собеседника добрел и смягчался с каждой фразой, с каждым словом. – И так, продолжим, что у нас по делу…

– Миша, его зовут Миша, обнаружил тайник заместителя начальника горотдела милиции, майора Швайнина. В тайнике, предположительно, какие-то служебные или секретные документы, или компромат на кого-то, на кого конкретно я не знаю…

– Швайнин, знакомая фамилия. Продолжайте, пожалуйста.

– Я с Мишей лично не говорила на эту тему, не успела. В этот день его арестовали по надуманному обвинению. И арест организовал Швайнин. Информацию, Миша, передал небольшой запиской. Местонахождение тайника проверили. Всё подтвердилось. В тайник не заходили. Во время проверки места тайника, туда явился сам хозяин. Зафиксировано свидетелями. Простите, генерал, а ваше имя отчество, как?

– Это вы меня простите, не назвал себя. Я Алексей Александрович, я для Мариночки дед, но у нас так принято, она называет меня папой. Не удивляйтесь пожалуйста, так сложились семейные обстоятельства.

– Алексей Александрович, мне Мишу вытаскивать нужно… Помогите, – в голосе Алины проскользнула нотка отчаянья, и девушка чуть не сорвалась в плач, но усилием воли сдержалась.

– Не отчаивайтесь, Алиночка. Не оставим мы вашего парня без внимания. Где его держат, вы знаете.

– Здесь в Химках, … в ОВД, … в КПЗ… одиночной.

– Ну, это уже, что-то. Не волнуйтесь. Если он настоящий мужчина, до утра потерпит. А я, со своей стороны приму необходимые меры. Есть у меня такая возможность… Вы сейчас дома…

– Да я сейчас у родителей дома.

– А Мариночка ваш телефон знает.

– Нет. Мы как-то не успели обменяться телефонами. Я сейчас, что бы позвонить, ваш телефон у нашей общей подруги спрашивала.

– Давайте, говорите, я запишу…

– Моя квартира в Химках на Юбилейном: 572-…-… , здесь, у родителей: 572-…-…, и рабочий 568-…-…

– Записал. Ещё раз говорю, не отчаивайтесь Алиночка, не накручивайте себя по пустому. Если он настоящий мужчина, а он настоящий мужчина?

– Да! Очень, очень настоящий!

– Тогда всё будет Хо-ро-шо! Я поговорю где надо… С вами свяжутся. Уже завтра, свяжутся. С Маринкой будете разговаривать?

– Да, нет! Передайте ей спасибо… за понимание. И вам большое спасибо! До свиданья.

– До свиданья, Алина.


Но не накручивать себя и не переживать, у Алины, не получалось. Светка спит, здоровый девчачий сон. А она: и спать ложилась, и вставала, что бы походить по комнатам, и опять ложилась, и „валерьянку” пила, и читала, и писала, а заснула только под утро, сидя за столом…


2 февраля 1975 года, раннее утро,

Московская обл. г. Химки, ул. Победы, д. 2.


Воскресное утро… Мама встала. Скоро отец приедет с Ленинградского вокзала. Надо бы встретить. Заварить чай, сварить овсянки. Верховцев старший очень уважает овсянку. Аристократа из себя, блин!, корчит. А разматериться может так, что у матёрых уголовников „уши вянут”. Ну и пусть, он самодостаточный, он успешный, а она его любит, любит и уважает. А, что ещё нужно для долгой и счастливой семейной жизни… Только дети. Счастливые здоровые дети. И, тогда, всё будет ХО-РО-ШО!

Мама Даша заглянула в девичью комнату. Светка спит, раскидав по полу одеяло и подушку, вытянувшись во весь рост… как всегда. А Алина, … она, что так и не ложилась. Сидит за столом, голову сложив на руки… спит. Мама приподняла голову дочери.

– М-м-м… – замычала во сне Алина.

– Давай, перекладывайся, – ласково сказала мама, и помогла встать девушке.

До кровати два шага. Алиночка улеглась и свернулась калачиком. «Да, уж! Не простой день у моей девочки выдался, – подумала мама, – И ночь не спала, видно, не могла уснуть».


Тут взгляд матери скользнул по столу, а на столе несколько исписанных листов. Зачёркнуто, перечёркнуто, опять написано… Похоже на стихи… Ещё в школе Алина не плохо писала стихи, но потом забросила. А тут, надо же, опять. Мама взяла верхний листок и прочитала:

Сумрак, лампа, книга на коленях,

Кресло, плед и комнаты уют.

Мысль ушла и думать я не смею,

То пугаюсь, то любовью греюсь.

Диалог сама с собой веду.

И чего же я, тогда стеснялась?

Смешно вспомнить, как тайком с ним на свиданье шла,

Я молвы людской тогда боялась,

Словно быть взрослее испугалась,

Вот какой я глупою была.

Пусть мы скрыли наши отношенья.

Может быть я в этом неправа,

Но его терпенье и прощенье,

Разогнали все мои сомненья.

Смысл для своей жизни в нём нашла.

Он такой, такой весь необычный,

Взрослый и пугающе большой.

Свой он, не чужой, но не привычный.

Надо же. Мой мальчик! Личный!

Он домашним стал мне, как родной.

Есть уверенность, что Мишка меня любит,

Он как рыцарь безупречный мой.

Он простит, он стерпит, не осудит,

Только пониманье ужас будит –

Как бы не разрушить всё самой.

Не пойму, что он для меня значит,

И что есть моя к нему любовь.

Греет мысль, что любит меня мальчик.

Пусть не думая о том, что будет дальше,

Улыбаюсь счастью вновь и вновь.


Мама Даша прочитала, а прочитав, всё поняла, всё вспомнила, и прослезилась.... Взгляды, полунамёки, недосказанные паузы и двусмысленность сказанного… И чего стоили слова этого мальчика: – «Разрешите мне называть вас Мама – «мама-Даша». Жаль, – подумала мама, – жаль, что не видела я в этот момент глаза Алиночки. Мне бы уже тогда было бы всё ясно…»


2 февраля 1975 г., 07:30.

Московская обл., г. Химки, ул. Гоголя, д. 6, КПЗ в ОВД.


Утро в камере было сырым и зябким. А ещё очень жёсткие нары. Матрас, стоптанный до состояния тряпочки и дырявое, вонючее одеяло. Хорошо хоть у меня не отобрали верхнюю одежду.

По коридору камер загремела металлическая посуда. Завтрак. Как тут говорят местные сидельцы: „хавчик”. А кормят здесь не очень…, и это ещё мягко сказано. Обед я не смог по достоинству оценить, пронесли мимо. Так сказать, на довольствие ещё не поставили. А на ужин была вода, в которой когда-то варилась картошка, и это эксклюзивное блюдо называлось картофельное пюре. Возможно, к нему должна была прилагаться котлета, но где она…, об этом история умалчивает.

Завтрак был не на много лучше. Ячневая каша на воде в состоянии жиденького супчика, кусочек, грамм на пятьдесят, белого хлеба и расплывшаяся капелька масла, размером, чуть больше ногтя, и коричневая тёплая жидкость, именуемая чай. Ну, что ж, завтрак прошёл в дружеском одиночестве. Теперь можно подумать о насущном, и о перспективах…

На удивление, приступ волнения был у меня только в первые минуты появления в школе наряда милиции. Но это быстро прошло, как только я увидел в окне класса лицо Светланы. Такое красивое, но серьёзное и сосредоточенное. Её жест, понятный только мне. И в этот момент, что-то мне подсказало: – «Мишка, всё будет хорошо!», возможно, так во мне говорит интуиция. Спасибо ей за это. А то первой мыслью у меня было, рвануть сразу, немедленно, податься в бега. „Запасной аэродром”, слава богу, у меня есть, но, что будет дальше? Всё начинать заново…, или быть вечным скитальцем… Нет, надо бороться. Сбежать я в любой момент смогу. Посижу, … пока!

Чуть больше, чем через час меня вывели из камеры. Никакой скидки, что я малолетка, только наручники не одевали.

«На выход». – «Руки за спину». – «К стене». – «Повернулся». – «Вперёд». – «Стой». – «К стене». – «Вперёд». – «Влево»». – «Направо». – «Стой». – «К стене». – «Заходим».

Кабинет. За столом сидит мужчина, от тридцать и старше…, в изрядно потасканной прокурорской форме, погоны как у капитана, пишет. Демонстративно игнорирует моё присутствие. Сесть не предложил. Сажусь сам. Никакой реакции.

– Фамилия…

Я молчу, молча смотрю на него. Он недоумённо поднимает на меня глаза.

– Фамилия, – повторил он.

– Чья, моя. А ваша… – «…так тебе. Думаешь перед тобой малолетка, которого можно, вот так, запросто, сломать».

– Перед тобой старший следователь по особо важным делам юрист первого класса Аристархов Вениамин Игоревич. А ты Миша Петров находишься на официальном допросе у следователя. И прошу отвечать на вопросы по существу. Ясно!

Интонация голоса у этого… возрастала, возрастала и к концу, к слову «Ясно!», дошла до истерического крика. «Он такой псих несдержанный, или это у него такая клоунада передо мной, – подумал я. – Ну, что ж, подёргаем этого тигра за усы».

– Нет, не ясно, – спокойно сказал я.

– Что тебе не ясно, – удивлённо, но спокойно спросил он.

«Ага! Значит ты ж клоун! Цирковой номер передо мной тут разыгрываешь!»

– Первое… Мне не ясно, что я здесь делаю, почему я здесь нахожусь? Второе… в качестве кого я должен отвечать на ваши вопросы. И третье… Я разве в городской прокуратуре есть должность следователя по особо важным делам?

«О! Есть!» – На его розовых щёчках и красной шее появились белые пятна. – «Что, когнитивный диссонанс?» – я с большим трудом сдержал нахлынувшую волну радостного удовлетворения. – «Всё! Я тебя просчитал… Так выходит, вы болван – батенька», – сказал я себе.

Следователь примерно минуту хватал воздух открытым ртом, а потом захлопнул открытую папку и сказал:

– Слушай сюда, Миша Петров. Ты влип в очень нехорошую историю. Есть ситуации, когда нужно…, жизненно необходимо, опустить голову вниз и пройти мимо. А если влип, то сиди и чирикай, только то, что тебе разрешат. Сейчас я отправлю тебя обратно, в камеру, а ты посиди и подумай. Ясно!

– Нет! Не ясно. А как же ответы на мои три вопроса…

– Хорошо. Первый, какой был вопрос.

– Что я здесь делаю.

– Сидишь. И, я так думаю, будешь сидеть ещё года три, а то и пять. Второй вопрос был в качестве кого. В качестве дурака, который оказался в ненужном месте, в ненужное время. А что касается «особо важных дел», то для тебя нет ни чего важнее, чем моё к тебе расположение. А ты его теряешь с неимоверной быстротой.

Следак замолчал, его бегающие глазки сновали всюду, кроме меня. Он никак, упорно никак, не хотел встречаться со мной взглядом.

– Когда я увижу тебя следующий раз, надеюсь, ты будешь намного покладистей. Не будешь хамить и задавать лишних вопросов. Потому что от меня сейчас зависит, как и где ты будешь сидеть. И сколько, ты будешь сидеть, тоже зависит от меня.

Следак нажал кнопку под столешницей.

– Уведите, – скомандовал он.

Выводной тот же, маршрут тот же, только в обратном порядке. Вот только камера другая…


2 февраля 1975 года, 09:40,

Московская обл. г. Химки, ул. Победы, д. 2.


Бессонная ночь сказала своё. Алина проспала всё утро. Полусонной, растрёпанной она вышла на кухню…

– Доброе утро, – сказала Алина.

Светка сидела за столом и чистила морковку. Почищенная картошка и лук уже лежали в мисках на столе. Мама готовила обед.

– Доброе… – сказала мама. – Овсянку будешь… – спросила она, улыбаясь кончиками губ.

Алина сморщилась, как будто ей предложили лягушку.

– Ладно, ладно. Вон твои любимые сардельки сварены.

Света подвинула свою стряпню, давая место для Алины.

– Папа приехал, – буднично спросила Алина, намазывая маслом хлеб.

– Приехал, позавтракал и уехал, – ответила мама, шинкуя капусту.

– Как? А как же… – Алина напряглась так, что готова была прямо сейчас куда-то сорваться и бежать.

– Не волнуйся так, – мама оторвалась от своего занятия и повернулась к дочери. – Я ему рассказала, всё что знаю, о вчерашнем. Он сказал, что вернётся к одиннадцати.

Алина облегчённо выдохнула.

– Светочка, выйди пожалуйста, мне надо с Алиной по делу поговорить, а я от плиты сейчас отойти не могу.

– Ну, мам… – Света обиженно надулась.

– Светка, – грозно сказала Алина, – так нужно, – прозвучало более мягко.

Света нехотя поднялась и направилась в свою комнату.

Мама продолжала шинковать капусту. Алина с видимым спокойствием поглощала сардельку. Молчаливая пауза затянулась.

– Ты это серьёзно, – не поворачиваясь к дочери, спросила мама.

Алина молчит. Мама прервала своё занятие и повернулась к девушке.

– Не пойму, о чём ты, – спокойно сказала дочь.

– О Мише…, о ваших отношениях…, о твоём будущем…

– Мам, о будущем разговор будет потом, а пока он сидит… нет никакого будущего.

Мама глубоко вздохнула, и продолжила шинковать капусту.

– Алиночка, мне кучу седых волос стоила твоя несостоявшаяся свадьба. Слава богу это в прошлом. Я совсем ничего не имею против Миши, но ему пятнадцать, – мама повернулась к Алине. – Пятнадцать! Даже теоретически вы сможете пожениться только через три года…

– Мам, при чём тут замужество. Я счастливой быть хочу, а не домработницей, – с надрывом сказала девушка. – Я уже счастлива… была, до вчерашнего дня. И буду счастлива, когда Миша будет свободен. И всё, мам, мне больше ничего не нужно…

– А мне нужно! … Нужно! … Мне внуки нужны… И крепкая семья для тебя.

– Внуки… – Алина ухмыльнулась, – А муж тут зачем? Самец, да, нужен, а муж… это совсем другое. Мам, открой глаза, какая из меня жена. Я через сутки кухню возненавижу, а через неделю, выть от скуки буду. А через месяц мы разбежимся. Я за это время даже родить не успею.

– Так чего ж ты парню голову морочишь?

Алина надула губки.

– Ты о нём подумай, о его чувствах. Думаешь, мужик это так: сунул, плюнул и пошёл. Ошибаешься. Подавляющее большинство из них хотят того же, жену, семью, детей. И такие мужчины тоже влюбляются, раз и на всю жизнь. Они могут всю жизнь бегать по разным бабам, а любят только одну. А если ты для него станешь той, самой единственной любимой, а тебе, понимаешь ли, оказывается, самец нужен! Подумай!!

Алина насупившись молчала.

Неприятную ситуацию разорвал телефонный звонок. Алина ринулась к телефону.

– Алло! Слушаю.

– …

– Здравствуй. Да, помню.

– …

– Куда скажешь, там и буду.

– …

– Да, я знаю это место.

– …

– Буду через тридцать минут.

– …

– Да. До встречи.

Алина положила трубку.

– Мама, – крикнула девушка, что бы не заходить на кухню и не продолжать неприятный разговор, – мне нужно уйти, не на долго, по делу. Подскажи, где моё старое пальто…


2 февраля 1975 г., 10:30.

Московская обл., г. Химки, сквер на против дома с тайником.


– Василий, ты куда смотришь.

– Алина!? Вот это да-а! Никогда бы не подумал…

Алина пришла на встречу к Василию, одевшись в старое драповое пальто, немного коротковато, но для предстоящего дела сойдёт.

– Алина, тебя и не узнать. Но не так надо…

– Это как.

– Я тут фуфайку, ватные штаны и другие причиндалы дворничихи принёс.

– И как…, где я переоденусь…

– А где дворники переодеваются, в дворницкой. Идём. Я покажу.

Через десять минут участковый Васильилич и новоиспечённая дворничиха, как положено с лопатой, шли через двор к дому с тайником, в подвал…

– Перед входом я буду громко тебя отчитывать, – тихонько инструктировал Алину участковый, – не обращай внимание, так надо.

