Тимур Гуджабидзе
Буреполом

Т. Гуджик

Буреполом

Посвящаю своим трём женщинам, перед которыми я навсегда в долгу: матери, бабушке и тёте.

Зона – это не территория. Зона – это та проверка, в результате которой человек может либо выстоять, либо сломаться. Выстоит ли человек, зависит от его чувства собственного достоинства, его способности различать главное и преходящее.

Андрей Тарковский

Отъезд

В этот солнечный, ясный майский день я проснулся с ощущением ожидания чего-то положительного. А ожидание на самом деле было положительное. Неделю тому назад я сдал в редакцию рукопись (скорее – машинопись) своего последнего романа, договорился обо всём и, таким образом, освободился от того бремени, которое довлеет над каждым творческим человеком. Я прекрасно понимал, что мои герои всё равно будут приходить ко мне во сне и наяву, беспокоить меня, но это уже другой вопрос. Главное, что я еду туда, куда стремился всю жизнь и мысленно я там уже побывал, но всё-таки желание самому видеть Байкал и прикоснуться к нему, не давало мне покоя. Я завтра еду на Байкал, Байкал моей мечты, и еду на поезде, не потому, что боюсь летать, нет, мне просто нравится смотреть на бескрайние просторы России. Меня не пугало, что дорога до Иркутска займёт около четырёх суток, беспокоило только одно: кто будет моим спутником на такой длительный срок? Я купил билет в мягком вагоне. Не люблю купе на четыре человека, что предполагает обязательное застолье с обильной выпивкой, порой бессмысленным спором и повышением голоса. С одним человеком всегда легче договориться. Понятно, что это будет мужчина, потому что наша железная дорога строго следит за моральным обликом российского гражданина (у нас ведь нет секса, как мы знаем!) и чётко разводит мужчин и женщин. Кто это будет, мой спутник? Какого возраста? Какой профессии? Меня как писателя интересовал любой человек, независимо от возраста. Главное, чтобы мы нашли интересные для нас обоих темы для общения и человек оказался договороспособным.

У меня есть день для того, чтобы собраться. Так как часто приходится ездить по стране, выработался определённый опыт по сбору вещей. Загодя составляю список нужных вещей и время от времени добавляю, расширяя этот список. Порой список начинаю составлять за несколько дней до отъезда, мысленно многократно прокручивая в голове. Это позволяет не забыть ничего и не суетиться в последний момент.

День отъезда был таким же солнечным и спокойным. Спокойно было и на душе. Такие дни в Москве бывают – на пальцах перечесть. Май – самый прекрасный месяц для меня, когда уже не холодно и ещё не так жарко. Нет мух и комаров. Пушкин любил осень, видимо это было созвучно с его мироощущением, и в это время года он находился в резонансе с природой. А я люблю май – месяц света и надежд, месяц умиротворения и любви.

На вокзал я приехал с солидным запасом времени. Не люблю опаздывать, чтобы не нервничать. Один известный воин высказался так: «Если у тебя меч короткий, сделай шаг вперёд и тем самым удлини свой меч». Чтобы не опоздать, выйди пораньше и всегда придёшь вовремя, – так можно перефразировать данное высказывание.

У меня жена везде и всегда опаздывает. Первое время я не мог свыкнуться с этим, прибегал к разным хитростям, говорил, что спектакль начинается в половине седьмого (на самом деле в семь), с тем, чтобы иметь в запасе хотя бы полчаса).

Однажды, когда я в очередной раз возмутился, она мне сказала: «Что же хотите, я ведь женщина». Эта фраза окончательно примирила меня с неизбежностью.

Когда подали вагоны и дали команду занять места согласно купленным билетам, я предъявил документы проводнице, сел в купе и стал дожидаться своего будущего спутника. Спутник не заставил долго ждать и появился вскоре в дверях купе. Видимо человек он был аккуратный (это было заметно по его облачению) и пунктуальный. Роста он был невысокого, скорее среднего, возраст явно был солидный, скорее пожилой. Дать ему можно было более семидесяти, но сколько более, трудно было понять, т.к. глаза у него были не пожилого человека. Они были очень уж живые. Волосы полностью белые, тщательно уложены и коротко пострижены. Побрит он был чисто и одет был со вкусом. На нём была кипельно-белая рубашка с фуляром и тёмно-синяя безрукавка, брюки светло-бежевого цвета, обувь неопределённого цвета, но хорошо гармонирующая с брюками. Одним словом, достойный образец для журнала мод.

Он вежливо поздоровался, доброжелательно улыбнулся и назвал себя. Назвал только имя – Вахтанг – и с улыбкой добавил, что вообще-то после пятидесяти лет ему стало как-то неловко, когда к нему обращаются только по имени, и добавил, что отчество у него Валерьянович, фамилия Бетанели, по происхождению он грузин, а живёт в Москве.

В России же надо запоминать два имени – имя и отчество, а в грузинском – проще. Есть слово «батоно», что означает «господин» и ставится перед именем. Получится «батоно Вахтанг» и т.д.

Начало нашего общения было многообещающим. От Вахтанга Валерьяновича веяло добротой и благоуханием, что вызывало у меня определённое расположение к этому человеку.

Он быстро уложил свои вещи и устроился удобно напротив. Раздался голос, предупреждающий провожающих о скором отбытии поезда, с просьбой освободить вагоны.

Когда поезд тронулся, он внимательно посмотрел на меня.

– Уже пора и познакомиться, – сказал он и улыбнулся.

– Меня зовут Виктор Николаевич Ищенко. Я писатель, сказал я.

– О, это очень интересно для меня и это может быть знаком судьбы.

– Что означают ваши слова «знак судьбы» батоно Вахтанг?

– Рано ещё об этом говорить, – задумчиво сказал он. – Путь у нас длинный и возможно в процессе нашей беседы станет ясно, случайно встретились мы с вами или всё это было предначертано судьбой. Не знаю как вы, но я верю в судьбу. Всё происходящее в нашей жизни имеет значение и ничего просто так не происходит. Кроме того, вокруг нас действуют нам доселе неизвестные силы, которые управляют всеми процессами.

– Вы верите в Бога? – осторожно спросил я.

– Что значит, верю в Бога? Ясно, что человек не может управлять всем происходящим на земле. Помните, как Воланд у Булгакова отвечает Берлиозу? Человек не только не может управлять, но не имеет даже ни малейшего понятия, что происходит в природе, мы уже начали приближаться к жизни животных, растений и хотим понять, почему всё так проистекает и кто всем этим управляет. Когда стоит вопрос, верю ли я в Бога, отвечаю: Бог для меня – это совесть. Невозможно верить в Бога и не иметь совести. Я знаю людей, которые при виде храма останавливаются или на ходу начинают креститься, но при этом совершают гнусные поступки. О чём они думают, интересно, при этом? Что, за это челобитие им простятся грехи? Бог ведь взяток не берёт, как известно.

– Батоно Вахтанг, всё равно люди так устроены, что они должны верить. Без веры образовывается пустота, человек теряет ориентиры. Ему нужен поводырь в этой жизни.

– Вот этим и пользуются священники, нечистые на руку, хотя среди священников я знаю многих очень порядочных людей. Но в целом… не хочу слишком углубляться. К этой теме позже мы ещё вернёмся. Давно живу на свете и много чего знаю. Пятую жизнь проживаю и достиг такого возраста, когда, не стесняясь, могу высказать свою точку зрения открыто, не боясь, что буду раскритикован кем-то.

– Я так понимаю, что у вас были поворотные моменты в жизни, которые резко меняли не только направление, но и образ жизни.

– Вы правильно это поняли, но чтобы говорить об этом, нужен другой антураж, другая обстановка и внутренняя подготовка. Во-первых, мы мало знакомы. Во-вторых, пока нет той атмосферы взаимного доверия, которое раскрывает шлюзы и толкает человека к доверительной беседе. Для этого я предлагаю разогреть атмосферу и отметить нашу встречу, надеюсь, полезную и приятную для нас обоих.

Сказано – сделано.

Вскоре стало ясно, что мы основательно подготовились к нашему путешествию. На столе появились хрустящие огурчики, маринованные пальчиковые помидоры, разные сыры и мой любимый сулугуни в том числе, хачапури, тонко нарезанная варёная свинина, нашпигованная чесноком, украинское сало, разные солёные и маринованные грибочки, и, как венец всему этому многообразию – домашняя настойка из чёрной и красной смородины с добавлением калины, лимона и апельсина, придававшие божественному напитку необыкновенный аромат.

