Стефани Вробель
Будет больно

Посмотрите на меня сверху вниз, и увидите глупца.

Посмотрите на меня снизу вверх, и увидите бога.

Посмотрите мне прямо в лицо, и увидите себя.

Чарльз Мэнсон[1]

Привет, дорогие читатели!

Вы держите в руках книгу редакции Trendbooks.

Наша команда создает книги, в которых сочетаются чистые эмоции, захватывающие сюжеты и высокое литературное качество.

Вам понравилась книга? Нам интересно ваше мнение!

Оставьте отзыв о прочитанном, мы любим читать ваши отзывы!

Copyright © Stephanie Wrobel, 2022

Книги – наш хлѣбъ

Наша миссия: «Мы создаём мир идей для счастья взрослых и детей».

Пролог. Надрез

ГАЛЕРЕЯ РАЗМЕРОМ со школьный спортзал. Сводчатый потолок, белые стены, на двух из них висят большие киноэкраны. По периметру полутемного помещения сидит не так много зрителей – около дюжины. Лопатки упираются в стены. Зал в ожидании наполняется тихим гулом разговоров.

В центре стоят стул и столик. На столе – хирургический поднос с перчатками, марлей, садовыми ножницами. На пустой стул направлен прожектор. Кривоносый оператор ждет с небольшой переносной камерой на плече.

Открывается дверь. Когда выходит артистка, зрители затихают. Она выплывает в центр зала. Оператор наводит на нее объектив. На экранах появляется ее изображение: густые ресницы, длинная шея, стальной взгляд. Это не первое ее выступление и далеко не последнее.

Артистка натягивает перчатки и смотрит прямо в камеру.

– Страх нереален, – говорит она, – если мы сами не делаем его реальным.

Она садится за стол. Берет ножницы. Высовывает язык. Разрезает. Ахает, но не плачет.

Камера снимает все происходящее. Зрители видят на экранах разрезанный пополам язык. Кто-то падает в обморок. Другие кричат. Но не артистка. Она сидит неподвижно. Кровь течет у нее изо рта.

Часть первая

Я хочу прожить жизнь, в которой буду свободна.

Мир сошел с ума. Так все говорят. На самом деле все наоборот: мы слишком разумны. Однажды мы все умрем, все до единого. Никогда больше не почувствуем дуновения ветра. Не увидим розовеющее на закате небо. И все равно каждую осень мы сгребаем в кучи опавшие листья. Стрижем газоны и убираем снег. Тратим время на ненужные мелочи. Ведем себя так, будто у нас впереди вечность.

С другой стороны, а что еще делать бомбе замедленного действия? У нее только два варианта. Либо тикать, либо взрываться.

Глава первая

Натали

6 января 2020 года

Я СТОЮ ВО ГЛАВЕ стола в конференц-зале. Стулья вокруг меня занимают мужчины: низкие, высокие, толстые, лысые, вежливые, скептичные. В конце выступления обращаюсь к директору компании, который из шестидесяти минут моей презентации пятьдесят играл в телефон, а остальные десять – хмурился, глядя на меня. Его лучшие годы давно прошли, и теперь он пытается это скрыть с помощью пересадки волос и автозагара.

– Мы не сомневаемся, что новая стратегия, – говорю я, – поможет вам занять первое место среди пивных брендов по популярности у мужчин от двадцати одного до тридцати четырех лет.

Директор наклоняется вперед, слегка приоткрыв рот, как будто привык держать зубами сигару. Он управляет крупным пивным брендом, который уже многие годы катится вниз, уступая долю на рынке крафтовым пивоварням. Продажи существенно упали, и мое новое агентство все больше теряет доверие этих клиентов.

Директор окидывает меня взглядом с головы до ног, презрительно скалясь.

– При всем уважении, почему вам кажется, что именно вы, – он выплевывает это слово, будто испорченный сэндвич, – способны залезть в голову к нашему покупателю?

Я смотрю в окно конференц-зала, вглядываюсь в реку Чарльз в отдалении и считаю до трех. Команда предупреждала меня насчет этого перца – динозавра из недр корпоративной Америки, который до сих пор уверен, что дела делаются на поле для гольфа.

Что мне хочется сказать: «О да, как же я проникну вглубь такого сложного многослойного сознания? Разве способна плебейка в полной мере понять гениальные мысли благородных крутых парней? Это пока они мнут лбами пустые банки из-под пива, но однажды им суждено стать главными в конференц-залах. Однажды они сядут на ваше место и будут утверждать, что добились всего исключительно тяжелым трудом. К тому моменту они променяют водянистые помои, которые вы называете пивом, на трехсотдолларовые бутылки пино-нуар. По выходным они все так же будут валиться с ног и блевать, только теперь это начнет происходить в номерах отелей в компании жен их лучших друзей. В очередной понедельник они плюхнутся за этот стол и, глядя на меня, подумают: чего это она так мало улыбается? Они будут всеми руками и ногами за то, чтобы я проломила-таки свой стеклянный потолок, но только при условии, что осколки их не заденут. Они станут вздыхать о том, что им больше нельзя говорить все это вслух – разве что на поле для гольфа».

Что говорю на самом деле:

– Чтобы войти в курс дела, на протяжении двух последних месяцев я проводила фокус-группы на выборке из шестисот мужчин, соответствующих профилю вашей целевой аудитории. – Я пролистываю презентацию до приложения: сорок слайдов подробных таблиц и графиков. – В будни, по вечерам, я сопоставляла данные, а по выходным анализировала, что все это означает. Я знаю, где эти мужчины работают и сколько зарабатывают. Я знаю их уровень образования, религиозные взгляды, расовую принадлежность. Я знаю, где живут ваши ребята, их образ жизни и ценности, отношение к вашему бренду, а также к конкурирующим брендам. Я знаю стадии их покупательской готовности, а также то, как часто они пьют пиво и в каких ситуациях покупают его. Я знаю степень их лояльности к бренду. Отправляясь на поезде на работу и лежа в кровати перед сном, я переслушиваю свои интервью в поисках инсайтов, которые могла пропустить. Я с уверенностью говорю, что знаю вашего покупателя не хуже, чем собственного отца. – Невольно морщусь. – А значит, я знаю его не хуже, чем вы. Мне не кажется, что я могу залезть в голову к нашему покупателю. Я знаю, что могу. Потому что уже залезла. При всем уважении. – Выдавливаю из себя широкую улыбку, чтобы подколка прозвучала игриво, а не агрессивно.

Все остальные в зале, похоже, находятся под впечатлением. Мой ассистент Тайлер, забывшись, начинает хлопать. Я бросаю на него косой взгляд, и этого достаточно, чтобы он прекратил, но к аплодисментам уже успевают присоединиться остальные – как клиенты, так и моя команда. Директор смотрит на меня – я его позабавила, но еще не убедила окончательно. Пошла на риск, прилюдно бросив ему вызов, чтобы раззадорить остальных, но мне не так уж часто потребуется с ним пересекаться. Слышала, что он заявляется на встречи по рекламе тогда, когда ему больше некого позлить. Мне важно, чтобы команда маркетинга была на моей стороне. Директор откидывается на спинку стула, уступая инициативу подчиненным, и в итоге уходит, не дослушав вопросы и ответы.

Уже через пять минут клиенты подписывают нашу стратегию на год. Все обмениваются рукопожатиями и похлопывают друг друга по плечу. Впервые за много месяцев нас приглашают на ланч. Моя команда остается с клиентами, но я откланиваюсь. Обеденный час обычно посвящаю чтению электронной почты. Если ящик оказывается пуст, иду в спортзал.

Мы с Тайлером спускаемся на лифте с сорокового этажа в фойе башни Пруденшиал. Я усмехаюсь, пока он в красках расхваливает мою презентацию. Ассистента сама не выбирала, мне его выдали. Нехватку амбиций (как и полезных навыков) он старается компенсировать приятным характером.

Пока Тайлер вызывает нам такси, мне приходится ждать, дрожа от холода на Бойлстон-стрит. Как только забираемся в машину, поворачиваюсь к нему:

– Мне нужно, чтобы ты купил упаковку сигар «Кохиба» в табачном салоне на Ганновер-стрит. Заверни ящичек в темно-синюю бумагу. Отправь его с запиской на оборотной стороне моей визитки. Только возьми не из тех дурацких, что выдало агентство, а из моих личных, на плотном картоне с тиснением. У тебя есть ручка? Тогда доставай телефон. В записке напиши вот так, слово в слово: «В честь продуктивного сотрудничества». В конце поставь точку, а не восклицательный знак. Потом, строчкой ниже, тире и «Натали». Понял? Никаких «с уважением», «с наилучшими пожеланиями» и «всего хорошего». Просто тире и мое имя. И отправь их директору.

Тайлер смотрит на меня, разинув рот:

– Но он так грубо с тобой разговаривал. Прямо при всех.

Я открываю в телефоне список всего, что запланировано на остаток дня после встречи, и отвечаю, не поднимая взгляда:

– Когда я карабкалась по карьерной лестнице в этой сфере, знаешь, на что я тратила большую часть времени? Я слушала. И записывала.

Уголком глаза вижу, как его лицо принимает слегка кислое выражение. Он всего на три года моложе меня.

– Чтобы в течение часа у меня на столе был протокол собрания. Пожалуйста.

– За два года, что работаю в «Ди-Си-Ви», никто не делал протоколы собраний, – бормочет он.

– Может, как раз поэтому вы чуть не потеряли клиента, который всем нам платит зарплату. – Жду, что Тайлер огрызнется. Он молчит, и тогда я достаю из сумки папку. – Посмотрела твой отчет по «Старбасту». Очень много опечаток. – Нахожу страницы с пометками и передаю ему. – Когда работа сделана кое-как, это сказывается на нас обоих. В другой раз вычитывай тщательнее, хорошо?

Он сжимает зубы.

– И я тебе говорила: все подзаголовки заглавными буквами и жирным шрифтом. Не одно из двух. И то и другое. Ты сам удивишься, как далеко пойдешь, если будешь внимательнее к деталям.

Машина останавливается у здания нашего офиса. Мы едем на еще одном лифте – на этот раз в молчании. Выходим на шестом этаже. Прежде чем мы расходимся, Тайлер шмыгает носом:

– Если ты сегодня впервые видела этого директора, как мы можем быть уверены, что он курит сигары?

– Я знаю свою аудиторию. – Сворачиваю в женский туалет.

Через минуту уже иду по коридору, просматривая календарь (на сегодня запланировано еще три собрания). Почти дохожу до поворота к своему кабинету, как вдруг до меня доносятся приглушенные голоса из-за ближайшей перегородки. Первый голос принадлежит одной из ассистенток – женщине, которая не знает, что ее планируют повысить.

– Я бы с удовольствием с ней поработала. Такая крутая офисная стерва.

– Ну или просто стерва. – А это Тайлер.

Другие ассистенты издают смешки.

– Относится ко мне так, будто я ребенок, – говорит он, распаляясь от их одобрения, и пытается изобразить визгливый голос: – «Тайлер, я хочу, чтобы ты сходил в туалет. Когда будешь вытирать задницу, возьми четыре секции туалетной бумаги, только обязательно трехслойной, а не двухслойной. Если возьмешь двухслойную, ты уволен».