В подвале Васильилич достал фонарик, второй передал Алине. По описанию месторасположения, данного мальчишками, они шли по лабиринтам подвала, прямиком к заветной двери. У двери, участковый передал свой фонарик Алине:

– На, свети…

Васильилич достал связку крючков, отмычек и каких-то ключей, и стал подбирать подходящий, чтобы открыть дверь с надписью: – «Водоколлектор». Через десять-пятнадцать минут таких мучений участковый, всё-таки, открыл замок.

– И как эти ворюги так быстро отмычками работают, не пойму…

С замочком-контролькой справился за пару секунд. Вошли. Обычное помещение, где трубы, вентили, задвижки и что-то, касающееся толи водопровода, толи отопления, толи канализации.

– И что дальше.

– Миша писал, тайник в электрощите за приборной панелью. Вон, смотри, там какая-то штука на стене.

– Да, это электрощит, идём…

– Стой, Миша говорил, что там может быть какой-то маячок с секретом.

– Посмотрим.

Подошли к электрощиту. Участковый, освещая фонариком, стал его рассматривать. Внимательно, сантиметр за сантиметром.

– Так, есть. Вот смотри волосок, это щетина от кисточки, прилипла к краске. Видишь, щетинка приклеилась к раме и если нормально открыть и просто закрыть, то её кончик будет прижат дверцей, а этот находится поверх дверцы. Это и есть „маячок”.

Электрощит, так же был закрыт замком-контролькой. Участковый аккуратно вытащил листочек вставленный в замок и открыл его. Приоткрыл дверцу на пару сантиметров и, через щёлочку, стал изучать внутреннее пространство. Так же, сантиметр за сантиметром. Потом присвистнул, отстранился и сказал:

– Алина! Оставь мне фонарик и выйди…, как можно дальше. А лучше, вообще выйти из подвала.

– А что так?

– Возможно здесь сюрприз пострашнее волоска. Так, что выйди, ну хотя бы за дверь.

– Не выйду! Я тебе светить буду. Ты не сможешь и светить, и открывать. Делай, что надо.

Васильилич вздохнул, – «она права», – подумал участковый, повернулся к щитку и стал развинчивать приборную панель. Отвинтив два правых винта, он аккуратно отодвинул лист приборной панели и просунул под него руку. Поковырялся…

– А теперь точно отойди, мне сейчас и свет не нужен. … Выйди за дверь! – рявкнул он.

Алина подчинилась.

Участковый аккуратно раскрутил проволочку за приборной панелью, а потом провернул панель так, что она открылась как дверца. Фонариком посветил внутрь…

Через минуту Алина услышала голос участкового:

– Алина, заходи…

Девушка подошла.

– Вот, смотри какая штука…

Васильилич держал в руке круглую зелёную штуковину, которую Алина тут же узнала. То, что видела неоднократно, но только на картинке, на занятиях по военной подготовке, … граната.

– Это не наша, это натовская, – сказал участковый, любуясь гранатой, как ребёнок новой игрушкой. – Видишь, запальная трубка не круглого сечения, как у наших гранат, а прямоугольного. Эта граната шарообразная, а наша вытянутая, как лимон, потому и „лимонка” называется.

– Она и сейчас опасна, – с некоторым ужасом в голосе спросила Алина.

– Сейчас… нет. Чеку я вставил и усики разогнул. Не опасна. Но вот обратно, в щиток, мне так же не поставить. Придётся к специалистам обращаться.

– Ладно. Я уже сообщила, куда надо. Давай смотреть, что так этот „Швайн” охраняет.

Алина осветила внутреннее пространство ниши. Там были папки, картонная коробка и несколько флаконов с какой-то жидкостью. Одна из папок лежала первой. Было понятно, что её принесли только что. Алина достала её и раскрыла…

Теперь, чуть не присвистнула она, а на её лице просияла радостная и ехидная улыбка.

– Алина! Оттуда ничего нельзя доставать. Не исключено, что там может быть второй сюрприз.

– Да, да! Ничего. Вот только, эту папку. Это недостающие материалы по нашему делу. В том деле, что в ОВД „липа”. Швайн их подменил, а настоящие, спрятал. Я забираю эту папку, вот теперь я Швайна порву…

– Тогда уходим. Вот только всё закроем и вернём в исходное состояние.


2 февраля 1975 г., 12:10.

Московская обл., г. Химки, ул. Гоголя, д. 6, кабинет зам.начальника ОВД.


– Ты в какую камеру его посадил, – спросил Следак у Мента, отставив свой стакан.

– К Грине… Проверенный жлоб…, здоровый, а ещё и мозгоклюй п… (хороший). Я и пацанов не слабых к нему подогнал.

– Это не его ли вчера с этапа сняли.

– Его. Ему по… (всё равно), где срок мотать. А для него это развлекуха.

– И сколько времени надо, чтоб рога обломать.

– По разному. От пары часов, до … бывает и недели мало.

– Нет у нас недели.

– Сам знаю. Ладно, сколько уже, – Мент посмотрел на часы. – Сейчас в камеры обед понесут, там и узнаем, что и как.

Мент нажал кнопку вызова. Меньше, чем через минуту в кабинет вошёл здоровенный красно-мордый старшина.

– Алексееич, посмотри, что в четвёртой. Не пора ли клиента выручать.

– Там договорённость есть, Грин знак подаст.

– Ты всё равно на раздаче посмотри.

– Есть…

– Иди.

Там же, спустя пятнадцать минут.

– Тук, тук, тук… (cтук в дверь)… Разрешите…, – старшина украдкой заглянул в кабинет Мента.

– Входи. Чего тебе, Алексеич…

– Там… это… этот… пацан… он… э-э-э…

– Что, что с пацаном… – испуг проскочил на лице у Мента.

Следак, не говоря ни слова, стал спешно надевать прокурорский китель. Алексеич, освоившись, заговорил более внятно:

– Там в четвёртой, этот пацан, ýрок дрючит, строевыми занятиями …

– Чево!? – в один голос воскликнули Мент и Следак.

Расталкивая друг друга они рванули на выход. Меньше чем через минуту все были у четвёртой камеры. По пути к ним присоединились ещё несколько любопытных сотрудников…

– Ну, чего там… – спросил Мент у караульного.

– Тихо там, хавают, наверное…

– Чего хавают…

– Так, обед принесли.

– Открывай, – скомандовал он.

Караульный, как это и положено, сначала заглянул в дверной глазок и, погремев ключами, открыл дверь…

Стандартная восьмиместная камера, слева и справа по четыре железные двух ярусные кровати, по середине, в проходе, стоит длинный дощатый стол с прикрученными к нему лавками. За столом сидели пять разномастных сидельцев, шестой, самый молодой, но высокий парень сидел во главе стола, вытянув ноги вдоль лавки. На столе перед ним стояла банка кабачковой икры. На единственной фаянсовой тарелочке аккуратными колечками ровным веером лежала нарезанная краковская колбаса и порезанный на четвертинки солёный огурец, а ещё, открытая банка сгущенки, начатая пачка печенья «Артек», и горка разных конфет. Перед остальными сидельцами, на столе стояли стандартные алюминиевые тюремные миски с пародией на гороховый суп.

Как только в камеру зашёл первый же „сотрудник” пятёрка сидельцев подскочила и выстроилась в одну шеренгу по ранжиру, как на строевом смотре. Шестой сиделец, молодой парень, как сидел, так и остался сидеть – это был я.

«Ровняйсь! … Смирно!» – скомандовал правофланговый, самый высокий сиделец, со свежим фингалом под правым глазом и огромной набухшей шишкой в середине лба.

Отдав команду, он сделал два чётких шага в сторону Мента, и доложил:

– Гражданин начальник, в камере номер четыре производится приём пищи, личный состав на месте, больных нет, отсутствующих нет. Смотрящий за камерой осуждённый Гринёв, статья сто сорок шесть¹. – Доложил и, сделав шаг в сторону, отступил, пропуская начальника.


Примечание автора.

¹Статья 146 УК РСФСР от 1960 г. Разбой.


Немая сцена…

Первым очнулся Следак.

– А тебя, что построение не касается, – спросил он, слегка согнувшись, заглядывая мимо строя на меня.

Я медленно потянулся за кружкой с чаем, потом потянул к себе печеньку, и:

– А я допризывник, – и лениво растягивая, добавил: – ма-ло-лет-ка.

Мент вышел вперёд, скривил недовольную рожу, окинул взглядом всех в камере, с большим усилием не задержал взгляд на мне, и:

– Всем вольно. Продолжить приём пищи. Гринёв на выход…


2 февраля 1975 г., 12:35.

Московская обл., г. Химки, ул. Гоголя, д. 6, кабинет зам. начальника ОВД.


– Ты что совсем ох…, что это было.

– А ты, гражданин начальник, на горло не дави. Ты чо базлал, шо клиент фраер малолетний, здоровый, но молодняк… А его как в хату к нам привели, он без базара мне в рог так п…нул, … во… секи. Пока я в отрубе был, кореша цинканули, шо нам в хату коня закинули. А там прогон. И не лажа, а конкретный, с воли. От таких авторитетов, шо даже слышать страшно.

– Ты, что несёшь, какого коня, какой прогон. Тебя нах… (для чего)с этапа сняли, что бы ты в отрубе валялся?

– Не кипишуй начальник, – Грин понизил голос и, озираясь, проговорил: – Это же Бош!

– Какой ещё Бош.

– За него сам Дед вписался, – шёпотом произнёс Грин.

– Ты что там шепчешь, какой Дед, где записка.

– Начальник, ты чё внатуре на знаешь, кто такой Дед Хасан, а коня сразу палят, шоб не спалиться.

– А в записке, что было…

– Ну, типа пацан козырный, не фраер, погоняло Бош, за него подписались, ну типа авторитеты всей Первопестольной. Сам пойми начальник, такими прогонами не понтуют.

– А кто из авторитетов подписался.

– Ты шо, начальник, за ссученого меня держишь…

– Ладно-ладно, не кипишуй. Ты тогда скажи, как ты понял, что это подписались именно эти авторитеты.

– Ты чё начальник мне тут дурку корчишь, если малява пришла, то всё по чесноку, а иначе кирдык.

– Что значит пришла, её кто-нибудь ведь принёс.

– Всё начальник, харе, в камеру хочу.

– Это я решаю, когда и куда кого посадить. А сейчас, до утра сядешь там, где этот пацан до тебя сидел. Утром на этап… Пошёл вон… Выводной, – Мент крикнул в коридор, вместо того, что бы нажать кнопку вызова, – выводной, в камеру его. В десятую!

2 февраля 1975 года, 12:40,

Московская обл. г. Химки, ул. Победы, д. 2.

Алина подошла к двери отцовского кабинета, приподняла руку, что бы постучать, и задержалась. Несколько секунд обдумывала, прокручивала в голове предстоящий разговор, глубоко вздохнула и постучала. Секунду выждала и, как обычно, не дождавшись ответа, вошла. Отец сидел в своём любимом кресле и расслабленно отдыхал.

– Здравствуй, папа.

– Привет, дочя!

Алина подошла к отцу, прижалась к нему всем телом и уткнулась губами в его макушку. А папа, обхватив дочь за талию, немного потрепал её и потискал.

– Воскресенье, а ты, как я смотрю, уже сорвалась и куда-то сбегала. По делам или по подружкам.

– По делам папа.

Алина присела на подлокотник кресла и пола её домашнего халата слегка распахнулась, обнажая верхнюю часть прелестного бедра.

– Мама сказала, у тебя есть проблемы, – отец, не отпуская талию дочери, отложил книгу, приготовился к долгому разговору.

– Да…

– Рассказывай…

– Пап, вчера арестовали нашего друга, моего и Светкиного.

– За что…

Алина отстранилась от отца и пересела на диванчик, что стоял как раз напротив.

– Давай так, я начну с самого начала всей этой истории, а ты только слушай. Вопросы потом. А то мы что-то упустим и картина выйдет не полной. … Угу!

Отец в знак согласия кивнул головой.

– Одиннадцатого января я дежурила в прокуратуре, и как дежурный следователь выезжала на убийство. Утром в нашем парке был найден убитым дворник. Я провела все формальные мероприятия, всё записала, запротоколировала, вроде бы достаточно для дежурного следователя. Но, меня взял такой азарт, я так хотела найти преступника по горячим следам, что осмотрела сама и заставила работать всю опер группу. И нашла…, нашла следы другого, более тяжкого преступления.

– Как более тяжкого, тяжелее убийства, – Верховцев старший напрягся. – Ты, что хочешь сказать о главе первой особенной части УКа?

– Да нет, папа… Я о совокупности сто второй, сто восьмой, сто тринадцатой и сто семнадцатой, одновременно.

– Да-а? Это ж какой тварью надо быть, что бы на себя столько статей навешать?

– Ты прав папа, именно тварью. Именно тварью был этот дворник. За что его и убили.

– Так это дворник…

– Пап, мы договорились, не перебивай. … Не о дворнике речь. Того, кто его убил, я очень тщательно искала, но не нашла. Ни следов, ни свидетелей. Были только следы той девушки, на которую напал дворник. Это дело у меня сразу, на следующий же день, отобрали. Я так расстроилась, думала, что вот-вот, я и сама всё закончу. Но, дело отобрали, а с той точки, до которой я дошла, так никто и не продвинулся. А двадцать второго было совместное совещание прокуратуры, горотдела и горкома. Пап, совещание секретное, с нас подписку взяли, так, что ты не…, ну сам понимаешь. Суть совещания: за прошедшие полгода, в городе, случаев изнасилований увеличилось в разы, при чём с отягчающими. И дворник не единственный кто насильничал. До его убийства, только заявленных, было три случая. И после убийства, двенадцатого, был ещё случай, потом – двадцатого ещё, короче…, нападения шли регулярно, не реже, чем раз в неделю. Вот я Мишу и попросила, присмотреть за нашими девочками. Он, со своими ребятами организовал, что-то типа дежурства. Всю неделю они сопровождали наших девчонок, и в эту пятницу тоже. Первыми Миша проводил Светку и Зою Зайкову, а после них вернулся за Настей Ястребжемской. Но они разминулись, Настя ушла чуточку раньше и в этот момент на неё напали двое. Напали…, вкололи какой-то препарат, затащили в подвал и уже раздели, но тут появился Миша. Одному из нападавших двинул так, что тот… короче повреждения есть, но даже на сто одиннадцатую¹ не потянут. Нападавший, через час очухался, сам напал на бригаду скорой помощи и угнал их машину, вместе с врачами. А Миша поступил как джентльмен, сделал всё возможное, что бы скрыть присутствие Насти на месте происшествия. В милиции сказал, что нападение было на него с целью мелкого грабежа. Всё было бы хорошо, так бы и прошло, если бы не одно, НО! Но, нападавшие оказались сыночками наших местных „шишек”. Один из них: Дымбович, сын второго секретаря горкома партии, а второй: Ленкин, сын председатели горсуда Сусанны Ленкиной…

Примечание автора.

¹Статья 111 УК РСФСР от 1960 г. Тяжкое или менее тяжкое телесное повреждение, причинённое при превышении пределов необходимой обороны.

Как только была произнесена фамилия Ленкиной, Верховцев старший аж в лице переменился.

– Алиночка! Плохо! Всё очень плохо. Ленкина это многоглавый монстр. Она движется вверх по головам и по трупам. На её счету шесть исполненных приговоров. Понимаешь каких… При чём, один из них вынесен простому бухгалтеру и начинался с банальной растраты малоценки. У неё такие связи… Говорят она в ближайшее время перейдёт в Верховный суд.

Алина побелела вся. Её глаза потемнели и глубоко запали, а челюсти плотно сжались и на щеках заходили нервные желваки. Но девушка взяла волю в кулак и продолжила:

– Пап, дослушай до конца. Миша не простой мальчик, да…, он не сын какой-то шишки, но он может многое. Лично, сам. Перед тем как его арестовать, он через Светку передал мне очень ценную информацию…

И далее, Алина рассказала отцу всё, что узнала за последнее время. Отец слушал очень внимательно, иногда переспрашивал, иногда уточнял.