Бокалы наполнились (предусмотрительно я бережно упаковал хрустальные бокалы), и первый тост, как водится, мы выпили за встречу. Я свой бокал осушил быстро, а Вахтанг Валерьянович стал пить маленькими глотками и на мой вопросительный взгляд отреагировал спокойно.

– Я любой крепкий напиток пью глотками, – объяснил он. Так мне больше нравится, так приучен, но допью, конечно, до дна, но не спеша. Спешить нам на самом деле некуда. Сейчас почему-то вспомнил, что в далёкой молодости по необходимости пришлось целый стакан водки выпить залпом. Если хотите, расскажу.

– Конечно, интересно.

– Мне было около 25 лет, когда после окончания вуза я только-только переехал в Москву. Мы с моим товарищем шли по улице Баумана и встретили парня, с которым вместе летом отдыхали в Крыму. После приветствия и стандартных слов он вдруг предложил сообразить на троих. Для меня это экзотика. Любопытства ради я сразу согласился.

– Гоните по рублю, а закуска за мной, – сказал инициатор предприятия.

«Какой щедрый человек!» – подумал я и с радостью расстался с рублём. Идти было недалеко, – за углом была баня с предбанником, где Маша торговала всем необходимым.

– Маша, давай, как всегда, – сказал наш предводитель и протянул ей три рубля. Маша тут же поставила перед нами бутылку водки «Московская» и маленькую пачку вафель. Водка в то время стоила 2 р. 87 коп., а пачка вафель – 13 коп., т.е. вместе ровно три рубля.

Слово «закуска» для меня, уроженца Грузии и живущего в Тбилиси, означало следующее. Когда вы заходите в ресторан, до того, как вы что-нибудь закажете, вам приносят большой поднос с закуской: несколько видов сыра, разной зелени, тонко нарезанные ломтики холодного мяса, помидоры, огурцы и возможно ещё кое-что. Остальное вы заказываете потом, по ходу развития событий.

Я не удержался и спросил у нашего лидера (не помню, как его звали).

– Это вся наша закуска?

Он строго посмотрел на меня и спросил:

– Ты чего, обедать что ли пришёл?

Я всё понял и, естественно, промолчал.

Бутылка была откупорена ловко, волшебным движением руки. В одно касание содержимое бутылки оказалось в наших стаканах.

– Ну, будем!

И больше ничего. Мои компаньоны залпом осушали свои стаканы и я, безусловно, был вынужден опрокинуть весь стакан на одном дыхании.

– Ну, будь здоров!

И мы разбежались в разные стороны.

Я шёл один. Был тёплый сентябрьский солнечный день и я чувствовал необычайную лёгкость. Постепенно содержимое стакана стало медленно растекаться по всему телу. Стало так хорошо, так продолжительно, так восторженно, как затяжной прыжок с парашютом. Я не шел по улице, я парил по воздуху. Это было необыкновенное, незнакомое дотоле ощущение, ранее неиспытанное. Вот тогда я хорошо понял русского человека, проникся к нему глубоким уважением и сочувствием.

После определённой паузы мы вновь наполнили наши бокалы и мой спутник задал тон нашей беседе.

– С вашего позволения я как старший по возрасту (а это видно и так), продолжу наше маленькое застолье моим любимым тостом. Давайте выпьем за сегодняшний день, потому что сегодня мы счастливые люди. И день сегодня прекрасный, и на душе у нас спокойно, и впереди ожидания неосознанного очарования Байкалом, куда мы мчимся как к мечте. Для понимания глубины этого тоста сделаю маленькое отступление.

Был 1988 год. В Тбилиси, на кухне у моего друга сидели вчетвером самые близкие друзья, пили вино и вели задушевную беседу. Я поднял бокал «за сегодняшний день», ибо по опыту знал, завтра может быть всё не так. Один из моих друзей возразил:

– Какие мы счастливые, если у меня в консерватории (а он профессор и зав.кафедрой) такие проблемы?

Спорить я не стал. Бессмысленно. Это был то ли сентябрь, то ли октябрь. А в декабре в Тбилиси началась братоубийственная война. Так давайте выпьем за сегодняшний день, ибо мы не знаем, что нас ждёт завтра.

Далее Вахтанг Валерьянович стал рассказывать о культуре застолья в Грузии.

В Грузии застолье – это давнишняя традиция, если угодно, культура поведения за столом. Застолье имеет свои неписаные законы и порядки. Когда за столом много людей и многие даже не знакомы друг с другом, застолье нельзя пускать на самотёк и превращать в базар. Для этого выбирается (иногда это заранее оговорено) тамада, т.е. председатель стола, который следит за порядком и первым произносит тост. Тост обычно бывает длинным, речь гладкая, украшенная разными безделушками, цитатами и шутками. Для продолжения данной темы (скажем, про любовь), тамада передаёт слово (это называется «Алаверди») любому члену застолья и тот углубляет и расширяет эту тему (ведь о любви можно говорить бесконечно), говорит красиво, обогащая свой тост стихами.

Когда тема исчерпана и все желающие высказались, непроизвольно кто-то начинает песню, другой подхватывает, потом присоединяется третий голос и звучит великолепное многоголосье. Даже незнакомые дотоле люди могут с ходу спеть в три голоса. Это у грузин в крови. Фактически полифония существовала в Грузии ещё в XII веке (при раскопках были найдены ноты и об этом писала центральная грузинская пресса), тогда как родоначальником полифонической музыки в Европе считается Бах, творивший в XVIII веке. И ещё. На Кавказе проживает много разных народностей, но ни у кого нет такого многоголосия, как у грузин. Почему? На это у меня пока нет ответа.

В Грузии никто не поёт в унисон, это считается дурным тоном. Меня до сих пор смущает, когда известные эстрадные певцы (не все, конечно) не могут петь хотя бы в два голоса и поют в унисон.

Тосты и пение – это перегородка, передышка для того, чтобы винные пары выдыхались и люди быстро не пьянели.

Наша беседа становилась всё теплее и доверительнее. Чувствовалось, что между нами возникла взаимная симпатия. У меня включился азарт писателя – впитывать происходящее максимально и как можно больше узнать о внутреннем мире человека, который намного старше и опытнее меня, и наверняка знает много того, о чём я не могу даже догадываться. Вспомнил, что вскользь как-то он сказал, что проживает пятую жизнь, и за это я ухватился, осторожно спросил:

– Батоно Вахтанг, вы сказали, что проживаете пятую жизнь. И что всё это значит?

Наступила пауза, и он задумался, как будто искал нужные слова. Глаза его приобрели оттенок грусти. А потом он начал:

– У каждого человека появляется потребность поделиться своими сокровенными мыслями с кем-то, кому-то рассказать о своих секретах честно, без прикрас. Одним словом, исповедоваться. Каждый человек хранит какую-то тайну. Он хочет облегчить душу, освободиться от этого. Бывают случаи, когда то, что ты скажешь другу, не скажешь матери, а то, что не скажешь другу, можешь сказать совсем незнакомому, одноразовому спутнику. А бывают тайны, которые ты хранишь так глубоко, что никогда, ни при каких обстоятельствах не вытащишь наружу. Возможно тебе стыдно и неловко в этом признаться даже самому себе. Каждый человек, если у него есть совесть, знает, где он поступил не так, как надо было поступать, чтобы не остаться в долгу перед собой.

Для того, чтобы продолжать нашу доверительную беседу и войти в фазу полного взаимопонимания, мне придётся приподнять завесу и открыть некоторые тайны своей жизни, объяснить, что означает «проживаю пятую жизнь». Рассказать всё начистоту. Но, пожалуй, я начну со случая, когда я заглянул смерти в глаза, когда ты знаешь, что через 3-5 минут тебя не будет на этом свете, и что никто, повторяю, никто не спасся в подобной ситуации, и ты знал об этом.

Это – не мгновенная смерть, когда ты даже не успеешь испугаться. Это – медленный процесс, приближающий тебя к неминуемой гибели. Это – уникальный опыт, изменивший меня и всю мою жизненную философию о жизни и смерти. До сих пор задаю себе вопрос: для чего я оставлен на этом свете? Ответа на этот вопрос у меня пока нет. Может время, со временем, даст ответ на этот вопрос. С того момента за своей жизнью наблюдаю как бы со стороны, живу как живу, а подспудно думаю, а что же будет дальше?

