Владимир Шинкарев
Максим и Федор. Избранные сочинения

Азбука. Голоса

В оформлении книги использованы живописные произведения Владимира Шинкарева

© В. Н. Шинкарев, текст, иллюстрации, 2024

© Оформление. ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2024 Издательство Азбука®

Максим и Федор
Вещь в трех частях

Как и все, что я делаю, посвящается Игорю Константинову

Все казалось ему странным в этом мире, созданном как будто для быстрой насмешливой игры. Но эта нарочная игра затянулась надолго, на вечность, и смеяться уже никто не хочет, не может…

…Внутри бедных существ есть чувство их другого, счастливого назначения, необходимого и непременного, – зачем же они так тяготятся и ждут чего-то?

А. Платонов

Часть первая

Мысли
(афоризмы, максимы, федоры)

* * *

Один Максим отрицал величие философии марксизма, однако, когда его вызвали куда надо, отрицал там свое отрицание, убедившись тем самым в справедливости закона отрицания отрицания.

* * *

Максим презирал безграмотность и невысокие интеллектуальные данные своего друга Федора и любил подчеркнуть, что они друг с другом полная противоположность. Нередко на этой почве между ними разворачивалась ругань и даже драка. Как-то раз, крепко вломив Федору, Максим с удовлетворением отметил, что овладел законом единства и борьбы противоположностей.

* * *

Знакомый Максима Петр (о нем подробнее речь впереди) с детства испытывал непреодолимую тягу к самоубийству. Идя по мосту, он нередко не выдерживал искушения покончить счеты с жизнью – бросался вниз… Остальную часть пути одумавшийся Петр преодолевал вплавь.

Суицидальные настроения, обуревавшие впечатлительного юношу, помогли ему приобрести отличную закалку и данные спортсмена-разрядника.

Максим, комментируя это дело, с благодарностью отозвался о законе перехода количества в качество, которым не стоит брезговать.

* * *

Вскоре Максим с такой силой овладел философией марксизма, что мог без труда изобретать новые непреложные законы развития человеческого общества.

Так, глядя на своего друга Федора, да и просто так, допивая вторую бутылку портвейна, Максим часто говорил: «Одинаковое одинаковому рознь!»

* * *

У Максима было много сильных мыслей, даже трудно специально выделить. Так, например, его часто посещала необыкновенной силы мысль: «Где занять четвертной?»

* * *

Случалось, что и Федор мог кое-чему научить Максима. Так, однажды Максим дал Федору почитать одну книгу (из тех, о которых лучше не разговаривать с малознакомыми людьми). Федор пошел на бульвар почитать, однако замечтался, попил пива – да и не заметил, как посеял книгу.

– А где книга? – осведомился Максим вечером.

– Посеял, – отвечал Федор.

Максим осыпал Федора бранью, однако последний, не сплошав, спросил:

– А что, книга была хороша?

Максим в ответ лишь заскрежетал зубами. Тогда Федор продекламировал строки Некрасова:

Сейте разумное, доброе, вечное! Сейте! Спасибо вам скажет сердечное Русский народ!

Максим, не зная, как возразить, лишь скрежетал зубами.

* * *

На алтарь мысли Максим мог положить все, даже предметы первой необходимости.

Однажды он сказал:

– Когда я думаю, что пиво состоит из атомов, мне не хочется его пить.

* * *

Знакомый Максима Петр любил рассуждать в том смысле, что человеку все доступно и прочая.

Максим, хмуро прослушав эти рассуждения, подобно баснописцу Эзопу, молвил:

– Тогда выпей из дуршлага! – И, хлопнув дверью, вышел.

* * *

Заметив, что Максим пьет не закусывая, Федор осведомился, не объясняется ли это тем, что Максим вспомнил о молекулярной и атомарной структуре закуски.

Максим гордо помотал головой и сказал:

– Кто не работает – тот не ест!

* * *

Вот какая реплика приписывается Максиму, хоть это и недостоверно.

Федор с похмелья начинал нескончаемый рассказ про исчезнувших собутыльников, или про то время, когда он учился в школе, или про какие-то деревни. Федор рассказывал бессвязно, надолго замолкая, иногда минут на пять, ограничиваясь одними междометиями или жестами. Петр если не выходил сразу, то мучился, скучал, слонялся по комнате, перебивая Федора своими эскапистскими романтическими байками.

Максим, заметив неприязнь Петра к рассказам Федора, сказал:

– Даже о литературном произведении нельзя судить по содержащимся в нем словам.

Сад камней
(хокку, танки, бронетранспортеры)

* * *

Идет Максим по тропке между круч.
Но, поравнявшись с сакурой,
Застыл, глотая слезы.

* * *

Проснулся Федор с сильного похмелья —
Лежит в саду японском под сакурой
И плачет, сам не зная, как сюда попал.

* * *

К станции электрички,
Шатаясь, Федор подходит.
Головою тряся,
На расписание смотрит:
Микаса, Касуга, Киото,
Авадза, Инамидзума
И дальняя бухта Таго.
Что ж? С таким же отчаяньем
Смотрел он и раньше и видел:
Рябово, Ржевка, Грива,
Пискаревка, Всеволожск
И дальняя Петрокрепость.
Ледяные злые перроны.

* * *

Подбитым лебедем упал на куст сакуры Федор,
Когда Максим ему вломил промеж ушей.

* * *

Максим по тропке шел.
Навстречу Федор.
Максим его столкнул.
– Ты что толкаешься? —
Вскричал с обидой Федор.
– А что ты прешь как танк? —
ему Максим в ответ спокойно.

* * *

Феномен чоканья желая изучить,
Максим и Федор взяли жбан саке.
И день и ночь работали упорно.
Наутро встали —
В голове как бронетранспортер.

* * *

В саду камней сидел часами Федор,
Максима ожидая.
Максим по лавкам бегал за саке.

* * *

Максим стоял с поднятым пальцем.
Федор ржал.
Так оба овладели дзен-буддизмом.

* * *

Японский друг принес кувшин саке
Максиму с Федором с учтивою улыбкой.
Для закуси велел сакуры принести.
А те, японским языком владея не изрядно,
Ему несут не сакуру, но куру.

* * *

Японский быт вполне освоил Федор.
И если раньше на кровати спал,
То после трапезы с японскими друзьями
Валился прямо на циновку,
Не в силах до кровати доползти.

* * *

В тень сакуры присел, мечтая, Федор,
И, том Рансэцу пред собой раскрыв,
Достал махры и вырвал лист на самокрутку.
Картинок не найдя, отбросил том
И погрузился в самосозерцанье.

* * *

Склон Фудзи выползает из тумана.
Максим и Федор по нему идут.
Обнявшись, головы клонят друг к другу…
Эх, Хокусая б счас сюда!

* * *

Как брызги пены над ручьем —
вишневый цвет.
На тонком мостике сидят Максим и Федор.
И изумрудной яшмою меж ними блещет —
Бутылка в фокусе струящихся лучей.
Счастливая весенняя прохлада.

* * *

Максим ученика Петра работой мучил:
Уборку делать заставлял, сдавать посуду.
Нередко делать харакири заставлял.

* * *

Максим Петра, как мальчика, мог бить
Наследьем классиков.
Ударил в рыло Хокусаем;
Двухтомничком Акутагавы
По хребтине дал.
Японская плясовая
Солнце вышло из-за Фудзи,
По реке поплыли гуси.
Молвил Федору Максим:
– Ну-ка, сбегай в магазин.

* * *

К бутылке Федор жадно приложился —
И враз пустая стала.
Максим не знал – смеяться или плакать.

* * *

Не век скорбеть – восток уже алеет,
Торговый люд по лавкам заспешил.
Вот продавец саке врезной замок снимает.
Зевает, рот ладошкою прикрыв,
И Федор, стоя на крылечке,
Ему кричит: «Банзай! Банзай!»

* * *

В глубоком самосозерцанье Федора застав,
Максим, тревожить друга не желая,
Один все выпил перед сном,
что было в доме.
Проснувшись, он с раскаяньем отметил:
От слез все рукава у Федора мокры.

* * *

Ночь скрыла все.
Прибой шипит во тьме.
Максим, дрожа, на кухне воду пьет.

Туда-обратно
(дзен-буддистские притчи и коаны)

* * *

Как-то утром Максим, будучи в сильном похмелье, сидел, обхватив голову руками и раскачиваясь из стороны в сторону. К нему подошел Федор и обратился с вопросом:

– В чем смысл буддизма?

– Да иди ты в жопу со своим буддизмом! – слабо закричал Максим.

Федор, пораженный, отошел.

* * *

Один юноша, Петр, наслышавшись о философских достижениях тогда еще незнакомого ему Максима, пришел к нему домой и обратился к Федору, которого он по ошибке принял за Максима, с вопросом:

– В чем смысл прихода бодхидхармы с юга?

Подумав немного, Федор спокойно сказал:

– Не знаю.

В это время в разговор вмешался Максим и сказал:

– А пошел ты в жопу со своим бодхисатвой!

Пораженный Петр, славя Максима и Федора, ушел.

* * *

Другой юноша, Василий, услышав от Петра о случившемся, пришел к Максиму и Федору и обратился к последнему с вопросом, не посоветует ли ему тот поступить в монастырь. Федор, разминая папиросу, безмолвствовал.

В разговор вмешался Максим и сказал:

– Да иди ты в жопу!

Просветленный Василий не знал, чей ответ лучше.

* * *

Ученик Василий подарил Федору книгу Дайсэцу Судзуки «Жизнь по дзену». Федор спросил у Максима, как ему поступить с подарком.

– Хоть в сортир вешай, – отвечал Максим.

Просветленный Федор так и поступил.

* * *

Однажды Федор осведомился у Максима:

– В чем смысл дзен-буддизма?

Тот исподлобья глянул на Федора и звезданул его по больному уху.

Федор, не утерпев, ответил ударом в поддыхало. Максим, превозмогая боль, продолжил урок – дал Федору в глаз, сделал ему шмазь и напоследок, когда Федор уже повернулся, чтобы уйти, дал ему поджопник.

Федор вышел.

* * *

Как-то ночью, проснувшись с сильного похмелья, Федор очень захотел пить. Не зажигая света, он вышел на кухню, нащупал на полке бутыль и начал пить. Сделав первый же глоток, он понял, что ошибся, и в бутылке не вода, как он предполагал, а керосин.

Однако Федор с такой силой овладел дзен-буддизмом, что нашел в себе мужество не исправлять ошибку и спокойно допил бутылку до конца.

* * *

Федор, когда бывал пьян, любил поиграть с котом. Однажды утром, проснувшись с сильного похмелья, он обнаружил, что вчера, играючи, засунул кота в бутылку, откуда извлечь последнего нет никакой возможности. Разбивать же бутылку, конечно, жалко.

Однако уроки дзен-буддизма не прошли даром – Федор, не задумываясь, нашел правильное решение и сдал на приемный пункт бутылку вместе с котом.

* * *

Федор, когда испытывал просветление, сильно радовался и кричал. Соседи часто упрекали его за эти крики, а однажды написали заявление в жилконтору. Из жилконторы пришла повестка с приглашением в нарсуд.