– Дочя, я так понимаю, что ты хочешь попросить меня, как адвоката, представлять интересы семьи Петровых. Но я не могу. У меня сейчас в производстве крутится одно дело, в котором Ленкина является очень важным, нет… не то, не очень важным, а основным передаточным звеном. Там такие деньги, такие возможности заряжены… Я так далеко, никогда не дотягивался. Неделя! Всего одна неделя и это важное дело выгорит, вот тогда и мне можно будет подключиться.

– И что Миша всё это время будет сидеть?

– Неделя… Всего семь дней, а потом можно будет поговорить и о подписке. Но я так думаю, что за подписку она потребует полного признания.

– Пап, ты что не понимаешь, его натягивают на убийство дворника-маньяка. Если он в этом признается, то обратной дороги не будет. Это же убийство. За это и малолеткам реальный срок дают.

– Не усложняй. Сама ведь говоришь, что у них по этому делу на Мишу есть только показания какого-то Мухортова. А Мухортов этот, заявил о преступлении только после того, как сам влип. То есть его показания против показаний Миши. Кстати, как ты собираешься легализовать материалы изъятые из тайника Швайнина. Они ведь добыты не законным путём.

– Как это незаконным! – вспыхнула Алина. – Это те самые первичные материалы, что собирала я, вот мой протокол осмотра места происшествия, вот мой же протокол изъятия вещдоков, вот ещё…, да тут всё моё. А сейчас в деле, как раз „липа”.

– Доча! Ну, ты ж систему знаешь. Реальными, подлинными, считаются те материалы, которые туда подошьёт следователь, ведущий это дело и то, что признает подлинным судья. А в нашем деле судья, кто? И кто следак…

Алина посмурнела, аж лицо стало землисто-серым.

– Тут надо только договариваться. А, чтобы договариваться с Ленкиной надо иметь: либо, что-то для неё очень заманчивое; либо, то, чего она боится больше, чем осуждение этого мальчика.

– Пап, ты ведь только что говорил, что Ленкина жестокая до беспредела и может вытянуть максималку из самого простого дела.

– Да может. И по этому, я предлагаю тебе вообще не вмешиваться. И я не могу. Потеряю всё, и очень большой гонорар, и потенциальные связи там…, на самом верху. Там такой гонорар заряжен, такой большой…, что …

– Ах, ты так! Деньги-деньги! Ты на деньги меняешь человеческую жизнь, – Алина перешла почти на крик. – А во что ты оценишь жизнь своей дочери. Мою жизнь и жизнь Светки. Оцени! Оцени, папа!!

– Да при чём тут ваша жизнь, девочки.

– А вот Миша не спрашивал. Он взял и сделал. Сделал всё возможное и не возможное, – и Алина не выдержала и зарыдала.

Отец попытался приблизиться и приобнять дочь, но она вырвалась и выскочила из комнаты.

Он последовал за ней, но Алина заскочила в ванну и закрылась там.

– Алина, открой. Алина, – отец в растерянности стоял перед дверью.

Сзади него тихо и нежно прикоснулась рука жены.

– Серёженька, идём, поговорить надо.

Родители ушли в гостиную.


Алина в ванной выплакалась, умылась, успокоилась… Через десять-пятнадцать минут она вышла из ванной. В гостиной слышны были приглушённые голоса отца и мамы. Девушка прошла на кухню. Села у стола. Почти сразу к ней присоединилась Светлана.

Младшая подошла сзади и пожила ей руки на плечи. Алина повернулась к ней. В глазах сестры она прочитала немой вопрос: – «Что? Всё так плохо», – Алина накрыла своей рукой руку Светы и слегка похлопала по ладошке младшей. – «Не переживай, прорвёмся», – был немой ответ старшей. На кухню пришла мама, сгребла в охапку дочерей, прижала, поцеловала каждую и:

– Алиночка, иди к папе. У него есть, что тебе сказать.

В кабинете отца.

– Я просмотрел все твои материалы и у меня есть ряд вопросов…, – начал отец.


Там же. Через некоторое время.


– Подведём итог: Первое – Миша действительно убил этого маньяка. Второе – он это сделал случайно, защищая потенциальную жертву, то есть, в иных обстоятельствах это была бы самооборона, в чистом виде. Третье – ты уверенна, что никто не видел этого убийства, свидетелей точно нет. Четвёртое – показания этого свидетеля, м-м-м…, Мухортова, одно сплошное враньё. И это может документально подтвердить твой участковый. Это по эпизоду с маньяком. Далее, что мы имеем по эпизоду с Мухортовым и Ивановым: Первое – мы имеем документально и свидетелями подтверждённую попытку грабежа. Второе – со стороны Швайнина мы имеем стойкое желание оградить Мухортова от уголовного преследования. Для этого он скрыл ключевую часть материалов по делу о попытке грабежа. А почему? А потому, что Мухортов его личный информатор. Дальше… эпизод с Ленкиным и Дымбовичем: Первое – Дымбович и Ленкин пытались изнасиловать Настю, но в официальных документах это никак не отражено. Но!, – у нас есть, пока не зарегистрированные, результаты экспертизы улик, изъятых с места преступления и протокол осмотра места преступления, где зафиксированы следы насильственных действий. Это второе. И третье: – у нас есть косвенные свидетели попытки изнасилования, при чём такие свидетели, что даже при угрозе расстрела они не изменят свои показания.

– С чего ты это взял, – спросила Алина.

– А с того, что эта пара ветераны войны. Прошедшие огонь войны и медные трубы Победы. Для этого поколения долг, честь и справедливость превыше всего. И так, не отвлекаемся. Четвёртое – у нас есть заключение эксперта, что изъятые у Ленкина ампула содержат запрещённые психотропные вещества. Скорее всего, они делали своим жертвам укол, а через некоторое время потерпевшие лишались возможности сопротивляться. С Настей что-то пошло не так. Ей повезло, – с изумлением сказал адвокат. – Пятое: самое убойное для них. Имеются отпечатки пальцев кого-то из нападавших, как на ампулах, так и на пластыре. Не хватает только самой потерпевшей. Точнее заявления от неё. Как тут дела…, – отец вопросительно посмотрел на дочь.

– Сложно. Настя вся на нервах. Она очень боится… Всего боится. И у неё очень сложные отношения с отцом. Я по разным источникам знаю, что он просто домашний тиран. Так, что с её заявлением, – Алина удручённо покачала головой, – это вряд ли…

– Плохо…

– Но может Светка с Настей поговорит, – с надеждой в голосе, как бы размышляя вслух, спросила Алина, – Настя её очень уважает. Вдруг у неё получится…

– А почему бы нет. А что Светка знает о произошедшем.

– Да почти всё. Если бы не она, я бы и половины не нарыла.

– Будем надеяться, что она и дальше не подкачает. Есть ещё один эпизод в копилку Ленкина. Это вооружённое нападение на бригаду скорой помощи и угон служебного транспорта. Но, тут ты сама должна своей властью принять от водителя заявление, и оформить протокол допроса, как у потерпевших и свидетелей. Подведем итог: против Ленкина у нас есть шесть убойных улик и свидетельств. Но, самое главное: даже сам факт судебного разбирательства против Ленкина, ставит жирный крест на карьере судьи Ленкиной. Не плохо! Очень устойчивая позиция. Если всё грамотно и убедительно преподнести… Доча, всё у нас получится. Но самое главное, с тебя и со Светки заявление от Насти. И до самогó судебного разбирательства имя потенциальной потерпевшей надо удержать в тайне. Это очень важно! Всё ясно? Материалы оставляешь мне. Давай, давай, не сиди, … работаем.

– Спасибо папочка, – глаза Алины готовы были налиться слезами, но она уткнулась, спряталась на груди отца.

– Дочя, – Верховцев старший погладил дочь по голове, – он и правда хороший, стоящий мальчик.

Девушка не отрываясь от груди отца закивала головой.

– Смотри не обожгись опять и не наделай глупостей.

– Папа, давай Мишку освободим, а потом разбираться будем. А глупостей не будет. Обещаю.

Алина поднялась и направилась к выходу…

Зазвонил телефон, но Алине было не до него. Трубку сняла Света.

– Алина, это тебя…


2 февраля 1975 г., 13:45.

Московская обл., г. Химки, ул. Гоголя, д. 6,

кабинет зам. начальника ОВД.


– Ты говорил, что Грин кого хочешь обломает, а он надломился сам.

– А кто знал, что за этим щенком такие авторитеты стоят, – оправдывался Мент.

– И что мы Ленкиной докладывать будем.

– Не мы, а ты. Моё дело было посадить. Я посадил. А доказуха, это уж увольте…

– А у тебя не из блатных мордоворотов, есть кто-нибудь.

– Сидящих, нет. У меня ведь не тюрьма, а так предвариловка. Вот завтра переведут в двенадцатое СИЗО, там и посмотрим у кого кишка толще.

– Да, что б в СИЗО перевести мне от него чистуха нужна. А так, только заява от свидетеля. Для малолетки этого мало. Завтра же его мамаша стряпуху недоделанного приведёт, и тогда даже двоечник очкастый его отмажет.

– Да и пусть отмазывает. Я своё дело сделал – посадил. А следствие, суд и приговор, это не моё дело. Мне другого головняка Сусанна не простит. Если я теперь её сынка не отмажу.

– А что тут не так. Все материалы в твоих руках. Писали твои подчинённые.

– Мои они, пока не прижмут.

– А кто прижмёт…, как.

– Понимаешь, не даёт мне покоя один факт… Была ведь там баба. А её ловко и умело отвели. И отвёл не кто-то, а этот самый пацан. Ох, не спроста всё это, не спроста… Чую не простая это баба. Всплывёт она в самый говёный момент.

– Как, … как ты себе это представляешь.

– Дурак ты Веник. И как тебя такого на следствии держат.

– Может я и дурак, но и полезный, – буркнул обиженный Следак.

– Полезный, что бы сделать тебя крайним. Фантазии в тебе нет. Не видишь дальше, чем тебе укажут. Вот представь себе. Мы сажаем пацана, при чём бездоказательно сажаем, и ты, и я это знаем. А тот, кто за ним стоит, вытаскивает на свет бабу, да ещё с доказухой против Ленкина.

– Какой ещё доказухой, ты что-то знаешь, – Следак напрягся, и буквально вцепился в Мента.

– Плохо ты первичные материалы читал. Во-первых протокол задержания. Взяли Ленкина на месте преступления, с подельником, при свидетелях. Кроме врачей, там и старичьё свидетелями были. При свидетелях из карманов Ленкина вытряхнули ампулы с пальчиками Ленкина. И что-то мне подсказывает, что там, в ампулах, не просто водичка была. Во-вторых, протокол осмотра места преступления есть, и пальчики там были, один в один с первыми изнасилованиями. Любой ушлый следак сразу ухватится за это обстоятельство, вытащит все имеющиеся совпадения, и пальчики у Ленкина и Дымбовича откатает. Да и девки с прежних эпизодов, что ни будь да вспомнят. Тогда всё, кирдык Ленкину. А ключ от камеры Ленкина у нашего пацана в кармане лежит. Теперь ты понял, почему Сусанна его сюда упрятала. Она твоими и моими руками хочет избавиться от очень опасного для её карьеры эпизода. Так, что нам этого пацана холить и лелеять надо. Пока он в наших руках, Ленкина у нас на крючке. Но нам и самим надо эту бабу найти. При чём раньше Ленкиной. Так, что хватит сидеть, давай рой. Что мы знаем про этого пацана.

Следак ухмыльнулся и:

– Этот пацан, хахарь одной нашей прокурорской сучки.

– Да ладно, не пи… (не ври). Он хоть и жлоб здоровый, но реально малолетка. Ему и шестнадцати ещё нет.

– Есть одно обстоятельство… Короче, наш следственный отдел проводил одно мероприятие…, сам пойми… без подробностей. Так вот, случайно, было зафиксировано, как эта наша принцесса с этим малолетним переростком на случку бегала. А ещё бухая в ж…у с ним оттуда возвращалась. И по ним видно было, что отношения у них далеко не пионерские. А потом кое-кого это заинтересовало. Технику подтянули, что бы зафиксировать всё в подробностях. Я так думаю, что хотели эту суку на кукан посадить, да вот незадача, как только мы её хату зарядили, ты этого малóго взял и закрыл.

– Ах, ты ж молодец… Давай, продолжай. Рой, рой… Всех моих оперов задействуй, но найди её.

– Для начала, надо с этим малым поговорить, конкретно так…

– А кто говорить то будет, ты что ли. Так, кажется, он тебя уже послал. Ха-ха-ха…

– Нет, сейчас ты поговоришь. Сыграем в доброго и злого.

– Поговорить то можно, только толку от этого мало будет.

– С чего ты это взял.

– А то, что малóй этот, парень совсем не простой. Ты ведь только-что слышал, на него уркам „прогон” пришёл. Я до сегодняшнего дня, „за прогон” слышал, всего раза два, не больше. И было это про таких авторитетов… Их дела сразу туда уходили, – и Мент ткнул пальцем вверх. – Это нам повезло, что сегодня воскресенье, порядочные люди ещё отдыхают. А завтра, если „прогон” не „липа”, то здесь от блеска погон глаза не откроешь.

– Это из-за этого щенка…

– А ты знаешь, кто его отец?

Следак покачал головой.

– Думаешь у какого-нибудь генерала или коронованного авторитета все дети в паспорт записаны, – Мент пристально посмотрел на Следака. – Ты в следствии сколько работаешь.

– Да уже за десятку перевалило…

– А элементарных вещей не знаешь. Ладно. Давай так, я поговорю, а ты метнись в ГорОНО, возьми у дежурного домашние адреса директрисы и учителей его школы.

– Это ещё зачем. Завтра в школу схожу и всех их разом поимею.

– Ну, ты дурак, или прикидываешься. Завтра нас всех уже иметь будут. Сегодня, сегодня надо вычислить эту суку, … ту, что с ним была. И если реально это он маньяка в парке завалил, а я не исключаю и такой расклад, то есть вероятность, что эта же сука и в парке с ним была. Вот тогда мы будем на коне. А пока мы под…, под кобылой. Иди…

Следак вышел, а Мент нажал кнопку вызова дежурного.


2 февраля 1975 года, 13:45,

Московская обл. г. Химки, ул. Победы, д. 2.


Зазвонил телефон, но Алине было не до него. Трубку сняла Света.

– Алина, это тебя…

Алина подошла.

– Алло!

– Здравствуйте! Верховцева Алина Сергеевна?

– Да.

– Я от генерала Трохина.

– Здравствуйте.

– Алина Сергеевна, у вас есть, что нам сообщить.

– Да…, Но…

– Хорошо. У вас около дома, со стороны Ленинского проспекта, стоит бежевая Волга, номер 06-58 МОН. Я там. Если это удобно можем встретиться.

– Да, я буду. Минут через десять, вас устроит.

– Да. Конечно.

Алина положила трубку, но какие-то сомнения её беспокоили. Девушка, тут же сняла трубку и набрала знакомый, по вчерашнему разговору, номер.

– Алло!, – ответил знакомый женский голос.

– Марина, это ты. Здравствуй.

– Здравствуй. Алина, это ты?

– Да, я. Твой отец дома?

– Он дома, но подойти пока не может. Но я могу ему что-то передать, если это возможно.

– А спросить прямо сейчас можешь.

– Да, могу.

– Тогда узнай… Мне сейчас позвонил неизвестный мужчина, сказал, что от генерала Трохина, и предложил встретиться. Твой отец присылал кого-нибудь?

– А где тебе предложили встретиться.

– Сказал, что у дома стоит машина.

– Какая. Номер назвал.

– Да. Волга, 06-58 МОН.

– Алина-а-а, – голос у девушки изменился со строгого на расслабленный. – Всё хорошо. Иди смело. Это наша машина. За одно с моим женихом познакомишься. Смотри не отбей. Хи-хи.

– Так зачем тебе такой нужен, если первая встречная его отбить может.

– А ты попробуй. Только понарошку, договорились?

– Договорились.

– Ну, всё. Пока.

– Пока.


Машина стояла на улице с заведённым двигателем. Оно и понятно, зима, а печка работает от двигателя.

Как только Алина вышла из двора, правая, пассажирская дверь машины открылась и оттуда вышел не высокий коренастый мужчина средних лет.