Для того, чтобы внести ясность в эту запутанную историю, скажу, что десять лет, от звонка до звонка, я провёл в советском лагере, который по-другому называют зоной.

О зоне я ещё расскажу. И о тюрьмах тоже. Но пока хочу рассказать об этом конкретном случае.

– Не могу не спросить, – не удержался я, – что послужило причиной такого жестокого наказания? Вы не похожи на бандита и убийцу, батоно Вахтанг.

– Конечно, я не бандит и не убийца, – улыбнулся он. – Просто в то время в СССР законы были другие и нельзя было заниматься частным предпринимательством. Это подрывало устои экономики нашего социалистического государства.

Одним словом, зона, в которой я тогда «сидел», находится в Кировской области, а посёлок называется Буреполом. Это богом забытый край, куда на машине можно добраться только летом или зимой. Понятно, почему. Кругом болото и название посёлка красноречиво говорит само за себя.

На зоне размещено деревообрабатывающее производство. Лес получают вагонами и изготавливают изделия от прищепок до садовых домиков. Соответственно, всё крутится вокруг этого производства. Даже посёлок отапливается отходами. К примеру, со всех цехов через разветвлённый трубопровод собираются опилки и с помощью мощного транспортёра загружаются в огромную, высотой с пятиэтажный дом, воронку, а внизу сидит кочегар , который по необходимости открывает заслонку, подбрасывает опилки в топку, а горячая вода из огромного котла поступает в систему отопления зоны и посёлка.

Есть в бригаде такая рабочая единица как опильщик. Их два человека. В обязанности одного входит загрузка транспортёра, который доставляет опилки до воронки, а второй опильщик стоит наверху и следит за заполняемостью воронки. Как только воронка заполнена, он отключает транспортёр.

Итак, я работал опильщиком в ночную смену, ответственным за транспортёр, а мой напарник следил за воронкой. Работа опильщика в ночную смену несколько отличается от работы в дневное время.

Для этого надо вам объяснить, что из себя представляет комната, где со всей зоны собираются опилки. У вас как у писателя должно быть хорошо развито воображение. Представьте большую комнату высотой до пяти метров. У этой комнаты только три стены, а четвёртая открыта для загрузки с платформы, возвышающейся на полтора метра от земли. Опилки хранятся под открытым небом и загружаются бульдозерами. Опильщик стоит у транспортёра и граблями его заполняет, а транспортёр тащит опилки к воронке. Под полом мощный двигатель приводит в движение транспорт ёр – эта металлическая цепь с кулак толщиной, закреплёнными на ней лопастями из тракторных покрышек, и весь этот механизм движется по жёлобу под наклоном около 30 градусов.

Из комнаты с опилками транспортёр выходит в открытую галерею. Между комнатой и галереей – кирпичная стена толщиной около метра. Для транспортёра проделано отверстие приблизительно пятьдесят на пятьдесят сантиметров.

В ночную смену опильщик работает несколько по другой схеме чем днём. Вторая смена к концу работы оставляет комнату заполненной до потолка, остаётся только пространство для опильщика, чтобы лёжа он начал работать. Это делается потому, что ночью бульдозеры не работают, а если работают, то выполняют другие задания и поэтому этих опилок должно хватить на ночную смену. Опильщики разделяются. Один идёт следить за заполнением воронки, а другой залезает по-пластунски и начинает орудовать длинным металлическим шомполом с острым наконечником, чтобы пробить дырочку до движущегося транспортёра и, расширяя дырку, сыпать опилки на транспортёр.

Задача опильщика – прокопать траншею вдоль транспортёра, затем спуститься вниз, раздвинуть ноги на ширину плеч, чтобы транспортёр, как река, протекал между ног. Представьте две отвесные стены из опилок и внизу, лицом к галерее, стоящего опильщика.

Я постепенно прокопал траншею, спустился до транспортёра и стал спокойно сгребать граблями опилки сверху. Это уже не тяжелая работа, не требующая особых усилий. Работаешь себе и думы думаешь без напряжения.

В какой-то момент я услышал далёкий гул трактора, но не придал этому значения. Мелькнула мысль, а вдруг он толкнёт эту стену из опилок и похоронит меня заживо, но отбросил эту мысль потому, что когда надо заполнить комнату опилками и это их обязанность – не дозовёшься. С какой стати он будет выполнять работу ночью добровольно?

Неожиданно для меня вдруг зашаталась стена и я увидел направленные лучи света от фар бульдозера в сторону стены комнаты, и в тот же миг стена рухнула и накрыла меня по щиколотку. Я уже был обездвижен, хотя куда я мог деться? За первым последовал второй толчок и опилки достигли грудной клетки, третий – по шею (как в фильме «Белое солнце пустыни»), а четвёртый накрыл с головой. Дальше я уже не знал, сколько раз он толкнул, – это уже не имело значения для меня. Я был похоронен… заживо.

Необходимо заметить, что я был единственным человеком на зоне, который пользовался респиратором и защитными очками. Опилками неприятно и не здорово (имею в виду здоровье) дышать, а очки защищают глаза от пыли.

Я стоял связанный по рукам и ногам над транспортёром и чётко осознавал своё положение. Почему-то голова была абсолютно трезвая и не было никакой паники. Стал думать, какие у меня есть возможности в данной ситуации. Дышать становилось всё труднее, потому что опилки, смешанные с землёй и к тому же влажные, стали колапсироваться и я понял, что через несколько минут дышать будет нечем, потеряю сознание и умру. Умру без боли и это было для меня очень важно, ибо боли боюсь страшно и до сих пор не понимаю, как люди выдерживают пытки (правда, не все). Видимо, люди все разные и в этом вопросе тоже. Вспомнил Николая Амосова. Помните, был знаменитый хирург, который сказал, что человеческий организм так устроен, что перед смертью, чтобы не страдать от боли, человек теряет сознание.

Удивительно, но меня не заботил тот факт, что умру. Видимо, надоела такая жизнь, хотя до освобождения оставалось всего-то два месяца. Только две вещи меня беспокоили. Первое, что не успел вернуть долг своему другу, замечательному человеку. И второе, – очень многие на зоне обрадуются моей смерти, а недоброжелателей и завистников на зоне и со стороны зэков, и со стороны администрации было предостаточно. И те, и другие прекрасно понимали или, по крайней мере, подсознательно ощущали, что между мной и ими большая разница по интеллекту, что я не из их круга, и что временно, волей судьбы, нахожусь среди них. О зависти со стороны зэков мы ещё поговорим.

Мозг продолжал работать, и я вспомнил Гарри Гудини. Помимо бесчисленных трюков он однажды велел себя закопать в землю, оттуда еле вылез с покрасневшими глазами и сказал: «земля слишком тяжёлая» и этого трюка больше не повторял. Ещё я вспомнил, что Гарри Гудини, кажется, на Темзе зимой нырнул под лёд через лунку и потерял ориентир. Сразу не нашёл лунку и всё шло к тому, что он не выплывет. Прошло около семи минут и неожиданно он появился на поверхности. Когда он попал в затруднительное положение, вспомнил, что между льдом и поверхностью воды есть воздушное пространство. Он лёг на спину, стал дышать и так нашёл лунку.

Опилки всё больше оседали, а транспортёр продолжал работать, и я подумал, что вдоль работающего транспортёра опилки менее плотные, можно сказать, даже рыхлые, и там можно дышать. Мысль была правильная но ведь я был скован и не мог даже шевельнуться. А если, подумал я, соединить ноги, встать на работающий транспортёр (стоял я лицом к галерее), а это было возможно, так как внизу-то опилки были рыхлые, и тогда лопасти, задевая меня по ногам, постепенно должны из вертикального положения перевезти в горизонтальное и, если это случится, у меня будет шанс продолжать дышать. Это всё теоретические измышления, а что будет на самом деле, одному богу известно. В лучшем случае, я окажусь на транспортёре головой вниз с тридцатиградусным уклоном и ногами по направлению движения. Но тут возникала другая проблема. Мой напарник может остановить транспортёр в любой момент и тогда я окажусь похороненным без шансов на спасение. А вторая проблема была в том, что если транспортёр потащит меня к галерее, там ожидает маленькая форточка в метровой стене, куда теоретически можно пролезть, но эти огромные башмаки (так называли лопасти) заполняют почти всё пространство и позволят ли совершить такой манёвр, трудно предвидеть. Есть ещё один нюанс – даже если всё произойдёт, как я мысленно проиграл в голове – надо точно попасть в эту дырочку, в противном случае, эти мощные башмаки тело превратят в месиво. Забегая вперёд скажу, что несколько дней спустя откуда-то на транспортёре оказался кусочек бревна, образовался затор и огромная сила сорвала мощные башмаки.