Федор осведомился у Максима, что делать с повесткой.

– Хоть задницу вытирай, – был ответ Максима.

Федор так и сделал.

* * *

При входе в дом Максима и Федора лежала деревянная калабаха. Федор, проходя мимо, всякий раз говорил:

– Во! калабаха!

Петр, ученик Максима, однажды вскричал:

– Да что ты каждый раз говоришь? Я давно знаю, что это калабаха!

Шедший рядом Максим поднес кулак к носу Петра и сказал:

– А это видал?

Пораженный Петр все понял и отчалил.

* * *

Петр заметил, что у Федора есть странная привычка: отстояв длинную очередь у пивного ларька, тот в последний момент не берет пиво, а отходит, правда с заметным усилием. Петр заинтересовался, зачем Федор это делает, если через пять минут он все равно возвращается и встает в очередь.

Федор твердо ответил:

– Чтобы творение осталось в вечности, не нужно доводить его до конца.

Петр хлопнул себя по лбу и удалился.

* * *

– Выпей из дуршлага тогда! – молвил Максим в ответ на хвастливые заявления Петра, что человеку, мол, все доступно и прочая.

Пораженный Петр выпил.

* * *

– Что остается делать человеку, которому на шею уже набросили петлю? – осведомился Максим.

– Сакура красива не только в цвету, – с присущим ему изяществом ляпнул Петр.

Василий вместо ответа взял коробок спичек и уронил на пол – но коробки не разбиваются от удара об пол, зато от громыхания проснулся Федор и спросонья забормотал: «А? Где я?.. Что?»

Его ответ Максим, как всегда, признал лучшим.

* * *

Вот случай крайне недостоверный, но не стоит брезговать и такими сведениями о Максиме и Федоре.

Один раз Максим спросил, в чем, по мнению Петра, заключается смысл дзена.

– Дзен, – сказал Петр, любивший сравнения изящные, но недалекие, – это умение разлить два полных стакана водки из одной четвертинки.

– Из пустой, – добавил Василий.

Максим перевел взгляд на Федора.

– И водку не выпить, – молвил Федор.

Максим удовлетворенно кивнул, сказав:

– И в стаканы не разливать.

Максим-моногатари

1

Жил да был один Максим. Один раз он, как говорят, сказал даме, которая работала продавщицей в «Водке – крепкие напитки»:

Бодрящий блеск
Зеленой и красивой травы
Соком забвения стал…
Гадом буду —
Еще за одной приду!

А продавщица в ответ ничего не сказала, только бутылку «Зверобоя» из ящика достала и одной рукой ему подала.

2

Жил-был Максим. Вот как он однажды сказал даме, работавшей продавщицей в «Водке – крепкие напитки»:

Когда бы Клеопатра сама
Моей возлюбленной была,
Навряд ли столько огненного жару
Я получал из рук ее,
Сколь ты небрежным взмахом мне даешь.

А продавщица в ответ: бутылку обтерла и перед Максимом на прилавок поставила, но ничего не сказала – может, не поняла или плохо расслышала, не знаю.

3

Жил-был кавалер по имени Максим. Случилось однажды ему так сказать продавщице в винном отделе «Гастронома»:

Потрясающе стремительные
Бегут дни нашей жизни,
Подобно току в электропроводах.
Не ты ли, красавица, столб,
Что тот провод над землей вздымает?

Может, и ответила бы ему что-нибудь та дама, но не случилось этого, потому что другой кавалер, по имени Петр, оказавшийся тут, так поспешил молвить, наверняка на то основания имея:

Это верно ты сказал
Про потрясающе стремительные дни,
Подобные току в проводах,
Которые опору вот в таких столбах
                                                   имеют.
Без опоры и провод порвется.

И, так славя и воспевая эту даму, оба кавалера, однако, ту даму оставили, не дождавшись от нее ответа, и из магазина быстро пошли домой.

4

Жили три кавалера. Первый кавалер носил имя Максим. Второй кавалер носил имя Федор. Третий кавалер носил имя Петр. Один раз кавалер Петр вскочил из-за стола, за которым все трое сидели, обмотал шарф вокруг шеи и груди и быстро пошел в «Гастроном», чтобы увидеться, видно, с дамой, которая работала продавщицей в винном отделе. И, увидев, что «Гастроном» открыт и дама та за прилавком стоит, задышал сильно и так сказал (вот как умели сказать молодые люди в те времена!):

Да! Не зря Максим сказал
Про потрясающие дни нашей жизни,
Про столбы и гудящие провода,
Вторящие гулу земли,
И еще выше звенят облака…

Дама ничего не ответила, видно не почувствовала, что Петр хотел объяснить про счастливую невозможность держать жизнь в кулаке.

5

Известный кавалер Федор шел по двору на встречу с дамой, пошатнулся, ступил в нечистоты и про то сложил:

Шел на свиданку,
А попал в говнище.

6

Жили-поживали не так давно Максим и Петр. Случилось так, что оба эти кавалера стояли в очереди у пивного ларька, и один из них, а именно Петр, о жизни непутевой заскорбел, что ли, не знаю, или слишком не понравился ему тот двор, где ларек стоял, а только молвил он так:

Через пролив на утлом челноке
Бесстрашный некто плывет,
Отважный, с пламенем в груди.
И брызги пены на ботфортах.
А тут пивная пена, грязь…

А Максим ему в ответ:

А тут пивная пена, грязь.
Но если сквозь туман научишься смотреть,
Увидишь, как с отвагой на челе
Через пролив свирепый мы плывем.
И клочья пены на ботфортах.

Петр, услышав это, затопал ногами и заплакал от восторга, да и мало кто из стоявших в очереди смог удержаться от слез, некоторые даже упали и лежали в грязи, распевая песни, и только дама, продававшая пиво, ничего не сказала – от волнения, что ли, или, может, плохо расслышала.

7

Вот как однажды сказал один кавалер по имени Максим даме, которая продавала разливное пиво в ларьке:

Как может берег с волной расстаться?
Или гора Фудзи со снегом?
Видела меня вчера —
Увидишь сегодня и завтра.
Как может солнце с лучами расстаться?

Услышав это, все, кто был у ларька, заплакали, и так хороши были эти стихи, что других стихов в очереди уже не читали.

За народное дело
(немой и нецветной киносценарий)

Затемнение.

Титры.

Затемнение.

Панорама Ленинграда. Петропавловская крепость в лучах заходящего солнца. Небо в тучах. При музыкальном сопровождении звучит отважная музыка.

Затемнение.

Титр: ПЕТРОГРАД. НАЧАЛО ВЕКА.

Затемнение.

Комната. Утро.

Посредине комнаты круглый матерый стол с полусдернутой скатертью. На столе и под столом стоят и лежат бутылки, стаканы, грязные тарелки, окурки.

Панорама комнаты. Сундук, шкаф, олеография «Бурлаков» Репина, оттоманка.

На оттоманке под ватниками и тряпьем спят два человека.

Титр: УТРО ЗАСТАЛО МАКСИМА И ФЕДОРА В ГОСТЯХ.

Камера наплывает на оттоманку. Федор, сбросив с себя ватник, встает, тревожно оглядывается. Подходит к столу, тычет в тарелки пальцами, отходит. Совершает несколько бесцельных кругов по комнате, часто останавливаясь и прислушиваясь к чему-то. По движению и выражению лица Федора заметно, что он очень хочет в туалет, но стесняется искать его в незнакомой квартире. Подходит к двери, осторожно приоткрывает. Через некоторое время так же осторожно закрывает. Подходит к оттоманке, садится рядом со спящим Максимом, закуривает. Камера долгое время сосредоточена на курящем Федоре и лежащем под тряпьем Максиме.

Дым стелется по комнате. За окном туман. (Своей унылостью кадр напоминает тот эпизод из фильма Карне «День начинается», когда в комнату героя через окно забрасывают гранату со слезоточивым газом.) Федор встает, подходит к столу, тычет пальцами в тарелку. Идет к окну, видна согбенная фигура Федора и часть комнаты.

Неожиданно крышка подпола, до сих пор незаметная, открывается, взметая пыль. Спина Федора вздрагивает, из его штанины вытекает струйка мочи и ползет по полу. Из подпола динамично выходят человек двадцать подпольщиков, у них сосредоточенные твердые лица.

Не обращая внимания на окаменевшего Федора, подпольщики быстро идут к двери. Они идут такой плотной, слитной массой, что кажется, будто от подпола к двери ползет большое животное, вроде тюленя. Некоторые подпольщики очень большого роста, а некоторые такие маленькие, что семенят под полою у остальных. После того как подпольщики выходят, Федор минуты три стоит неподвижно, затем бросается к окну, приподнимает кружевную занавеску, жадно смотрит.

Вид из окна: группа подпольщиков, сметая прохожих, удаляется по улице.

Федор бросается к оттоманке, толкает и трясет спящего Максима. Крупным планом: необычайно взволнованное лицо Федора, что-то кричащего.

Титр: МАКСИМ! МАКСИМ! ПРОСНИСЬ! ПРОСНИСЬ, РАДИ БОГА! Я ВИДЕЛ ПОДПОЛЬЩИКОВ! ОНИ БОРОЛИСЬ ЗА НАРОДНОЕ ДЕЛО!

Максим поворачивается. У него нехорошее, злое лицо. Чуть приподняв голову, он что-то говорит и снова ложится, натягивая ватник себе на затылок.

Титр: ДА ПОШЕЛ ТЫ В ЖОПУ СО СВОИМИ ПОДПОЛЬЩИКАМИ!

Затемнение.

Титр: КОНЕЦ ФИЛЬМА.

Песнь о моем Максиме
(эпос в 24 тирадах)

1

В то утро Федор встал пораньше.
Пошел на кухню.
Там стояло
Штук пять бутылок с «Жигулевским»,
Пять с «Мартовским»
Да пять с «Адмиралтейским».
И прочих всяких пив немало.

2

Уже светало.
Высветлялся на столе
Изящный контур этих всех бутылок.
Их силуэт будил сознанье, тешил глаз
И скрытым ужасом напоминал
Творенья Гауди.

3

Не ведая ни страха, ни упрека,
Федор
Схватил бутылку с «Жигулевским» пивом
И шаркнул ею, как мечом, о край стола.
Взметнулась пробка, пиво полилось,
И кот, лежащий под столом,
То пиво стал лакать с протяжным стоном.

4

Все недвижимо стало.
Федор, как горнист, стоял.
Кадык катался вверх и вниз
по мощной шее.

5

Допив бутылку,
Федор
Взял другую.
И пробку лихо сковырнул ногтем.
Плеснуло пиво сильно, как фонтан.
Ловил его губами трепетными Федор,
Махал руками и смеялся, как дитя.

6

Но, не допив, остановился
И долго молча так стоял,
Прислушиваясь к внутреннему чувству.
В окно глядел
Орлиным,
Цепким взглядом.

7

Там воспаленный обруч плыл
над бледным городом.
Сквозь гниль дворов и новостроек скуку
Туман струился,
Словно силясь смыть
Убогий труд царей природы.