«Не может быть, – подумала Алина, – для такой девушки он какой-то маленький и очень старый». Она приблизилась и увидела на водительском месте молодого и очень симпатичного парня, – «А-а-а…Скорее всего этот…».

– Ещё раз здравствуйте, Алина Сергеевна, – вежливо поздоровался подошедший мужчина. – Где нам будет удобно разговаривать.

– А как вы догадались, что это я.

– Алина Сергеевна, со мной Нестеров Олег, и он знает вас лично.

И мужчина указал на парня на водительском месте. А тот, увидев, что речь идёт о нём, вышел из машины и направился девушке:

– Здравствуйте Алина. Мы встречались, мельком, двадцать пятого января. Я приезжал за Мариной на вашу вечеринку. Меня зовут Олег, – представился парень.

– Алина, – девушка слегка кокетливо протянула руку Олегу. И приложила к знакомству очаровательную улыбку Монны Лизы.

А тот, нежно, но предельно корректно пожал руку Алине.

– А меня зовите Анатолий Петрович, – представился старший. – Будем считать, что церемония знакомства закончена. Приступим к делу…

– Да, к делу, – Алина опомнилась, и продолжила: – Нам, желательно взять с собой местного участкового, он в некотором роде в курсе дела. И я думаю, он лучше знает то место и более квалифицированно объяснит вам некоторые обстоятельства…

– Тогда поехали. Дорогу покажете.


2 февраля 1975 года, 14:15,

Московская обл. г. Химки, пр. Мира, д. 20/6.


В квартире Ястребжемских зазвонил телефон. Настя сняла трубку.

– …

– Привет, Светик.

– …

– Нет, не могу. Пока дома сижу.

– …

– Не надо. Отец дома, – сказала Настя шёпотом. – Да и малóй тут, вертится. Ты ведь знаешь, какой он вредный. Поговорить не даст. Или канючить будет, или подслушивать за дверью.

– …

– Я сама позвоню, когда можно будет…

– …

– Пока. Завтра в школе увидимся.

Настя положила трубку на место и в задумчивости отошла от телефона. Из детской выскочил младший брат и противно запищал:

– Что опять на побегушки собираешься. А на пиане кто трындеть будет.

– Пошёл вон, мелкий. Не твоё дело.

– Да, да. Знаю, не моё дело. Щас по жопе ремнём получишь и затрындишь… Ха-ха-ха-ха… – и малый поганец убежал в гостиную.

– Пап, пап. А Настька опять на побегушки намылилась. Скажи ей, а пап…

Настя хотела бы уйти к себе в комнату, но для этого надо пройти через гостиную, а там отец. Ах, как не хочется встречаться с ним даже взглядом.

– «Ненавистная тварь, – подумала девушка. – И сколько же мне терпеть этого тирана. Да и братец, тот ещё поганец».

Настя из прихожей повернула на кухню. Мама перебирала гречневую крупу. Дочка присоединилась к ней. Мама и дочь молчали, и в этом молчании было полное взаимопонимание.

«Бедная моя девочка, – думала мать, – пережить такое… Как я тебя понимаю. Это видно злой рок преследует нас. Хотя, я была не на много старше, всего лишь первокурсницей, когда трое пьяных придурков вломились в мою комнату в общежитии… Можно сказать девочка моя, что тебе повезло. У тебя был защитник. А у меня нет… Видно это твой ангел-хранитель был рядом с тобой».

– Настя! – услышала девушка крик папаши из гостиной. – Настя… – повторил настойчиво он.

Дочь подняла глаза на маму, а та с любовью и сожалением посмотрела на дочь. Настя поднялась и, опустив плечи пошла.

– Ты куда собралась, – суровым голосом спросил отец.

– Никуда. Я на кухне маме помогаю.

Она подняла глаза на отца. Он сидел, развалившись на диване, и вытянув ноги на маленький табурет, выполненный в одном стиле с диваном и креслами. А позади него, с ухмыляющейся мордой, стоял братец, и корчил ей рожи.

– А с кем это ты о встрече договаривалась.

– Ни с кем. Это Света Верховцева звонила. Приглашала к себе. Я отказалась…

– Зря. Верховцевы порядочная семья. А знакомство с её отцом может быть очень полезным. Могла бы и сходить.

«Вот гад, – подумала девушка, – а если бы я согласилась пойти, то непременно бы отчитал меня за это. И не пустил».

– Так ты считаешь, что мне нужно идти.

– Но ты ведь уже отказалась. Как-то не прилично напрашиваться, когда тебя уже не ждут. Прежде чем, что-то решать не плохо бы со мной посоветоваться. Всё иди, помогай маме. И про занятия не забывай. Ты помнишь я тебя просил к моему дню рождения подготовить пятую сонату Скрябина. Будут очень полезные гости.

– Помню папа, – покорно произнесла дочь, склонив голову.


Семнадцать лет. Вот уже скоро будет семнадцать лет, как Настя пребывает… нет, не то…, живёт в таком аду! Всё детство у девочки не было друзей, даже приятелей не было. Она была ограничена во всём, в желаниях, в общении, в привычках, не говоря уже о приличной и модной одежде… И только, когда в числе её знакомств появилась Верховцева Света, то её папаша, ректор Московского Института культуры, определив для себя полезность семьи Верховцевых, изволил дать своё согласие на общение дочери со Светой. А Света, оказалась тем ясным лучиком, что замаячил перед путником, идущим в кромешной мгле. Добрая, чуткая, отзывчивая, всё понимающая, одним словом – верный и преданный друг… «Но ничего! Ещё несколько месяцев потерплю. Вот только бы школу закончить, – так думала девушка. – А потом… Уеду, далеко-далеко. Поступлю куда-нибудь, на работу устроюсь и заживу своей жизнью».


2 февраля 1975 г., 14:05.

Московская обл., г. Химки, ул. Гоголя, д. 6,

кабинет зам. начальника ОВД.


– Здравствуйте Михаил, по отчеству вы Владимирович, кажется.

– Владимирович, – ответил я.

Мужчина в форме майора милиции говорил со мной вкрадчиво и культурно, но было видно, что эта манера наигранная, и он сдерживается из последних сил, что бы не сорваться на истерический крик.

– Ваша мама уже приходила к нам. К сожалению, сегодня воскресенье и был только дежурный следователь. А он не вправе решать процессуальные вопросы и по этому, он не смог решить вопрос с вашим свиданием. А вот завтра, с утра, придёт ваш следователь и уже он решит все вопросы и с вашим пребыванием здесь, и с вашим дальнейшим статусом.

– А, хотелось бы знать, в качестве кого я пребываю здесь, – спросил я.

– В качестве задержанного. Если вам не понятен ваш процессуальный статус, могу объяснить.

– Понятен, – коротко ответил я, не задавая других вопросов.

– Понятен? – Мент вопросительно посмотрел на меня. – А раз понятен, тогда может мы не будем тратить по пустому время и вы ответите на некоторые мои вопросы. А то завтра, ваш следователь вынужден будет задавать вам те же самые вопросы, будет тратить на них своё и ваше время. А так, вопросы заданы, ответы получены. Ему только останется уточнить некоторые детали и всё…

– Я слушаю вас, – спокойно сказал я. – Хотите поговорить, можно и поговорить.

– Ну, вот и замечательно. Скажите, Михаил, а как давно вы виделись с вашим отцом.

– Вам как точно надо знать, с точность до года, или до месяца, или с точностью до дня…

Мент оживился.

– А чем точнее, тем лучше.

И я принялся вычислять… Подсчёт занял у меня около минуты, и всё это время, Мент терпеливо и напряжённо ждал.

– Пять тысяч пятьсот пятьдесят три дня назад, ну плюс-минус десять дней.

Мент, не понимая, вылупил на меня глаза. Примерно минуту он просто моргал, потом попытался записать. Я увидел, как он на листке бумаги вывел первые две пятёрки. А потом как встрепенётся, опомнился…

– Ты что издеваешься? – сорвался он на крик.

– Ни сколечко. Пять тысяч триста шестьдесят восемь дней от моего рождения и плюс сто восемьдесят пять дней в утробе матери. Ровно столько дней прошло, с того времени, как я мог видеть своего отца. Но, к сожалению, я не помню этого момента. Ещё будут вопросы.

Мент покраснел, вены на его шее отливали синевой.

– Вы бы глубоко вдохнули и выдохнули, товарищ майор. А то так не долго и инсульт получить. Вон, я вижу, как у вас давление подскочило. А хотите, я помогу.

И, не дожидаясь ответа, я приподнялся, и приложил кончики пальцев к его вискам. Мент дёрнулся, но через мгновение обмяк.

Я помассировал ему виски, надбровные пазухи, нервный узел у переносицы…

– Закрой глаза и медленно считай до десяти в обратном порядке, – чётким голосом говорил я.

– Десять…, девять…, восемь…, … два…, один, – голос Мента смолк.

Он погрузился в глубокий, но управляемый сон, в простонародье – гипноз.

– Как тебя зовут, – спросил я.

– Максим…

– Как твоя фамилия.

– Хвостов, – ответил Мент.

«Опа! А на табличке кабинета написано Швайнин, – подумал я. – Из сведений найденных в Информационной Матрице я знаю, что он племянник того самого, убитого Швайнина, но ни где, ни разу не упоминалась фамилия Хвостов. Это ошибка, какая-то, или даже Матрица не всё знает».

– Какая фамилия у тебя в паспорте.

– Швайнин.

– Швайнин Константин Карлович, твой родственник…

– Да, это мой дядя.

Я, примерно, полчаса задавал ему кучу вопросов. Да-а-а! Много чего нового и очень нужного я тогда узнал.

– Сейчас, я сосчитаю до трёх, слегка ударю в лоб, у тебя расслабятся мышцы, перестанет болеть голова и ты проснёшься.

– Один…, два…, три.

Бац!

Лёгкий тычок пальцами в лоб. Мент резко открыл глаза, встряхнул головой и посмотрел на меня.

– Я, кажется, отключился на мгновение, и так продолжим, – ровным голосом заговорил он.

Прошедшие полчаса выпали из его жизни.

Пока Мент был под гипнозом я, с его подсказки, нашёл в кабинете некоторые очень любопытные документы и перепрятал их. Забирать с собой, было бы рискованно, папки были не маленькие, такие на себе никуда не спрячешь, да и в камеру их тащить рискованно. Но, от полученных ответов, картина происходящего мне нарисовалась полностью. Теперь, я сам, без посторонней помощи могу загнать Мента и его компанию в тупик.

Потом, ещё около получаса Мент задавал вопросы мне, цель которых сводилась к одному: что за девушка была со мной и кто мой тайный покровитель. Но, мои ответы его не вдохновили и он был крайне разочарован…


2 февраля 1975 года, 14:45,

Московская обл. г. Химки, ул. Победы, д. 2.


Зазвонил телефон.

– …

– Привет Наташа! Ты ещё спрашиваешь, конечно заходи.

– …

– Давай, давай. Жду.


Через полчаса подруги оживлённо беседовали в девичьей комнате.

– …заявления от Насти нет и теперь мы в тупике, – закончила Света.

– Вот если бы я была на месте этой Яськи, – на лице у Тузи отобразилась зловредная улыбка, – я бы и заявление написала и такого про них бы наплела, в жизни от дерьма бы они не отмылись. Ну, с Дыбой всё ясно, приду в школу, кастрирую засранца. Светик, слушай! А давай я заявление напишу. Ведь никто, кроме нас не знает, что там была Яська. Так какая разница, какая девушка заявление напишет.

– Наташа!… Так нельзя! За обман суда срок полагается.

– А ты говоришь, что было бы заявление, всё можно было бы решить в досудебном порядке. Так, кажется, ты выразилась.

– Ну не знаю, не знаю.

– Может у Алины спросим. Когда она вернётся.

– Когда вернётся, не знаю. А если спрашивать, то сразу у папы.

– Идём к твоему папе. Делать-то что-то нужно. А он то хоть дома.

– Должен быть дома. Хотя я его не слышу. Может быть занят, чем-то…

– Так ты идёшь… – поторопила Наташа.

«Ну и напористая же Наташа, – подумала Света. – Я бы даже сказала упрямая. Кажется, она раньше спортом занималась. И чему тут удивляться. Такой и должна быть спортсменка».

– Да. Иду.

Света встала, направилась к двери, и задержалась…

– Наташа, побудь, пожалуйста, здесь. Можешь музыку послушать. Пластинки вот там. Я сама к папе схожу.

Света подошла к двери отцовского кабинета. Выдохнула, вдохнула. Постучалась. Дождалась ответа и вошла…

Отец стоял у окна и разговаривал с кем-то по телефону. Дочь немного смущённо, сказала:

– Папа, извини, тогда я по позже зайду.

– Подожди Светик, не уходи, я сейчас, – ответил ей папа, и продолжил телефонный разговор.

Через минуту отец положил трубку и обратился к дочери.

– Иди ко мне мой Светик. Ох дочя, как ты выросла… Скоро меня догонишь.

– Нет, папа, я больше расти не буду. Достигла своего предела.

– Не говори так, девушки растут до двадцати лет. Вон, посмотри на маму. Когда мы с ней познакомились, а она была всего-то чуть старше тебя, и была во-о-от такого росточка, – и папа рукой показал, какого маленького роста была тогда мама. – А потом, всего за год, на пять сантиметров выросла.

– Хи-хи. А я уже и так выше мамы.

Света вплотную приблизилась к отцу, а он обнял дочь и чмокнул её в макушку.

– Ты по делу, – уже серьёзным тоном спросил отец.

– Да пап, – Света вздохнула. – Я говорила с Настей… по телефону. Встретиться у нас сегодня не получится. А поговорить о заявлении по телефону, я не решилась, результата не будет.

– Ты права. О таком по телефону не возможно будет договориться. Можно только испортить.

– Пап. А если это заявление напишет другая девушка.

– Какая другая, ты что ли?

– Да нет. У меня сейчас в комнате Наташа Туссеннен. Это она предложила написать заявление вместо Насти.

– Что, и она знает…? – удивился отец.

– Так она с самого начала всё знала и мне помогала. Это она нашла водителя скорой помощи, и расспросила его, узнала, что было после…

– Так! Круг посвящённых всё шире и шире. Ладно, зови свою аферистку.

– Почему аферистку?

– А кто же она тогда, аферистка, … да и мы вместе с ней.

Света прыснула от смеха и вышла, чтобы позвать Наташу, а адвокат призадумался: – «А ведь можно и так. Потерпевшую я знаю. Её свидетельские показания для меня важны. А кто она, я, как адвокат, имею право не разглашать. Всё равно дело до суда не дойдёт. А это заявление, с вымаранными личными данными, мне нужно только для торга с Ленкиной».


Там же, через полчаса.


Отец зашёл в комнату девочек. Света и Наташа сидели на диване, и болтали о своём, о девичьем, как будто они давние подруги.

– А Алина не приходила, – спросил папа.

– Нет, пока.

Верховцев намеревался уйти, но Света:

– Пап, Алина, уходя, сказала…, если срочно нужно будет её найти… Короче, если срочно, я сейчас её найду.

– Надо. Не так, что бы очень. Но, надо.

И Света пошла к телефону, сделала два звонка, и после второго, позвала отца:

– Пап! Алина на проводе…

– Алиночка, я тут изучил материалы и понял, что мне нужно встретится с тем участковым, который вам помогал, и желательно с тобой. Если он согласиться, то может нам очень крепко помочь.

– А я как раз у него. Сейчас спрошу… – в трубке послышались приглушенные голоса, и через пару секунд Алина ответила, – Пап, если можешь, приезжай сюда. Адрес … улица Пролетарская, дом пять. Первый подъезд со стороны улицы, первый этаж, там опорный пункт. Мы здесь. Ждём…

Отец положил трубку.

«Как хорошо у них налажено взаимодействие, – подумал Верховцев старший, – прямо как в армии, всё чётко и конкретно, весь личный состав находится на местах, командир и его подчинённые знают местонахождения друг друга, команды выполняются быстро и беспрекословно. Интересно, это Алина так выстроила свою команду, или кто? А может, гены?… Гены деда, моего отца…»


2 февраля 1975 г., 23:45.

Московская обл., г. Химки, ул. Гоголя, д. 6.