Все они хихикают – взрослые люди, почти мои ровесники, зарабатывающие втрое меньше.

Я выпрямляюсь, расправляю плечи и прохожу мимо отсека. Не сбавляя шаг, бросаю:

– По-моему, у меня не настолько высокий голос.

Кто-то ахает. В полной тишине закрываю за собой дверь в кабинет.

Сажусь за стол, снимаю крышку с поцарапанного контейнера и смотрю на свой ланч – такой же, какой я ем изо дня в день уже несколько лет: горстка капусты кале, два ломтика бекона, жареные грецкие орехи, нут и пармезан, политые луковым соусом. С нетерпением жду дня, когда ученые выяснят, что кале вреднее для здоровья, чем никотин. Ну а пока я выбираю суперфуд. Я вздыхаю и принимаюсь за еду.

В рождественские праздники у меня было много времени, чтобы обдумать, что пообещаю себе в новом году. В прошлом году откладывала дополнительные два с половиной процента от зарплаты. В позапрошлом начала стирать постельное белье два раза в месяц вместо одного. Каждый год (кроме этого) в январе Кит говорит мне, что лучше бы я пообещала себе побольше расслабляться. Каждый год (кроме этого) мне хочется огрызнуться, что обещания должны в чем-то измеряться, иначе будет непонятно, получилось ли их выполнить, – но так я бы только подтвердила ее слова.

В канун Нового года я сидела в одиночестве в своей квартире, смотрела на хвою, опадающую с метровой пихты под шум снегопада за окном, и с тоской думала о том, что моя сестра, похоже, была в чем-то права. В этом чужом городе я не знаю никого, кроме коллег. Где еще знакомиться с людьми в тридцать один год, если не на работе? Я лучше сквозь землю провалюсь, чем пойду в какой-нибудь клуб знакомств, где ты топчешься в окружении незнакомцев, пытаясь понять, кто из них с наименьшей вероятностью хочет убить тебя и освежевать.

В этом году я пообещала себе побольше вкладываться в общение на работе, поменьше зацикливаться на задачах и сосредоточиться на людях. Прошло всего три часа, и вот уже отменяю свое обещание. Какой смысл тратить время на болванов вроде Тайлера?

На секунду позволяю себе вздохнуть о том, что рядом нет Кит, но тут же гоню от себя эту мысль. Проверяю, который час сейчас дома (девять утра), и отправляю сообщение своей лучшей подруге Джейми: «С коллегами так ничего и не выходит».

Ответа нет: наверное, занята с малышом. Я накалываю на вилку горошину нута и провожу пальцем по тачпаду ноутбука.

Разобравшись с рабочей почтой, перехожу в личный профиль. Просматриваю строчку с темами: несколько подборок новостей, купон от супермаркета, спам от пользователя с именем Мерлин Волшебные Ягодицы. И сообщение с адреса info@wisewood.com. Я замираю.

Шесть месяцев назад Кит уехала в «Уайзвуд».

Сестра почти ничего не рассказала мне перед отъездом, просто позвонила в июле прошлого года и объяснила, что нашла программу по самосовершенствованию на островке в штате Мэн. Курс рассчитан на шесть месяцев. В это время нельзя общаться с родственниками и друзьями, потому что цель – направить фокус внутрь себя. Сказала, что она уже записалась и через неделю уезжает в Мэн, поэтому долго не будет выходить на связь со мной.

Я начала спорить. Она не могла позволить себе прожить полгода, не работая. Как она будет жить без медицинской страховки? И как можно просто взять и отрезать от себя всех, кого знаешь столько лет?

Я живо представила, как она пожимает плечами на другом конце провода. Если бы мне давали по доллару каждый раз, когда Кит пожимала плечами в ответ на мои вопросы, этого хватило бы, чтобы оплачивать ей проживание в «Уайзвуде» до скончания века.

– О чем ты думаешь? – спросила я. – У тебя наконец появилась надежная работа, соцпакет, квартира. И ты готова все это выбросить из-за очередной прихоти?

Ее тон резко похолодел.

– Я не говорю, что «Уайзвуд» решит все мои проблемы, но, по крайней мере, я пытаюсь найти решение.

– Работа – вот лучшее решение. – Я не могла поверить, что она этого не понимает. – Сколько стоит программа? Откуда возьмешь на нее деньги? У тебя и без того невыплаченный кредит за учебу.

– Может, в кои-то веки лучше о себе подумаешь, Натали? – Она никогда меня так не называет, так что я сразу поняла, как сильно ее взбесила. – Почему не можешь просто за меня порадоваться?

Я не могла порадоваться, потому что прекрасно знала, чем все закончится: Кит разочаруется в «Уайзвуде», застрянет на острове в глуши и будет умолять меня спасти ее. Сестру то и дело приходится спасать. В прошлом году она позвонила мне в слезах из-за потерянного шарфа (через час я нашла его у нее в шкафу). С другой стороны, нередко она и впрямь попадает в беду. Однажды Кит осталась одна посреди пустыни, когда никчемный парень-гитарист кинул ее посреди гастрольного тура, в который она отправилась вместе с ним, бросив учебу. В другой раз у них с лучшей подругой случилось недопонимание, а мне в итоге пришлось забирать их обеих из полицейского участка. Сестра не хочет, чтобы я ее опекала, но только до тех пор, пока ей самой потребуется помощь, и тогда она ждет, что я брошу все и помчусь ее спасать.

Мы так и закончили разговор на повышенных тонах. С тех пор от нее не было вестей. Она даже не знает, что я переехала на другой конец страны, в Бостон, последовав ее собственному кредо: когда становится слишком тяжело, бросай все и беги. Когда я только начинала задумываться о переезде, то представляла, что мы сможем чаще видеться с сестрой; теперь мы могли бы добраться друг к другу на поезде. Но она уехала из Нью-Йорка раньше, чем у меня появилась такая возможность. В редкие минуты особой честности с собой признаю, что с ее отъездом мне стало проще. Чем реже я с ней разговариваю, тем меньше чувствую себя виноватой.

В теме письма ничего не указано. Я открываю его. «Не хочешь приехать и рассказать своей сестре, что ты сделала? Или доверишь это нам?»

Волосы встают дыбом у меня на загривке. Рука на тачпаде начинает подрагивать. Сообщение не подписано, но внизу указан номер телефона. К письму прикреплены два pdf-файла. Первый объясняет, как добраться до острова: различные маршруты на автобусе, поезде и самолете, ведущие в гавань в Рокленде, штат Мэн. Там нужно пересесть на паром. Ближайший отправляется в среду, в полдень.

Открываю второй файл и хмурюсь при виде жирного заголовка. Пробегаюсь взглядом по тексту, чувствуя нарастающую тошноту. В середине страницы внимание привлекает приписка от руки синими чернилами. Кровь отливает от лица. Отодвигаюсь от компьютера. Кто мог такое прислать? Откуда они узнали? Что, если ей уже все рассказали? Я крепко прижимаю ладони к глазам и жду, пока мое тело успокоится.

У меня все под контролем. Просто нужен план. Я перечитываю письмо два, три раза, а потом набираю номер, указанный внизу. Мне отвечает расслабленный гортанный голос:

– Оздоровительный терапевтический центр «Уайзвуд». Гордон слушает.

Я перехожу сразу к делу:

– Моя сестра находится в «Уайзвуде» почти шесть месяцев…

– Прошу прощения, мэм, – перебивает Гордон. – Мы не помогаем родственникам связываться с нашими гостями. Гости сами могут связаться с близкими, когда будут готовы.

От обиды начинаю моргать. Кит об этом не говорила и ни разу не попыталась со мной связаться. Заставляю себя сосредоточиться на первостепенной задаче. Может, он согласится позвать ее к телефону, если будет думать, что она первая ко мне обратилась.

– Она и связалась. Прислала письмо и попросила приехать.

– Не советую. Сюда могут попасть только гости, получившие допуск.

Я не сдаюсь:

– Ее зовут Кит Коллинз.

Молчание затягивается, и я уже начинаю думать, что он повесил трубку.

– Вы, должно быть, Натали.

Я вздрагиваю:

– Кит упоминала обо мне?

– Я все о вас знаю.

Я сглатываю. Может, он в числе тех самых «нас», которые рассылают письма с угрозами? Жду, не желая сразу выкладывать все свои карты. Он не уточняет. Приподнимаю подбородок, направляя в трубку всю свою уверенность:

– Вы можете позвать ее к телефону?

– Вам не кажется, что вы и так уже достаточно сделали? – нарочито вежливым тоном возражает он.

– Что вы хотите этим сказать?

– Возможно, вашей сестре нужно, чтобы вы не мешали ее счастью. Хорошего дня вам.

Звонок обрывается.

Что она наговорила обо мне этим людям? Гордон как будто что-то знает, но если письмо прислал он, то зачем сначала зазывать меня в «Уайзвуд», а потом отговаривать по телефону? Смотрю на экран, пока он не гаснет, и размышляю. Сперва отвечу на письмо. Если ответа не будет, еще раз позвоню в «Уайзвуд». Если не получится дозвониться…

Снова просматриваю файл с маршрутами. Чтобы добраться до Кит, нужно ехать на машине сто сорок пять километров, а потом семьдесят пять минут плыть на пароме. Могу до тошноты ворчать на Кит, но она все еще моя младшая сестра. К тому же давно пора. Я столько раз обещала себе, что расскажу ей правду, но все время трусила.

Понятия не имею, что сделает Кит, когда все узнает.

Глава вторая

ЗА ВСЕ ВРЕМЯ поездки никто в машине не сказал ни слова. Хорошее начало. Нет, благополучное начало. Благополучный – сопровождаемый успехом, удачный. Слово дня из моего ярко-желтого календаря. Его подарили мне родители на прошлое Рождество.

Я прижала к себе Мистера Медведя, выбралась из пикапа и остановилась на дороге, уставившись на открывающийся вид. Одноэтажный домик на озере, принадлежавший тете Кэрол, обшит красной вагонкой. Окна закрывали темно-зеленые ставни. Дом не такой большой и роскошный, как многие другие особняки, которые мы видели по дороге сюда. Но в нем имелось целых три спальни. Всю неделю у меня будет своя комната.

– Помоги матери с сестрой отнести продукты, – сказал Сэр, направляясь к двери с охапками сумок.

Я бросила Мистера Медведя на заднее сиденье и подошла к багажнику, где мама выдала мне бумажный пакет с едой.

– Возьми два пакета, – сказала Джек.

– Слишком тяжело. – Я поспешила к дому, пока она не успела всучить еще один.

Сэр открыл дверь. Я заглянула внутрь из-за его спины. В домике было затхло, но чисто. Отнесла продукты в уютную кухню. В окна лился солнечный свет. Взяла с разделочного стола приветственную записку и почувствовала, что Сэр читает поверх моего плеча.

– Ну конечно, у нее целый список домашних правил. – Он издал смешок, а потом поддел меня локтем и понизил голос: – Обязательно нарушим их все до единого.

Я не понимала, шутит он или говорит всерьез, так что издала звук, который мог означать что угодно.

Сэр не любил тетю Кэрол, потому что она была родственницей мамы и имела наглость обзавестись вторым домом без помощи мужчины. В последнее время он почти не позволял нам с ней видеться, но, судя по всему, не настолько ее ненавидел, чтобы отказаться от предложения заселиться в ее домик.