8

Туман на диво был силен…
И Федор,
Как ни напрягался,
Не разглядел, чего хотел увидеть, —
Ларька пивного не увидел он.

9

Пытлив умом был Федор,
Но не мудр.
Не разгадав явления природы,
Решил он, что ларек снесли за ночь.

10

Однако,
Скорбь с чела согнав,
Бутылку в длань взял крепко
Федор.
И выпил,
И еще открыл, и пил.
И выпил много всяких пив,
Как вдруг послышалось: пиф-паф!
Упал в испуге Федор,
Хотя и был не робкого десятка.

11

А что случилось?
То Максим,
Рукою твердою бутылку открывая,
Не рассчитал усилья с похмелюги,
Бутылку уронил и сам упал,
И звук, подобный выстрелу, раздался.

12

Порубанному витязю подобен,
Максим лежал, раскинув гордо руки.
Как павший славной,
но безвинной смертью,
Был Федор, возлежавший рядом.
Поодаль кот стоял с зловещим видом,
Подобно ворону на поле брани.

13

Но Федор встал и,
Хмуря брови,
Случившееся силился постичь.
Максим поднялся, Федора ругая
И местью лютою
Ему грозя за что-то.

14

Вину свою не понимая, Федор
Взял «Мартовское» и пластичным жестом
Зубами пробку сковырнул,
Но пить не стал —
Максиму предложил галантно пиво.
Максим надменно дар отверг,
Взял сам бутылку
И вскрыл ее ножом столовым,
Всего себя изрезав, правда,
И пиво все почти пролив.

15

Допив, что осталось, Максим взял пачку
«Беломора»
И тюкнул в донышко.
Как пушкинский Балда мог тюкнуть муж.
И папироса, вылетев,
Упала в лужу пива на полу и вымокла.

16

Максим вторично тюкнул.
Вынул папиросу
И дунул сильно в ейное нутро,
Могучий муж не поскупился на усилье
И выдул весь табак из ейного нутра.

17

Тут Федор, мастерски размяв по папиросе,
Максиму дал с приятною улыбкой
прикурить.

18

Паленым потянуло.
С мерзким криком кот
Метнулся в лужу пива
И по ней катался.
Попал в кота, бросая спичку, Федор.

19

Друзья тому изрядно посмеялись.
В знак примиренья Федор
Взял пару «Мартовского»,
Их сцепил и дернул.
Открылись обе.
Столь был муж искусен!

20

А между тем туман рассеялся.
Багровое светило
Дугой скользнуло так,
Как будто обходило стороной
убогий край.

21

Друзья, допив,
Поставили бутылки
И взяли новые,
с «Адмиралтейским» пивом.
Но, не допив,
Максим ушел мочиться.

22

Вернувшись,
Он бутылку вскинул
И к непокорным приложил устам.
Но тотчас, фыркнув,
Взад ее поставил.

23

Оказывается,
Что, пока Максим мочился,
Долил бутылку водкой Федор.
Максим весьма отменной шутке посмеялся,
Признав, что Федор
В чем-то поумнел.
И в знак приязни
С ершом бутылку допил без боязни
До конца.

24

И много что потом произошло,
Но эпос свой на том закончу, право,
Причину написанья исчерпав.
С утра хотел я сильно выпить пива,
Но в творчестве желание изжил.

Финита ля трагедия
(трагедия)

Действие первое

Поднимается тяжелый желто-зеленый занавес. На сцене комната Максима и Федора. На низко просевшей раскладушке спит Максим. У него нехорошее, недоброе лицо.

Над раскладушкой висят репродукции и фотографии, вырезанные из журналов «Пробуждение» и «Солнце России». Посреди сцены стол. На столе и под столом грязные тарелки, пустые и ополовиненные бутылки, окурки, несколько стаканов. За столом сидит крепко задумавшийся Федор. По сцене бегает кот.

Федор наливает себе стакан вина, залпом выпивает. Опускает голову на грудь. Не двигается. Видимо, засыпает. Вся сцена представляет собой тяжелое, пасмурное зрелище. Неприятна неинтеллигентность движений Федора, его манера тянуться к бутылке, роняя стоящую на пути посуду.

Все, от начала и дальше, до самого конца, начинает казаться ужасной мурой.

Между тем на сцене ровно ничего не происходит в течение 45 минут, после чего занавес опускается.

Действие второе

Занавес поднимается, а на сцене все то же. Проходит 45 минут.

Зрители начинают думать, что попали на авангардистский спектакль и до самого конца будут показывать спящих Максима и Федора; но тут неожиданно освещается второй план сцены, на котором происходят столь напряженные события, что публика, не успевшая покинуть театр, должна бы чувствовать себя вознагражденной.

Это надо видеть.

На втором плане сцены действует множество персонажей, в том числе и неизвестно как сюда попавших.

Это:

Дух Максима,

Дух Федора,

Дух Петра,

Дух Василия,

Духи японских друзей,

Духи различных изящных дам, в том числе:

Дух продавщицы в винном отделе и

Дух продавщицы в пивном ларьке

(а как вы думали? Что они – хуже?),

Духи соседей по квартире,

Духи подпольщиков,

Духи прохожих на улице,

Дух И. Константинова,

Дух Хокусая,

Дух Рансэцу,

Дух Д. Судзуки,

Дух А. Гауди,

Дух А. С. Пушкина,

а также множество других духов, вплоть до духов зрителей в театре.

Причудливую картину отношений всех этих духов трудно описать.

Некоторые духи видят всех или почти всех остальных духов, некоторые – только часть, некоторые – только себя, а есть духи, которые и в собственном существовании не уверены. Забавно, что иные из духов видят у себя, да и у остальных, пожалуй, только отдельные части тела, например кулак, которым и лупцуют по чему ни попадя. Столь же неприятны духи, которые вообще ничего не видят, – они бодро разгуливают по сцене, пребольно толкая остальных.

Несмотря на сумятицу и гвалт, видно, что в центре внимания многих духов находятся спящие Максим и Федор. Кто смотрит на них с презрением, кто – с негодованием, кто – с жалостью, кто – со смехом, кто – с пониманием, кто – с любопытством, ну и по-всякому. Дух Максима и Дух Федора смотрят с неопределенным выражением.

Второй план сцены начинает постепенно погружаться в темноту. Духи по одному исчезают, шум стихает. Последними исчезают духи Максима и Федора, в наступившей тишине слышны их последние малопонятные реплики:

Дух Максима. Он просыпается.

Дух Федора. Но нем…

(Второй план сцены в темноте. Федор поднимает голову. Желто-зеленый занавес опускается, однако, прежде чем он совсем скрыл сцену, видно, как Федор тянет руку к бутылке.)

Часть вторая
Возвращение из Японии

Blow up

Илья Давидович Кобот, с одной стороны, не любил соседей Максима и Федора, даже писал на них заявления, что Федор по ночам кричит, что водят собутыльников, писают в коридоре и на кухне, но, с другой стороны, говорят, обычно соседи и похуже этих… Федор такой горемычный, не нахамит, а Максим хоть и строгий, будто командир, да все спит больше.

Как-то вечером Кобот сидел у них в гостях, пил чай, – надо же иногда посмотреть, как люди живут. Да вот тоже выбрал, на кого смотреть… С самого начала лучше было уйти, с самого начала ругань у них пошла – то Максим Федора изругал, зачем вермуту купил, когда в магазине портвейн есть, потом опять изругал, зачем Федор с пивом балуется: у бутылки крышку открывает и снова пришпандоривает.

Еще в тот вечер Федор во все фразы вставлял какое-то мерзкое слово, которому его научил ученик Василий, – слово «пантеизм». Ну, например: «Что, нальем еще пантеизму?» – про вермут. Или: «Пантеишно я нынче пивка попил!» Кобот специально вышел, посмотрел в энциклопедическом словаре это слово – нету!

Вот так посидели, молчали в основном, и вдруг – дверь открывается – на пороге стоит милиционер.

Причем кто ему дверь открыл входную?

Илья Давидович очень, конечно, напугался, но все-таки ясно, что не за ним же милиционер пришел, за Федором, вернее всего. Максим и был злой, а тут аж черный весь стал – тоже на Федора подумал. «Ну, жопа, доорался по ночам!» Сам Федор как-то не сориентировался: «Это чего… чего он тута?»

Милиционер обвел всех мрачным взглядом, особо задержав его на Федоре, и спросил:

– Который тут Кобот?

Сердце у Ильи Давидовича больно застучало, а всего мучительнее было стеснение перед Максимом и Федором, которые, пьянь политурная, еще смотрят с сочувствием.

– Я… Кобот…

– Ну, здравствуй, Кобот, – после паузы сказал милиционер, снимая фуражку.

– Здрасте…

Илья встал и вытянул руки по швам. Максим взял со стола пару бутылок вермута и поставил на пол. Милиционер перевел испытующий взгляд с Кобота на Максима:

– А вы тоже здесь проживаете?

– Здеся, – спокойно ответил Федор, – пантеишно.

– Ну, здравствуйте и вы. Сосед я вам новый буду, Пужатый Алексей Степанович.

От внезапности этой сцены и проклятого бушующего сердца с Кобота лил пот, ноги дрожали. Он дугой пошел к двери, не замечая удивленного взгляда милиционера.

– Чего это он, больной, что ль? – спросил Пужатый.

– Жопа, – не сразу ответил ему Максим и выпил полстакана вермута.

* * *

Новый жилец быстро почувствовал себя в квартире по-свойски, точнее, в первый же день. Наутро, когда Кобот ставил чайник, в коридоре послышался задорный свист и на кухню в одной майке вышел Пужатый.

– Здорово! – громко сказал он.

– Доброе утро, – ответил Илья Давидович.

Эту фразу он заранее приготовил, чтобы сказать милиционеру, – знал, что очень растеряется после вчерашнего, не сразу сообразит, что сказать.

– Ты чего вчера отвалил-то? Испугался, что ли?

Кобот покраснел, не зная, как ответить.

– Чего ты все мнешься?

Илья молча мыкался с газом, но зажечь никак не получалось. Пужатый зажег газ на своей конфорке, поставил чайник и, сев на табурет, стал следить за Коботом.

– Ты где работаешь?

– В Механобре работаю… – подумав, ответил Илья.

– Как-как? Что такое?

– Так называется.

Последовала тягостная пауза. Кобот, с такой натугой включивший газ, выключил его и пошел к себе в комнату. Войдя, он, как и вчера, долго и быстро ходил туда и сюда, ни о чем не думая.

* * *

Вечером, возвращаясь с работы и уже подойдя к дому, Илья Давидович увидел в дверях Пужатого, безотчетно, неосознанно повернулся и, съежившись, прошел мимо дома.

– Эй, Кобот! – окликнул его Пужатый.

Кобот, пометавшись на месте, подошел.

– Ты чего это от меня шарахаешься?

– Да нет, я… мне надо было…

– Темнишь все. Я же видел, ты к дверям шел.

Было уже темно, и это придавало сцене зловещий оттенок.

– Ну шел, да вот в магазин решил сходить! – с надрывом сказал Кобот.