Ночь… По коридору второго этажа отдела дознания Химкинского ОВД крадучись шёл человек в форменном кителе. И по чему, спрашивается, он должен идти крадучись, ведь он тоже из этой системы. Но человек шёл почти на цыпочках и почти не дышал. Остановился у двери в помещение криминалистов, посмотрел по сторонам. Никого. Вставил в замочную скважину ключ и, стараясь не издать ни звука, провернул его. Тихо, медленно, осторожно приоткрыл дверь. Вошёл. Зажёг карманный фонарик. Луч света беспорядочно забегал по полкам, по столам, по шкафам. Подойдя к столу, человек стал просматривать, по очереди, все бумаги лежащие на столе. Скрупулезно, педантично, каждую бумажку. Остановился. Нашёл! Скомкал и сунул в карман. Дальше луч света заскользил по полкам и стеллажам. Человек осматривал все коробочки, кульки, пакеты, папки. Тут на одной из полок в его руки попал пакет из коричневой крафт-бумаги. Заглянул туда… Нашёл. Пересыпал содержимое в кулёк из газетной бумаги. Погасил фонарик. Вышел из помещения. Ключом закрыл за собой дверь.


Там же. Через пятнадцать минут. (Разговор неизвестного по телефону).


– Алло! Это я. Я всё нашёл.

– …

– Да. Уничтожил.

– …

– Протоколы порвал и сжёг, а вещдоки, раздавил и выбросил.

– …

– Нет. Разбросал за пределами горотдела.

– …

– Поставил задачу, найти эту потерпевшую.

– …

– Да, так точно, он не успокоился. Будет рыть…

– …

– Само собой разумеется. Первый доклад будет вам.

– …

– Спасибо, спасибо! Я знал, что вы обо мне не забудете. Спасибо. Всего хорошего.


3 февраля 1975 г., 09:30.

Московская обл., г. Химки, ул. Ленинградская, д.13Б.

Городской суд. Кабинет председателя городского суда.


– Сергей Сергеевич! Здравствуйте. Какими судьбами, – хоть и любезно, но без какой-либо радости на лице поздоровалась хозяйка кабинета.

– Здравствуйте Сусанна Романовна. По делам, исключительно по делам, был в ваших краях, дай, думаю, зайду, – так же наигранно, поздоровался Сергей Сергеевич.

– Ну, что ж мы всё о делах, да о делах. Нет, что бы о семье, о погоде поговорить. Вон как сегодня с утра чудненько солнышко разгулялось. Видно к весне дело идёт.

– Да уж, солнышко это замечательно, а то работаешь-работаешь не поднимая головы. И по сторонам посмотреть некогда. Да и вы я вижу в делах закопались. Даже в воскресенье, небось работали.

– Ой! И не говорите, Сергей Сергеевич. Дел навалилось, не разгрести.

– А вы помощников привлеките.

– Да где ж таких помощников найти, всё бестолочи какие-то попадаются.

– А может я на, что сгожусь, а … Сусанна Романовна! – адвокат улыбаясь, игриво заглядывал на судью.

– Может и сгодитесь, – загадочно, но серьёзно произнесла Сусанна.

– Вот может последнее ваше дельце разгребём, по-быстрому, и тогда на одно дело уже меньше станет.

– Давайте, попробуем, – любезно ответила Сусанна, ещё не до конца поняв, о каком деле идёт речь.

– «Странно! Ведь о Ленинградском деле мы уже всё обсудили и обговорили, – подумала судья. – Может, что-то новенькое надумал. Или… Ну, да, конечно же!, он решил выторговать себе ещё что-то. Ну, что ж, послушаем».

– Тогда, с вашего, позволения начну я. Пока без конкретных имён, но по существу.

Сергей Сергеевич, по барски расположился в широком кожаном кресле и начал свой рассказ:

– Однажды. Два добрых молодца, видать от скуки, шляясь по маленькому городку, пристали к одной девушке с непристойным предложением. А девушка приличная, порядочная, оказалась, послала она этих добрых молодцев куда подальше. И пошли они, но не далеко. А затаили обиду крепкую и, тогда план созрел у них дерзкий. Не прошло и нескольких дней, как подловили добры молодцы ту девушку, утащили в чащу лестную, где с превеликим своим удовольствием попользовались ею. И так это им понравилось, что сговорились они промышлять таким нечистым делом, регулярно. Но вот какая неприятность, та девушка запомнила в лицо своих обидчиков, и грозил добрым молодцам срок немаленький, если найдут их. И как только родители девушки, заявление, куда надо подали, так не прошло и недели, как нашли ту девушку на земле, с высокого этажа упавшую. С тех пор добры молодцы лейкопластырем рты девушкам заклеивали, что б не орали, и глаза заклеивали, что б не видели обидчиков своих. Но вот какая оказия однажды приключилась… У четвёртой девушки парень был, да не слабый такой парнишка. Вызвался он её провожать, да на свидание чуточку опоздал. Поймали наши добры молодцы девицу эту и затащили в подвал ближайший. Связали, раздели и уже готовы были надругаться, а может, и надругались, но явился наш парень. Раскидал он добрых молодцев, приложился к ним крепенько, но явились богатыри служивые и повязали всех. А оказались эти обидчики девушек детьми боярскими, наглыми в своей безнаказанности…

– Ну, хватит, – громким и визгливым голосом прокричала судья. – Ты чего сюда пришёл. Чего ты хочешь, говори прямо.

– Вот это, Сусанночка, уже разговор конкретный. Для начала хочу, что бы парнишку нашего выпустили.

– Уф-ф!! – облегчённо выдохнула судья. – А я то уж подумала, что ты от…, – она заткнулась на полу слове, – не важно…

Она с удивлением и изумлением посмотрела на адвоката.

– Серёжа!… Я всегда считала тебя разумным человеком. С чего это ты, вдруг, за этого нищеброда заступаешься? Никак не пойму, в чём прикол? А?

– А ты то кто? Давно ли ты бумажки, и не только…, по разным кабинетам разносила. Подстилалась перед каждым пузырём.

– Да, разносила, и заносила, и стилилась, а теперь я… Не каждому, как тебе, с золотой ложечкой во рту повезло родиться. Хватит моё прошлое по косточкам разбирать. Есть, что предъявить, выкладывай. Ан, нет, то проваливай! И передай, сам знаешь кому, что не буду я больше ничего разносить и заносить.

– Смотри, – и адвокат стал выкладывать на стол фотокопии протоколов, раппортов, заявлений, актов экспертиз…

– Что это? – спросила судья, но по её лицу было видно, что она обрадована чем-то. – Что за фигню ты мне принёс.

– А ты думаешь я к тебе сейчас подлинники принесу. Сама понимаешь, они в деле…

– Серёжа! О чём ты? Нет никакого дела. Нет, и не будет. И доказать ты ничего не сможешь. Вот эти протоколы и акты экспертизы липа, полнейшая, – Сусанна не сдержалась и засмеялась адвокату прямо в лицо. – Свидетели твои ничего существенного не видели, потерпевшей нет, а вещдоки тю-тю.

– Ошибаешься. И протоколы, и вещдоки, и заявление от потерпевшей, спрятаны от тебя в надёжное место. А то, что твои шестёрки уничтожили, были только муляжи. И знаешь, что самое убойное для тебя, это то, что пальчики на пластыре, которым заклеивали рот потерпевшей и пальчики на ампулах, изъятой при свидетелях у твоего сына, идентичны. Я уже не говорю о содержимом этих ампул. По ним у совсем других органов будет очень много вопросов. Если этим материалам дать ход, дело непременно дойдёт до суда. А если дело дойдёт до суда, то…, для тебя его приговор, и даже оправдательный, не будет иметь никакого значения. Сам факт суда сделает твою дальнейшую карьеру… Сама понимаешь.

Пока адвокат это говорил, Сусанна и краснела, и белела, и зеленела.

– Итого, ты пришёл договариваться. Говори… Твои предложения.

– Повторяю. Для начала я хочу, что бы ты выпустила парня.

– Так не я его сажала, Серёженька, – ехидно улыбаясь, произнесла судья. – Не мне и выпускать.

– Так не я материалы по нашему делу собирал, и не мне им ход давать.

Возникла невольная пауза. Ни он, ни она, не находили подходящих слов, что бы продолжить или закончить начатый разговор. Первым заговорил адвокат.

– Ну, что ж, я вижу, не договорились. И, в таких случаях, как говорят все адвокаты: «Встретимся в суде…». Сегодня же дело об изнасилованиях затребует вышестоящая инстанция. С моими дополнениями… А ты знаешь, что я это могу.

– Постой, – поторопившись, выкрикнула судья. Она с силой сглотнула комок, застрявший в горле и, с трудом проговорила. – Я…, я действительно не могу выпустить его прямо сейчас. Постановление о задержании выписал прокурор. И если через семьдесят два часа не будет предъявлено обвинение, его выпустят.

– Ты надеешься, что за это время из парня выбьют признательные показания. Ты ж юрист, и должна знать, что он несовершеннолетний, и любые процессуальные действия без законного представителя, ничтожны.

«К сожалению, – подумала Сусанна. – Но когда есть признание, то будет законное основание, обратиться в суд и получить постановление об аресте. А там, в СИЗО…, там может быть всё, что угодно. И, пока ты будешь бегать с протестами и жалобами, этому выродку, что посмел ударить моего мальчика, придёт п… (пушистый зверёк)».

– Давай так! – Сусанна заговорила так, что было понятно, она приняла окончательное решение. – Семьдесят два часа… и это не оспаривается, дадим прокуратуре отработать всё до конца. Но все формальности будут соблюдены. Без законного представителя не будет оформлен ни один документ.

– И так, я понимаю, что завтра в двенадцать ноль-ноль Миша выйдет из дверей горотдела. А я, в свою очередь, обещаю, что в этом случае, вышестоящая прокуратура не поинтересуется, почему дело номер семнадцать дробь ноль один лежит без движения.

Сусанна криво улыбнулась и утвердительно кивнула головой.


Как только за адвокатом закрылась дверь, Сусанна кинулась к телефону.

– Макс, мерзавец, где обещанное признание этого подонка.

– …

– А меня не интересует, какие у тебя возникли сложности. Слушай сюда. За это дело взялся Верховцев.

– …

– Ты не знаешь, кто такой Верховцев… Это твой билет на Колыму… Ну, не на Колыму, так в Нижний Тагил, это уж точно.

– …

– Не перебивай. Делай так, чтобы этого адвокатишку не пускали к этому выродку до тех пор, пока он не будет готов подписать всё…, всё, что угодно.

– …

– Мне нужен результат и не важно с кем я достигну этого результата. Могу обойтись и без тебя. Всё. Работай.

Ленкина бросила трубку.


Следующий телефонный звонок Ленкина сделала в городскую прокуратуру.


– Здравствуйте, Роман Александрович.

– …

– Как там движется дело, о котором мы с вами позавчера говорили.

– …

– А вот начальник уголовного розыска, сетует на вашего подчинённого. Говорит, нерасторопный. Он ему предоставил самую лучшую команду оперативников, а результат на том же уровне, что и было сделано милицией.

– …

– Роман Александрович, через сутки у вас не будет основания для дальнейшего полноценного расследования. И наш подозреваемый скроется от следствия.

– …

– Имейте ввиду, что если подозреваемый скроется, у меня не будет возможности, в дальнейшем, закрывать глаза на все ваши нестыковки в делах следствия.

– …

– Я надеюсь, Роман Александрович.

– …

– До завтра.


Третий телефонный звонок, Сусанна, сделала немного погодя. И разговаривала она совсем другим тоном.


– Здравствуйте Виктор Евгеньевич.

– Здравствуйте Сусанна Романовна. Мне только, что доложили о ваших выкрутасах. Я вас предупреждал, ваш гонор, вас и погубит.

– Я исключительно с целью защиты своего сына от необоснованного обвинения. Вы же знаете, сколько у меня врагов и завистников. Я даже не предполагаю, кто может стоять за этой провокацией. Но угроза очень реальная.

– Тогда, я рекомендую вам, как можно скорее избавиться от этой угроза. В противном случае, ни о каком новом назначении, не может быть и речи.

– Я поняла, вас Виктор Евгеньевич.

– И в который раз уже говорю вам, умерьте свои амбиции и свой гонор. Не делайте больше, столь опрометчивых поступков.

– Виктор Евгеньевич, – умоляющим тоном заговорила Сусанна, – я… ведь…

– Зачем вы дали команду прессовать этого парня, он ничего не сделал такого, что могло бы катастрофически навредить вашему сыну. Этот парень, даже, попытался скрыть факт реального преступления, заменив его более мягким. И если бы вы не вмешались, всё бы сошло за банальное мелкое хулиганство. При желании, это даже на административное наказание не потянуло бы. А вы…

– «Ничего себе! Он так хорошо осведомлён в наших делах, – с ужасом подумала Сусанна. – Точно у него в нашем ОВД информатор имеется. И даже не один».

– Кто ж знал, что за него вступится сам Вер… – промямлила судья.

– Сусанна! – выкрикнул собеседник, прервав её на полу слове, – Романовна… А вы никогда и не предполагаете, что за маленьким человечком может быть не только гнилая система, но и вполне конкретные фигуры. Если бы не моё вмешательство, то и дело „бухгалтера” закончилось бы для вас дисциплинарной комиссией. Но и тут, вопреки моим предупреждениям, вы проявили исключительную кровожадность.

– Виктор Евгеньевич, если вы так осведомлены то, что вы посоветуете мне в такой ситуации.

– В кратчайший срок, самостоятельно, решить возникшую проблему, это первое. Второе, избавиться от компрометирующих вас материалов. И третье, впредь, не допускать опрометчивых, продиктованных эмоциями порывов. Помните, это вредит не только лично вам, но и нашему общему делу.

– Виктор Евгеньевич, простите бога ради, как вы считаете, можно ли в моей ситуации воспользоваться, так сказать, не юридическими методами…

– Исключительно на ваше усмотрение.

– Виктор Евгеньевич, умоляю, дайте ну, хотя бы маленькую подсказку, или порекомендуйте, что делать.

В трубке возникла неудобная пауза…

– Ваш визави, – заговорил Виктор Евгеньевич, – стал промежуточным звеном, без которого можно, вполне конкретно обойтись. Если вы готовы решить Ленинградское дело без его помощи, я не буду возражать. Но помните, это очень шаткий путь. Легко можно впасть в иную зависимость. Вспомните, чему вас учили на летнем семинаре, и если вы сделаете всё правильно, я первый пожму вашу руку. Я надеюсь, вы исчерпали свои вопросы… – секундная пауза, – тогда до свиданья. Желаю удачи.

– Виктор Евгеньевич, Виктор Евгеньевич, – заторопилась Ленкина. – как вы считаете куда можно, по вашему мнению, обратится.

– В Большой Театр.

– Куда?

– Да-да. Именно туда. Вы меня поняли?

В телефонной трубке послышались короткие гудки. А Сусанна ещё минуту смотрела на трубку, осмысливая всё услышанное.

Потом, Ленкина, ещё долго ходила по кабинету взад-вперёд, то подходила к телефону, долго смотрела на него, то опять ходила по кабинету и грызла костяшки пальцев, то опять подходила к телефону и уже снимала трубку, но, подумав, клала на место…

И, наконец, она решилась… Сняла трубку, набрала номер… На другом конце ответили почти мгновенно.

– Здравствуйте. Это Ленкина. Мне нужно встретиться с Мироном Ильичём.

На том конце только выслушали и, не произнеся ни слова, повесили трубку…


3 февраля 1975 г., 10:10.

Московская обл., г. Химки, ул. Гоголя, д. 6,

кабинет зам. начальника ОВД.


– Петрова, ко мне, – рявкнул Мент, на вошедшего выводного.

Минут через десять меня привели из камеры в кабинет зам. начальника милиции.

– Здравствуй, Петров, проходи, присаживайся.

– Здравствуйте.

Мент пристально смотрел на меня. А я на него…

Через минуту таких гляделок я поводил перед Ментом рукой, пощёлкал перед ним пальцами… Мент не реагировал.

«Вот хороший повод поупражняться на ком-то. Не на друзьях и знакомых же мне практиковаться», – подумал я.

– Для чего ты меня пригласил, – спросил я Мента.