Я едва успела разложить продукты и сунуть нос в гараж, прежде чем Сэр устроил собрание в уютной гостиной. Повсюду были разбросаны подушки с вышитыми надписями вроде: «Живи, смейся, люби» и «Я просто хочу пить вино и гладить кота».

Сэр хлопнул в ладоши, сверкая глазами:

– Давайте устроим небольшую семейную вылазку, что скажете?

Мы с Джек кивнули. Никто не называл мою сестру ее настоящим именем. Сэр надеялся, что родится мальчик. Когда акушерка вручила ему девочку, это не помешало ему назвать ее именем, которое он выбрал для сына. Кличка приклеилась намертво, к ужасу моих матери и сестры.

Мама обхватила себя руками:

– Я, пожалуй, прочитаю молитву по четкам и прилягу, пока вы трое погуляете.

Лицо Сэра помрачнело.

– Мы впервые выбрались на отдых всей семьей, а ты собираешься все проспать?

– У нас же много времени, разве нет? – спросила мама. – Я посплю всего часок. Устала с дороги. – Не дожидаясь ответа, она повернулась, прошла по коридору и тихонько прикрыла за собой дверь спальни.

Джек встревоженно покосилась на отца, покручивая между пальцами прядку каштановых волос.

Сэр покачал головой:

– Поверить не могу.

Он направился к выходу на задний двор. Мы с Джек поспешили следом, захлопнув за собой дверь. Втроем мы шли по траве, достающей до щиколоток. Проходили мимо вековых деревьев, в сравнении с которыми флагшток во дворе казался совсем крошечным. Звездно-полосатый флаг весело развевался на ветру.

– Эта женщина вечно жалуется на усталость, – проворчал Сэр.

В десяти метрах впереди виднелось искусственное озеро: мутное, оливкового цвета. Над водой возвышался причал с навесом для лодок. Под ним скрывалась моторная лодка тети Кэрол.

Сэр заметил лодку и ухмыльнулся:

– Что скажете, девочки?

– Видела в гараже подковы, – сказала я.

Он поправил свои очки в тонкой оправе и облизнул зубы, прожигая меня взглядом. Отец стригся так коротко, что его светлых волос почти не было видно.

– Хочу научиться их метать, – соврала я.

– Мы два часа сюда ехали, чтобы ты сидела на суше? Ну уж нет. – Сэр зашагал к навесу, бросив через плечо: – Джек, давай-ка спустим эту штуковину на воду.

Она пошла за ним следом по переросшему газону. Сестра всего на три года старше меня, но внешне мы уже сильно различались. Когда мы были маленькими, Сэр обзывал нас щепками, но Джек уже не соответствовала этому ярлыку. Ее тело начало приобретать округлые формы. Я ужасно завидовала.

Оставлять их наедине было бы неразумно. Никогда не знаешь наверняка, в какой момент она решит снова наябедничать. Я поспешила вслед за ними по причалу.

Как и домик тети Кэрол, лодка не отличалась особой роскошью, но была в приличном состоянии. Сэр и Джек столкнули ее на воду. Отец прыгнул, сестра – следом. Они повернулись ко мне в ожидании. Разгневанные волны толкали лодку в бока. Четырехместное суденышко оказалось меньше, чем я ожидала. Я закусила губу.

– Поторапливайся, дорогая. – Сэр завел мотор.

Я открыла рот и сглотнула:

– Я лучше…

– Усади сестру в лодку, – сказал Сэр, обращаясь к Джек. Он отошел в сторону и окинул взглядом озеро, прикрывая глаза от солнца.

Джек подала мне руку. Я едва заметно покачала головой. Она протянула руку ближе ко мне. Я опять замотала головой. Ее глаза широко раскрылись – сперва от гнева, потом от страха.

«Живо», – произнесла она одними губами.

«Не могу», – точно так же ответила я.

Ее взгляд метнулся от меня к Сэру. Тот изучал панель управления лодкой. По лицу Джек было ясно, что она прикидывает: как долго еще отец будет занят? Что он сделает, когда поймет, что она не выполнила его указания?

«Пожалуйста!» – взмолилась она.

На одном из сидений я заметила ярко-оранжевый спасательный жилет. Как только окажусь на борту, сразу же его надену. Мне не хотелось снова навлекать на сестру неприятности – кто знает, каким будет наказание в этот раз?

Я протянула ей руку. На ее лице мгновенно отразилось облегчение. Она затянула меня в лодку.

– Все будет хорошо, – сказала Джек.

Я не ответила – слишком спешила добраться до кормы. Я почти успела натянуть на себя спасательный жилет, когда громкий голос Сэра заглушил звук мотора:

– А ну, снимай.

Я замерла, потом обернулась к нему. Он изогнул светлую бровь:

– Боишься, что не справлюсь с лодкой?

– Нет, – пискнула я, вцепившись в жилет.

Отец ткнул пальцем в сторону дома:

– Все трусы остались сидеть на суше. Если ты моя дочь, тебе эта штука не нужна.

Я не шевелилась, продолжая держать жилет над головой.

– Повторять не буду, – добавил Сэр.

Джек бросилась ко мне, вырвала жилет и бросила его обратно на сиденье.

– Поехали, – сказала она.

Сэр отвел лодку от причала тети Кэрол и направил ее к середине длинного и узкого озера Миннич. «Шестнадцать километров береговой линии», – сказала нам мама вчера, пока мы паковали вещи. Сэр опасался, что все озеро займут семьи, спешащие насладиться последними проблесками лета, но мама заверила его, что большинство детей уже вернулись в школу – учебный год у них начинался раньше, чем в нашем районе. Она оказалась права. В сентябрьский понедельник на озере было пусто. Сэр и Джек махали редким лодкам, которые встречались нам на пути, а я тем временем обеими руками сжимала металлический поручень.

– Ну и как вам такой вид? – воскликнул Сэр, жестом обводя окрестности.

Мы с сестрой послушно осмотрелись: несколько небольших пляжей, особняков и фургонов располагались по берегам, а огромные платаны едва не проглатывали дома целиком. Гонялись друг за другом белки. Где-то квакала лягушка. На секунду я даже забыла, что нужно бояться.

Через двадцать минут мои пальцы на поручне расслабились. Я откинулась на мягкую спинку сиденья и подставила лицо теплому солнцу. Я даже почти не вздрогнула, когда на меня упала капля воды.

Лодка замедлилась. Я открыла глаза. Оказалось, что мы зашли в бухту, слегка отгороженную от основного водоема. Джек стояла на коленях рядом с моим сиденьем, окунув пальцы в воду. Я поморщилась, глядя на то, как она перегнулась через борт, и на всякий случай схватила ее за футболку. Сестра бросила взгляд на меня и подмигнула.

Сэр остановил лодку в бухте и достал из-под сиденья пакет с едой. Джек сделала нам сэндвичи с колбасой, старательно срезав с моего все корки, как я люблю, – она почти никогда так не делала. Мы смели бутерброды и легли любоваться небом. Сэр подложил свою куртку мне под голову вместо подушки. Джек лежала и покусывала губу в ожидании неизвестно чего, а мы с отцом искали облака, похожие на животных.

Он показал на облако, которое как раз направлялось к нам:

– Вон там единорог.

Я хихикнула:

– Единорогов не бывает.

Он изобразил шутливое возмущение:

– И что это тогда, по-твоему?

Я задумалась:

– Носорог?

– Носо-во-рог? – переспросил он.

Так я произносила это слово, когда была совсем маленькой. Я покосилась на него. Сэр продолжил смотреть на небо и поддел меня плечом. Я представила, как сердце разрастается вдвое, как у Гринча. Может, это будет такой день, который я запомню навсегда. Часто ли мы понимаем, что создаем лучшие воспоминания прямо в тот момент, когда они происходят?

Сэр поднялся, хрустнув коленями, упер руки в бока и поджал губы, окидывая взглядом воду. Так он казался почти красивым. Метр восемьдесят ростом, крепкий и загорелый – все лето он строил бассейны для богатых семей. Под таким углом не было видно, что у него потихоньку начинает обвисать кожа на щеках, а на подтянутом теле все же отрастает животик. Интересно, подумала я, о чем он думает.

Сэр сел на корточки передо мной:

– Вот что я тебе скажу, милая.

Внутри потеплело. Он называл меня так только тогда, когда был особенно мной доволен.

– Если продержишься на воде в озере один час, можешь не ходить на занятия по плаванию.

Джек, лежавшая рядом, напряглась.

– Я дам тебе шесть баллов. – Сэр погладил свою щетину. – Невероятно щедрое предложение.

Я сегодня уже заработала девять баллов. Чтобы дотянуть до пятнадцати, мне хватило бы помочь с ужином и дочитать книгу, которую выдал мне Сэр, – ту, что написал Карнеги. Я приподнялась и заставила себя посмотреть ему в глаза:

– Я лучше пойду на занятия.

– Ты их уже два года откладываешь. – Он скривился. – Тебе почти девять, а плавать совсем не умеешь. Стыд какой.

Я залилась краской:

– Мне восемь и три четверти.

Он показал на Джек:

– Твоя сестра одним махом прошла все шесть уровней и через пару лет сможет подрабатывать спасателем.

Джек отвела взгляд. Я сглотнула:

– Но у меня с собой нет купальника.

Сэр отмахнулся:

– И так сойдет. Дома полно сухой одежды.

Меня охватила дрожь. Я знала, что в каких-то случаях можно прибегнуть к аргументам, но в других – остается только умолять.

– Пожалуйста, Сэр. Пожалуйста, не надо.

Он заставил меня подняться:

– Твой страх только в очередной раз доказывает, что это нужно сделать. Так и будешь всю жизнь бояться каждой ванны? Я понимаю, сейчас тебе страшно, но сама увидишь, что все не так ужасно.

Я обернулась на Джек, безмолвно умоляя, чтобы она вступилась за меня. Сестра перевернулась на живот. По моей щеке скатилась слеза (минус четыре).

– Минус четыре, – сказал Сэр, вторя моим мыслям. – Не заставляй выталкивать тебя силой.

Стало ясно, что он не отступит. Мой взгляд забегал и снова остановился на спасательном жилете.

Сэр фыркнул, не дав мне сказать ни слова:

– Так никакого смысла не будет.

Я поняла, что придется лезть в воду. У меня застучали зубы, задрожали плечи, потом руки – все тело затряслось.

– Ты должна успокоиться, иначе ни за что не продержишься. Я показывал тебе, как плавать по-собачьи. Ты знаешь, что делать. Сейчас просто позволяешь страху взять над тобой верх. Это воображение убеждает тебя, что все хуже, чем есть на самом деле. Вот увидишь.

Я кивнула, хотя и не поверила Сэру. Сняла кроссовки, но оставила носки, а потом побрела к лесенке, которую он свесил с борта. Шагнула на верхнюю перекладину, высматривая в озере чудовищ с острыми зубами и чешуей. Водятся ли пираньи в озере Миннич? Повернулась, чтобы спускаться лицом к лестнице и не смотреть на воду. Сэр в два огромных шага оказался рядом и с сердитым видом навис надо мной.

Парадокс – человек, предмет или ситуация, содержащие противоречия. Слово дня с прошлого понедельника.