Пужатый молчал, лицо его было в тени, на пуговицах обмундирования светились колючие звезды. Илья немного помолчал за компанию и отошел за дом, где и промыкался с полчаса для отвода глаз.

* * *

Вечером перед сном Илья Давидович, чуть заглянув на кухню, отшатнулся и замер за дверью. Красный, распаренный Пужатый со стаканом в руке шептал Федору:

– Этот Кобот, я смотрю, тот еще корефан. Еще утром заметил: что за ядрен батон – морду воротит, боится чего-то. Сейчас вот в магазин за вермутом иду, гляжу – мать честная – Кобот! Увидел меня и шмыг в сторону, воротником прикрывается. Ну, думаю, видать, за тобой водится… Да еще спрашиваю: «Где работаешь-то?» А он мне говорит: «В хренобре!» Ну, думаю, гусь ты хорош!

– В Механобре! В Механобре я работаю! – забывшись, пролепетал Илья из-за дверей.

Это был сильный и неожиданный эффект. Даже Федор с испугом глянул на дверь, а Пужатый вскочил и, выбежав из кухни, наткнулся на вытаращившего глаза Илью Давидовича. Они некоторое время стояли молча, почти вплотную, блестя глазами и взволнованно дыша.

– Ага… – сказал Пужатый, поправляя майку.

Илья, шатаясь, побежал к себе в комнату.

– Идиоты, что за идиотизм, – бормотал он. – Фу! Как все… Фу! Идиотизм абсолютно.

Он подошел к зеркалу и напряженно глянул в него. Зеркало мудро, матово светилось вокруг искаженного отчаянием лица. Илья, не в силах чем-нибудь заняться, долго стоял у зеркала, то так, то сяк выворачивая голову и скаля зубы. Это бессмысленное занятие давало какой-то выход напряженности, невесть за что свалившейся.

Сухо и зловеще тикал будильник.

Дверь без стука отворилась, и в комнату вошел Пужатый, уже в форме, в сапогах. Не спрашивая разрешения, он сел за стол, вынул папиросу и, разминая ее, стал разглядывать скромную, но благообразную комнату.

Илья Давидович, как пойманный за руку вор, понурившись, стоял у зеркала.

– Кобот, что вы, собственно, скрываете? – медленно сказал Пужатый.

– Я, Степ… Александр Степанович, совершенно не могу понять, что… за что вы меня… вот так спрашиваете.

– Ах так, значит, я виноват, да? Я вас преследую? Это я, выходит, виноват? Ведь так у вас получается?

– Нет, но вы Федору там говорили… Ну там…

– Ну-ну. Я слушаю.

Илья Давидович молчал.

– Ну, я слушаю вас.

– Вы говорили, что я воротником прикрываюсь…

– Хватит ерунду пороть. Кстати, если уж вы хотите обсудить именно этот случай: я после нашей встречи был в магазине. Вы и сейчас будете утверждать, что направлялись именно туда?

Илья молчал.

– Вы, Кобот, видимо, обеспокоены моим вселением в квартиру, да? Да или нет?

В буфете тонко пискнули фужеры. Страшно тикали часы.

– Может, хватит в молчанку играть?!! – закричал Пужатый, с силой всаживая папиросу в стол.

Илья Давидович дернулся, как от электрического удара, и отбежал к окну. Пужатый, опрокинув стул, поднялся и вышел из комнаты.

Кобот, широко открыв глаза, смотрел в пространство. Очнувшись, он опрометью кинулся в коридор, надел пальто и выбежал на улицу.

* * *

На улице все казалось кошмаром: дул долгий ветер из всех переулков; прохожие, как солдаты, ходили от одной остановки автобуса к другой, фонари, машины… Спрятаться было негде.

Домой Илья решился вернуться поздним вечером.

Не раздеваясь, на цыпочках он прошел в свою комнату, разделся там и, совершив несколько кругов по комнате, высунул голову в коридор. На кухне ожесточенно стукались стаканы и гремел голос Пужатого:

– Да ведь враг он, враг! Вражина натуральный. Что ты будешь делать – вижу, что враг, а прищучить не могу… Но погоди – видишь ты Алексея Пужатого? Он у меня не уйдет! Не уйдет, сам себя выдаст!

На следующий день Илья Давидович смалодушничал, не пошел домой совсем. Впервые за долгое-долгое время он ночевал не дома. Попросился к приятелю, то есть к сослуживцу. Там было вроде и хорошо – поиграли в карты, поговорили о работе, а все равно тяжело на непривычном месте, да и неудобно.

Потом вместе поехали на работу; там как-то забываешься, очищаешься, все нерабочее время кажется коротким и малозначительным. После работы, для окончательной разрядки, Илья еще сходил в кино на «Версию полковника Зорина» и совсем спокойный направился домой. Сколько можно, в конце-то концов, пугаться этого идиота-милиционера? Нужно спокойно и насмешливо дать понять, какого дурака он валяет; еще лучше бы осадить его как следует, поставить на место… нет, ну его к черту, не стоит.

Кобот вошел в квартиру, разделся (даже почистил пальто щеткой), не таясь прошел к себе в комнату, где хладнокровно сел за стол с книгой «Заметки по истории современности».

Почти тотчас же в комнату вошел Пужатый и расположился напротив Ильи. Илья Давидович оторвал глаза от книги, холодно посмотрел на Пужатого и снова погрузился в чтение. Милиционер забарабанил пальцами по столу, едко глядя на читающего Кобота:

– Книжечку читаем?

Илья продолжал смотреть в книгу.

– А ну положить книгу! Смотреть на меня! – как никогда страшно, закричал Пужатый, с силой хлопнув раскрытой ладонью по столу.

Все затрещало, книга упала на пол.

Коботу уже некуда было смотреть, и он со страданием взглянул на Пужатого. Тот сидел весь красный и тяжело дышал.

– Алексей Степанович, я думаю, пора наконец… – начал Илья.

– Кобот, что вы делали сегодня ночью? – перебил его Пужатый.

– Я… что? Спал, ночевал…

– Где? Адрес?

– Да что, при чем тут… на работе, то есть у сослуживца…

– Интересная у вас работа, я замечаю… Адрес я спрашиваю!

Илья Давидович понял, что лучше не выламываться, а спокойно отвечать на вопросы, чтобы Пужатый перебесился, понял, что не прав, и отстал. Однако адрес сослуживца действительно невозможно было вспомнить теперь, в таком лихорадочном состоянии.

– Не помню точно сейчас. Я так могу показать, а завтра спросить могу.

– Значит, где были ночью, не помним? Или, может быть, не хотим вспоминать?

Жилы на шее у Пужатого вздулись и мерцали. Он встал, окинул комнату внимательным взглядом и, хлопнув дверью, вышел.

Илья застонал, вскочил, стал метаться. Подбежав к двери, однако не совсем, чтобы не было вида, что он подслушивает, замер. Через некоторое время раздался звонок – пришел Василий, ученик Федора, принес вермуту, плясал, напевая что-то восточное. Федор внушительно выговаривал, что портвейн пантеишнее вермута. Неожиданно раздался властный голос Пужатого:

– Не шуметь! Передвигаться по квартире осторожнее! В квартире – Кобот!

* * *

Поздно вечером, когда все уже утихли, Илья на цыпочках пошел по коридору в туалет, с опаской прислушиваясь на каждом шагу. Нащупав дверь, он медленно, чтобы не скрипела, открыл ее, вошел и стал тихо-тихо закрывать.

Вырвался грохот, в коридоре вспыхнул свет. Пужатый схватился за почти уже закрытую дверь и рванул на себя с пронзительным криком:

– Стой, гад! Теперь не уйдешь!!!

Илья до крови вцепился в ручку, однако дверь неотвратимо распахивалась. Кобот затравленно вскрикнул и закрыл голову руками.

Пужатый с полминуты постоял в дверях, грозный, как памятник, и, ничего не сказав, быстро пошел в свою комнату, оставив после себя тревожный запах винного перегара.

* * *

Часа через три, когда Кобот стал задремывать на диване, куда он прилег не раздеваясь, в коридоре послышался резкий, неприглушенный стук сапог. Прямо в ушах заскрипело страшное шуршание, и потом голос из громкоговорителя:

– Внимание, Кобот! Вы окружены! Всякое сопротивление бесполезно! Выходите и сдавайтесь!

Илья до боли вытаращил глаза, вцепился зубами в руку и укусил ее.

– Повторяю, Кобот, всякое сопротивление бесполезно! Выходите и сдавайтесь!

Снова напряженное, выжидающее шуршание. Хлопнула дверь, и потом голос Максима:

– А вот ты поори у меня, говно! Хватит, один засранец по ночам орет, еще второй нашелся!

– Всем оставаться в помещениях! – ответил Пужатый в громкоговоритель.

– Я тебе, жопа, покажу помещение!

В коридоре еще некоторое время ходили, зажигали и тушили свет – Кобот был почти в беспамятстве. Он рванул на груди рубаху и откинулся на спину, хрипло дыша.

* * *

Под утро Илья Давидович забылся тяжелым, неспокойным сном. Часто просыпаясь, он тут же забывал кошмарные сновидения, так как действительность казалась еще хуже, гаже и непонятнее. От малейшего шороха он просыпался и, вытягивая шею, сонно таращился во все стороны.

Когда в комнате стало светать, когда невнятные клубы мебели стали уже оформляться, хоть и непонятно во что, дверь резко распахнулась и из проема послышался голос Пужатого:

– Ни с места! При малейшем движении стреляю! Руки вверх!

Черная фигура вынырнула из темноты и метнулась к выключателю.

Кобот пружиной распрямился, одним движением снял предохранитель и нажал на курок.

Бахнул выстрел, и черная фигура шлепнулась на пол.

* * *

Забегали в коридоре. Максим включил свет. Перевернули на спину Пужатого. Прямо напротив сердца на синей форме расплывалось страшное пятно крови. Кобот забился в угол дивана, поминутно разглядывая руки и шаря под собою.

Все, как обалделые, смотрели на грузный, нелепый труп.

Эпилог

Непостижимая гибель Пужатого поразила всех обитателей квартиры. Кобот целыми днями приставал к Максиму и Федору – верят ли они, что это не он убил Пужатого. Хотелось верить, хотя вроде больше некому. Но не мог же убить Кобот, сроду не державший в руках никакого оружия, да и вообще…

Илью не забрали; почему – неизвестно, не забрали, и все. Замяли. Петр, ученик Максима, и совсем, кажется, решил, что его разыгрывают, – называл Илью Давидовича «Наш Ринальдо Ринальдини» и сочинил про него стишок:

Кобот бренчит кандалами. Ведут по этапу его. Он утром, не мывшись, в пижаме Соседа убил своего… Про вольную жизнь вспоминая, Идет он, судьбину кляня, Идет он в слезах и хромает, Идет, кандалами звеня.

Недолго Петр веселился – прослушав стишок, Максим всадил ему затрещину и сказал:

– И ты доиграться хочешь, жопа?