Итак, постепенно, очень медленно я почувствовал, что мой план сработал. Пока. Голова стала опускаться вниз и дышать стало легче. В какой-то момент я понял, что лежу под наклоном, и что транспортёр очень медленно тащит меня к этой форточке. Пока всё шло, как я помыслил. Оставалось самое сложное препятствие – форточка. Не было ни страха, ни молитв, ни паники. Всё шло, как шло. Оказалось впоследствии, что ноги уже зашли в эту форточку, но я этого не почувствовал, а почувствовал сильную боль в спине (это башмаки прижали меня к потолку форточки) и в тот же момент какая-то сила сорвала с меня респиратор и рот наполнился опилками. Очки, к счастью, остались на месте и я увидел свет в конце тоннеля в прямом и переносном смысле. Транспортёр меня протащил по желобу метров десять уже по галерее, и внезапно остановился. Обессиленный я лёг поперёк желоба и попытался осмыслить происшедшее. К тому времени мой напарник спокойно спускался по галерее и, увидев меня (представляю, как я выглядел) в грязных опилках с ног до головы, каким-то образом выразил своё удивление, на что (у меня ещё остались силы шутить, видимо, от эйфории) я ему сказал: «Не удивляйся, я только что вернулся с того света». Он позвал вольного мастера (жителя посёлка) и, когда тот увидел меня и узнал, что произошло, сказал мне: «Счастливый, долго жить будешь». И, действительно, с этим ощущением и пониманием, что долго буду жить, я и живу.

Когда об этом случае я рассказал на зоне, никто не поверил, что это правда. От возмущения я даже предложил повторить, но когда страсти улеглись, я понял, что такое случается раз в жизни – и успокоился.

Наступило молчание. Мой собеседник непринуждённо разрядил обстановку.

– Жизнь продолжается, – сказал он, – и поэтому предлагаю поднять тост за тех людей, которых мы никогда не вспоминаем.

– ?!

– Я понимаю ваше удивление. Люди, которых мы не вспоминаем, это самые близкие нам люди. Вспоминают только тех, кого забывают, а наши близкие мысленно всегда с нами и их не надо вспоминать. Короче, за наших близких!

Мы дружно выпили и продолжили разговор на тему жизни и смерти. Мне было интересно, какие выводы он сделал после этого случая.

– Тот момент с опилками мог закончиться для вас трагически. Вы фактически ощутили дыхание смерти. Изменились ли вы после этого случая и боитесь ли смерти?

– Жизнь и Смерть ходят по жизни рука об руку, так же как Любовь и Ненависть, Добро и Зло. Из случившегося я сделал несколько выводов. Первый – смерти я заглянул в глаза и понял, что сам факт смерти не так страшен как ожидание смерти. Страшно, когда человек долго болеет, испытывая постоянную боль, мучая себя и своих близких, и мечтает о смерти как об единственном способе избавления от боли. Что будет после смерти никто не знает. Есть те, которые считают, что Там ничего нет, а я считаю, что на смерти человека не всё заканчивается, и на этот счёт у меня есть своё соображение. Когда человек умирает, в России говорят «умер» или «скончался», а в грузинском есть слово, обозначающее смерть и переводится как «видоизменился», «перевоплотился» или «трансформировался». Откуда это и почему – я не знаю. Следует вспомнить, что, как известно, некоторые племена в Африке, когда провожают в последний путь усопшего, не плачут, а радуются и песни поют. Феноменально и непонятно, откуда всё это.

Есть ещё одно обстоятельство. Мы живём в мире, где всё бесконечно. Когда я учился в школе, нам говорили, что скорость света – 300000 км в секунду – предел. Сегодня мы уже знаем, что это не так. Есть только одна величина, это абсолютный ноль – -273 по Цельсию, которую ещё никто не достиг и неизвестно, достижима ли, и если да, то что за этим?

Задаётся вопрос: если всё вокруг нас бесконечно, как может в этом бесконечном мире существовать что-то конечное?

Кроме того, я считаю, что любая фантазия, которая может прийти в голову человеку, – осуществима. В мире ни в чём нет ограничений. Всё бесконечно.

Мне достаточно много лет. Многие мои ровесники давно ушли безвозвратно. С одной стороны, я всё делаю, чтобы сохранить здоровье и умереть здоровым, а с другой, мне в самом деле интересно, что будет потом и ожидаю этот момент спокойно, без паники. Вот и всё.

Вывод второй. Надо ценить те мгновения, которые отведены нам для того, чтобы получать удовлетворение от жизни. Нам, читателям, повезло, что такой писатель как Достоевский прошёл не только каторгу, но и был приговорён к смертной казни (как мы знаем, помилование пришло непосредственно перед казнью) и все свои душевные переживания он описал в своей книге «Записки из мёртвого дома».

Вывод третий. Ничто в жизни не происходит просто так. Раз я оставлен на этой земле, значит я ещё не выполнил возложенные на меня функции. Всё время думаю об этом и как бы со стороны наблюдаю за своей жизнью.

Вахтанг Валерьянович на этом остановился и неожиданно сменил тему, обратившись ко мне с вопросом.

– Виктор Николаевич, вы верите в хиромантию? Я лично верю после одного случая со мной. Ещё в молодости одна женщина-гадалка, осматривая мою руку, показала линию жизни. На ладони линия вырисовывалась отчётливо и шла далеко до самого запястья, но где-то в середине имела ярко выраженный разрыв. Она мне сказала, что в середине жизни, от сорока до пятидесяти лет со мной что-то случится (она не уточнила конкретно, что), и если я уцелею, потом уже долго буду жить.

Как-то я об этом забыл. После освобождения, спустя какое-то время, я почему-то взглянул на свою ладонь и ахнул! Тот разрыв каким-то чудесным образом сросся! Это говорит о том, что судьба в течение жизни меняется, корректируется. Теперь у меня есть твёрдая уверенность, что жить я буду долго, но каково будет качество жизни, вот в чём вопрос.

Главное в жизни здоровье и поэтому я всем своим доброжелателям и себе желаю умереть здоровыми, то есть уйти из жизни, не болея. Вот так.

Невольно, перебирая в памяти эпизод моего чудотворного спасения, думаю, что в этом случае не обошлось без вмешательства моего Ангела-хранителя. Виктор Николаевич, вы верите в такой феномен?

– Думаю, что да, но у меня в жизни не было такого яркого случая, как у вас, чтобы убедиться в этом.

– А у меня было несколько случаев, когда моя жизнь висела на волоске. В детстве, после потасовки на улице, убегая от преследования, кто-то кинул в меня перочинный нож, который вонзился мне в спину и остался там в согнутом виде. Когда меня привезли в поликлинику (благо было близко от нашего дома), оказалось, что острие ножа оказалось в миллиметре от лёгкого и обошлось без последствий.

Вспоминается ещё случай, который произошёл со мной уже в довольно зрелом возрасте, и это было на даче.

У нас газовое отопление и газовый котёл стоит в подвале, а дымоход выведен на улицу, поднимается выше конька и крепится к стене дома.

Был сильный ветер, почти ураган и трубу оторвало от здания, и таким образом система тяги выхлопных газов была нарушена и котёл гас.

Я по своему недомыслию (признаю это), чтобы защитить выхлопное отверстие от ветра, трубу прикрыл бумагой и сел спокойно ужинать. В тот момент я был один на даче.

В какой-то момент я ощутил лёгкий дискомфорт и почувствовал учащённое сердцебиение. Померил пульс – 120 ударов в минуту. В состоянии покоя у меня пульс 60-63 удара в минуту. Подумал, что надо прилечь отдохнуть. Расстелил постель и только собрался лечь, как как-будто кто-то остановил меня, толкнул и сказал: «выйди на улицу». Я вышел на веранду и сразу упал. Не помню, сколько лежал, но когда очнулся, позвонил своему приятелю-печнику и он мне сказал: «Спустись в подвал, отключи котёл и выйди на улицу». Я всё сделал, как он сказал, вышел на улицу и во второй раз упал.