– Надо заставить тебя написать чистуху, – ответил Мент монотонным и безразличным голосом.

– Кто так велел.

– Ленкина.

– Кто такая Ленкина.

– Ленкина Сусанна Романовна – председатель судейской коллегии городского суда, член бюро горкома партии.

– Что будет, если я не напишу чистуху.

– Она обещала меня посадить, – без запинки, монотонным голосом, ответил Мент.

– За что она тебя посадит.

– Не знаю.

– Что будет, если я напишу чистуху.

– Тебя переведут в СИЗО.

– А дальше…

– Там тебя убьют.

– За что Ленкина хочет меня убить.

– Ты ударил её сына. Она этого не простит.

– В чём я должен признаться.

– В убийстве в парке.

– Какие есть доказательства против меня.

– Ни каких.

– С чего ты взял, что я убил этого маньяка.

– Так сказал Муха.

– Что конкретно он рассказал.

– Ты шёл по парку за девкой. Он шёл позади вас. На девку напал дворник. Потом он увидел, как ты ударил дворника. Потом девка убежала. И ты убежал. А дворник остался лежать на снегу, мёртвый.

– Муха сам всё это видел.

– Нет. Он врёт. Я проверял.

– Муха сам это придумал или ты подсказал.

– Муха сам. Потом я, подсказал…, диктовал, что писать.

– Где эти бумаги.

– Показания Мухи и протокол допроса в отдельной папке, в шкафу с бумагами.

– Где сейчас Муха.

– В камере для административных.

– Муху не задержали за „гоп-стоп”. Почему?

– Прокуратура не нашла достаточно оснований.

– Где сейчас Игорь Ленкин и Павел Дыховичный.

– Ленкин, в медсанчасти МВД. Дыховичного отпустили, как несовершеннолетнего.

– Дело по ним заведено.

– Нет. Прокуратура не нашла достаточно оснований.

– Где подлинные материалы по задержанию Ленкина и Дыховичного.

– В тайнике…

Потом, я тщательно расспросил его о тайнике. Как он нашёл такой тайник, что там лежит, какие там могут быть сюрпризы, откуда у него граната, для кого он собирал эти материалы, кто и как его вербовал, как он связывается с куратором и многое другое. В конце, я мягко вывел его из гипноза.

Мент, очнувшись, в упор посмотрел на меня. А меня, интересовало только одно, что помнит он из нашего разговора. По внешнему виду он был очень спокоен, даже какой-то расслабленный или уставший.

– Михаил, – начал он говорить, уже в нормальном, вменяемом состоянии. – сейчас, там в дежурной части оформляют пропуск для вашей мамы. Но эта бюрократическая процедура может занять очень много времени. Давайте, не будем терять время, по быстрому оформим ваши показания, и вы пойдёте на встречу с вашей мамой.

«Ага! Значит, он ничего не помнит. Я просто выключил его сознание. Очень хорошо!», – подумал я.

Я принял умиротворяющий вид, показывая готовность отвечать на его вопросы.

– Вам нужны мои признательные показания. Я готов.

– Да, – удивлённый мент встрепенулся и стал лихорадочно искать ручку и бумагу.

– И меня сразу отпустят, – спросил я, „включив дурака”.

– Да, – не моргнув глазом соврал Мент.

– Так, давайте я вам всё напишу…

– Напишите? – Мент аж не поверил в свою удачу.

– Дайте…, бумагу и ручку.

Мент, как завороженный, протянул мне шариковую ручку и лист бумаги.

– Вот. Пиши, я продиктую.

Мент медленно начал диктовать…, а я записывал. Он стоял позади меня и, через плечо проверял, что я пишу. А когда я написал и подписался, он от радости, от такой удачи, выхватил лист, торопливо поставил там какие-то свои отметки и подписался. С расслабленным умиротворённым видом он посмотрел на меня, а я на него… И-и-и… Мент поплыл…

Я взял чистый лист и написал:


Начальнику Химкинского

городского отдела милиции.

З А Я В Л Е Н И Е

Я, Петров Михаил, ученик 9Б класса Химкинской школы №9, добровольно и собственноручно сознаюсь в том, что, будучи в трезвом уме и вменяемой памяти, в детсадовском возрасте писался в чужой горшок. А далее, в зрелом возрасте, примерно десяти лет, совершенно необоснованно дёргал за косички девочек своего и чужого класса. Но самым большим моим преступлением было, сокрытие и подделка документов. Это было в восьмом классе. Тогда я, собственноручно, вырвал из дневника страницу с порочащей меня записью.

Всё написано мной без принуждения и собственноручно.

03 февраля 1975 года. Подпись (Петров М.В.)


– Подпишись… поставь такие же отметки, командовал я ему.

Мент, в бессознательном состоянии поставил такие же отметки и подписался. А, после этого, я вернул его в сознание.

– Ну, вот и молодец. Вот и замечательно, – ласково приговаривал Мент.

Подмену листа он не заметил и, торопливо спрятал моё заявление к папку. Нажал на кнопку вызова и, с нетерпением, прикрикнул:

– Выводной, … выводной! – в кабинет забежал красномордый старшина, – в камеру его, – рявкнул Мент.


3 февраля 1975 года, 10:35.

Московская обл., г. Химки, Ленинский проспект, д. 7.


Тук, тук, тук. В кабинет директора школы вежливо постучались.

– Входите, – громким и чётко поставленным голосом сказала Директриса.

– Здравствуйте, Нина Алексеевна. Я, Аристархов Вениамин Игоревич, старший следователь городской прокуратуры, – и Следак, машинально, протянул свою „корочку”. – Я веду дело Петрова Михаила. И хотел бы задать несколько вопросов.

– Да, конечно же, садитесь. Вот сюда на диванчик.

Директриса попыталась натянуть на лицо слащавую улыбку, вспорхнула, как изголодавшаяся самка к свежему не опробованному самцу.

– Нет, пожалуй, лучше присядем у стола. Мне, знаете ли, иногда записывать надо.

– Как хотите, как хотите. Как вам удобно. Пожалуйста.

Вениамин, чуйкой старого пройдохи и ловеласа, мгновенно почувствовал этот порыв стремительно стареющей девицы и машинально принял оборонительную позицию.

– «Хочет быть обаятельной, и даже знает как, но не получается, – с жалостью, но в тоже время и с презрением, подумал Вениамин. – Мужикам легче. Даже злой мужик может быть по-своему привлекательным. А если у женщины от природы мерзкий характер, то как ни улыбайся, как ни играй, мужчины кожей чувствуют недоброе и шарахаются в стороны».

– Нина Алексеевна, на сколько хорошо вы знаете своего ученика.

– Ну, лично я не вела в этом классе, но иногда, подменяя учителей, пересекалась с этим… – Директриса задумалась, а в каком ключе надо бы говорить о Михаиле, – с Петровым.

– И как вы его охарактеризуете.

– Ну, … сложный, … сложный мальчик. Физически очень крепок. Чрезвычайно, я бы даже так сказала, крепок. Учится, на удивление, хорошо. Как учителя говорят, твёрдый хорошист. А, что конкретно вас интересует. Ну, ни о его учёбе вы же пришли поговорить.

Но Вениамин, как опытный следователь, уклонился от ответов, что бы не дать допрашиваемой направления, куда увести предстоящий разговор.

– А как у него складываются взаимоотношения в коллективе. Есть ли у него друзья, в его возрасте могут быть увлечения и девушками, знаете ли.

– Ну, вот здесь я мало, чем могу вам помочь. На его поведение, со стороны учителей, серьёзных жалоб не было, а вот в классе, Миша непререкаемый авторитет. Но в отношении общественной нагрузки абсолютно не активен. В школьной и в комсомольской жизни почти не участвует.

– Хорошо, очень хорошо, – машинально повторял Следак и, что-то записывал.

– А с девушками как…

– Вот этого я не замечала. Ровные отношения, и с мальчиками, и с девочками. Может вне школы, что-то и есть…

Нина Алексеевна нутром опытного педагога, почувствовала, что к Петрову подбираются, вытаскивая весь негатив на него. И решила немного подлить масла в этот „огонь”.

– Тут, не так давно, на уроке истории, он такую антисоветскую пропаганду пытался развести, что пришлось его останавливать. Вызвала его после уроков для персональной беседы. Думала, что его можно вразумить, но обнаружила устойчивую тенденцию в его антисоветских, антикоммунистических взглядах. Вот, на днях, собирались провести комсомольское собрание, что бы разобрать персональное дело комсомольца Петрова. Не успели. А как, его на долго посадят, – Ниночка, внимательно сосчитывала взгляд следователя, пытаясь угадать перспективу дальнейшей беседы.

– С комсомольским собранием вы немного припоздали. Если его посадят, то это будет не очень хорошо. Не хорошо, что в ваших рядах затесался такой… – но даже этого Ниночке было достаточно, что бы сделать вывод и свой выбор. И Следак это понял, почувствовал… – Нина Алексеевна, скажу тогда прямо, мне нужно разыскать ту девушку, с которой мог быть Миша вечером тридцать первого января. Если мы её отыщем, найдём, вычислим, то это будет один ход дальнейших событий, а если мы её не найдём, то результат может быть совершенно не предсказуемый. Вы меня поняли!

– Да, я всё поняла. Давайте сделаем так, на следующей перемене, я невзначай приведу сюда одну девочку, она, как мне кажется в курсе таких дел. И мы с ней побеседуем. Договорились.

– Замечательно. Давайте, так и сделаем. Только, может быть не в ваш кабинет. А то знаете, может сработать обратный эффект, как негативная реакция на кабинет директора.

– Тогда в пионерской комнате…

– Да. Так лучше.


3 февраля 1975 г., 11:20.

Московская обл., г. Химки, ул. Гоголя, д. 6, ОВД.


– Здравствуйте, я адвокат гражданина Петрова, вот моё адвокатское удостоверение, – Сергей Сергеевич обратился к дежурному офицеру горотдела. – Разрешите пройти или вызовите начальника дежурной части.

– Извините, горотдел с сегодняшнего дня закрыт от посещений в связи с карантином по гриппу, а начальник дежурной части убыл в исполком, – ответил дежурный офицер. Но было заметно, что он произнёс приказную фразу.

– Тогда вызовите начальника горотдела, товарища Иванкова.

Дежурный замялся, толи он не был готов к такому вопросу, толи умом он понимал, что заведомо врёт уважаемому адвокату. Но тут по коридору прошёл майор Швайнин и увидев адвоката, Мент повернулся и со злорадостной ухмылкой подошёл к адвокату.

– Здравствуйте Сергей Сергеевич.

– Здравствуйте Максим Павлович.

– Ну, что, столкнулись с проблемой.

– Да нет, Максим Павлович, обыкновенный рабочий момент. Пришёл к своему подзащитному, а у вас оказывается карантин. Вот решил направиться в городскую Санэпидем станцию. Хотелось бы у них получить официальное уведомление по этому поводу.

Ухмылочка моментально слетела с лица Мента.

– С чего вы это взяли, – спросил он, но злые желваки гуляли по его скулам.

– Вот, дежурный офицер сказал.

– Нет, он что-то напутал. Это у нас, сегодня с утра, учения проводились по гражданской обороне. Он, наверное подумал, что вы проверяющий из штаба Г.О. Вы к очередному подзащитному. К кому, интересно.

– К Петрову.

– А документики ваши, не покажете ли…

– Обязательно…

Мент взял, и удостоверение адвоката, и договор с матерью Петрова, и доверенность на право ведения дел, очень долго читал. Кажется, он хотел выучить документы наизусть. Но, в конце концов, не найдя к чему бы ещё придраться, сказал:

– Всё правильно. Ждите Сергей Сергеевич. Петрова сейчас приведут.

И самодовольный Мент, направился в свой кабинет.


3 февраля 1975 года, 11:30.

Московская обл., г. Химки, Ленинский проспект, д. 7.


Как только прозвенел звонок с третьего урока, Ниночка, как бы проходя мимо двери 9Б класса, столкнулась с толпой оголтелых мальчишек, стремительно проносящихся в столовую, что бы занять в очереди первые места. Девушки же, наоборот, степенно выходили из класса, и одну из них окликнула Директриса.

– Зоя…, Зайкова, подойди сюда.

– Здравствуйте Нина Алексеевна.

– Зоя, на прошлой политинформации, опять никто не был подготовлен. Опять выступали спонтанно и разговор был ни о чём.

Зайка переминалась с ноги на ногу, не зная, что и как ответить. Хотелось сбежать в столовую, да и в туалет очень хотелось.

– Я вижу тебе хочется побыстрее в столовую, большая перемена, всё же. Я тебя задерживать не буду, но до начала следующего урока обязательно зайди в пионерскую комнату.

– Хорошо, Нина Алексеевна.


Через пятнадцать минут Зоя была в пионерской комнате.

– Зоя, присядь, а ты помнишь, что ты обещала…

– … ? – Зайка молчала, пока не понимая, о чём идёт речь.

– Ты обещала, в самое ближайшее время провести комсомольское собрание. Помнишь наш разговор в субботу…

– Да, помню…, – Зайка опустила голову. Она поняла, разговор будет неприятный.

– И как? Как идут дела в этом направлении.

– Я задала вопрос ребятам из актива, но они пока молчат. Не понятно, что это было. Что случилось. За что его забрали.

– А вот компетентный товарищ, как раз тебе всё и расскажет. Это Вениа… – Следак жестом остановил Директрису.

– Здравствуйте Зоя. Так вас, кажется, зовут.

– Да…

– А меня зовут Вениамин Игоревич. Меня как раз пригласила наша уважаемая Нина Алексеевна, что бы разобраться во всём случившемся.

– А в чём разбираться, что собственно случилось.

– Ваш одноклассник, Миша Петров, влип в одну нехорошую историю. Скажите, вы хорошо его знаете.

– Да…, до того дня, думала, что знаю, но…, – Зоя произнесла это неуверенно, думая о чём-то о своём, и Следак это заметил.

– Но, ошибались, ведь так вы хотели сказать. Вот и педагоги тоже ошибались. Так давайте вместе во всём разберёмся.

Вениамин устроился по удобней, и продолжил:

– Скажите, что он за человек, как ведёт себя с окружающими, как ведёт себя с одноклассниками, мальчиками, а как с девочками.

– С девочками! – вспылила Зайка. – Как бабник! Ни одной юбки мимо себя не пропускает.

Директриса, набрала в лёгкие воздуха, что бы пресечь это словоизлияние, но была остановлена, едва уловимым жестом Следака.

– Даже так? – участливо проговорил Вениамин. – И в пятницу тоже кого-то не пропустил.

Зайка, непонимающе, посмотрела на Следака.

– Вы ведь знаете, что произошло в прошлую пятницу, – напирал Следак.

Зайка потупилась и покачала головой.

– Я имею ввиду, что было после школы, после уроков.

Зайка молчала.

– Ну, может он встретиться с кем-то намеревался…

– Да с нами он был весь вечер! – выкрикнула девушка.

– С кем это с вами…

– Со мной, со Светой, с Настей, с девочками из музыкалки…

– Вот, уже хорошо. Продолжайте…

– А что продолжать! Что! – разгорячилась Зайка. – Первой к нему сбежала Светка. Она вперёд меня быстренько сделала упражнение, сыграла этюд и смылась. Типа, «я в библиотеку». Знаю я теперь в какую они библиотеку бегали. Он прибежал ко мне, весь в мыле, на щеке Светкина помада. «Давай, говорит, по быстрому, тебя провожу». А сам так и думает, как бы к ней сбежать.

– И что было дальше…

– А ничего. Затолкал меня домой, а сам на моторе к ней помчался…

Тут Зайка не выдержала и разрыдалась. Нина Алексеевна села рядом с девушкой, обняла её и стала успокаивать, как могла. А Следаку, жестом, руками и всем видом показала, что бы он вышел.

Через пять минут, Директриса, вывела успокоившуюся, умытую и причёсанную Зайку, и сама повела её в класс. В классе, она заявила, что это она задержала Зою по неотложным общественным делам. Ещё раз извинилась перед учительницей и отбыла к себе.

– Ну, что, Вениамин Игоревич, вы удовлетворены.

– Даже более, чем… У меня ещё есть вопрос, кто вот эта Света, девушка, о которой была речь.