Гости
(разговор)

Комната Петра, ученика Максима. Большой стол, шкаф, наполненный книгами, – ничего книги, но отвратительно затрепаны, а многие с библиотечными штампами. Полуразобранный магнитофон. Всякие вещи. Под кроватью вместо одной из ножек лежит стопа журналов и книг, а ножка валяется тут же, рядом. В комнате относительно чисто, на столе стоят три бутылки портвейна, хлеб – видно, что Петр ждет гостей.

Петр с книгой сидит за столом. Смотрит на часы, затем берет со стола бутылку, открывает, наливает полстакана, медленно пьет. Слышен звонок. Петр быстро допивает налитое, наливает еще столько же и тоже выпивает, очевидно для храбрости. Слышно, что в коридоре открывается входная дверь.

Петр (поперхнувшись, кричит). Это ко мне!

Убегает. Возвращается с гостями. Это Василий, ученик Федора; Алексей Житой, крепкий парень; Мотин, непризнанный художник; Вовик, весь слабый, только челюсти крепкие от частого стыдливого сжимания; Самойлов.

Житой. Смотри, он уже начал! Мужики, давай по штрафной! (Достает из своего портфеля две бутылки портвейна, более дешевого, нежели стоящий на столе.)

Василий. Погоди, дай закусь какую-нибудь сделаем. Я не жрал с утра.

Житой. Ой, вот до чего я это не люблю, когда начинают туда-сюда… Вовик, колбаса у тебя есть?

Вовик достает из сумки с надписью «Демис Руссос» колбасу и две бутылки вермута, разумеется не итальянского.

Петр. А какого ты ляда вермут покупаешь, когда в магазине портвейн есть?

Вовик. Не хватило на два портвейна.

Петр. Я этой травиловкой себе желудок испортил.

Петр раскладывает колбасу, хлеб, приносит с кухни вареную картошку. Василий достает из шкафа стопари. Все садятся, один Самойлов стоит, засунув руки в карманы, и с ироническим видом смотрит на центр стола. Житой разливает портвейн. Все со словами «ну ладно», «ну давай» выпивают и закусывают; Самойлов вертит в руках стопарь, насмешливо разглядывая его.

Василий. Садись, чего ты стоишь, как Медный всадник.

Самойлов садится, снисходительно улыбаясь.

Житой. Давайте сразу еще по одной, чтоб почувствовать.

Разливает. Почти все выпивают. Василий пьет залпом, как это обычно делает Федор, Петр же, напротив, отопьет, поставит и снова отопьет, как Максим.

Василий (Мотину). Чего ты? Не напрягайся, расслабься.

Мотин. Да ну на фиг… Я после работы этой вообще ничего делать не могу. А удивляются, что мы пьем… Мало еще пьем!

Житой. Верно! (Разливает еще по одной.)

Василий. То, что мы пьем, есть выражение философского бешенства.

Самойлов. Потому и пьем, что, пока пьяные, похмелье не так мучает.

Мотин. Я после этой работы вымотан совершенно, куда там еще картины писать – уже год не могу. Возьму кисть в руку, а краски выдавливать неохота, такая тоска берет – что я за час, измотанный, нарисую?

Вовик. А в воскресенье?

Мотин (в сильном раздражении). А восстанавливать рабочую силу надо в воскресенье? Впереди неделю пахать, как Карло! А в квартире убраться? А с сыном погулять надо? В магазин – надо?

Петр. Каждый живет так, как того за…

Мотин (перебивает). Вон Андрей Белый пишет, что, мол, Блок, хотя и не был с ним в приятельских отношениях, прислал тысячу рублей, и он мог полгода без нужды заниматься антропософией. Антропософией, а? Вот, гады, жили! (Залпом выпивает.) Да избавьте меня на полгода от этой каторги, я вам такую антропософию покажу!..

Житой. А вот эти ваши, как их… Максим с Федором – вроде не работают, а, Петр?

Петр. Не работают.

Мотин (зло). Как так?

Петр. Да вот так… как-то.

Вовик. Давно?

Петр. Не знаю даже… Василий, ты не знаешь?

Василий мотает головой.

Самойлов. А чем они занимаются?

Мотин. Да ничем! Пьют! Какого лешего вы с ними возитесь – не понимаю. Алкаши натуральные.

Житой. Это все ладно, а вот давайте выпьем! (Разливает.)

Мотин. Это что за колбаса?

Вовик. «Докторская».

Василий. Нет, с Максимом и Федором не так просто…

Мотин (перебивает). Да ладно… Видал я ваших Максима и Федора, хватит. Алконавты натуральные.

Житой. Слушайте, а что там, я слышал, убили кого-то?

В это время Самойлов включает магнитофон. Слышен плохо записанный «Караван» Эллингтона.

Мотин. Выруби!

Самойлов. А может, поставим чего-нибудь? Петр, у тебя Битлы есть?

Петр. Нет, сейчас нет. Пусть это будет, убавь звук.

Самойлов. А это что?

Житой (Вовику). Ты будешь допивать или нет? Видишь, все тебя ждем!

Петр. Эллингтон.

Житой. Ну, я вермут открываю. Вы как?

Василий. Давай.

Самойлов. Нет, не надо Эллингтона.

Василий. Оставь Эллингтона, говорю!

Житой разливает.

Вовик. Так кого убили-то?

Петр (взглянув на Василия). Сосед там у них был, у Максима с Федором, милиционер. Его и убили.

Житой. Кто?

Петр. Неизвестно.

Житой. Как? Не нашли? Его где убили?

Петр (с неохотой). Да там убили, дома.

Житой. Во дали! А кто там еще живет в квартире?

Петр. Да один там… Кобот.

Житой. Может, он и убил? Где там этого милиционера убили? Чем?

Петр. Застрелили… В комнате этого самого Кобота.

Житой. А Кобота забрали?

Петр. Нет.

Житой. Тут надо выпить. (Разливает.)

Василий. Да нет, так просто не рассказать. Мы с Петром этого милиционера и не знали, я видел пару раз на кухне. Ну ясно, что это такой человек, считающий себя вправе судить другого. Такие как раз приманка для дьявола – не он убьет, так его убьют. Просто рано или поздно нужно быть заранее готовым… как стихийное бедствие. То есть не в том дело, что он просто подвернулся…

Самойлов. Да кто убил-то?

Василий. В том-то и дело, что вроде Кобот, а вроде и нет. Просто Кобот на какое-то время полностью подчинился от страха силам зла, стал их совершенным проводником.

Житой. Не понял.

Василий. Ну, так было, что милиционер в чем-то подозревал Кобота – допытывал, допытывал…

Житой. И Кобот его, значит…

Василий. Нет. Как бы это объяснить… ну вот знаешь, если человеку каждый день говорить, что он свинья, то он действительно станет свиньей. Просто сам в это поверит. Есть такой догмат в ламаизме, что мир – не реальность, а совокупность представлений о мире, то есть если все люди закроют глаза и представят себе небо не голубым, а, например, красным – оно действительно станет красным.

Самойлов иронически все оглядывает, подняв одну бровь выше другой. Житой мается.

Мотин. Слушайте, а может быть, хватит, а?

Василий. Сейчас. Так вот, Пужатый был до того уверен, что Кобот – преступник, так его замотал, что Кобот совсем запутался и поверил.

Житой. И кокнул?

Василий. Да нет же! Не совсем… Просто Пужатый выдумал, создал беса, который его же и убил.

Самойлов.

У попа была собака,
Поп ее любил.
Она съела кусок мяса.
Поп ее убил.

Василий с тоской дергает плечами. Пьет.

Вовик. А это тоже Эллингтон?

Петр кивает.

Василий. Кобот не убивал! Он, может, вообще спал в это время; но каждая злая мысль – это бес, который…

Петр (перебивает). Не в том дело, Василий. Я сначала совсем не поверил, что Пужатого убили, тем более что Кобот убил, написал стишок…

Василий. Ну?

Петр. А Максим мне сказал – я точно запомнил – «И ты доиграться хочешь?»

Житой. А пока выпьем! (Разливает.)

Петр. Понимаешь, что он этим хотел сказать? Что такой человек, как Кобот, именно простой, без всякого отличия человек, мещанин – к такому-то как раз лучше не подступать, с таким шутки плохи, у такого неведомые ресурсы. Именно такие, незаметные, и определяют твою судьбу – не ты ли, Мотин, жаловался?

Мотин. Слушай, хватит…

Петр. Максим так и сказал – мол, оставь его, доиграешься.

Самойлов. Я не понимаю, что это ты так ссылаешься на этого Максима, будто на учителя?

Мотин. Как дети малые – что Петр, что Василий! Носятся как с писаной торбой с этими алкашами, носятся…

Петр. Но они действительно нам что-то… кое-чему научили…

Самойлов. Чему?

Петр. Так конкретно трудно сказать. Ну, ты читал о дзене?

Мотин. Знаю. Я же тебе «Введение в дзен-буддизм» давал!

Петр. А ты не находишь, что Максим и Федор часто себя ведут как бы…

Мотин. По дзену?

Все, даже не слыхавшие о дзен-буддизме, смеются. Василий улыбается.

Петр. А что?

Житой. А то, что пора нам выпить! (Разливает.)

Мотин (Самойлову). Сделай погромче. Или это тоже Эллингтон?

Петр. Да. Нет, не делай громче, погоди. Я такой случай расскажу. У дома, где Максим с Федором живут, лежит пень такой круглый, и Федор, проходя мимо, каждый раз говорил: «Во! Калабаха!» Я однажды ему: «Что ты всякий раз это говоришь? Я давно знаю, что это калабаха». И тогда Максим – он с нами шел – показывает мне кулак и говорит: «А это видал?»

Все смеются.

Мотин. Все?

Петр. Да, все.

Всеобщий смех.

Мотин (разводит руками с уважительной гримасой). Да, это не для слабонервных…

Петр. А чего ржать?

Смех, было утихший, усиливается.

Эх!..

Житой. Ну, я так скажу: год не пей, а тут сам Бог велел! (Разливает.)

Петр. Так что, по-вашему, хотел сказать Максим этой фразой? Перестаньте ржать, дослушайте! Он хотел сказать, что, хотя я много раз, к примеру, видел кулак Максима, он может явиться совсем в другом качестве, да каждый раз и является. Так и каждый предмет в мире, каждое явление, сколь бы ни было оно привычно, должно приковывать наше внимание неослабно; ведь все может измениться, все меняется – а мы в плену догматизма. Это внимание ко всему и выражал Федор, так навязчиво, на первый взгляд, обращающий внимание на калабаху. Он вновь и вновь постигал ее.

Пауза.

Самойлов. Это, что называется, высосано из пальца.

Вовик. Нет, это все, конечно, интересно, но вряд ли Максим это имел в виду, когда показывал кулак.

Василий. Каждому свое. То есть каждый понимает, как ему дано.

Мотин (зло). Ой-ой-ой!

Петр. Да, но не в этом дело. Что значит – не имел в виду? Максим и Федор, конечно, все делают интуитивно…

Мотин. Прошу, хватит!

Вовик. Нет, дай досказать-то!

Петр…но они тоже все-таки понимают, что делают. Вот другой случай. Я заметил однажды, что Федор, отстояв очередь у ларька, пиво не берет, а отходит.

Житой (пораженный). Зачем?