Потом позвонил в Москву жене и всё рассказал. Видимо она почувствовала, что у меня что-то не совсем в порядке и даже хотела приехать, но я её отговорил. В конце концов всё обошлось без последствий, и я больше такую глупость никогда не повторял. Кстати, Виктор Николаевич, вы знаете, чем отличается умный от глупого? Сам же отвечу. Глупый делает ошибки и х повторяет, а умный, сделав один раз ошибку, её больше не повторяет, на то он и умный. А знаете, чем отличается мудрый от умного? Мудрый вообще их не делает. Надеюсь, что я уже вошёл в фазу мудрости. Вот так.

НАЧАЛО

– Батоно Вахтанг, вы два года провели в тюрьме, а восемь лет на двух зонах. Сравните их.

– Хороший вопрос. На первый взгляд, в тюрьме должно быть тяжелее: отсутствие воздуха, замкнутое пространство, постоянно одни и те же лица. Даже движение, и то ограничено. «Рабинович, если вы ходите, вы думаете, вы не сидите?» Это так, промежду прочим. В тюрьме происходит переоценка ценностей. То, на что ты на воле не обращаешь внимание и воспринимаешь как само собой разумеющееся, в тюрьме обретает определённую ценность. Например, простая чашка, из которой мы пьём чай или кофе, в тюрьме отсутствует. Там вся посуда из алюминия по причине безопасности. Лично я люблю очень горячий чай, а из алюминиевой кружки пить его не очень приятно. Как ни парадоксально, в тюрьме ты более свободен, чем на зоне. Ты вроде замкнут в четырёх стенах, а мысль твоя свободна, и есть время подумать. Для думающего человека ограничения свободы передвижения не такая беда, если при этом есть возможность читать книги – самое прекрасное занятие для человека, стремящегося к духовному богатству.

А на зоне – ты под колпаком. Кругом глаза и уши. О тебе известно всё, и это морально давит. В тюрьме вроде бы все равны, а на зоне появляются бригадиры, дневальные, начальники отрядов и т.д., чьим приказам ты должен подчиняться, хочешь этого или нет.

– Как известно, человек ко всему привыкает, приспосабливается и к хорошему, и к плохому. Были ли у вас ситуации, когда привыкнуть невозможно.

– Да, было такое. Отбой на зоне в 10 часов. Подъём в 6 утра. Я по природе – жаворонок и засыпаю легко. У меня четырёхчасовой цикл сна и через четыре часа самопроизвольно просыпаюсь. Это – 2 часа ночи. Естественно, надо сходить в туалет, который находится далеко, в начале барака, вернуться и доспать.

Всё бы ничего, но, возвращаясь обратно, ты сталкиваешься с такой вонью, которую ни сравнить, ни описать, ни вытерпеть невозможно. Я очень чувствителен к запахам, но тут нет выхода. До подъёма ещё 4 часа. Во-первых, никто не разрешит выйти на воздух – это запрещено. Во-вторых, без сна работать не сможешь, а там требуется концентрация не только физических, но и умственных сил. Через «не могу» возвращаешься в свою койку и надо попытаться уснуть. Даже на свободе задача эта трудновыполнимая – могу доспать только после того, как начну читать книгу или выполню какую-нибудь лёгкую работу. Усилием ли воли, самовнушением ли, я научился отодвигать (мысленно) от себя мрачные воспоминания и придвигать к себе что-либо лёгкое, светлое, конечно придуманное, и засыпал. Я считаю это своей большой победой над собой.

Вся система ВСИН направлена на подавления любого проявления индивидуальности и чувства собственного достоинства. Тебя всячески стараются унизить, стереть личность, превратить в серую массу. К этому тоже невозможно привыкнуть.

Однажды на зоне у меня была забавная история, связанная со сном. Рядом со мной лежал человек в принципе ничем не примечательный, я бы сказал, даже добродушный. Помню, как в промзоне он меня угощал грибами, которые сам собрал на территории. Одним словом, у меня к нему не было никаких претензий, кроме одной. Каждое утро, почему-то ровно в пять часов он издавал резкий, храпящий звук, как выстрел, и я просыпался. Многие не выносят, когда храпят. Я к этому отношусь спокойно, но этот звук в пять утра, когда у меня самый чуткий сон, для меня был невыносим. Он у меня крал один час самого драгоценного для меня сна. Я пошёл к начальнику отряда и попросил перевести меня на другое место и объяснил причину. Кроме того добавил, что меня приговорили к десяти годам, но в приговоре ничего не сказано о том, что я должен спать рядом с этим человеком. Начальник отряда долго сопротивлялся, приводил разные доводы, чтобы не удовлетворять мою просьбу. Причина одна – чем ниже интеллект, тем больше выпирает чувство злобы, подсознательное понимание своей несостоятельности и как результат – месть, не понимая за что, но при этом делая гадость, получать удовольствие, утешая свой комплекс неполноценности.

Что касается тюрьмы, там есть одно неудобство: лампочка в камере горит всю ночь, и это объяснимо, – надзиратель в любой момент должен видеть всё, что происходит в камере. К этому привыкнуть можно.

– Есть ли дифференциация среди осуждённых? Скажем, в одной камере сидят убийцы, а в другой – насильники и т.д.

– Нет, такой градации нет. Публика там смешанная, но, Виктор Николаевич, вы неправильно назвали заключённых осуждёнными. Арестанты делятся на подследственных и осуждённых и они вместе никогда не сидят.

– Приходилось ли вам беседовать с ними?

– Да, иногда.

– Что вам запомнилось из того, что вы услышали?

– Например, был тип, который убил, как сам выразился, «и папу, и маму». Сам факт убийства родителей для меня настолько противоестественен, что даже беседовать с ним мне было бы неприятно, хотя может быть и зря.

Но был один, который сам охотно стал рассказывать свою историю, не пропуская деталей. Я с интересом выслушал его рассказ, ведь за каждым событием – судьбы людей.

Жили отец и два брата, и был у них один холодильник на всех, но в этом холодильнике у каждого была своя полка. Однажды, вернувшись домой с работы, наш «герой» обнаружил, что его младший брат съел его колбасу. Факт, согласитесь, неприятный, но никак не тянет на высшую меру. Однако он своего младшего брата убил ножом, затем положил в ванну… и расчленил. У меня возник естественный вопрос, не боялся ли он, что вылезут внутренности и всё такое, на что он спокойно ответил, что работал на мясокомбинате и эти дела он хорошо знает. Затем расчленённого брата в погребе и закопал. Всё это он рассказывал без тени сожаления и раскаяния. Позже он открыл душу своей любовнице, и она его благополучно и заложила. Дали ему двенадцать лет.

Был ещё один тип, который, когда спрашивали, за что сидит, отвечал, что замочил мужика. В тюрьме такое неписаное правило: нельзя врать. Врать можно следователю, судье, но не в камере.

Наступил момент, когда он получил обвинительное заключение. Опять по тюремному уставу ты обязан показать обвиниловку (так на тюремном жаргоне называется обвинительное заключение) любому, кто попросит. Он, гад, не хотел показывать, но ему пару раз дали по печени, и выяснилось, что он замочил не мужика, а собственную мать за то, что она не дала ему три рубля на водку. При том, как выяснилось, он это сделал изуверски. Избил её до полусмерти, а потом вытащил на улицу (была зима и сильный мороз), и она, бедная, там и замёрзла. За враньё его избили один раз и потом отстали.

Иногда меня посещает кощунственная мысль, не виновата ли в этом и сама мать, которая воспитала такого сына?

Один эпизод мне запомнился особенно. В нашу камеру, где сидели тридцать человек, привели двух типов, и когда спросили за что, ответ был – за изнасилование. В то время это была знаменитая 117-я статья Уголовного Кодекса. Эту статью не любили все – и зеки, и менты, потому что у каждого была мать, сестра, жена, дочь и т.д. Но когда они сказали, что изнасиловали десятилетнюю девочку, вердикт был вынесен сразу и окончательно: их надо самих изнасиловать. Завели их в угол, где расположена параша, которая снаружи не просматривается, и предложили добровольно снять штаны. Один сдался и сразу из Кости превратился в Катю. Другой не сдался и выдержал избиения в течение трех дней. В конце концов его оставили в покое и на зоне он так и прожил мужиком, т.е. жил обособленно, ни с кем не группируясь.