Спустилась на вторую ступеньку. Холодная вода пропитала носки и лизнула голые щиколотки.

Сэр цокнул языком.

Шагнула ниже, погрузив колени и краешек розовых шорт в воду, мысленно молясь маминому богу.

Ноздри Сэра раздулись.

Опустилась на последнюю ступеньку и вздрогнула, когда шорты полностью оказались под водой. Они мгновенно потяжелели и начали тянуть меня вниз. Уставившись на отца, я понадеялась, что он передумает: решит, что этого довольно. Я справлюсь со страхом как-нибудь в другой раз. Выше пояса я все еще была сухая.

Лицо Сэра стало суровым.

– Да черт тебя подери. – Он поддел мои пальцы ботинком.

От неожиданности я разжала обе руки и упала в озеро, по шею окунувшись в воду. Я вскрикнула и потянулась к лестнице, но Сэр с грохотом бросил ее на дно лодки. Обратно он меня не пустит.

Мочевой пузырь расслабился, и ледяная вода вокруг потеплела. Я забарахталась и оттолкнулась от лодки, испугавшись, что он каким-то образом все поймет. Я не знала, сколько баллов он вычтет за то, что я обмочила штаны, но готова была поспорить, что немало.

Отец вытащил из кармана ужасный секундомер. Неужели он повсюду носит его с собой?

– Только попробуй дотронуться до лодки, и время пойдет заново. – Он нажал на кнопку. Секундомер издал писк.

Я начала хватать воздух ртом, пытаясь унять бешеный стук сердца. Вода на самом деле совсем не склизкая. Все у меня в голове. Вытянула ноги, чтобы проверить, не получится ли нащупать дно. Не получилось. Представила, как меня опутывают водоросли и я тону, тону, тону, навечно опускаясь на дно озера. Мои волосы развеваются, как ламинария, а кожа рассыпается на хлопья, превращаясь в корм для рыб, и они объедают меня до костей. Сэр возьмет рыболовную сеть и вытащит то, что от меня останется, – свою самую крупную добычу. Или, может, он так и бросит меня гнить на ложе из ила, потому что ему будет стыдно забирать такую бесхребетную дочь.

Дрожа, я начала грести руками, бить и дергать ногами, как показывал Сэр. Он смотрел на меня с сиденья на корме:

– Думаешь, мне нравится тратить первый отпуск за десять лет на то, чтобы научить дочь дисциплине?

Я еще много лет назад усвоила, что такое риторический вопрос.

Продолжила брыкаться, плескаться и сопротивляться воде, не сводя глаз с лодки. Гнала от себя мысли о том, что находится у меня за спиной и под ногами и каково это – когда с тебя по кусочку сдирают кожу.

– Видит Бог, на талантах тебе не выехать. Господь обделил наших предков, когда раздавал дары, это уж точно. Если у твоего деда появилась бы какая-нибудь идея, она бы зачахла от одиночества. Да и твой старина отец умом не вышел, что греха таить. Мы не выбираем мозги, которые нам достались, а что мы выбираем?

Сэр сделал достаточно большую паузу, и я поняла: на этот раз он ждет ответа.

– Как сильно мы стараемся, – пропыхтела я.

– Не мямли.

– Как сильно мы стараемся, – повторила я уже громче.

– А каким образом ты сможешь достичь успеха?

– Через готовность стойко переносить трудности, – процитировала я.

Сэр удовлетворенно кивнул:

– В судьбу я не верю, зато верю в потенциал. У тебя достаточно потенциала для великих достижений, милая. Не позволяй никому убедить тебя в обратном. – Он проверил секундомер. – Десять минут.

Прошло еще несколько минут, и на его лице появилось скучающее выражение. Сэр встал и потянулся. Может, он отменит испытание и отвезет нас домой. Я была готова отказаться от отдыха, лишь бы мне позволили выбраться из воды.

– Отлично держишься, милая. Уже пятнадцать минут. Пусть Джек последит, а я пока вздремну.

У меня подпрыгнуло сердце, когда я увидела, как Джек переходит на корму. Она плюхнулась на сиденье, которое еще несколько секунд назад занимал Сэр, а потом посмотрела на секундомер с тревогой и раздражением одновременно.

– Дай мне…

Она бросила на меня недовольный взгляд, покосилась назад и поднесла палец к губам. Мое сердце забилось чаще.

Ничего не произошло. Похоже, он ничего не услышал. Она откинулась на спинку и уставилась в небо, упрямо не глядя на меня. Я барахталась, кажется, целую вечность, выжидая и стараясь не впадать в панику от того, как немеют пальцы рук и ног. Не мог же он до сих пор не заснуть?

– Дай мне отдохнуть, – попросила я сестру.

Она покосилась на Сэра, бросила взгляд на меня, а потом снова уставилась в небо:

– Не могу.

– Я устала.

– Прости. – Джек закрыла глаза – вот тебе и благодарность за то, что я добровольно села в лодку, чтобы не навлекать на нее гнев отца.

Я медленно подобралась ближе, а потом резко схватилась за борт. Джек вскочила с сиденья, готовясь мне помешать, но край лодки оказался слишком скользким. Я сорвалась, провалилась с головой в холод, ахнула от неожиданности, хлебнула воды и наконец вынырнула, давясь воздухом.

– Еще раз так сделаешь – я перезапущу отсчет.

– Пожалуйста. Мы ему не скажем.

– Он все равно узнает. – Она снова оглянулась через плечо. – Он всегда все знает.

Я закашлялась, пытаясь выплюнуть воду:

– Я тихонько.

– Ш-ш. Из-за тебя нам обеим попадет.

– Я не могу, – захныкала, дрожа.

Она посмотрела на секундомер:

– Уже тридцать пять минут прошло. Больше половины.

Заболел бок. Один носок соскользнул, оставив ногу без малейшей защиты от зубов и когтей чудовищ. Я так и видела, как нечто утягивает меня на дно озера. Это существо, кем бы оно ни было, станет пожирать меня не понемногу, а сразу огромными кусками. Словно наяву почувствовала, как острые зубы отрывают руку, представила, как озеро приобретает красновато-ржавый оттенок, и беззвучно заплакала.

У Джек на глазах тоже выступили слезы. Она повернула стул таким образом, что теперь я видела только ее профиль.

– Ну что ты как маленькая. – Джек вытерла щеки.

«Как маленькая»? Мне доводилось видеть, как Джек плакала навзрыд из-за более простых заданий, чем мое. Откуда сестре знать, что такое храбрость? Ей все давалось легко: заводить друзей, получать хорошие оценки, учиться плавать. Легко ничего не бояться, когда у тебя все получается.

В воде рядом с лодкой проскользнула какая-то живность. Я вскрикнула и забарахталась, пытаясь отплыть как можно дальше. Кружась на месте, высматривала эту тварь, окунув подбородок в воду. Наконец я снова увидела ее уголком глаза. Я издала вопль и поплыла в сторону, изо всех сил дергая ногами, пока совсем не запыхалась.

Представила, как это существо дотрагивается до ног, и поджала пальцы. Насколько оно большое? Кусается ли? Его укус больнее, чем удаление зуба? Сэр каждый раз заставлял нас вырывать зубы с помощью веревочки и дверной ручки. Потихоньку расшатывать их нельзя – это для слабаков. Может, когда тебя едят, ощущаешь примерно то же самое? Может, боль не такая сильная, как страх? Долго ли придется терпеть, прежде чем я перестану ее чувствовать?

Что-то коснулось правой лодыжки. Я снова завопила и провалилась под воду. Было слишком страшно открыть глаза. Я издала крик, похожий на мычание. Вынырнула, глотнула воздуха, давясь, крича и вращаясь вокруг своей оси в поисках лодки. Почему она вдруг оказалась так далеко? Сиденье на корме пустовало. Где же Джек? Я закашлялась и снова ускользнула под воду.

На этот раз открыла глаза. Вода была мутной, рвотно-зеленой. Я снова хлебнула ее. Горло заболело, а голова закружилась. Руки и ноги стали тяжелыми, будто бетонными. Я не могла заставить их делать то, что мне нужно. Они слишком устали. Я замерзала, ничего не видела, не слышала, просто тонула в полном одиночестве. Неужели это и есть смерть? Я молилась только о том, чтобы скорее перестать чувствовать.

Все погрузилось в темноту.

Я очнулась, хрипя и хватая воздух ртом. Открыла веки, и в глаза ударило ослепительное солнце. Взгляд сфокусировался на лицах Сэра и Джек, нависших надо мной. Я лежала на дне лодки. Джек смотрела на меня красными глазами. Вода капала с ее мокрых волос мне на лицо. Я моргнула.

Сэр упер руки в колени и усмехнулся:

– Похоже, придется тебе все-таки пойти на плавание, милая.

Глава третья

Натали

8 января 2020 года

СПУСТЯ ТРИ С ПОЛОВИНОЙ часа дороги автобус въезжает на парковку паромного терминала Рокленда. По пути мы проезжали мимо фермерских прилавков, кафе, магазинов снаряжения для ловли лобстеров и лавки товаров для рукоделия «Швейный СуперМэн». Табличка рядом с ларьком фастфуда гласила, что они продали более пяти миллионов хот-догов. В обычном состоянии меня бы позабавил этот причудливый ландшафт, но теперь я никак не могла перестать думать о сестре.

Наш последний телефонный разговор шел хорошо, пока она не объявила, что уезжает в «Уайзвуд». Мы успели обсудить, кто может победить в этом сезоне «Последнего героя». (И какая разница, что у этого шоу не осталось фанатов, кроме нас двоих; мы неизменно поддерживали труды Джеффа Пробста.) Я рассказала сестре про любимое приложение для защиты данных, потому что она опять потеряла все пароли. (От мысли об этом у меня начинается нервный тик.) Она упомянула стартап с персональными стилистами, которые подбирают тебе одежду и присылают прямо на дом, чтобы не нужно было каждый раз переживать изысканную пытку шопингом в торговых центрах. Сестра была уравновешенной – в хорошем настроении. Пока я не разнесла в пух и прах ее решение уехать.

«Не хочешь приехать и рассказать своей сестре, что ты сделала? Или доверишь это нам?»

Я морщусь. Рассказать ей свою тайну страшно, но будет еще хуже, если это сделает автор письма или кто-то другой. Придется принять на себя всю тяжесть ее боли и попытаться оправдаться, если она согласится меня выслушать.

Встаю с места на дрожащих ногах и выбираюсь из автобуса в солнечное, но холодное утро. По краям парковки лежат горки грязного снега. Меня тут же охватывает чувство незащищенности. Вдруг сотрудники «Уайзвуда» уже здесь и наблюдают за мной? Всматриваюсь в немногочисленные автомобили, стоящие на парковке, потом пригибаю голову и направляюсь к зданию терминала со спортивной сумкой в руках.

Два дня назад, после того как Гордон бросил трубку, я отправила короткий и простой ответ на письмо: «Кто это? Пожалуйста, попросите сестру мне позвонить». Потом погуглила «Уайзвуд». В поиске высветился адрес и номер телефона, совпадавший с тем, по которому я уже звонила, а также ссылки на маршруты и три отзыва. Первым в результатах поиска оказался сайт ihatemyblank.com[2]. Я открыла его.