Петр. Вот и я спросил: зачем? Тем более что потом Федор снова встает в очередь. И тогда Федор мне ответил: «Чтобы творение осталось в вечности, не нужно доводить его до конца».

Ухмылки.

Самойлов. Ну, это вообще идиотизм.

Житой. Я что-то не врубился. Давайте выпьем! (Разливает.)

Петр. Ну, эту фразу – «чтобы творение осталось в вечности, не нужно доводить его до конца» – я ему сам когда-то говорил. Известный принцип, восточный. В Китае, например, когда строили даже императорский дворец, один угол оставляли недостроенным. Так и здесь. Федор, прямо говоря, человек не очень умный, не слишком большой – где ему исполнить этот принцип? Только так, на таком уровне. Он дает понять, что и в мелочах необходимы высокие принципы. Это самое трудное… Конечно, здесь оно выглядит юмористически, но этим тем более очевидно. Можно сказать, что он совсем неправильно этот принцип применил, – одно дело не довести творение до конца, прервать где-то вблизи совершенства, а другое дело – вообще его не начать, остановиться на подготовительном этапе – стоянии в очереди. Этим он просто иронизирует надо мной, говорит, что не за всякий принцип и не всегда следует хвататься. А еще это было сделано затем, чтобы посмотреть, как на это будут реагировать такие ослы, как вы, которые только ржать и умеют!

Самойлов. Ну брось, брось, чего ты разозлился.

Мотин. А какого хрена выколпачиваться-то весь вечер? Может, хватит?

Вовик. Да что вы… Ладно…

Житой. Ребята, бросьте! Вовик, ты допьешь когда-нибудь?!

Василий. Вовик, тебе уже хватит, по-моему.

Мотин. Эй, Самойлов! Пленка кончилась давно! Ставь на другую сторону.

Самойлов. А что там?

Петр. Эллингтон.

Самойлов. А другое что-нибудь есть?

Василий. Да ставь Эллингтона, фиг с ним! (Мотину.) Ну, как у тебя с работой?

Мотин. Пошел ты в задницу со своей работой.

Вовик. Нет, а интересно, этот Федор…

Житой. Петр! Ты куда стопку дел? А, дай-ка, вон она у магнитофона.

Самойлов ставит пленку на другую сторону и увеличивает громкость. Все вынуждены говорить повышенными голосами.

Петр (как бы про себя). Вы не понимаете простой вещи. Как Шестов отлично сказал про это: человечество помешалось на идее разумного понимания. Вот Максим и Федор… ну, между нами, люди глупые…

Мотин (саркастически). Да не может быть!

Петр…и ничуть не более необыкновенные, чем мы. Но, как ни странно, они выбрались из этого мира невыносимой обыденщины… как бы с черного хода. И вот…

Василий. Петр, ты заткнись, пока не поздно.

Самойлов. Вовик, передай там колбасу, если осталась.

Житой. Ну и колбаса сегодня. Я прямо не знаю, что такое. Ел бы да ел!

Василий. Сам ты, Петр, хоть и лотофаг, помешался на идее разумного понимания. Хреновый дзен-буддизм получается, если его так размусолить можно.

Петр. А ты попробуй объясни про Максима!

Василий. Ты, видно, просто пьян. А Максим и Федор – неизвестные герои, необъяснимые.

Житой. Мать честная! Да мы же еще портвейн не допили!!! Василий, у тебя еще бутылка оставалась!

Василий. Точно! Возьми там, в полиэтиленовом мешке.

Самойлов. Петр, куда бы Вовика девать?

Петр. Вон у меня под кроватью спальный мешок. Положи его у окна.

Мотин. Еще бы тут не отрубиться, когда весь вечер тебе мозги дрочат про этих Максима и Федора. Я удивляюсь, как это мы все не отрубились. Если бы хоть путем рассказать мог, а то танки какие-то, коаны. А что такое «Моногатари»?

Житой. Эх, ребята! Давайте выпьем наконец спокойно! (Разливает.)

Самойлов. Во, тихо! Это Маккартни?

Петр. Да, вроде.

Самойлов. Тихо! Давай послушаем.

Прослушивают пленку до конца, притопывая ногами. Самойлов подпевает.

Мотин. Давай еще чего-нибудь… Таня Иванова у тебя есть?

Петр. Нет.

Житой. Эх, жаль! Вот под нее пить, я вам скажу…

Василий. Под нее только водку.

Петр. Так, сейчас сколько? Эх, зараза, десятый час! Ладно. Все равно портвейн кончился – надо сложиться и в ресторан!

Все, кроме спящего Вовика и Самойлова, выгребают последние деньги. Житой бежит в ресторан. Мотин ставит на магнитофон новую пленку, наобум.

Мотин. Это что такое?

Петр. Эллингтон.

Мотин. Ты что его, маринуешь, что ли?

Пауза. Некоторое время в ожидании Житого приходится слушать Эллингтона. У всех добрый, расслабленный вид.

Василий (Мотину). Ну, нарисовал что-нибудь?

Мотин. Да так… Времени нет…

Василий. А у кого оно есть? Все равно ждать нечего. Тысячи от Блока не будет.

Мотин (серьезно). Я жду, когда вырастет сын.

Василий. А… Сколько ему сейчас?

Мотин. Года два.

Василий. Года два! Ты что, не знаешь точно?

Мотин. Два года! Ничего я не жду!

Василий. Невозможно, чтобы атеист ничего не ждал. Все мы ждем, когда кончится это проклятое настоящее и начнется новое. Были в школе – ждали, когда кончим. В институте тоже ждали, мечтали, как бы поскорее отучиться. Теперь ждем, когда сын вырастет, а и того пуще – когда на пенсию выйдем. И самые счастливые – все торопят будущее. Не ужасно ли? Скорее, скорее пережить это, а потом другое, а потом – потом ведь смерть, по-вашему? Будто пловец изо всех сил плывет, плывет как можно быстрее, не обращая ни на что внимания, плывет к цели. А плывет он – что сам прекрасно знает – к водовороту. И этому пловцу предлагается быть оптимистом.

Петр. Но спасительное недумание о смерти.

Василий. От чего спасительное? Еще спасительнее тогда сумасшествие. Чего мы опять из пустого в порожнее переливать будем! Слышал я – «жизнь – самоцель», «лучше и умнее жизни ничего не придумаешь»! Чего же вы все ждете?

Петр. Чего это Житого долго нет?

Мотин. Господи! Как мне все надоело!

Пауза. Мотин задремывает.

Петр. Го Си писал: «в те дни, когда мой отец брался за кисть, он непременно садился у светлого окна за чистый стол, зажигал благовония, брал лучшую кисть и превосходную тушь, мыл руки, чистил тушечницу. Словно встречал большого гостя. Дух его был чист, мысли сосредоточены. Потом начинал работать».

Или художник Возрождения – он два дня постился, потом только, после долгой молитвы, прогнав всех из дома, подождав, когда пыль осядет, брался за кисть.

Вот Мотину хочется только так.

Между прочим, про Го Си мне рассказал Максим. Ну, знаешь, в какой обстановочке: в их засранной комнате, в руке никогда не мытый стакан с такой же травилкой, которую мы сейчас пьем. Для чего нужна была эта древняя чистота? Чтобы внешнее не отвлекало. А мы, может, достигли сосредоточенности? Что и внешне важно? У Ахматовой вспомнил что-то такое: «Когда б вы знали, из какой же грязи стихи растут, не ведая стыда…»

Василий, не выдержав, смеется.

Петр. Ты чего?

Василий. Достиг он! (Смеется.)

Петр. А чего?

Василий. Ничего. Ты все верно говоришь, Петр, дай я тебя поцелую. Ты фаустовский человек, Петр. Фаустовский. Что-то про Фауста хотел… Да! Это Максим тебе рассказывал про Го Си?

Петр. Ну?

Василий. А откуда он знает? Откуда ему знать?

Петр. Знает, и все тут.

Пауза.

Самойлов. Петр, я полежу на кровати до Житого?

Петр. Давай.

Василий (неожиданно пьяно). Хочешь, Петр, я тебе скажу, кто Пужатого убил?

Петр. Не ты ли уж?

Василий. Я? Да нет, не я. Максим убил.

Петр (смеясь). А ты, брат Карамазов, научил убить?

Василий. Вот почему Кобота не забрали? Ведь очевидно, что надо забрать. Почему?

Петр. Ну, почему?

Василий. А ты что, не замечал за Максимом ничего странного? Я еще в самом начале заметил, когда Кобот только вселился. Помню, заходит он раз, про уборку что-то говорит, что давайте графики вывешивать, кто когда пол моет, а потом спрашивает Максима: «А вы где работаете?» – Максим, вижу, рассердился, говорит ему: «А ты где работаешь?» – «В Механобре». – «Ну так и сиди в своем Механобре!»

Петр. Ну и правильно ответил.

Василий. Все правильно, дзен дзеном, а я думаю – действительно, где это он так работает, что деньги есть каждый день пить?

Петр. Ой, да сколько можно про это? При чем здесь Кобот?

Василий. Кобот ни при чем, а вот откуда они с Федором могли в Японию поехать? Или вот такую вещь возьми: сколько лет Федору? Лет сорок от силы. Ну, положим, родился он до войны, да хоть в двадцатых годах. Так как же он мог быть связан с подпольщиками еще до революции?!!

Петр. Василий, ты что? Ты все так прямо, оказывается, и понимаешь?

Василий. Ладно, положим – это ладно… но в Японии они точно были. Ну не перебивай меня, мне самому разобраться надо.

Короче, я вскоре… ну не вскоре, а сейчас вот… догадался, что с Максимом в явной форме произошло то, что со многими из нас происходит незаметно. Максим уступил свою душу дьяволу. Не знаю когда и почему, скорее всего, быстро и необдуманно, как все важное в нашей жизни – бац! бац! – посмотрим, что получится. Что получится? Как вчера пил, так и сегодня пьет.

Петр. Да откуда, почему…

Василий. По кочану! Не перебивай, просил. А может, он вообще не понял, что получает, а что отдает? Проснулся наутро, дьявол ждет приказаний: «Что тебе, Максим, угодно?» – «Да вроде ничего не угодно. А нет, закурить хочу». – «На, пожалуйста, закури. Может, пивка?» – «А что, и пивка можешь достать? Ну сбегай». Вот так, может, за папиросу и кружку пива Максим отдал душу. Впрочем, бывает, что и очень умные люди отдают ее: ради красного словца.

Ну конечно, дьявола так не устраивает, получается, что и сделки никакой не было. Ведь зло и потеря души – когда дьявол может действовать через человека. Понятно? Сам факт договора ерунда, главное – дела, свершенные человеком вследствие этого договора, понял? Дьявол готов и без договора помогать, лишь бы помогать – человек и так потерял душу.

Петр. Зло есть наказание самого себя.

Мотин (приподнимая голову со стола). Все в мире грязь, дерьмо и блевотина, только живопись вечна. (Опускает голову на стол.)

Василий. А? Да. Так вот, задача дьявола – дать Максиму понятие о пути зла.

Петр. Это все хорошо, но откуда, почему?