Вообще-то менты тоже не любят таких и специально сажают в общие камеры, зная, что с ними может произойти. Это своеобразная месть.

– И что с ними дальше происходит на зоне?

– На зоне они существуют с ярлыком «пидоры» и относятся к касте неприкасаемых. С ними нельзя входить в контакт, чтобы не стать «законтаченным». С ними не разговаривают, они спят отдельной кучкой, с ними западло (это тюремный жаргон) сидеть за одним столом.

Администрация зоны решила сломать установленный зэками порядок и посадить всех за один стол. Естественно, это вызвало ожесточённое сопротивление со стороны зэков – они не хотели сидеть с «пидорами» за одним столом. За это «отказников» строго наказывали: сажали в изолятор, БУР (барак усиленного режима, фактически тюрьма) и даже судили. В конце концов администрация одержала верх – цель была достигнута.

– Вахтанг Валерьянович, вам приходилось побывать в изоляторе и если да, то за что?

– Да, только один раз я получил 15 суток, кажется, за отказ от какой-то работы, сейчас даже точно не помню, за что. Изолятор – это отдельное, новое испытание для меня. Это – тюрьма (в худшем смысле этого слова) в зоне со своими правилами и порядком.

Во-первых, там питание через день. Так и называется – день лётный, день – пролётный. В пролётный день дают только кусок чёрного хлеба и кружку кипятка и всё. Конечно, голодно очень и поэтому там существуют темы, которые нельзя затрагивать. Это – говорить о еде. Единственная койка, на которой спят все, отстёгивается от стены только после отбоя. Днём спать можно если только на цементном полу, но этого никто не делает. Зимой там холодно – разбиты окна ещё с лета, когда зэки бьют окна из-за жары, а потом никто их не вставляет – своеобразное наказание за битьё окон. Койка, которая отстёгивается только ночью, представляет собой сплошную металлическую поверхность без каких-либо матрасов, подушек и покрывал – т.е. чистая поверхность. Спят все «трамвайчиком», т.е. прижавшись друг к другу, и, таким образом хоть чуть-чуть согреваются. Время от времени кто-то даёт команду «поворачиваемся», и все вместе одновременно поворачиваются на другой бок. Для меня лично самое трудное – отсутствие подушки и после такого испытания я могу заснуть на любой поверхности, при любом освещении, лишь бы иметь подушку под головой. В изоляторе в мою бытность не было никаких конфликтов и драк – каждый выживал в одиночку. Это испытание нешуточное и настоящая проверка на вшивость.

После выхода из изолятора каждого встречают на зоне, накрывается стол и отмечается освобождение. Это приятный момент. Пережитое наглядно показывает, как плохую жизнь можно сделать ещё хуже и так до бесконечности. Как в том анекдоте, когда встречаются двое и один спрашивает: «Как поживаешь?», а другой отвечает: «Помнишь, я тебе говорил, что у меня чёрная полоса? Оказывается, это была белая». Поэтому я и люблю тост «за сегодняшний день». Владимиру Набокову принадлежит фраза, которая ёмко показывает суть действительности: «Балуйте детей, господа, ибо мы не знаем, что их ждёт завтра». Вот так.

– Вахтанг Валерьянович, ведь человек такое существо, что в конце концов привыкает ко всему, даже к такой скотской жизни. Интересно, как вы восприняли ваше новое состояние с первых минут – ведь вы вступили в новую обстановку, новые взаимоотношения с окружающим миром. Какие были эти новые ощущения?

– Если вам не надоело слушать меня, я постараюсь вспомнить и рассказать о первых шагах «новой жизни».

– Совсем наоборот. Мне очень интересно всё, что вы рассказываете, – ведь сколько бы я не читал про тюрьмы и зоны, опыт каждого человека уникален и, возможно ваш рассказ я использую в своих будущих повестях и рассказах. Так что с интересом слушаю.

– Как ни странно это будет звучать, всё, что происходило со мной, я наблюдал как бы со стороны. Мне было интересно, что будет со мной дальше. Не знаю, как объяснить, но на протяжении всего срока, часто встречал ментов (ведь они такие же люди), которые ко мне относились по-доброму, начиная с КПЗ (камеры предварительного заключения). К примеру, когда настал момент моей отправки на зону, надзиратель по прозвищу Горбач, которого все побаивались за его громогласный голос, почему-то на прощание крепко пожал мне руку, хотя я никогда не стучал и не сотрудничал с администрацией. Ещё один пример. Когда закончилось следствие и молодой помощник следователя отвёз меня обратно в КПЗ, тоже абсолютно искренне пожелал мне удачи и пожал мне руку.

Конечно все мы люди и, как водится, среди ментов попадались всякие. Ну и ладно! Оставим их Богу!

Когда меня из КПЗ ночью привезли в Матросскую тишину, где я пробыл четыре месяца, после «шмона» (на тюремном жаргоне это обыск) нас определили в какую-то пустую камеру с железными двухярусными шконками. Было уже светло на улице (это июнь месяц), и где-то около шести утра открыли кормушку и в железных мисках раздали какую-то вонючую массу, видимо, из какой-то тухлой рыбы. Тогда у меня мелькнула грустная мысль, что умру я здесь от голода, потому что такое съесть я никак не могу. Не то что эту баланду, я и высококачественную рыбу на дух не перевариваю.

– Как, вы не любите рыбу? – удивился я.

– Ничего, что связано с рыбой и водоплавающими. Рыбный запах для меня никак не приемлем. Видимо, в детстве насильно пичкали рыбьим жиром и это отвращение осталось на всю жизнь.

– Неужели не пытались вас угостить блюдом, приготовленным так искусно, что невозможно определить не только запах, но и вкус.

– Пытались, но я сразу чую подвох, но однажды со мной произошёл случай, о котором до сих пор вспоминаю с содроганием.

– Расскажите пожалуйста.

– Было это много позже в Чехословакии, городе Брно, куда я поехал по делу. Вечером, на банкете в узком кругу принесли какое-то блюдо в виде пирамиды, на вершине которого красовалось что-то круглое, проткнутое деревянной шпагой. Всё выглядело настолько аппетитно, что, не задумываясь, продолжая беседовать, я взял шпагу и отправил эту круглую штучку в рот. О ужас! Это оказался… глаз селёдки. Трудно передать моё состояние в тот момент. Ведь нельзя подать даже вид, измениться в лице. Пришлось проглотить этот глаз, не прожёвывая, и моментально чем-то запить. Это было ужасно!

Конечно, когда попал в четырёхместную камеру, там питание было получше, но в течение месяца всё равно тюремную пищу не ел, обходился теми продуктами, что присылали в посылках. Со мной сидел один «бывалый», который сказал, что это постепенно проходит и привыкаешь. На самом деле постепенно привык, но рыбу так и не ел. Иногда фантазирую. Если бы попал на необитаемый остров, где нет никакой пищи кроме рыбы, стал бы есть рыбу или нет? Не знаю.

Действительно, человек ко всему привыкает, и я тоже привык. Нашёл занятия, которые отвлекали от тягостных дум. В первую очередь это книги. Времени много, читать я всегда любил. Для думающего человека очень полезно иногда остановиться и осмыслить происходящее. Мы мчимся по жизни без оглядки и не успеваем анализировать и оценивать события, которые нас окружают. А ведь это очень важно!

Второе занятие – это шахматы. Играю я в шахматы не ахти как, но стал решать этюды и даже научился играть вслепую. Это достаточно утомительное занятие, сильное напряжение для мозга, но всё-таки интересный опыт. Не представляю, как можно играть вслепую на многих досках. Для меня это непостижимо.

– Насколько я знаю, в тюрьме преследуются азартные игры, – нельзя играть, скажем, в карты и т.д., но ведь на интерес можно играть хоть в шашки. Вы этим не увлекались?

– Что касается азартных игр, я умышленно обхожу их, зная себя. Я очень азартный человек и поэтому никогда не играю на деньги. В тюрьме я наблюдал, как ведёт себя игрок. Был у нас один старичок, который играл с молодыми на интерес, а интересом могут быть не только деньги, а, скажем, какая-то одежда. Пока удача была на его стороне, он играл, но как только удача отворачивалась, он предлагал перекурить, тем самым как бы обманывал судьбу. В конце концов он всегда выигрывал. На эту тему я вспомнил случай, который наглядно показывает, что значит быть игроком.