Показалась пустая черная страница. Я уставилась на нее в ожидании. Через несколько секунд одна за другой начали появляться крупные белые буквы, как будто кто-то набирал их на экране.

[Я ненавижу ]

В конце пропуска замигал курсор. Предполагается, что я сама что-то должна вписать? Наклонилась поближе к экрану, прищурив глаза. Снова начали появляться буквы: с-в-о-ю р-а-б-о-т-у. Едва закончив фразу, сайт продолжил подставлять другие слова. Они менялись все быстрее и быстрее, так что я едва успевала их читать.

[Я ненавижу свою работу]

[Я ненавижу своего партнера]

[Я ненавижу своих друзей]

[Я ненавижу свою семью]

[Я ненавижу свою школу]

[Я ненавижу свои долги]

[Я ненавижу свою болезнь]

[Я ненавижу свое тело]

[Я ненавижу свой город]

[Я ненавижу свою зависимость]

[Я ненавижу свою депрессию]

[Я ненавижу свою тревожность]

[Я ненавижу свое горе]

[Я ненавижу свою жизнь]

На слове «жизнь» буквы задрожали: сперва легонько, потом сильнее, пока наконец не взорвались, рассыпавшись на маленькие кусочки. Когда осколки на черном экране растаяли, появилось новое предложение.

[Не пора ли что-то менять?]

[Чего ты боишься?]

[Какой станет твоя жизнь,]

[Если ты начнешь жить по-настоящему?]

[Приезжай – и узнаешь.]

[«Уайзвуд»]

Появилось окошко для ввода электронной почты, а ниже кнопка подтверждения с надписью «СТАТЬ БЕССТРАШНЫМ». Я откинулась на спинку стула и выдохнула, представляя, как Кит просматривала эту презентацию. Я попыталась угадать, на каком моменте ее затянуло, что из написанного она ненавидела: свою работу? Свое горе? Нашу семью? Я закрыла сайт, так и не оставив почту: не хотелось потом каждую неделю получать мотивационные письма или проходить все круги ада в попытке отменить подписку.

Вместо этого я вернулась в поисковик и кликнула на «Гугл отзывы клиентов». Двое поставили пять звезд, третий – одну. Анонимные пользователи не оставляли комментарии, только оценки. Я проверила «Уайзвуд» на «Трипадвайзоре» и «Букинге». Объявления там были, но без отзывов. Как «Уайзвуд» до сих пор не закрылся, если у них так мало клиентов? Мне пришло в голову, что если ты из тех, кто способен на шесть месяцев отказаться от любых гаджетов, то, скорее всего, не побежишь к компьютеру писать отзыв, едва вернувшись домой.

Остаток понедельника я проверяла почту каждые пять минут, постоянно отвлекаясь от рабочих встреч. Сообщений не было, и у меня внутри начинал затягиваться узел тревоги. Наступило утро вторника. Я снова позвонила в «Уайзвуд». Но трубку никто не взял. Прошел еще один рабочий день. В пять вечера я позвонила в третий раз, и снова не было ответа. Узел затягивался все туже. Я подумала, не подать ли мне заявление о пропаже человека в полицию, но ведь Кит на самом деле не пропала. Я представила, как захожу в полицейский участок и начинаю объяснять, что знаю, где находится сестра, но что она отказывается со мной связываться. Они просто отправят меня к ближайшему психиатру.

Уходя с работы вчера вечером, я уже знала, что ни Кит, ни Гордон мне не позвонят и не напишут. Дома я села на кухне и уставилась на телефон. Часы укоризненно тикали, и в конце концов мне захотелось сорвать их со стены. Я отправила письмо начальнику и предупредила, что по семейным обстоятельствам не смогу быть в офисе несколько дней, в худшем случае – неделю. Тот ответил, что готов дать мне столько времени, сколько нужно. Когда работаешь день и ночь, не отвлекаясь на личную жизнь, наверху очень быстро начинают тебя любить.

В здании Роклендского терминала чисто и тихо. С балки свисают флаги США и штата Мэн. Четыре ряда скамеек развернуты к порту. Окна украшены витражными изображениями птиц и растений, судя по всему особо значимых для Мэна.

Захожу в туалет, а потом снова возвращаюсь на улицу. К гавани подбираются серые тучи. Прячу руки в карманы и выдыхаю – изо рта вырывается облачко пара. Останавливаюсь возле двух погрузочных трапов в форме буквы Н. Возле первого готовится к отплытию паром до острова Виналхейвен. Мужчины в джинсах и неоново-желтых толстовках подают сигналы водителям, загоняющим машины в трюм. Вода поблескивает. Она синее, чем вода в подобных судоходных местах.

На другом конце гавани покачиваются несколько десятков парусных лодок. Поблизости виднеются красное здание забегаловки с блюдами из лобстера, бетонные столы и красные барные стулья. К фонарному столбу приклеена написанная от руки табличка: «Гости “Уайзвуда”, пожалуйста, ждите здесь».

Сажусь на один из стульев, стараясь убедить себя, что мне ничего не угрожает. Надеюсь, что кроме меня на судне будут еще пассажиры; нелепо выйдет, если вместо спасения сестры я отправлюсь на дно в мешке.

Постукиваю ногой и проверяю телефон. Водное такси должно прибыть через шесть минут. Подумываю о том, чтобы разослать несколько писем, пока жду (Тайлер весь день будет отрабатывать свой стендап, если не завалить его работой), но не могу сосредоточиться из-за взвинченных нервов. Какая-то полная женщина лет шестидесяти в панаме цвета хаки направляется в мою сторону, волоча за собой фиолетовый чемодан. Я вздыхаю с облегчением. Лучше уж потерпеть пустую болтовню, чем сидеть и воображать, как глава «Уайзвуда» заворачивает меня в мешковину, будто ролл с ветчиной и сыром.

Женщина машет мне рукой. Поясная сумка у нее на талии трясется в такт движениям.

– Вы в «Уайзвуд»?

Киваю.

– Я тоже. – Она протягивает руку. – Я Шерил.

– Натали, – говорю, пожимая ей руку. – Что привело вас в «Уайзвуд»?

– Хочу отдохнуть, развлечься, подумать о жизни. – Шерил, задумавшись, покусывает губу. – А, черт с ним, тут же все строится на честности. – Она наклоняется поближе и понижает голос: – Мы с моей напарницей по бизнесу собирались в следующем году уйти на пенсию, продать наш цветочный магазин. Вместо этого она вышвырнула меня за шкирку и нашла мне замену. И это после двадцати лет совместной работы. – Она так крепко сжимает ручку чемодана, что та едва не трескается. Усилием воли Шерил разжимает челюсти и разминает шею. – Я пыталась медитировать. Делала упражнения. Ходила на терапию. Очень-очень долго. – Она издает горький смешок. – Никак не могу выбросить это из головы. Бывает, присяду на диван на минутку, потом прихожу в себя – а уже несколько часов прошло. – Ее лицо мрачнеет. – Вы бы видели, какие гроши она мне заплатила при увольнении, нахалка. А сам магазинчик – это вообще моя идея, и открыли мы его на мои сбережения. Если бы у мужа не было пенсии, мне бы пришлось начинать все заново в шестьдесят четыре года.

Шерил снова втянула голову в плечи.

– Мне очень жаль.

Она касается моего плеча:

– Спасибо, милая. Я подумала: если уж обычная терапия не помогла, может, мне нужно что-то нетрадиционное. Про «Уайзвуд» мне рассказала сестра. Она приезжала сюда после тяжелого развода. Муженек ее был редкостным подонком. Я ее предупреждала еще до свадьбы тридцать лет назад, но разве она меня когда-нибудь слушает? Так вот, «Уайзвуд» как будто не похож на обычный дом отдыха – пафосный курорт с йогой на рассвете. Помните анкету, которую мы заполняли при подаче заявки? Мне со школьных лет не приходилось писать так много текста. – Она приподнимает бровь. – Я слышала, что они одобряют всего десять процентов заявок. Мне понравилось, как у них в брошюре сказано: «Мы не первый санаторий, куда вы поехали».

Что рассказала Кит в своей анкете? Интересно, думаю я, десять процентов одобренных заявок – это правда или маркетинговый ход, придающий эксклюзивности?

– Мне вот это понравилось, – повторяет Шерил. – Сразу понятно, что «Уайзвуд» создан для тех, кому действительно нужна помощь. Не то что обычно: четыре дня тебя заставляют падать спиной вперед и бормотать какие-то фразы для самовнушения, а потом все – отправляйся домой. Не так-то просто изменить жизнь за неделю, правда? Если хочешь настоящих, устойчивых перемен.

Рассеянно киваю. Похоже, Кит была в отчаянии. Чувствую укол вины – я понятия не имела, что она настолько несчастна.

– Моя сестра теперь счастлива как никогда, так что я тоже решила попробовать «Уайзвуд».

Следовало рассказать все Кит с самого начала. Нет, я в принципе не должна была совершать то, что сделала.

«Если расскажешь ей, она тебя возненавидит».

Тру лицо ладонью. К нам приближается еще одна группа: двое взрослых лет за пятьдесят и девочка-подросток. Мужчина с женщиной объясняют, что записали в «Уайзвуд» свою дочь Хлою. Шесть месяцев она побудет здесь, а осенью поедет на учебу в университет. Зачем это нужно, они не уточняют.

– Она еще никогда так надолго от нас не уезжала, – говорит отец, приобняв Хлою за плечи.

Девочка представляет собой нечто среднее между Уэнсдей Аддамс и кузеном Иттом: бесцветная кожа, копна темных волос.

Хлоя выскальзывает из его объятий:

– Все со мной будет нормально.

Услышав рычание мотора, мы все поворачиваемся к гавани. Высматриваю источник шума, но горизонт окутан туманом, и вода, еще недавно такая синяя, теперь кажется льдисто-серой. Дымка обездвижила парусные лодки и заслонила собой паромных грузчиков. Мы совсем одни на пирсе. В сотый раз прокручиваю в голове один и тот же вопрос: если сотрудникам «Уайзвуда» ничего не стоит рассылать угрозы незнакомым людям, что они делали с сестрой все эти шесть месяцев? Руки, спрятанные в карманы, сжимаются в кулаки. Застыв, мы ждем, пока из тумана не появляется белое судно с темно-синей полосой по борту. Проверяю время: ровно двенадцать.

На борту двое мужчин. У руля стоит человек лет под семьдесят: невысокий, грудь колесом и бритая голова. Его спутник ростом примерно с меня – метр семьдесят пять. На нем мешковатые джинсы, свободная куртка и плотные рабочие перчатки. Под курткой – фиолетовая толстовка с натянутым на голову капюшоном. Я бы сказала, что этому мужчине под тридцать – идеальный представитель целевой аудитории, которую я изучала специально для пивной компании. И тот и другой смотрят прямо на меня. Что, если эти двое и прислали мне письмо?

Рулевой сходит с парома. Когда парень в капюшоне пытается выйти следом, тот, что старше, припечатывает его злым взглядом. Парень в капюшоне вздрагивает и опускается обратно на сиденье. Рулевой привязывает паром, грозит пальцем напарнику, а затем направляется к нам неожиданно моложавой походкой. Мое сердце колотится где-то в горле. Остановившись возле нашего кружка, рулевой закладывает руки за спину и наклоняет голову:

– Добро пожаловать в «Уайзвуд». Сегодня мы с моим коллегой доставим вас на остров. Я Гордон.