– Света? Скорее всего, Света Верховцева. Такая замечательная девочка… – попыталась расплыться в похвалах Директриса, но, взглянув на Следака, замолчала.

– Верховцева? А не её ли сестра у нас в прокуратуре…

– Да, да. Именно она. И отец у них адвокатом работает. Такая замечательная семья…

– Нина Алексеевна, я думаю не надо вам напоминать, что всё то, что вы услышали, и всё то, о чём я спрашивал, должно остаться строжайшей тайной. И ещё, обязательно проведите комсомольское собрание, пока этот юношеский пыл, и девичья ревность не угасли. Я думаю, результат будет предсказуемым. А для прокуратуры, подготовьте характеристику на Петрова. Не забудьте упомянуть его физические способности и вспыльчивый, не сдержанный характер. Прошу прощения, я и так у вас на долго задержался. Дела, дела, дела…


3 февраля 1975 г., 11:30.

Московская обл., г. Химки, ул. Гоголя, д. 6,

кабинет зам. начальника ОВД.


– Здравствуйте, Роман Александрович, – Мент, слащавым голосом, поздоровался с прокурором города. – Где это ваш хвалёный Веничек.

– Здравствуйте Максим Павлович. Вениамин Игоревич работает по вашему делу.

– Не по моему, … Тьфу-тьфу-тьфу…, а по нашему…, нашему делу! Пока он где-то шляется, я подозреваемого раскрутил, – и Мент самодовольно потянулся, как кот наевшийся сметаны.

– Что, написал признательные… Жаль, жаль я Вениамина отправил в школу, порыть чего-то там. Сейчас бы, пока парнишка не одумался закрепить бы это протокольчиком. А представитель! … кто-то из родителей при этом был.

– Да нет, я поговорил с ним задушевно так, тет-а-тет. Но адвокат уже здесь. Могу и передопросить.

– Да уж, позаботьтесь о визе адвоката на заявлении подозреваемого, и будем переводить. Сейчас же дам команду оформить… А хорошо было бы, что бы адвокат тут поприсутствовал, при оформлении. Тогда у нас и комар носа не подточит. Вы как закончите, так с адвокатом сюда, в прокуратуру, подъезжайте.


Там же, через несколько минут.


Меня привели в комнату для допросов. Это громкое название – комната, на самом деле это такая же камера, только со столом и двумя табуретками, привинченными к полу.

У окна стоял высокий широкоплечий мужчина, в шикарном костюме, с исключительной, безупречной причёской и, даже на таком расстоянии, от него чувствовался тончайший французский мужской парфюм.

– Задержанный доставлен, – доложил выводной. Доложил, но не собирался уходить.

– Оставьте нас, – сказал мужчина, не оборачиваясь.

Выводной помялся немного у выхода, решая для себя, уходить или нет. И не найдя повода остаться, вышел. Мужчина повернулся и твёрдым, уверенным взглядом стал рассматривать меня.

– Здравствуй, Миша, – и, выждав небольшую паузу, добавил: – Михаил Владимирович Петров, – сказал он, как бы пробуя моё имя и фамилию на ощупь.

– Здравствуйте.

Я тоже с любопытством рассматривал моего собеседника.

Мужчина, в возрасте примерно пятидесяти-пятидесяти пяти лет, очень красив, даже для своих лет, ухоженный, я бы даже сказал холёный, но не отталкивающий, а наоборот, магнитно-притягательный. Его лицо кого-то мне очень напоминало. Кого-то очень близкого и хорошо знакомого. Но кто это, я никак не мог вспомнить, и даже память реципиента упрямо молчала.

Мужчина упорно рассматривал меня. И тут память реципиента прорезалась: – «Это же Верховцев старший, кажется Сергей…, ой! не помню! Память подсказывает: дядя Серёжа, отец Светы и Алины. Но не обращаться же мне к нему вот так! Ага! Он адвокат! Мой адвокат. Ну, конечно же, спасибо Алиночка!»

– Я твой адвокат, – заговорил дядя Серёжа. – Меня зовут Сергей Сергеевич, это если ты меня не помнишь.

Я отрицательно покачал головой.

– Здравствуйте. Помню, но вот отчества я и не знал.

– Ну, не удивительно. Последний раз мы с тобой вот так близко-близко виделись, пожалуй, лет пять-шесть назад. Для начала расставим все точки над „i”.

И адвокат достал из портфеля небольшой, тонкий деревянный прутик или сучок, покрытый коричневыми пятнами. Я тут же узнал, это тот самый сучок, который я извлёк из ноги Светланы. Моему удивлению не было предела.

– Алина это сохранила и передала мне. И не только это… Но и рассказала, что было после…

Теперь я понял, что имел ввиду адвокат Верховцев, когда предложил расставить все точки над „i”.

– И о ваших отношениях, тоже…, – продолжал Сергей Сергеевич. – Я как отец не одобряю, но как мужчина, я тебя понимаю.

Он в упор и внимательно смотрел на мою реакцию. А я, скорее всего, выглядел, заинтересовано, но внутри у меня бушевало множество разноречивых чувств. Оправдываться или, что-либо говорить, было бессмысленно.

– Я понимаю, что от такой девушки сложно отказаться. Да пожалуй, не возможно. Но, в отличии от женщин, мужчина должен иметь холодный ум и быть ответственным. Подумай над этим, – сказал адвокат и замолчал.

– Я думал, долго думал, – тихо начал я. – И я прекрасно понимаю, что так дальше не должно быть. Но я всегда поступаю по принципу: «девочек обижать нельзя». Когда мы встретились, Алина была в удручающем состоянии. У неё была длительная, стойкая депрессия. Я не оправдываюсь и не ставлю это себе в заслугу, но так получилось, что наши отношения вывели вашу дочь из этого состояния. А рвать отношения по живому я не могу. Вот это как раз, было бы безответственно. Я думаю, что со временем, Алина, тоже осознает бесперспективность наших отношений, и сама примет нужное, правильное решение.

По мере того как я это говорил, у отца Алины, округлялись глаза, и как мне показалось, даже челюсть отвисла от удивления. Он не ожидал такой рассудительности от парня в пятнадцать лет. Но, что значит адвокат, он быстро справился с эмоциями и, как человек внутренне дисциплинированный, заговорил ровным уверенным тоном:

– Хорошо. Взаимоотношения мы выяснили. Теперь о делах…

Я жестом прервал его. Показал пальцем на стены, покрутил пальцем вокруг и показал на ухо. Он понимающе кивнул, но заговорил опять.

– И так о делах. Вы Петров Михаил Владимирович. Я ваш адвокат: Верховцев Сергей Сергеевич. Как вас тут содержали, жалобы, просьбы, пожелания есть…

Пока он говорил, одновременно извлёк из портфеля несколько листов бумаги, шариковые ручки и пару карандашей.

– Спасибо, всё нормально. Жалоб на содержание нет.

Я взял листок бумаги и ручку, и написал:

«Здесь везде установлены прослушивающие устройства. Из этой комнаты прослушка ведёт в кабинет Швайнина. В других местах, слушают только там, где есть телефон. Для выхода прослушки используется городская телефонная сеть. Точно такая же прослушка установлена в здании прокуратуры. Установкой занимались неизвестные люди или неизвестная организация, под видом ремонта или модернизации сигнализации. Прикрывал их работу майор Швайнин, когда временно замещал должность начальника отдела вневедомственной охраны. Куда ведут эти провода, даже он не знает. Он только попросил, что бы выход прослушки вывели к нему в кабинет, на специальный телефон. Этот телефон спрятан в книжном шкафу, за книгами и папками, третья полка снизу».

Пока я писал, адвокат, что-то говорил. Но это был лишь пустой трёп. Я передал ему листок, и он начал читать. И, что бы не возникло какой-то паузы, стал рассказывать я. Тоже просто трёп, о том, что в одиночной камере холодно, о „доброжелательности” сидельцев… Потом он написал мне:

«Откуда ты всё это знаешь?»

Дальнейшую нашу акустическую болтовню воспроизводить не буду. Вот то, что мы писали друг другу.

«Это долго, и не интересно рассказывать. Лучше вы сами потом увидите».

«Теперь по делу. Ты давал какие-то показания. Ты, что-то подписывал».

«Да я написал им заявление. Не удивляйтесь, текст был такой: (и я воспроизвёл своё заявление). Можете посмеяться здесь, но прошу вас, когда будете читать это в его присутствии, сделайте максимально серьёзное лицо. Так надо».

Сергей Сергеевич, очень долго, но почти беззвучно смеялся, а потом написал:

«Он, что идиот?»

«Нет. Это просто гипноз».

После этого адвокат на меня так посмотрел…

– А с Алиной это не… – недоверчиво попытался спросить он.

– Уверяю вас, я только здесь и сейчас попробовал это сделать. И у меня получилось. Честное слово.

И дальше написал:

«С начала, потренировался на „зеках”. А потом на Швайне».

Дал прочитать, и продолжил писать:

«Нам надо, каким-то образом, вместе, попасть в кабинет Швайна. Я там припрятал, кое-что. Надо забрать. Сам я вынести не мог. Заметят. А вы сможете. Вас обыскивать не будут. Не посмеют».

«Это легко. Напросимся подписать твоё сочинение».

При этом адвокат продолжал ещё посмеиваться.

«Когда зайдём в кабинет, постарайтесь под любым предлогом на пару минут выйти. Я не знаю, как мой гипноз будет действовать на вас. Когда я практиковался в камере на „зеках”, то на мои команды реагировали все присутствующие, без исключения».

– Я понял, – сказал адвокат.

Сергей Сергеевич собрал все бумажки, где мы писали, разорвал их на мелкие клочки и рассовал по разным карманам.

– Конвойный, охрана, – позвал он, – мы закончили.


Через полчаса меня привели в кабинет Швайнина. То, что там было, можно описать в нескольких словах, без подробностей.

Привели, зашёл, адвокат был уже там. Он попросился на пару минут (но нужде). Я перевёл Мента в ступор. Сергей Сергеевич вернулся через пять минут и сам чуть не остолбенел. Сидит Швайнин, смотрит не моргая в стенку, и ни на что не реагирует. Я достал из-за деревянной тумбы прикрывающей батарею спрятанные там папки. Адвокат, как посмотрел в них, так чуть в обморок не упал. Во всяком случае, уж очень он побледнел.

– Это ты их туда спрятал, – спросил он.

– Да.

– Зачем?

– Эти материалы он приготовил, чтобы спрятать в своём тайнике.

– Не понял…, что за тайник такой? И зачем ему эти материалы.

– А вы посмотрите, почитайте…

Адвокат сел и зачитался. Там было десятка два незавершённых, но достаточных, для передачи в суд дел по растратам, припискам и подлогам. Короче, экономические грешки и должностные преступления чиновников и партийных боссов. Например: (вот самые простые и безобидные дела…) – директор Химкинского горпищеторга через ряд махинаций списал новенькую «Волгу» и выкупил её по цене металлолома; – начальник гор ГАИ исключил из списка разыскиваемых, семь автомобилей и выдал на них транзитные номера, получатели: лица, преимущественно, с грузинскими фамилиями; – второй секретарь горкома партии, товарищ Дымбович, ещё будучи начальником административно-хозяйственного отдела горкома, по документам, произвёл ремонт служебной дачи, а фактически, за счёт горкома, построил в другом месте свою личную дачу. Ну и, конечно же, там была папка с делом Ленкина и Дымбовича, ту, что поначалу завели его опера. Это я её туда спрятал, на всякий случай, чтобы невзначай не пропала.

– Давай сделаем так, – сказал адвокат, и достал из портфеля маленький портативный фотоаппарат. – Эти папки я сейчас пересниму, и мы спрячем их обратно за батарею, а папку с делом Ленкина и Дымбовича я заберу с собой. Спрятанные материалы к уголовным делам, по преступлениям чиновников, для самого Швайнина представляют бóльшую угрозу, чем если бы они были у меня, или у него. Потому что, если тут, за батареей, эти материалы найдут: или те…, или те…, ему сделают…, – и адвокат показал жест, как будто кого-то душат.

– А то, что такие материалы существуют, будет зафиксировано у меня здесь, – он показал на фотоаппарат.

Потом, он посмотрел на сидящего неподвижно Швайнина…

– И долго он будет так сидеть…

– Не знаю, не проверял. Но я могу вернуть его обратно.

– Давай…

– Тогда, выйдите. Минут на пять.

Через пять минут Мент сидел за своим столом, вполне вменяемый. Он просто выпал на какое-то время из действительности, а теперь вернулся.

– Ну, приступим, – сказал он с самодовольной рожей, когда в кабинет вошёл адвокат.

– Пожалуй, да, – ответил адвокат.

Мент достал новую папку с делом по убийству дворника и протянул адвокату. Эту, новую папку, завёл, а точнее, фальсифицировал сам Швайнин, собственноручно. Сергей Сергеевич раскрыл её и сделал вид, что сосредоточенно читает.

– Это вы написали, – с показной серьёзностью спросил он у меня.

– Да, я.

– Вы понимаете, что это очень серьёзное заявление. И могут наступить последствия, вплоть до уголовного наказания.

– Да-а-а?… Но, я же несовершеннолетний…, мне ничего не будет, – я разыграл удивление и непонимание ответственности.

– Ну, тогда мне ничего не остаётся, как завизировать показания моего подзащитного.

И адвокат сделал на заявлении соответствующую надпись, расписался и приложил свою личную печать.

Как только он это сделал, Мент выхватил у него папку, захлопнул и с дурацкой улыбочкой, сказал:

– Замечательно! А теперь, Сергей Сергеевич, поехали в прокуратуру. Завершим окончательно наше дело и разойдёмся, так сказать, пожав друг другу руки.

– Не возражаю, Максим Павлович, – ответил адвокат.


3 февраля 1975 г., 12:00.

Московская обл., г. Химки, угол ул. Победы и пр. Мира.


К ближайшему телефону-автомату Следак бежал со всех ног. Ему так хотелось похвастаться своей удачей: – он нашёл ту самую девушку…

Опустил монетку, набрал знакомый номер.

– Алло! Сусанна Романовна, я нашёл её. Я её вычислил! – прокричал от нетерпения Вениамин.

– Вениамин! Возьмите себя в руки, и говорите спокойно. И так, я вас слушаю…

– Сусанна Романовна, это Света, Света Верховцева. Это она тогда была с нашим подозреваемым.

– Верховцева? – осипшим в один момент голосом, спросила судья. – Точно?

– Да, да!

– Ты кому-нибудь, об этом говорил?

– Нет! Я только-что узнал. Вот вам первой говорю.

– Значит, слушай сюда! Ты забудешь, что ты узнал. Ты забудешь, что мне говорил. И вообще, ты этим делом больше не занимаешься, если хочешь дожить до завтрашнего утра. Ты меня понял.

– Не-е-е… совсем…

На Веника, как будто выплеснули чан холодной воды. Он недоумевал, он был растерян, ошарашен…

– Всё Веник, заткнись. Иди к себе в прокуратуру, займись своими делами, и сегодня больше ни во что не лезь, и не показывайся даже. Это ты понял?!

– Да! Понял…


3 февраля 1975 года, 13:00.

Московская обл., г. Химки, ул. Маяковского, д. 30.


В кабинет прокурора города вошли двое, майор Швайнин и адвокат Верховцев.

– Здравствуйте, Роман Александрович, – поздоровался адвокат.

– Сергей Сергеевич! Вот уж не ожидал, – прокурор встал со своего места и, раскрывши руки, направился к адвокату.

– Нет, нет Роман Александрович, лобызаться не будем, мы же не члены ЦК. И тем более я по делу.

– Скажите-ка! Вот это да! – прокурор сделал вид, что не знает, кто у подозреваемого адвокат. – Тогда приступим. Максим Павлович, вы принесли…

Мент протянул прокурору города папку с моим делом.

Прокурор сел к себе за стол…

– Присаживайтесь, пожалуйста, товарищи. А я пока ознакомлюсь, – сказал он, и погрузился в изучение материалов дела…

ШОК! У прокурора наступил шок, когда он прочитал моё заявление. Он медленно поднял глаза на Мента, открыл рот, что бы хоть, что-то сказать, но не мог…

Мент, глядя на прокурора, потянулся за папкой, повернул её к себе и стал читать. Через минуту его серое лицо смотрело на адвоката.