Один мой знакомый пианист, педагог консерватории, на отдыхе летом познакомился с одним азербайджанцем, сыграл с ним в нарды и проиграл. Хотел взять реванш и предложил партию в шахматы (он играл на приличном уровне) и опять проиграл. Потом играли в пинг-понг, бильярд, и наш пианист и здесь проиграл. Тогда азербайджанец спрашивает: «Ты кто по профессии?» «Пианист,» – отвечает тот. Азербайджанец предлагает: «Давай мы сыграем на рояле одно произведение, только исполнение-мисполнение не в счёт. Кто с начала до конца сыграет без ошибок, тот выиграл». У пианистов, если не играть каждый день, пальцы забывают, и он на каком-то пассаже споткнулся, а азербайджанец простенькую пьесу сыграл без ошибок и опять выиграл. Вот что значит быть игроком. Я был свидетелем, как двое играли в шахматы просто, без какого-либо интереса, но с большим азартом. Один из них, наголову выше по классу, давал фору – слона или коня – и постоянно выигрывал. Но когда на кону были поставлены вещи, то картина изменилась. Видимо, когда игра идёт на интерес, психологический настрой игрока выходит на другой уровень.

– Вахтанг Валерьянович, случались ли конфликты у вас в тюрьме и на зоне, и как вы выходили из ситуации?

– Конечно были, и не один раз. Приходилось драться – нельзя давать слабину. Уступишь – наступят – таков волчий закон. Я вырос без отца, меня воспитывали женщины и как по Мандельштаму: «Не волк я по крови своей». Но на зоне мне пришлось стать немного волком, по-другому нельзя.

Для них я был стариком, хотя мне тогда было меньше сорока. Но слабость на зоне показывать нельзя – затопчут. Когда с городской зоны меня вернули обратно в Буреполом (о причинах как-нибудь отдельно поговорим), в моём личном деле была запись: «использовать на самых тяжелых работах». Об этом по секрету мне сказал замполит, с которым у меня были хорошие отношения.

Работа заключалась в таскании тяжелых деревянных пачек, обвязанных проволокой и достигающих 120-130 килограммов. Двое пачку поднимают (это называется на местном жаргоне «наливают»), третий подставляет плечо и несёт – на десятки, а то и больше метров. Когда я первый день вышел на работу, как только мне на плечо положили эту тяжеленную пачку, у меня глаза вылезли из орбиты, и я понял, что работать здесь я не смогу. Система на зоне такая: не можешь работать, иди, договаривайся с администрацией или заваривай. Слово «заваривай» означает каждый день для бригады заваривать трёхлитровую банку чифира, что вообще-то практически нереально.

В жилзону в тот день я вернулся удручённый – не мог найти выход из создавшейся ситуации. В отряде у меня был приятель, весёлый парень, бывший директор магазина, который сидел за левый товар. Он был помоложе меня и помощнее, через все эти трудности уже прошёл. К нему я и обратился за советом. Он сразу мне сказал, не задумываясь, что единственный способ – это втянуться и работать. «Ты же грузин, – сказал он, – ты должен смочь». Буквально так и сказал. Как-будто от того, что я грузин, что-то меняется. Тем не менее, я ему очень благодарен, – он в меня как-то вдохнул дух уверенности, и я на следующий день вышел на работу как штангисты выходят на помост, с боевым настроем. И смог, втянулся, и даже стали приводить мой пример другим: «Смотри, как старый (это я в их понимании) таскает». А ведь были такие, которые что только не делали, лишь бы уйти от этой проклятой работы: ломали руки, отрезали пальцы, глотали всякие предметы. Их за это ещё и наказывали.

– А как они ломали руки?

– Это целое искусство, к тому же, не бесплатное. Есть специалисты, которые мокрым полотенцем обвязывают руку, кладут на рельсы и каким-то тяжелым железным предметом бьют со всей силы. Впоследствии кость руки срастается неправильно и либо остаётся проблема на всю жизнь, либо надо ломать руку и весь процесс пройти заново.

– Ваш рассказ настолько интересен, что мы забыли продолжить наше застолье.

– Абсолютно. И для продолжения у меня есть ещё один, для каждого человека важный, тост. Это тост за ушедших из этой жизни близких людей, которых, к сожалению, становится всё больше. Я бы сформулировал это так: «Давайте поднимем тост за тех близких людей, которых нам стало не хватать в этой жизни, то есть за тех, души которых были тесно связаны с нашими душами».

– Спасибо за этот тост. Я это запомню. Предлагаю сменить вектор нашей беседы и сменить тему.

– Тем у нас множество. Вы только выберите вектор нашего общения.

– А почему вы отсидели все десять лет от звонка до звонка? Почему вас не коснулось УДО (условно-досрочное освобождение)?

– Вы знаете, есть у японцев поговорка: если при сильном ветре дерево не гнётся, то оно ломается. Видимо своим внутренним сопротивлением, неспособностью прогибаться я их здорово раздражал. Расскажу случай, который прольёт свет и ответит на ваш вопрос. Представьте себе огромный зал, в котором умещается 2500 человек. Шесть часов утра, время завтрака, и в это время в столовую входит начальник режимной части, явно выпивши, в сопровождении свиты, состоящей из зэков.

За заслуги перед санчастью и благодаря врачу больницы Александру Сергеевичу, я получал улучшенное питание – 5Б, что предполагало белый хлеб с маслом и индивидуальный подход к раздаче. В нашем отряде ещё один, настоящий больной, получал такое же улучшенное питание. Мы с ним сидели за отдельным столом, но в одном ряду с отрядом.

Кто-то из доброхотов шепнул майору про меня, и он громко, на весь зал, заорал: «Вот Бетанели, опять сидит вне отряда». Тогда я себе позволил то, что ни один «жулик» (так называли на зоне мелких «авторитетов», ведь на нашей зоне не было ни одного «вора в законе») не позволил бы такое резкое выступление. Я тут же вскочил и в ответ заорал: «Что же нужно от меня, я ведь сижу в одном ряду с отрядом». После этого сразу сел и стал допивать свой чай. Не ожидая такой наглости со стороны осуждённого, майор ещё громче гаркнул: «Молчать!», хотя никто и не думал с ним спорить. Стояла мёртвая тишина. Все ожидали, что грянет гром, но продолжения не было. Мой окрик на всю столовую, фактически на глазах у всей зоны, можно было расценить как пощёчину, и после этого кто бы позволил мне уйти на УДО?

– Может вам стоило бы вести себя по-другому?

– Да, мой земляк, мой друг Гурам, всегда говорил мне: «Вахтанг, их надо обманывать, по-другому нельзя, всегда останешься в проигрыше». Он на самом деле своим поведением добился перевода в грузинскую зону, где условия содержания были несравнимы. После освобождения мне довелось побывать в грузинской колонии и был поражён обилием и качеством продуктов, которых не было тогда на свободе. Когда одному сидельцу предложил апельсин (который в Буреполоме можно было считать несбыточной мечтой), тот лениво отмахнулся и скорчил сытую рожу.

Если повернуть время вспять, возможно вёл бы селя поумнее, но полностью себя не смог бы переделать.

– Батоно Вахтанг, а как обстоят дела с национальным вопросом? Кучкуются ли осуждённые по национальному признаку?

– Нет, на зоне люди классифицируются по другому принципу. Ни в тюрьме, ни на зоне мускулы не играют решающую роль. Если человек проштрафился – будет наказан.

– Приведите пример.

– Например, крысятничество, то есть воровство. Не важно, чего – продуктов питания или одежды. Такое не прощается никому. Или стукачество, если будут неопровержимые доказательства.

– А те осуждённые, которые официально работают на администрацию, носят соответствующие повязки, с ними как поступают?

– Они считаются под охраной администрации и попытка давления на них чревата последствиями.

– Среди осуждённых, наверное, много бывших спортсменов, скажем, боксёров, борцов и т.д.?

– Да, есть немало и я видел, каким мастерством они обладают по сравнению с обычными, пусть даже физически очень сильными, ребятами. В зоне сидел молодой парень лет двадцати пяти – двадцати восьми. Высокий, здоровый, с очень мощным голосом. И фамилия была под стать ему – Катков. Сидел он за то, что кулаком убил двух человек. Это был очень весёлый, добродушный человек, и никакой негатив не исходил от него. Одним словом, колоритная личность.