Черт. Гордон указывает на судно у себя за спиной. На борту изображены черно-белые песочные часы с крыльями.

– Это «Песочные часы». Если вопросов нет, то можете попрощаться с близкими. А затем мы отправимся.

Гордон постукивает ногой по полу, пока Хлоя быстро обнимается с родителями. Когда те уходят, он окидывает взглядом нас троих и хмурится. Я упираю руку в бок и выпрямляю спину.

– Мы ждали Шерил Дуглас, – поворачивается он к Шерил еще до того, как та поднимает руку, – и Хлою Салливан. – Гордон смотрит на Хлою так, будто тоже знает, кто она такая. Потом переводит взгляд на меня и растягивает губы в тонкой улыбке. – А вы кто такая?

Судя по нашему телефонному разговору, я подозреваю, что дружелюбие тут не поможет, но все равно широко улыбаюсь:

– Натали Коллинз.

На лице Гордона мелькает что-то неприятное.

– Дамы, почему бы вам не перебраться на борт? – говорит он Шерил и Хлое.

Те бросают на меня любопытные взгляды, но послушно направляются к воде, волоча за собой чемоданы. Гордон кивает парню в капюшоне, который все это время с тоской наблюдал за нами с парома. Он принимает багаж, а затем помогает женщинам забраться на «Песочные часы». Гордон неотрывно смотрит на него, пока тот не плюхается обратно на сиденье.

Убедившись, что все трое на местах, он снова поворачивается ко мне:

– Мы предложили Кит стать нашей сотрудницей.

У меня перехватывает дыхание.

– Она работает в «Уайзвуде»?

– Уже три месяца. У нее все отлично.

Уже три месяца – а она и не подумала мне сообщить. В горле вот-вот встанет ком, но я упрямо сопротивляюсь:

– Тогда почему мне пришло это письмо?

Нас царапают холодные когти ветра. Призываю на помощь все свое самообладание, чтобы сдержать дрожь, но Гордона погода ничуть не тревожит. Он смотрит на меня изучающим взглядом:

– Вы мне так и не сказали, что было в письме, которое вы якобы получили.

Я решила по возможности никому не рассказывать о содержимом письма. Иначе мне непременно зададут вопрос, на который я не хочу отвечать. Я отбрасываю ложное дружелюбие:

– Ничего и не якобы. Я сказала вам по телефону: она попросила меня приехать в «Уайзвуд». Хочу убедиться, что с ней все хорошо.

– Я проверил папку «Отправленное» в корпоративной почте. Там не было писем, адресованных вам.

– А я и не говорила, что письмо пришло с корпоративной почты.

– К другому профилю ни у гостей, ни у сотрудников доступа нет.

Я отступаю:

– Значит, кто-то его удалил.

– Или вы придумали повод, чтобы влезть не в свое дело, – возражает он, теряя терпение. – Вы такая не первая.

– Мне и без того есть чем заняться.

– В таком случае поверьте мне на слово. Я видел ее на утреннем собрании, и, как я вам уже сказал, у нее все прекрасно.

Если бы Гордон имел какое-то отношение к письму, он бы заманивал меня на остров, а не упирался до последнего.

– Я должна сама в этом убедиться. Лично.

Гордон оглядывается через плечо. На пароме парень в капюшоне о чем-то болтает с Шерил и Хлоей, постоянно косясь на парковку. Гордон снова поворачивается ко мне:

– Как я уже говорил вам по телефону, в «Уайзвуд» могут попасть только одобренные гости.

Сжимаю телефон в кармане. Можно выкинуть из головы письмо с угрозой, поверить Гордону на слово, что у моей сестры все замечательно. Больше всего на свете мне хочется отправиться обратно в Бостон. Если уеду сейчас, то, может, даже попаду на вечернее собрание по креативу. Никто не изложит отчет лучше меня самой.

Но если бы мы поменялись местами, Кит бы не отступила. Она бы повисла на Гордоне, как коала, и не отстала бы, пока не добралась до меня. Пусть сестра и не всегда может постоять за себя, зато за близких она будет биться до последнего. Кит никогда не стала бы мне лгать.

Беру себя в руки, не уступая ему в уверенности:

– Ну так одобряйте.

– Процесс одобрения требует…

– Мне все равно. Одобряйте в обход правил.

– Я же вам говорю, с ней все в порядке! – срывается он.

Увидев, что его спокойствие дало трещину, я прихожу в ужас. Почему он так упирается? Я обрушиваю на него стресс, панику и чувство вины, которые держала внутри.

– Откуда мне знать, что она здорова, что ей ничего не угрожает? – взрываюсь я. – Если вы не отвезете меня в «Уайзвуд», я пойду в полицию.

Он замирает:

– Постойте.

– Я отказываюсь тратить на вас время.

Резко разворачиваюсь на каблуках. Гордон хватает меня за запястье – так крепко, что я вскрикиваю.

– Не трогайте меня! – Вырываюсь из его хватки и отшатываюсь на несколько шагов.

Он снова косится на паром. Парень в капюшоне уже поднялся и расхаживает взад-вперед, не зная, куда деть руки. Гордон напрягается.

– Ладно. – Он следит за напарником. – Но завтра же вы уедете из «Уайзвуда».

– С радостью. – Потираю запястье, прожигая Гордона злым взглядом.

– Вы заплатите за ночлег и питание.

– Без проблем.

– И будете следовать правилам.

Закатываю глаза, даже не пытаясь скрыть раздражение, но все же киваю. Гордон делает шаг в сторону, пропуская меня:

– Тогда быстро на борт.

Паром покачивается на волнах, будто игрушечный. Шерил и Хлоя смотрят на меня широко раскрытыми глазами. Даже парень в капюшоне, очнувшись от оцепенения, устремляет на меня внимательный взгляд. Я замираю на полпути, словно приклеившись к бетону.

Гордон откашливается. Чувствую, как его глаза сверлят мой затылок, и толкаю себя навстречу соленому запаху моря, смешанному с бензином. На каждом шагу сопротивляюсь собственной интуиции. Все будет хорошо. Я должна сказать ей правду.

Парень в капюшоне переходит к носу парома, освобождая место для меня. Забираюсь на борт и чуть не теряю равновесие. Внизу беснуется вода. У меня внутри все тошнотворно сжимается.

«Я иду к тебе, Кит».

Глава четвертая

Я ОПАСАЛАСЬ, ЧТО ХЛОПЬЯ из воздушного риса, съеденные на завтрак, вот-вот попросятся обратно. Учитель плавания выжидающе смотрел на меня. Я покосилась на одногруппников, большинство из которых, к моему стыду, были на голову ниже меня. Они плескались в бассейне, как морские выдры, не боясь окунать голову в воду. Я задержала дыхание, зачерпнула воды ладонями и плеснула себе на лицо (+1). Сердце встрепенулось.

– Очень хорошо!

Вытерла лицо и открыла глаза. Учитель плавания – старшеклассник из школы, в которую однажды предстояло пойти и мне, – похлопал меня по плечу и широко улыбнулся:

– За пару недель у тебя большой прогресс.

Учитывая, что перед первыми тремя занятиями меня рвало в раздевалке от страха, наверное, он был прав. Я стояла по грудь в воде, завидуя беззаботности младших детишек. С одной стороны, мне хотелось побыстрее пройти этот уровень, чтобы не торчать здесь с шестилетками. С другой стороны, я видела, как более продвинутые ученики тренировались на глубоком конце бассейна. Они ныряли под воду и находились там слишком долго. Они делали это намеренно. При мысли об этом я содрогнулась.

– И еще одно, последнее упражнение, – сказал мой учитель. – Потренируемся держаться на воде, лежа на спине.

Я вздохнула с облегчением. На спине – это еще ничего. Плавание лицом вниз давалось мне тяжело.

Когда мы закончили последнее упражнение, все расселись вдоль края бассейна, чтобы послушать замечания учителя. Другие дети свесили ступни в воду, но я сидела, скрестив ноги на бортике. Умом я понимала, что на дне городского бассейна не может быть никаких чудовищ с плавниками, но воображение все равно рисовало жуткие картины про нечто скользкое, что вот-вот схватит меня за ноги, ужалит, утащит на дно, обовьет щупальцами и не отпустит, пока я не захлебнусь.

Я прогнала из головы эти мысли. Лучше просто проводить в воде как можно меньше времени. Я стянула с головы шапочку и выжала волосы – светлые, почти белые в любое время года, как у Сэра. Рядом со мной сидел бледный полненький мальчишка. Он был единственным девятилеткой на первом уровне, не считая меня. Как я поняла, Алан разговаривал со мной только потому, что я, как и он, хотя бы умела сама завязывать себе шнурки.

Когда урок подошел к концу, Алан сказал:

– Скорей бы перейти на второй уровень и начать плавать с дощечкой. Надеюсь, в первый раз мне достанется красная. Или синяя. Синие тоже крутые. Нас обоих, наверное, скоро переведут, как думаешь? Какая у тебя любимая часть занятия?

Я посмотрела на Алана как на сумасшедшего:

– Та, которая сейчас.

– Сейчас? – не понял он.

Большинство наших одногруппников уже побежали по скользкому кафелю навстречу родителям, но замедлились, когда услышали окрик учителя: «Шагом, пожалуйста». Мама никогда не заходила внутрь, когда меня забирала, – якобы предпочитала помолиться в машине в свободную минутку, но я подозревала, что она просто не хочет сталкиваться с другими мамами. Ей все казалось, будто они шепчутся у нее за спиной о том, как она целыми днями лежит в кровати.

– Моя любимая часть – это когда оно заканчивается.

Он поднял брови, болтая ногами в воде. На меня попали брызги. Я отодвинулась.

– Зачем тогда ты ходишь на занятия, если тебе они так не нравятся?

– Потому что меня заставляет отец. – Мне хотелось поскорее смыть с себя запах хлора.

– Почему ты ему не скажешь, что больше не пойдешь?

Может, Алан и впрямь сумасшедший.

– У меня не такой отец, которому можно это сказать.

– А какой? – Алан уставился на меня, почесывая свой нос пуговкой.

Наивный – простодушный, обнаруживающий неопытность, неосведомленность.

Я задумалась, как лучше ответить:

– Такой, который заставляет делать всякое против твоей воли, потому что думает, что так лучше для тебя.

– Но что, если для тебя так не лучше?

Я пожала плечами:

– Главный-то он.

Алан тоже пожал плечами:

– Похоже, тебе нужен фокус с освобождением.

– О чем ты?

– Ну, как у Гудини.

– Что такое Гудини?

– Серьезно? – Алан широко раскрыл глаза. – Ты не знаешь, кто такой Гудини?

– Ну я же сказала.

– Прости, прости. Давным-давно был такой знаменитый фокусник. Папа купил книжку про него. Иногда он нам ее читает.