Житой (появляясь в дверях, поет). А потому что водочка. Как трудно пьются первые сто грамм!

Петр и Василий с криками приветствия вскакивают. Самойлов с теплой улыбкой поднимается с кровати.

Самойлов (с чувством). Эх, ребята!

Петр. Ты одну купил?

Житой. Одну и еще одну вермута!

Петр, Василий и Житой берутся за руки и пляшут, возбужденно вскрикивая и мыча. По магнитофону в это время звучит фортепьянная вещь Эллингтона «Через стекло».

Эй, Мотин, хватит кемарить, вставай!

Мотин (не поднимая головы). Я ничего… хорошо, сейчас, только пусть голова полежит…

Житой (хорошим, благословляющим голосом). Ну, ребята, ладно, я разливаю. (Разливает.) Уплочено! Налито!

Все, кроме Мотина, выпивают со словами «хорошо пошла», «нормально», «воды дай».

Самойлов. Петр, а почему у тебя баб нет?

Петр. Где нет?

Самойлов. Ну вот пьем сейчас и раньше, а все баб ни одной нет.

Петр (скорбно). Хватит, потому что…

Житой. Зря. С бабами веселее. А, хрен с ними, нам больше достанется. (Разливает.) Нет, все-таки Эллингтон ничего.

Самойлов. А гитара есть?

Петр. Нет! Нету!

Самойлов. Жаль… А у соседей есть?

Петр. Нет.

Житой. Ну, ребята, нормально выпили сегодня. Еще бы по фуфырю – и не стыдно людям в глаза будет взглянуть.

Самойлов. Сходим за гитарой?

Житой. Куда?

Самойлов. У меня парнишка знакомый рядом, может, у него есть.

Житой. Ты чего? Мы пойдем, а они тут все допьют?

Василий. Зачем тебе гитара?

Самойлов. Лешка, давай сбегаем, тут рядом.

Житой. А! Хрен с тобой! Давай-ка на дорожку! (Пьет.) Смотрите, без нас не очень!

Петр. Хорошо Самойлов ведет себя сегодня, без выпендрона.

Василий. Да, это надо зарубку сделать.

Петр. Слушай, а чего ты там плел насчет Максима? Что он душу дьяволу продал? Притчу какую-нибудь хотел рассказать или так, спьяну?

Василий. Почему спьяну? А, так вот, я остановился, что задача дьявола – дать Максиму понятие о зле. Это и нетрудно – мир во зле лежит, а у Максима еще и дьявол в помощниках.

Петр. Он у всех в помощниках.

Василий. Ну вот дьявол Максима и подначивает – чего не пользуешься? Давай развивайся; хочешь, знание книг всех в тебя вложу, хочешь, поедем путешествовать – по опыту все узнаешь. Ведь бесу для начала нужно, чтобы Максим поумнел, чтобы было чем искушать; а во-вторых, как митрополит Антоний говорит: зверям закона не дано, да Он с них и не спрашивает. А вот со знающих, вот с них по знанию и спросится. Незнание закона освобождает от ответственности.

Петр. Ну не думаю. Колесо санс…

Василий. Прошу, не перебивай. Сыт я твоим колесом сансары. Конечно, не совсем так. Но где ж ты увидишь, чтобы человек за кружку пива от Бога ушел? А Максиму, собственно, ничего не надо – не подкопаться, – ни сокровищ, ни власти, ни суккубов там обольстительных. Чист, как киник, и знает, что ничего не знает, а то, что пьет, – чего там… Что ж, говорит, можно и путешествовать. Отправились Максим с бесом в путешествие. Поехали аж на другой конец света, видели там… видели там индейцев настоящих: круглый год в туристских палатках живут и не работают. Были в Майнце, где Майн впадает в Рейн, видели пожар и как человек из окна на простыню прыгал. Были в Голштинии, были в Паннонии, ничего особенного не видели. Были в Ирландии, видели мужика с бородой и грудями до пупа. В Амстердаме видели магазин, где бутылочного пива одного восемьдесят сортов, не считая баночного. Были в Саваттхи и Джеттаване, видели, как электростанция разрушилась. Были в Марокко, там почти все арапы, а есть и в простыню завернутые. Были на Сандвичевых островах, видели такую рыбу зеленую, что как посмотришь, так и блеванешь. Были в Орехово-Зуеве, там у ларька длинная очередь. Один мужик, чтобы очередь не пропустить, прямо в очереди мочился несколько раз. Из всего путешествия этот мужик Максиму больше всего понравился, решили взять его с собой. Это Федор.

Петр. А! А я думал, ты кончишь тем, что Федор – это Мефистофель и есть.

Василий. Были потом в Приене ионическом, видели памятник Бианту с надписью: «В славных полях Приенской земли рожденный, почиет здесь, под этой плитой, светоч ионян – Биант». Надпись была, правда, на древнегреческом, и Максим не смог ее прочитать. Тут он впервые пожалел, что не умный. Были в Фивах, видели мудрого мужа, который на вопрос, чему научила его философия, отвечал: «Жевать бобы и не знавать забот». Максим не понял, ну и снова захотел стать умным. И говорит дьяволу: «хочу стать умным». А дьяволу того и надо. Раз – и стал Максим умным, как… два Платона. Долго сидел Максим такой умный и ничего не говорил. Открывал было рот, чтобы сказать что-то, но снова его закрывал.

Петр разливает с нетерпением.

Василий. И был его ум так велик, что сам мог понять свою ущербность. Ведь один ум – что с него? Разве философом сделаться, или математиком, или вождем народным. Ну и что?

Петр. Как ну и что?

Василий. Ты же сам говорил – помешались на самоочевидности разума?

Петр (раздраженно). Видел я, куда ты клонишь… Если бы ты, западник, не был пьян, вспомнил бы, что Фауста Мефистофель этим и искушал:

Лишь презирай свой ум да знанья луч,
Все высшее, чем человек могуч…
Тогда ты мой без дальних слов!

Василий. Вот расскажу тебе такой случай. Был я на конференции по Достоевскому – хорошо, здорово, все докладчики – ученики Лотмана да Бахтина. Кончилась конференция, начались обсуждения… Выходит старичок какой-то, аж трясется от волнения. Он вовсе не готовился выступать, он вообще говорить не умеет «как по писаному»; просто очень любит Достоевского. Этот старичок рад и взволнован, что услышал столько мудрых речей, ну и хочет поблагодарить, как умеет, этих мудрецов, да все нескладно говорит, волнуется очень. И вот эти мудрые люди, наизусть Достоевского знающие (ты учти – именно Достоевского!), начинают над ним ржать! Куда, мол, со свиным рылом в калашный ряд! А? Вот тебе их ум. Что бы тут сказал Федор Михайлович?

Петр разливает.

Эти докладчики очень умные, прямо страх какие умные! Да не ущербен ли ум один?

Ну ладно, вот и Максим почувствовал это. Слушай, ты мне вермута в водку налил! А что Максиму делать? Что еще попросить? Пискнул было в отчаянии, что чего там мелочиться, раз путь Бога теперь недоступен – делай меня антихристом. Бес ему: нечего, нечего, много таких желающих, – а сам-то рад, думает – дело в шляпе. Тут Максим очнулся, головой встряхнул, опомнился, да не совсем. Ну тогда, говорит, хочу благодати Божьей. Бес на него только шары выкатил. Опомнился Максим, засовестился, улыбнулся горько. Как ему с бесом бороться? Бог-то простит…

Житой (входя). Да они уже вермут открыли! Самойлов, давай-ка!

Житой разливает. Самойлов с мудрым видом настраивает гитару.

Петр. Ты нам-то налей.

Житой. Да налью, не ссы! (Разливает.) Мотин, ты так до утра и проспишь?

Василий. Пусть спит, у него действительно работа хреновая.

Петр (Василию). И чем дело кончилось?

Василий (после паузы). Да ладно… как-то не знаю уже. Ну победил Максим, остался, правда, без ума, да и из Японии своим ходом добирались.

Житой. Кого победил?

Василий. Да нет, я так…

Петр (строго). При чем здесь Кобот? И работа?

Василий. Ни при чем, успокойся.

Петр. А помнишь, как Максим: и ты доиграться хочешь? И с дьяволом со своим этим вечно… Такую байку меньше всего к Максиму можно отнести. Да ты уж пьян, вижу!

Житой. Нормально выпили!

Самойлов с сосредоточенным видом играет отрывки разных мелодий. Он играет очень быстро и чуть трясется.

Самойлов (хлопнув себя по колену). Эх, Лешка, наливай, поехали!

Житой. А! Чего там! Давай! (Разливает.)

Самойлов. Ну, начинайте что хотите, а я продолжу. Люблю песню.

Небольшая пауза.

Василий.

Гул затих. Я вышел на подмостки,
Прислонясь к дверному косяку,
Я ловлю в далеком отголоске,
Что случится на моем веку.

Самойлов (подхватывает).

А в это время —
На столе стояли три графина.
Один – с карболовой водой.
Другой – с настоем гуталина.
А третий – и вовсе был пустой!
Замешательство, смех.

Житой.

Из-за острова на стрежень
На простор речной волны
Выплывают расписные
Стеньки Разина челны.

Самойлов и Житой (хором).

А на столе стояли три графина.
Один – с карболовой водой.
Другой – с настоем гуталина.
А третий – и вовсе был пустой!

Общий смех.

Петр (с поганой ухмылкой).

Земную жизнь пройдя до половины,
Я очутился в сумрачном лесу,
Утратив правый путь во тьме долины.

Все (хором, с ликованием).

А на столе стояли три графина.
Один – с карболовой водой.
Другой – с настоем гуталина.
А третий – и вовсе был пустой!

Поедем в Царское Село?

* * *

Как-то вечером Василий со стаканом пива в руке говорил:

– В Пушкине, сколько раз приезжал, каждый раз в пивбаре раки бывали.

– Почем? – спросил Петр.

– По одиннадцать копеек штучка.

– Крупные?

– Да нет, мелкие, вообще-то… не в этом дело, ты когда-нибудь видел, чтобы в пивбаре раков давали?

– Видел, – из гонора ответил Петр.

– А где это – Пушкин? – спросил Федор, сворачивая ногтем пробку.

– Как где? Ты что, не был? Под Ленинградом, на электричке двадцать минут.

– Так чего, поехали? – осведомился Федор в сторону Максима, развалившегося в кресле, как Меншиков на картине Сурикова.

Максим безмолвствовал.

– Когда, сейчас, что ли? – спросил Петр.

– А когда?

– Надо уж с утра, в выходной; там в парк сходить можно.

– Поехали в выходной.

– Идите вы в жопу со своим Пушкином, – прервал разговор Максим, – пацаны, раков они не видели…

Он встал, уже стоя, допил пиво, подошел к раскладушке и, сняв ботинки, лег. Раздался звук, как если бы, скажем, два отряда гусар скрестили шпаги.

– А чего не съездить? – сказал Федор.

– Какого ляда туда тащиться… – после долгой паузы, когда никто уже и не ждал ответа, объяснил Максим.