Как-то он решил побоксировать с молодым парнем, который недавно пришёл к нам с малолетки, то есть ему только-только исполнилось восемнадцать лет. Парень был боксёром, кандидатом в мастера спорта, нормального телосложения, типичный легковес. Они боксировали в бесконтактном бою и этот щупленький боксёр буквально загнал в угол этого великана. Тогда я понял, какой силой обладают профессиональные боксёры по сравнению с обычными людьми.

– Вы так восторженно говорите о боксе, что создаётся впечатление, что увлекались этим видом спорта.

– Нет, сам этим никогда не занимался, но бокс, как вид спорта, очень мне нравится и нравился, пока не превратился в бизнес. Боксом я увлёкся уже в зрелом возрасте и в этом повинны три человека: Владимир Гендлин, Джордж Формен и Рой Джонс младший. О них я могу говорить часами.

– А какой вид спорта вам нравится смотреть кроме бокса?

– Конечно футбол, но когда я сравниваю, каким был футбол в бытность моей молодости, и каким он стал сейчас, мне становится грустно. Когда за деньги можно создать любую команду, когда чемпионаты стали не национальными, а интернациональными, когда сборная Франции на семьдесят процентов состоит из негров, которые никогда не станут французами, это грустно.

– Батоно Вахтанг, говорят, когда собираются мужчины, обязательно затрагивают три темы: политику, футбол и женщин.

– Виктор Николаевич, согласен с вами, но у нас давно стоят пустые бокалы, и пора продолжить наше замечательное застолье.

– Поддерживаю вашу инициативу и хотел бы услышать какой-нибудь традиционный или обязательный грузинский тост, без которого не обходится ни одно грузинское застолье.

– И здесь вы правы. До сих пор мы обходили стороной все обязательные и порой скучные тосты, которые превратились в некоторую формальность. Я подниму этот тост, но придам ему некоторую остроту. Итак, тост обычно звучит «за родителей» и, судя по вашему молодому возрасту, ваши родители живы (я кивнул), и я с удовольствием поднимаю бокал за их здоровье и безболезненную жизнь, а что касается моих… я поднимаю этот бокал за память моих трёх женщин: бабушку, маму и тётю, которые меня воспитали и сделали тем человеком, кем я сейчас являюсь.

Я поддержал этот тост за родителей. Мои, слава богу, здравствуют, а позиция Вахтанга Валерьяновича меня удивила, и я не удержался, спросил:

– Вы обошли вниманием вашего отца и, наверное, на это есть веские основания.

– Безусловно. В конце концов каждый человек получает то, что заслуживает. Я не сторонник судить своих родителей и обсуждать их поступки и осуждать их действия, но отец (точнее, биологический отец) нас с мамой бросил, когда мне не было ещё трёх лет, фактически в бессознательном возрасте, а познакомился с ним, когда мне было двадцать лет. Была веская причина – умерла его родная сестра, которая, как рассказывали, во мне души не чаяла. Потом мы с ним встречались несколько раз, хотя у него была другая семья и другая жизнь. Уже в пожилом возрасте судьба ему преподнесла «подарок»: его жена в течение долгих пяти лет была прикована к постели, сделалась лежачим больным. Соответственно, ухаживать за ней приходилось ему: уж её бросить ему никак было нельзя – там были взрослые сыновья.

Но однажды, почти перед смертью, он обратился ко мне с необычной просьбой, с которой он не мог обратиться ни к кому, кроме как ко мне. И вот почему. Его слова звучали как исповедь, и его необычная просьба заключалась в том, что после смерти он захотел, чтобы его кремировали в трусах, а затем его прах развеяли над горами Кавказа из самолёта. Сами понимаете, какой это бред. Как потом выяснилось, всё это он придумал потому, что не хотел даже мёртвым лежать рядом с ней. Он даже не назвал её ни по имени, ни женой. Представляете, какую ненависть он испытывал к этой женщине! В конце концов он, конечно, лежит рядом с ней. Так, видимо, распорядилась его судьба. Каждый человек в конечном итоге получает то, что заслуживает.

– Грустная история, Вахтанг Валерьянович. И я понимаю и принимаю вашу позицию. Что только не услышишь в этой жизни. Получается, что от отца у вас не осталось никаких воспоминаний, кроме этой грустной истории.

Мы надолго замолчали. Каждый из нас переосмысливал рассказанное, думал о превратностях судьбы. Я подумал, что надо вернуться к нашей главной теме, дабы не упустить детали для представления целостной картины.

– Вахтанг Валерьянович, вы ни разу не обмолвились о деле, из-за которого были лишены свободы на такой длительный срок.

– Дело касалось частного предпринимательства с хищением государственного имущества. Я ничего не похищал, ибо у меня не было никакого государственного имущества, а покупал у тех, кто похищал. По УК это была статья 93’. Сейчас нет ограничений и можно купить всё и у всех, кто согласиться продать.

Я прошёл через две тюрьмы и две зоны. Первая тюрьма – Матросская тишина в Москве. Вторая – в городе Горьком. Зоны – в Буреполоме и городе Горьком.

– Почему в Горьком?

– Потому что дело было связано с этим городом.

– Видимо в Москве вас держали недолго.

– Да, всего четыре месяца. Сидел я всё время в четырёхместной камере в Матросской тишине. Запомнил одного типа, у которого была четвёртая ходка, то есть сидел четвёртый раз и страшно скучал по работе. А «работа» у него была связана с ограблением квартир, то есть он был «домушником». Он с упоением рассказывал о своих похождениях. С этим «персонажем» связаны воспоминания о его беседе с другим «бывалым». Я внимательно вслушивался в их беседу, понимал, что говорят они по-русски, но в то же время ничего не понимал из-за обилия тюремного жаргона. Тогда я получил первый «ликбез» и узнал, что «канал» – это шёл, «заныкал» – это спрятал, «дыбанул» – это увидел, «колёса» – таблетки и т.д.

В Матросской тишине прогулочные дворики (прогулка – один час) расположены на крыше и сверху закрыты сеткой. Одним словом «небо в клеточку». Больше ничем особым эта тюрьма мне не запомнилась. Только когда оттуда перевозили в горьковскую тюрьму и вывели во двор (был сентябрь), я увидел зелёную траву. Тогда я вспомнил предсмертный период великого грузинского поэта Важа Пшавела, проведённый в Тбилисской больнице. Он попросил принести ему траву. Он, житель горного района Кавказа, всю жизнь созерцая природу, а теперь находясь в закрытом помещении, страдал отсутствием зелёной травы. Тогда, в детстве, услышав эту историю, я конечно не понял глубокого смысла этой просьбы. Но когда я после столь долгого пребывания в каменных стенах увидел зелёную траву, я понял глубину ощущений великого поэта.

– Суд проходил в городе Горьком?

– Да, дело ведь было связано с этим городом.

– Были ли какие-нибудь запоминающиеся моменты?

– Для того, чтобы выиграть время для ответов, которые задавал судья, я попросил переводчика. Судья схватился за голову. Отказать он не мог – это моё конституционное право, – и понимал, с какими трудностями это сопряжено. В частности, я сказал, что несмотря на то, что русский язык я знаю, прошу учесть, что образование я получил на грузинском языке и могу не разобраться в тонкостях русского языка, а юриспруденция – наука хитрее дипломатии и точнее математики.

Суд был вынужден искать в Горьком человека, хорошо владевшего русским языком. Нашли какого-то грузина, металлурга по профессии, звали его Важа и он присутствовал на каждом заседании суда, пока шёл процесс. Забавно было то, что не только русский, но и грузинский знал он хуже меня и мне приходилось вмешиваться и поправлять его.

Когда закончился суд, по правилам я должен был ознакомиться с делом и для этого подняли в пять часов утра и в здание суда привезли к одиннадцати часам. Я попросил меня покормить, но мне грубо отказали. Тогда мой переводчик вызвался добровольно принести чего-нибудь поесть. Ему разрешили, и он купил для меня лимонад и какие-то пирожные. После тюремной пищи это было так сказочно, что, думаю, ничего вкуснее в жизни я не ел. Кстати, вспомнил, как один парень на зоне собирал вырезки из газет с разными кулинарными рецептами, думая, что наголодавшись на зоне, дома будет готовить себе вкусные блюда. Наивный.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.