Однажды тетя Кэрол водила нас с сестрой посмотреть на фокусника – давно, когда Сэр еще разрешал ей за нами присматривать. Фокусник вызвал меня на сцену в качестве ассистентки – это событие до сих пор оставалось моим самым счастливым воспоминанием. Он вытащил из моего уха четвертак и подарил мне. Потом превратил бумажного голубя в настоящего и выпустил на волю. Я все думала, куда улетел этот голубь. Может, фокусник научил его возвращаться обратно. После выступления тетя Кэрол купила попкорн. Она подбрасывала воздушную кукурузу в воздух, а мы ловили ее ртом. Никто не считал, кто поймал больше, никто не читал нотации о самоконтроле. Это был один из лучших дней в моей жизни.

Алан воспринял мое молчание как знак для того, чтобы продолжить рассказ:

– Гудини начинал с карточных фокусов, но прославился он сумасшедшими трюками с самоосвобождением. Он мог выбраться из любых наручников, какие только есть на свете.

Я уставилась на Алана:

– Ты врешь.

– А вот и нет. Он разрешал людям надевать на него колодки и заколачивать его в ящик. Затем ящик бросали в море, а он из него выбирался.

Мне стало дурно от одной только мысли об этом. Если бы меня бросили в море, я бы и со свободными руками и ногами не выбралась. Что это за невероятно смелый человек? Не может быть, чтобы он существовал на самом деле.

– Я тебе не верю, – сказала я.

– Я принесу книжку в следующий раз. Можешь сама прочитать. Вот увидишь.

Я кивнула, стараясь выглядеть равнодушно, но уже обдумывая, как спрячу книгу от Сэра. Я не могла поверить, чтобы Алан говорил правду. Не верила, что эта книжка расскажет, как спастись от отца и его заданий. Ни в одной книге не найти ответы на такие вопросы. Но убедиться самой не помешает. На всякий случай.

Глава пятая

Натали

8 января 2020 года

ИЗНУТРИ ПАРОМ «ПЕСОЧНЫЕ часы» выглядит так, будто его облили отбеливателем. Все блестит: белые кожаные сиденья с коричневой каймой, белая палуба, белый пол. На приборной панели лежит свернутая карта. Я сажусь на угловой диванчик рядом с Шерил и Хлоей. Гордон отвязывает судно и запрыгивает на борт вслед за мной. Парень в капюшоне наблюдает за ним, пока тот садится на капитанское сиденье.

– Еще раз добро пожаловать, – обращается Гордон к нам троим. – Я Гордон, а это мой друг Сандерсон. Обычно он один управляет паромом, но сегодня он не очень хорошо себя чувствует. Поэтому на всякий случай я буду за рулем, а он расскажет вам о наших местах. Представьте, что меня вообще здесь нет.

Пока он говорит, Сандерсон почесывает жиденькую поросль на лице, которая не складывается ни в усы, ни в бороду, покрывая его щеки и подбородок редкими клочками. В целом он очень напоминает бездомного кота.

Когда Гордон выводит паром из Роклендской гавани, Сандерсон хмурит лоб.

– Желаю всем улучшенного утра, – оцепенело произносит он. – Я Майк Сандерсон. В «Уайзвуде» живу уже три с половиной года.

– Ого, три года, – отзывается Шерил. – Вам, наверное, здесь очень нравится.

Сандерсон сглатывает:

– «Уайзвуд» спас меня. Держитесь крепче, сейчас мы будем набирать скорость.

В открытом море холод становится злее. У меня стучат зубы, волосы лезут в глаза. Вытаскиваю из сумки флисовую шапочку и смотрю на удаляющийся берег. Меня иррационально тянет обратно в гавань.

Интересно, стояла ли Кит когда-нибудь у руля «Песочных часов»? Боже, это настолько в ее духе: с головой броситься в какую-то новую затею, не думая о том, как ее поступок отразится на других людях. Ей лишь бы следовать своему внутреннему компасу. Она не беспокоится – и, вероятно, вовсе не замечает, – когда бросает близких на произвол судьбы. Кит может позволить себе быть эгоисткой, ведь от нее никогда никто не зависел. Ей всегда есть на кого опереться: на меня.

Я глубоко вдыхаю и выдыхаю, стараясь разорвать тошнотворный узел внутри. Если кому и говорить о безответственном отношении к последствиям собственных действий, так уж точно не мне. У самой в глазу бревно – будь здоров. Стараюсь расслабить руки, но стоит отвлечься, и они снова вцепляются друг в друга.

– Вы все родом не из Мэна, верно? – спрашивает Сандерсон, будто стряхнув с себя оцепенение. – Я тоже. Представьте, в этом штате есть более четырех тысяч шестисот островов.

Шерил ахает. Я приподнимаю брови. Хлоя никак не реагирует – ей все равно.

– Сейчас мы находимся на пятьдесят девятом, который ведет прямо в Атлантику. Вы, возможно, слышали про Виналхейвен, самый густонаселенный из здешних островов – если тысячу двести человек можно считать большим населением. «Уайзвуд» находится в одиннадцати километрах от него. Мы посещаем Виналхейвен только для того, чтобы забрать корреспонденцию…

Шерил издает восторженный возглас, указывая на воду:

– Это тюлень?

Пока все поворачиваются в ту сторону, куда она показывает, Гордон наблюдает за мной. Я делаю вид, что не замечаю его взгляда. Вдалеке покачивается что-то выпуклое и серое.

– Вот так орлиная зоркость, Шерил! – хвалит Сандерсон, вытаскивая бинокль и изображая цифру пятьдесят девять. Сейчас перед нами будто другой человек, разговорчивый и довольный, совсем не похожий на того, кто предстал перед нами в гавани. Он уже не бросает на Гордона нервные взгляды каждые тридцать секунд. – Мы здесь очень часто видим тюленей, а также выдр и морских свиней. Смотрите внимательно. Однажды рядом с нашим паромом даже проплыла стайка дельфинов. Так круто!

Шерил охает и ахает, а Хлоя перегибается через перила. При упоминании морской фауны у меня перед глазами встает Кит, изображающая моржа с двумя зубочистками во рту. Она готова была на все, лишь бы добиться от нас с мамой хоть слабого смешка: танцевала, нелепо виляя пятой точкой, выдавала дурацкие шутки, каталась на велосипеде без рук, распевая песни Мэрайи Кэри. Кит была уверена, что у нее отлично получается петь, хотя на самом деле ее голос напоминал крики испуганной вороны. Замечаю, что думаю о сестре в прошедшем времени, и у меня перехватывает дыхание.

Побережье Мэна уже не разглядеть. Нас окружают необитаемые острова. Вдоль их берегов возвышаются куски гранита: такие огромные, что между ними можно провалиться по самую макушку. Земля за гранитными скалами сплошь покрыта высокими хвойными деревьями. Поросль такая плотная, что сквозь нее ничего не разглядеть. Скалы наклонены в противоположную от воды сторону – и неудивительно. Море ревет и бурлит, серое и упорное, как сталь. Нас окутывает легкий туман, пляшущий на поверхности залива. Он не спускается с серебристого неба, как на суше, наоборот – поднимается из воды. Есть в этом что-то нездешнее. Я заглядываю за борт, пытаясь понять, откуда берется туман. Мне кажется, что внизу что-то есть: оно ждет и наблюдает.

– Почему здесь стоит такой странный туман, Сандерсон? – спрашивает Шерил.

– Это морская дымка. Появляется от соприкосновения холодного воздуха с более теплой водой.

– Значит, в «Уайзвуде» можно плавать? – говорит Хлоя. Ну надо же, она жива. – Вода теплая?

Сандерсон хмурится:

– Температура даже летом поднимается всего до шестидесяти градусов[3], так что вам вряд ли захочется. Но для продвинутых учеников у нас есть курс «Экстремальное противостояние стихиям», который включает плавание в холодной воде.

– Глубоко здесь? – спрашивает Шерил.

– Метра четыре.

Шерил обводит жестом Хлою, себя и меня:

– А у вас всегда такие маленькие группы?

– Зависит от времени года. Зимой мало кому охота сюда ехать. Если ветер слишком сильный, выходить в море нельзя. Это значит, что порой нам приходится сидеть на острове безвылазно по несколько недель. Но вы даже и не заметите разницы. У нас большие запасы еды и медикаментов, не беспокойтесь.

Шерил кивает.

– Внимание сюда, – говорит Сандерсон. – Видите белоголового орлана на верхушке вон того дерева? Здесь их много.

После экскурса в местную фауну Сандерсон начинает перечислять названия окружающих нас клочков суши: Ураганный, Белый, Зрелищный, Паховый (да, серьезно), Лорис, Кедровый, Акулий. На некоторых островках виднеются дома, но на большинстве пусто. Каждый следующий выглядит точь-в-точь как предыдущий: армия елей пронзает небо верхушками, будто копьями, а гранитные волнорезы стерегут берег. Сюда не доносятся ни сирены скорой помощи, ни мобильные уведомления. Мы уже слишком далеко от материка.

После долгого молчания исподтишка бросаю взгляд на Сандерсона. Он сидит, уставившись на горизонт, словно думая о чем-то бесконечно далеком.

– Все в порядке, сынок? – спрашивает Шерил.

Гордон оборачивается – всего второй раз с тех пор, как мы покинули гавань:

– Расскажи им о своей сегодняшней заминке. О чем мы говорили по дороге в гавань.

Сандерсон кривится:

– Я не пью уже три с половиной года. Ни капли. – Он покусывает губы, как будто хочет помешать словам вырваться наружу. – Сегодня утром я проснулся с сильным желанием выпить. Сильнее, чем обычно. Я подумал, что отведу паром в гавань, найду ближайший бар и выпью. Всего стаканчик. – Он закрывает глаза. – Вместо этого я рассказал обо всем Гордону. Он предложил отправиться со мной, чтобы мне не пришлось в одиночку бороться с искушением.

– Взаимопомощь – наше все, – произносит Гордон, снова повернувшись к рулю.

Сандерсон выдавливает улыбку. Несмотря на холод, его бледное лицо покрыто потом.

– Тяжело, наверное, отказаться от старых привычек, – говорит Шерил.

– Ключ к исцелению не в том, чтобы исправить прежнюю жизнь, – отвечает Сандерсон. – А в том, чтобы начать новую.

Гордон указывает на остров в отдалении:

– А вот и наш. – Он бросает недовольный взгляд на Сандерсона. – Дом, милый дом.

В «Уайзвуде» растет такой же густой лес, а вдоль берега торчат все такие же булыжники, но, когда мы огибаем остров, чаща сменяется аккуратно подстриженной живой изгородью высотой в два с половиной метра, не меньше. Посередине кованые ворота, сквозь которые виднеется длинная тропинка, ведущая к дому странной формы.

В здании, кажется, два этажа – сложно сказать наверняка. Из стен торчат другие стены, как будто дом оброс опухолями. С некоторых сторон стекло от пола до потолка, другие же стены выкрашены в глубокий зеленый цвет, сливающийся с лесом.

– Это дом Гуру, – говорит Сандерсон.

«Гуру»? Это они так называют того, кто тут всем заправляет? Я живо представила его: вечно босой, с вьющимися каштановыми волосами, как у Иисуса, с очками в проволочной оправе и с широко открытыми глазами. Я видела подобных людей в куче документалок. Как он ухитрился добиться такой преданности от присутствующих здесь людей?

Паром проходит мимо ворот, и живая изгородь снова заслоняет большую часть здания. Впереди из воды торчит алюминиевый причал: неподвижный, несмотря на разбивающиеся о него волны. На самом его конце лежит что-то небольшое. Присматриваюсь. Это рюкзак.