Да, конечно, трудно и представить Максима и Федора вне дома или его окрестностей, хотя, поди ж ты, – были в Японии…

– А чего, поехали в субботу? – не унимался Федор.

– Вали хоть в жопу, темноед, – проговорил Максим.

– Почему темноед? – удивился Петр.

– Потому что ночью встанешь поссать, а он сидит на кухне в темноте голый и жрет чего-нибудь из кастрюли.

Все засмеялись, Федор особенно умиленно:

– С похмелья! С похмелья-то оно, конечно! А у Кобота всегда в кастрюле суп есть!

Налили по пиву.

– Петр, дай-ка бутылочку, – лежа головой к стене, крикнул Максим.

Петр подал бутылку пива; Максим, как больной, кряхтя повернулся и стал пить.

– Ладно, – сказал он, утирая пену с губ, – сегодня понедельник? В субботу поедем, только теперь уже точно.

– Ну а я про что говорил? Я же говорил! – развел руками Федор, многообещающе улыбаясь.

* * *

На следующий день ученики прямо с работы приехали к Максиму и Федору, чтобы все подробно обговорить, приготовиться, точно все наметить.

У Петра в эту субботу оказался рабочий день, но он договорился об отгуле, хотя ему и не полагалось. Пришлось выклянчивать, обещать всякое. Особенно трудно объяснить, зачем понадобился отгул. Не сказать же прямо – договорился в Пушкин поехать, – не пустят! В воскресенье, скажут, поезжай. У Василия все вроде было нормально, хотя сама работа ненадежная – в любой день могли отправить в командировку, правда всегда на один день.

Сидели часа три и почти не пили – считали, сколько денег надо да во сколько выехать, что брать с собой. Федор неожиданно для всех очень беспокоился, приговаривал: «Пальтишко взять не забыть, ватничек захватить», хотел, чтобы все было тщательно распланировано, суетился. Обычно он совершенно ни о чем не заботился – есть ли деньги, заплачено ли за квартиру; есть ли в доме еда – все ему до лампочки, в чем спал (а спал обычно одетый), в том и гулял везде. Тут же его будто подменили. Поездка в Пушкин казалась ему совершенно необыкновенным, чудесным делом, которое ни в коем случае нельзя пустить на самотек. Максим тоже вел себя необычно – никаких высказываний типа «да ну в жопу», ко всему внимателен, даже разрешил Федору взять ватник. Видно было, что они с Федором и до прихода учеников долго говорили.

В конце концов решили: вино и продукты купить на следующий день, в среду, чтобы уже не дергаться. Деньги на это достанет Петр – продаст в обеденный перерыв свои книги по искусству, деньги передаст тут же Максиму, который сам вызвался все купить. На том и разъехались.

* * *

Еще не скучно? С продажей книг не повезло – взяли только половину, денег явно мало. Вдобавок утром Петру позвонил Василий и сказал, что его таки посылают на буровые, в командировку – сегодня, на день, вернется в четверг вечером, в крайнем случае – в пятницу утром.

Максима новости прямо подкосили, хотя и ясно было, что страшного ничего нет: Василий в пятницу приедет, а деньги Петр завтра достанет.

– Да не в этом дело, – безнадежно махал рукой Максим, – Федор разволнуется, да и вообще… нервы трепать.

После перерыва опять позвонил Василий, сказал, что никуда он лучше не поедет, а упросит приятеля поехать. Вечером Петр, конечно, пошел к Максиму, успокоить.

Там оказалась довольно дерганая обстановка. Единственное, что могло радовать душу, – это ватник и пальто Федора, аккуратно сложенные в углу. Максим, сколько ни ходил по магазинам, портвейна не купил, с непривычки разозлился, купил пока две бутылки водки, одну из которых они с Федором для успокоения и уговорили. Корить их не стоило, – видно, что Максим сам больше всех мучается.

Петр предложил плюнуть и забыть, то есть не в смысле, что совсем не ехать в Пушкин, об этом никто не мог и помыслить, а в смысле плюнуть на неудачи сегодняшнего дня и завтра начать все по новой и наверняка: Петр понесет те книги, которые точно возьмут, Максим будет искать до упора, пока не найдет, – не так это трудно, сегодня случайно не повезло.

Твердо так решив, успокоились, на радостях распив вторую бутылку водки.

* * *

Опять с утра позвонил Василий и сказал обиженно, что приятеля, подлеца, не уговорить, и он немедленно выезжает, а в пятницу утром будет как штык. Ну, это в общем не страшно.

Хуже было со сдачей книг. «Букинист» в этот день оказался закрыт на переучет.

– Ядрена вошь! – кричал Максим. – Ты, обалдуй, целыми днями в этом магазине околачиваешься, неужели не запомнить, когда он работает?

Что ему объяснишь? Петр позвонил на работу, сказав, что срочно надо поменять паспорт, и поехал с Максимом в другой магазин.

Народу было – тьма. Максим томился в жарком помещении, надсадно вздыхал, ходил туда-сюда, поссорился в подворотне со спекулянтом. И все был чем-то недоволен.

«Я же свои книги, позарез мне нужные, продаю – а он все недоволен; вчера пропил все – а теперь он недоволен! Не угодил!» – думал Петр и, чтобы окончательно растравить душу, перебирал книги, принесенные для продажи.

Наконец продали, вышли на жаркую улицу.

– Что там Федор собирается с ватником делать? – спросил Петр.

– Хрен с ним, пусть с ватником таскается, лишь бы пальто оставил.

– Как же, оставит он, удавится скорее. Слушай, Максим, давай договоримся. Я сегодня вечером не приду…

– Это почему?

– Да потому что работа у меня, служба! Я уже на два часа с обеда опоздал, вечером отрабатывать надо!

– Не ори как припадочный!

– Ну… в общем, завтра, в пятницу, после работы сразу приезжаю, Василий тоже, а в субботу, значит, прямо утром…

– Ну смотри! – с угрозой сказал Максим, круто повернулся и, хромая, пошел прочь.

* * *

В пятницу утром Петру по междугородному телефону позвонил Василий и объяснил, что он тут мотается как говно в проруби, подгоняет всех, но никто ни хрена делать не хочет, короче, приедет он только в пятницу поздно вечером или в крайнем случае – ночью. Петр прямо при сослуживцах стал материться, настолько у него за день наросло тревоги и за Василия, и за Максима, неизвестно, купившего ли хоть что-нибудь.

Договорились на том, что Василий вечером выезжает кровь из носа, а если не успеет там доделать, пусть бросает все к чертовой бабушке, пусть хоть с работы выгоняют.

Василий пробовал было заикнуться о том, что в Пушкин можно поехать и в воскресенье, но Петр прямо завыл и пообещал теперь-то уж в любом случае набить Василию морду.

Василий, не слушая, орал, что Петр на его месте руки бы на себя наложил, что он тут на последнем дыхании все делает, чтобы вовремя вернуться в Ленинград, а говно всякое сидит себе там… Петр положил трубку.

Не успел на Петре и пот обсохнуть, раздался звонок. Позвонила жена Василия (да, ведь Василий женат – не странно ли?) Леночка, спросила, где Вася.

– Как где? На этих, буровых!

– А? Ну ладно. Извини, я тороплюсь, в общем, если ты увидишь его раньше меня, передай, чтобы он немедленно – понял? – немедленно ехал ко мне.

Короткие гудки.

Петр вскочил, побежал в кассу взаимопомощи и занял десятку, чтобы усмирить панику и хоть что-то сделать для общего дела, как дурак, купил три бутылки сухого (портвейна не было).

* * *

Вечером все было хорошо. Петр, Максим и Федор сидели за столом, распивая, как благородные, одну бутылку сухого вина.

Сумка с портвейном, двумя сухого и колбасой, тщательно застегнутая, стояла у двери.

Но, боже, что это было за утро! И конечно, дождливое. Петр каждую минуту порывался бежать во двор встречать Василия, но Максим силой сажал его на стул:

– Чтобы и ты потерялся?!

Федор, видно вообще не спавший ночью, сидел у окна будто в ожидании ареста – сгорбленный, вздрагивающий при каждом шорохе. Максим, скрестив руки на груди, вперился в циферблат часов, специально вчера одолженных у Кобота.

Часы люто, нечеловечески стучали.

Звонок все-таки раздался, но казалось – ему не искупить предшествующую муку.

Василий ворвался в квартиру, будто спасаясь от погони.

– Все! Поехали! – сразу закричал Максим.

Все забегали туда-сюда по комнате. Федор, как солдат по подъему, бросился надевать ватник.

– Стойте! Посидим перед дорогой, – опомнился Петр.

Все сели кто куда. Василий, блаженно улыбаясь, вытирал пот. Не подлец ли?

– Ну, пошли.

Чинно спустились по лестнице, прошли через двор, помахав руками очереди у пивного ларька (нужно ли говорить, что вся очередь со вторника знала о поездке в Пушкин?).

Как-то без нетерпения дождались автобуса. Автобус резко тронулся, все повалились друг на друга со счастливым смехом. Петр, однако, осторожно прижимал к груди сумку.

– Стой! – страшно закричали позади – кто-то, падая и плача, бежал вдалеке. Это Федор не успел сесть.

* * *

Нет, есть все-таки люди, умеющие не дрогнуть под ударами судьбы, как каменный мост во время ледохода.

Наверное, мой Максим все-таки такой, хоть и пытался драться с шофером автобуса так, что тот из злости не открыл дверь на следующей остановке, заодно попало и Василию, настаивавшему на диком предположении, что Федор догадается ехать следом и, стало быть, нужно ждать следующего автобуса.

Но кто бы смог так остановить первое же такси, не имея в этом деле никакого опыта? Только Максим. Так Геракл остановил у пропасти колесницу какой-то царевны.

А кто бы смог найти Федора, с искусностью подпольщика (проворонил Федор свое призвание!) захоронившегося, пропавшего в промежутке между автобусной остановкой и домом?

Нет, Максим – это супер. Часа через два они уже шагали под сводами Витебского вокзала. Плотной группой, держась за плечи и руки друг друга, поминутно оглядываясь и пересчитываясь, они вошли в электричку. Сразу обмякнув, как мешки с картофелем, опустились на скамейку. Говорить не хотелось.

Электричка застрекотала, тронулась, и Федор прижался лицом к стеклу, более чем по-детски водя глазами туда и обратно. Все улыбались и тоже смотрели в окно.

– Ну что же, может, сухонького по этому поводу? – спросил Петр.

– Давай, – чуть помедлив, сказал Максим. – Можно и сухонького, раз такие дела. Не думал я, что выйдет у нас. Повезло, здорово повезло.

– Что не выйдет? – осведомился Петр.

– В Пушкин поехать.

– Почему не выйдет? Странно, что еще такая канитель получилась.

– Орясина ты полупелагианская. Много ли у тебя чего выходило?

Достали бутылку сухого, вот только ножа ни у кого не нашлось. Настолько непривычно было пить сухое, что никто, даже Федор, не имел особого опыта открывания таких бутылок – с пробкой.

– Эй, приятель, у тебя штопора нет? – обратился Василий к человеку, сидящему невдалеке.

Тот мотнул головой.

– А ножа какого-нибудь?

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.