– Вы это читали? – хриплым, дребезжащим голосом спросил он адвоката.

– Конечно! Вы же видите там мою визу и печать, да и ваша подпись там имеется.

– Что это такое! – заорал прокурор и подскочил со своего места. – Я вас двоих спрашиваю. Что за балаган вы здесь устроили. Оба!

– Я! – удивлённо и недоумённо спросил Сергей Сергеевич. – А я то тут причём. Я всего лишь адвокат. Я слежу за соблюдением прав моего подзащитного. И как адвокат Михаила Петрова, прошу присоединить к делу вот эту справку.

– А это ещё, что, – спросил прокурор.

– Эту справку выдал местный участковый, капитан Тимофеев. В ней говориться, что с 23:00 10 января, до 9:00 11 января сего года, гражданин Мухортов, находился в опорном пункте милиции в качестве задержанного за нахождение в общественном месте в нетрезвом виде. О чём имеется соответствующая запись в журнале учёта административных правонарушений. Так, что гражданин Мухортов никак не мог находиться в это же время на месте преступления, которое вменяют моему подзащитному.

Прокурор повернул свой испепеляющий взор на Швайнина.

А Мент, уже мысленно, дорисовывал картину предстоящего…

– «Это хорошо, что я додумался не подшивать показания этого пацана в реальную папку с делом об убийстве, а выделил в отдельное производство. Уничтожить её просто так теперь не получится. Зарегистрирована по всем правилам. А эту, новую папку, просто закрою, в связи с не подтвердившимися фактами и обстоятельствами дела, и сдам в архив. А вот если бы подшил…, то смеялись бы все надо мной ещё очень и очень долго», – так думал Швайнин, обливаясь холодным потом.

– Я надеюсь, вы убедились в необоснованности ваших подозрений в отношении Михаила, – снова заговорил адвокат. – Роман Александрович, с вас постановление об освобождении из-под стражи…

– Сергей Сергеевич, – вкрадчиво заговорил прокурор, обращаясь к адвокату, но его взгляд скользнул по Менту и он замолчал…

– Максим Павлович, оставьте нас, пожалуйста.

Мент, обречённо, как побитая собака, медленно побрёл из кабинета. И, как только за ним закрылась дверь, прокурор заговорил:

– Сергей Сергеевич, вы знаете какие силы подключены к делу об убийстве в парке. Вы понимаете, что будет, если узнают о вашей роли в этом расследовании.

– А вы знаете, какие силы возбудятся, из-за ваших необоснованных обвинений Петрова…

Прокурор дёрнулся и напрягся.

– Кто?… – прошептал он.

– Даже подумать страшно… Вы же знаете какого уровня у меня клиенты, – загадочно произнёс адвокат. – А теперь планка на столько высока…

Адвокат посмотрел на потолок, закатив глаза вверх.

– Я могу сослаться на вас, – почти заискивающе спросил прокурор. – Ну, если меня спросят…

– Можете, – твёрдо и уверенно сказал адвокат.

Прокурор подошёл к столу и снял трубку внутреннего телефона.

– Надя, заполни бланк постановления об освобождении… Петрова.

– …

– Да, да! ОБ ОСВОБОЖДЕНИИ… Петрова… – прокурор, интонацией, голосом, выделил слово «об освобождении». Он понимал, что от него такого не ждут, ведь его помощница Надя, тоже здесь работает по настоятельной рекомендации Ленкиной.

– … – сказала по телефону Надя, от чего прокурор поморщился как от, чего-то гадкого и тухлого.

– Да я знаю… – раздражённо сказал он.

– …

– Моё решение. Я так решил. Всё!


Как только кабинет прокурора города покинул Сергей Сергеевич, туда тут же ворвался Вениамин, взмыленный и возбуждённый.

– Роман Александрович! Роман Александрович! Я нашёл её…

– Кого? – раздражённо и морщась спросил прокурор.

– Ну, ту… Что эти… Того… хотели. Так может мы… возбудим?

– Довозбуждался уже! Иди ты… сам знаешь… куда.

Следак, с низко опущенной головой, стал медленно поворачиваться, чтобы уйти…

– Хотя… Постой. Можешь оформлять, только по-тихому, без лишней огласки. И всё делай сам, лично. Иди…

Следак, вдохновлённый последним решением, направился к выходу.

– Постой, – остановил его прокурор. – Кто она… назови.

– А! Эта… дочь Верховцева… Светлана Верховцева.

– Аристархов! Ты сума сошёл! Не смей!… Не смей возбуждаться! И забудь сюда дорогу. Всё, иди.


3 февраля 1975 года, 13:20.

Московская обл., г. Химки, ул. Маяковского, д. 30.


Совершенно неожиданно для обитателей кабинета номер четырнадцать, туда вошёл прокурор города, Роман Александрович. Не самый худший, но и не самый лучший начальник. Не самый худший, потому-что делает вид, что ничего не знает о взаимоотношениях своих подчинённых, и особо не вмешивается в их повседневную работу. Не самый лучший, потому-что, не руководит повседневной работой своих подчинённых и не замечает, и не пресекает внутренние конфликты. Взаимоисключающие качества? – Да! То есть – руководитель он никакой. Удобный всем, но только не для дела.

Прокурор вошёл в кабинет и оба его обитателя встали, отдавая дань уважения его должности, даже не взирая на то, что одна из его подчинённых – женщина, молодая девушка. Я говорю об Алине.

– Здравствуйте, товарищи. Сидите, сидите, Алиночка. Вы всё же девушка, вам, в такие моменты допускается не вставать, – заговорил первым прокурор. – Никита Леонидович, – обратился он к соседу Алины по кабинету, – вы сегодня, случайно, у дежурного сводку за тридцать первое января не брали?

– Нет! – Никита Леонидович с удивлением ответил прокурору. Он с Алиной недоумённо переглянулся.

– Никита Леонидович, сходите, пожалуйста, в статотдел и запросите повторно эту сводку. Не могу найти, кто бы мог её взять.

Сосед по кабинету быстро сообразил, что его вежливо просят удалиться. И сводка тут не при чём.

– Да, конечно же, сейчас закажу, – сказал он и, собрав несколько бумаг, спрятав их в сейф, вышел из кабинета.

Прокурор немного повременил, посмотрел на закрытую дверь и, удобно расположившись в кресле Никиты, обратился к Алине:

– Алина Сергеевна, только что у меня был ваш отец.

Как только прокурор появился в кабинете, Алина с трудом сдерживала горячую волну нетерпения. Ведь она прекрасно знала, зачем её отец приходил к прокурору города.

– Вы не удивляйтесь, пожалуйста, но я, некоторым образом, знаю о ваших личных мотивах… И хотел бы…, как это сказать, … короче, с вашей сестрой всё в порядке?

– Да!? – удивлённо и настороженно сказала Алина.

– Точно? – прокурор внимательно посмотрел на реакцию девушки.

– Да… Во всяком случае, утром так было. А что случилось?

– Сегодня…, ничего.

Прокурор внимательно смотрел на реакцию, но ничего не понимал. Нетерпение и заинтересованность Алины он видел, но реакция на вопрос о сестре был странный. Как будто Алина ожидала совершенно другого.

– Алина, мы как будто говорим об одном и том же, но на разных языках. Может мы найдём взаимопонимание.

– Роман Александрович, а давайте начнём с конца. Отец приходил, вы разговаривали, и… чем закончилось…?

– Ну, – прокурор набрал воздух в лёгкие, шумно выдохнул, и продолжил: – поговорили… Я подписал постановление об освобождении. Ваш отец его забрал. С тем и расстались.

Выдох облегчения вырвался из уст девушки, и она расслабилась, сидя в своём кресле.

– Теперь ваша очередь. Введите старика в курс дела. А то, не хорошо получается, я прокурор города, а о сути дела узнаю самым последним.

Блаженная улыбка не сходила с лица девушки, и она начала:

– Миша, Михаил Петров, учится с моей Светланой в одном классе, а дружат они с самого-самого детства. Да и семьи наши давно знакомы. Вечером, тридцать первого января, Миша на улице вступился за одну девушку и отбил её от хулиганов.

Алина не успела договорить, как прокурор торопливо спросил:

– Так это он не вашу сестру защищал?

– Нет, конечно. А с чего вы взяли, что это была Светка, – Алина расплылась в откровенной улыбке. Теперь она поняла причину недоумения и недопонимания.

– Ладно. Продолжайте, пожалуйста.

– А продолжать нечего. Он был один против четырёх подонков, слегка помял им рожи, и сдал в милицию.

– А почему он скрыл, что там была девушка. И, если это не ваша сестра, то кто же?

– Да потому, что он рыцарь, истинный РЫЦАРЬ! – выпалила Алина возбуждённо и восхищённо.

Прокурор задумался…

– Не понимаю… – медленно сказал он.

– А вам, мужчинам, и не понять… Для вас, мужчин, подобные стычки это честь и доблесть. А для девушки, всё с точностью до наоборот.

Прокурор задумался, осмысливая услышанное…

– Роман Александрович, – после небольшой паузы продолжила Алина. – У меня отгул есть, за дежурство в выходные. Я тут заявление на сегодня написала, – и она протянула листок с красивым, аккуратным, каллиграфическим почерком.

– Алиночка! Идите домой, – прокурор взял из рук девушки заявление и разорвал его. – Просто идите домой, я вас отпускаю. А будут спрашивать, скажите, что выполняете моё поручение. Идите! У вас сегодня дома праздник.

Алина от радости аж подскочила к прокурору и чуть не расцеловала его. Но вовремя опомнилась и только, на радости слегка потрепала его за плечи.

– Спасибо! Спасибо, Роман Александрович!

– Алина! Что за фамильярности.

– Ой! простите! Я от радости…


3 февраля 1975 г., 13:40.

Московская обл., г. Химки, ул. Гоголя, д. 6, ОВД.


Из прокуратуры к ОВД Алина неслась, летела как на крыльях, позабыв о своей чопорности и степенности. «Несусь как девчонка, – подумала Алина. – Пусть, пусть как девчонка… Пусть-пусть-пусть… Лишь бы Мишка был свободен». Подбегая к ОВД, Алиночка увидела хорошо раскатанную, длинную „покатушку”, оттолкнулась и, легко, как в детстве, проехалась на ней. Ой! Какое это радостное, ни с чем не сравнимое чувство свободного скольжения, как чувство полёта…

О-па! Машина отца! А рядом с машиной стоит Лидочка, Мишина мама. Стоит и сосредоточенно смотрит на выход из ОВД.

– Здравствуй Лида, давно ждёшь, – поздоровалась Алина.

– Ай! Алиночка, дорогая, здравствуй! – мама искренне обрадовалась Алине.

Обе женщины символически чмокнулись, как лучшие подружки.

– Ждём, – мама констатировала своё состояние и сосредоточенно стала смотреть на дверь ОВД.

С моим освобождением Швайнин не торопился. Он, до невозможности, забюрократизировал всю процедуру и по любому поводу откладывал очередной шаг. Но Сергей Сергеевич, не был бы супер адвокатом, если бы не знал все „крючки и уловки” ментов. Не прошло и часа, как я вышел из ОВД.

СОЛНЦЕ! Яркое зимнее Солнце ласковыми лучами встретило меня, ослепило и пригрело. От него я зажмурился и невольно прикрылся рукой. Ни облачка, ни ветринки. Чистый морозный воздух ворвался в мои лёгкие. Я вдохнул полной грудью и в этот момент увидел, рассмотрел, сквозь яркие лучи заходящего Солнца, две родные женские фигуры. Мама и Алина. Ах!, до чего же они похожи. Одинакового роста, с одинаковыми стройными фигурами, одинаково шикарно одетые, (в соболиных шубах), мои дорогие, мои родные, мои любимые женщины.

И тут, эти две женщины, как спортсменки, с высокого старта рванули ко мне. Раз, два, три…, мама слева, Алина справа, подскочили и прыгнули мне в руки. Я приподнял их за талии, и…. Закружи-и-ил!... Закружи-и-ил!... Закружи-и-ил!

– Силён… малыш!, – услышал я голос Сергей Сергеевича сзади. – Двоих, и сразу…

Я остановил кружение, но тут начались поцелуи. Мама прижалась губами к левой щеке, а Алина бесцеремонно завладела моими губами. Молодость победила. Маме пришлось отлипнуть и терпеливо ждать своей очереди. А Алина разошлась не на шутку. Её нежные и пухленькие губки, и присасывались, и разминали, а проказник язычок, так и норовил проникнуть внутрь. Я на секундочку оторвался, что бы сказать:

– Алиночка, на нас смотрят…

– Да пусть… Они уже знают…

– Что…

– Всё… Всё-всё-всё!, – скороговоркой проговорила Алина и продолжила целоваться, прижимаясь ко мне всем телом.

«Офигеть!», – только и подумал я.

Пришлось немного приложить силу…, и оторваться от приятного, а то может случиться „Казус!”

– И мама?

– Чья, моя или твоя? Хи-хи…

– Ну… – я скосил глаза на маму.

Алина приблизилась к моему уху и прошептала:

– Обе.

Разрядил обстановку отец Алины:

– Девушки! Вы не замёрзли, ожидая нас. Может домой поедем, а то так чаю хочется… или чего покрепче…

Дома, я первым делом полез в ванну, отмываться и откисать, впервые за двое суток. С Алиной и её отцом распрощались у дома, но не на долго. Алиночка обещала: – «Я только на минуточку, я только переоденусь…». Но её переодевание затянулось на час. За это время я успел: и помыться, и слопать две порции бабушкиного борща, и полную тарелку жареной картошки с парочкой котлет.

Звонок в дверь…, на пороге Алиночка и Сергей Сергеевич, с тортиком и бутылочкой муската «Loel Muscat Amber». Как сейчас помню этот мускат, когда в 1983 году я, Алексей, принёс такую же бутылку (с ангелочком) на день рожденья моей одноклассницы. И это было моё первое спиртное, в той, моей жизни. И было мне тогда ровно столько же, сколько сейчас Мишке. Вот Парадокс!… А ещё Вселенную спасать…

Вечер удался… Мама светилась счастьем, бабушка утихомиривала пережитые волнения изобилием кулинарных изделий, Алина, отбросив всякие стеснения совершенно откровенно жалась ко мне, и при всякой возможности норовила поцеловаться, а Сергей Сергеевич, с наслаждением и чувством исполненного долга смаковал сладкое вино.

Первый, риторическим вопросом: – «Что дальше?», задался Сергей Сергеевич.

– Я, в принципе, собиралась заявление „за свой счёт” подать, – заговорила мама. – С дирекцией ещё вчера созвонилась, и там не возражали. Но они сказали, что могут на короткий маршрут перевести. Не хочу на короткий. На коротком мотаешься через день, отдохнуть не успеваешь. Так что мне сегодня к десяти на работу.

– Лидия Сергеевна! Я в полном вашем распоряжении! – оживился отец Алины. – Доставлю прямо к вагону, в лучшем виде.

Я сидел на диване, вытянув ноги, развалившись во всю свою длину, а рядом со мной, прижавшись ко мне всем телом, и поджав под себя ножки, сидела Алиночка. Овладела мной, как своей собственностью.

– Ты смотри! Папочка запал на твою маму! Уже клеиться начинает, – прошептала мне, тихо-тихо, моя любимая.

– Лида, так ты сейчас на работу? – спросила она мою маму.

Ещё раньше, в течении вечера, я заметил, что мама и Алина за эти дни так сблизились, что обращались друг с дружкой, как близкие подруги, на „Ты”. Да и разница в возрасте у них не такая большая, всего-то десять лет.

– Да! Если Мишанька отпустит…

– Отпустит-отпустит…, – и Алина подхватилась, увлекая маму за собой в другую комнату: «пошептаться!».

Вернулись они не скоро, минут через двадцать: Алина, счастливая и удовлетворённая, как кошка, объевшаяся сметаны, а мама – удивлённо озадаченная. Она как-то странно смотрела, то на меня, то на Алину.

– Сегодня ночуешь у меня, – шепнула мне девушка.

Теперь, удивлённо озадаченный вид был у меня.

3 февраля 1975 года, 23:50.

Московская обл