Гордон останавливает «Песочные часы», и мужчины вместе привязывают паром. С помощью Сандерсона мы втроем со всем своим багажом на нетвердых ногах выбираемся на припорошенный снегом причал. Резкий порыв ветра едва не сталкивает Хлою в воду. Я придерживаю ее за локоть, помогая поймать равновесие. Сандерсон надевает рюкзак – с виду тяжелый, набитый до отказа. На верхней стропе вышиты инициалы МС. Майк Сандерсон.

– Я отнесу. – Гордон тянется за рюкзаком.

– Я справлюсь, – возражает Сандерсон.

– Нет, я настаиваю. – Гордон сдергивает с него рюкзак, сжимает лямки в одной руке, а другой рукой указывает вперед. – Прошу. Веди гостей.

Сандерсон открывает рот и снова закрывает. Он опускает голову, пряча лицо от ветра, и уводит нас от края причала. Зачем ему нужен был этот огромный рюкзак? Почему он оставил его здесь? Почему Гордон отказался отдавать его ему?

Мы ступаем на остров, покрытый слоем снега в несколько сантиметров. Кто-то расчистил лопатой тропинку от причала к воротам – узкую, идти можно только по одному. У нас под ногами хрустят мерзлая земля и сухая трава. Впереди идет Сандерсон, замыкает цепочку Гордон. Снова чувствую, как он буравит меня взглядом.

Когда мы доходим до ворот, Сандерсон вбивает код в электронный замок. Двери открываются. Шерил, Хлоя и Сандерсон спешат нырнуть внутрь. Я медленно поворачиваюсь вокруг своей оси. «Песочные часы» раскачиваются у причала. Вокруг острова не видно больше ни единого клочка суши. Весь «Уайзвуд» кажется просто крупинкой посреди свирепого океана.

– Идем, мисс Коллинз, – говорит Гордон.

Я спешу вслед за остальными. Ворота закрываются у меня за спиной. Передний двор представляет собой модернистский сад: присыпанные снегом топиарии в форме конусов, кубов и сфер. Каждый кустик идеально подстрижен. Ветер воет, словно женщина от ударов ножом, и подталкивает нас вперед по тропинке. Потуже заматываю шарф на шее, невольно воображая удавку, и всматриваюсь в здание перед нами – гротескное месиво из углов.

Мы спешим к дому. Сандерсону приходится перекрикивать ветер:

– Пойдем сразу в столовую, чтобы не стоять на холоде.

Останавливаюсь у ступенек дома. Возможно, здесь живет человек, который мне угрожал. Стекла дрожат в рамах, но движения за окнами не видно. Я словно стою перед картиной. Невозможно представить, что здесь кто-то находит исцеление, духовный рост и любовь.

«Все внутри умерли».

– Мисс Коллинз, – говорит Гордон у меня за спиной.

Я отгоняю эту дикую мысль и вижу, что остальные уже идут к торцу дома. У самой изгороди они сворачивают налево, исчезая из виду. Делаю глубокий вдох, захлебываясь хвойным запахом, и спешу догнать их.

Проход между домом и изгородью такой узкий, что можно расставить руки и одновременно прикоснуться к стене и ветвям. Оборачиваюсь к Гордону.

– Я, пожалуй, пропущу инструктаж, – говорю я. – Скажите, где комната Кит, и я больше не буду вам мешать…

Мы все застываем на тропинке. Я не успеваю договорить – раздается леденящий кровь крик, такой долгий и громкий, что у меня едва не подкашиваются ноги.

Он доносится с другой стороны изгороди.

Глава шестая

Я СНЯЛА С ПОЛКИ книжку в мягком кремовом переплете и села на свою односпальную кровать. Обложку с обеих сторон украшали изображения цепей. Название «ГУДИНИ» было напечатано черными жирными буквами. Прямо под именем находился портрет героя книги в старинной смирительной рубашке с ремнями по всему телу. Корешок книги потрескался. Я осторожно пролистала ее до главы об освобождении из наручников. Некоторые страницы едва не выпадали из переплета.

– Сколько еще раз ты будешь читать эту дурацкую книжку? – спросила Джек с соседней кровати. Она что-то рисовала в записной книжке – наверное, обводила в сердечки имена мальчиков, о которых ни за что мне не расскажет.

– Столько, сколько потребуется, чтобы освоить все его фокусы, – ответила я, не поднимая взгляда. – И никакая она не дурацкая.

– Не понимаю, что такого особенного в этом фокуснике.

На этот раз я все же подняла голову:

– Он выступал перед тысячами людей с такими трюками, каких еще никто никогда не выполнял. – Я закрыла книгу. – И он не боялся их делать. Представь, каково это – ничего на свете не бояться.

Мою сестру это, похоже, не впечатлило.

– Он мог сделать вот так, – я щелкнула пальцами, – и целый слон весом в пять тонн просто исчезал.

Мне все же удалось завладеть ее вниманием.

– Как?

Я помахала книгой у нее перед носом.

– Нет уж, спасибо. – Она наморщила нос. – Ты уже год ее читаешь изо дня в день.

– Год и два месяца.

– Наверное, уже наизусть все выучила.

– Запомнить инструкции и стать великим фокусником – это не одно и то же. – Я схватила с полки колоду карт. – Гарри Гудини заставлял людей верить в волшебство.

Когда Алан одолжил мне свою книжку после занятия по плаванию, я проглотила ее за три дня. А потом прочитала во второй и третий раз, после чего Алан сказал, что отец просит вернуть книгу. Я уговорила маму купить мне свою собственную книжку – сказала, что она нужна мне для школы.

Я перетасовала колоду:

– Хочешь посмотреть мой новый фокус?

– Не особенно. – Джек вернулась к своим каракулям.

Апатичный – равнодушный, лишенный заинтересованности, даже в те моменты, когда ему пытаются показать что-то очень крутое.

– Проверка баллов, – донесся голос Сэра с первого этажа.

Я застыла и покосилась на сестру.

– Я уже сдала, – ответила она.

– Иду! – крикнула я отцу.

Подхватив с пола черную записную книжечку, сунула в задний карман колоду карт и спустилась по лестнице, перепрыгивая через ступеньки. Подошла к креслу Сэра в гостиной и остановилась в ожидании. Чем скорее разделаюсь с этим, тем быстрее смогу потренироваться с веревкой, если только смогу ее найти.

Сэр никак не отреагировал на меня. Я стояла возле него с идеально прямой спиной, а он продолжал читать какой-то старый вестерн, держа в одной руке книгу, а в другой упаковку замороженного горошка. Он снова попал молотком по пальцу, когда работал над домом одного из заказчиков. Я не смела откашляться, чтобы привлечь его внимание.

Мама на кухне гремела ящиками и протирала разделочный стол. Сегодня мы опять ели жаркое в горшочке. Мясо вышло сухим и жестким, как резина. Мама изо дня в день готовила одни и те же безвкусные блюда. Сэр не позволял ей тратиться на специи и приправы. Говорил, что только слабаки живут, чтобы есть; мы должны есть, чтобы жить, – так укрепляется характер.

Дочитав главу, Сэр закрыл роман:

– Как думаешь, пятнадцать набрала?

Я сверилась с записной книжкой, хотя уже четыре раза все пересчитала. За неправильный подсчет вычиталось два балла.

– Да, Сэр, – ответила я и принялась перечислять: – Два балла за заправленную постель; два – за поход в школу; три – за то, что получила «отлично» за доклад по книге «Паутина Шарлотты». – Показала ему странички, не тронутые исправлениями. – Один – за то, что накрыла на стол перед ужином; один – за то, что убрала тарелку после ужина; два – за то, что освоила фокус с предсказанием трех карт; три – за то, что перешла на пятый уровень по плаванию; и один – за то, что сложила белье.

Я протянула ему записную книжку, чтобы он проверил подсчеты. Он некоторое время смотрел на страничку, так долго, что я начала нервничать, не обсчиталась ли я. Мама вошла в гостиную шаркающей походкой, села во второе кресло и с усталым вздохом взяла в руки вышивку.

Сэр поднял взгляд:

– Ну, тогда давай посмотрим фокус с тремя картами.

Я встала на колени возле журнального столика перед его креслом и отодвинула стопку старых газет. Под ними обнаружилась потерянная веревка. Я положила ее поверх газет. Сэр сложил подставку для ног и наклонился вперед, с орлиной зоркостью наблюдая за колодой, которую я достала из кармана. Я разложила перед ним карты, снова собрала в стопку, разделила колоду и перетасовала ее с ловкостью, достойной крупье из Вегаса. Раскрыла колоду веером, выбрала карту и положила ее лицом вниз. Потом предложила Сэру взять карту. Он вытянул семерку червей и положил ее лицом вверх рядом с первой картой. Я выбрала вторую и снова предложила ему взять из колоды. Мы повторили эту процедуру три раза. На столе оказалось шесть карт – три пары. Те, что выбрал Сэр, лежали лицом вверх, а мои – лицом вниз.

Теперь уже и мама наблюдала за фокусом. Я сделала театральную паузу, а затем начала с карты рядом с семеркой червей. Открыла свою семерку бубен. Рядом с четверкой пик оказалась четверка крестей. А рядом с валетом червей – бубновый валет. Весь фокус я провернула меньше чем за две минуты, без запинок и лишней возни (+2 балла). Я с трудом сдержала желание гордо приосаниться. Два месяца назад я освоила фокус с предсказанием одной карты, а теперь уже дошла до трех.

Мама с энтузиазмом захлопала в ладоши, но Сэр даже не переменился в лице. Он провел рукой по своим остриженным под машинку волосам и коротко кивнул:

– Можно считать, освоила. – Затем он снова посмотрел в мою записную книжку.

Я закусила губы, чтобы они не расползлись в улыбке, и убрала колоду обратно в коробочку.

Сэр достал очки из кармана своей клетчатой рубашки и нацепил их на переносицу:

– Вот только с подсчетами тут не все гладко.

Я застыла.

– Два балла за поход в школу? Сейчас в школу ходят даже самые последние остолопы. В детском саду, когда ты боялась выходить из дому, это, может, и считалось достижением, но теперь-то тебе сколько, одиннадцать?

– Десять, – прошептала я.

– Больше никаких наград за то, что ты и так обязана делать. Например, накрывать на стол и убирать после ужина. Мы же не берем с тебя денег за еду и крышу над головой, правильно? Вы с сестрой должны вносить свой вклад другими способами. Что бы я был за отец, если бы воспитал двух лентяек? А то, чего доброго, подрастете и решите, что вам все обязано выдать государство, а трудиться не нужно. Два балла за заправленную постель? Ну уж нет, милая. По моим подсчетам, у тебя всего девять баллов. Что еще покажешь?

Я уставилась на него пустым взглядом. Сэр никогда раньше не отменял баллы за сделанное. Он приподнял брови.

– Мне нечего. Больше ничего нет. Сэр.

Он вздохнул и бросил взгляд на часы:

– Придется тебе сделать что-нибудь существенное, если хочешь лечь спать до полуночи.

Я попыталась вспомнить задания, за которые получила больше всего баллов. Однажды я заработала четыре балла, просидев на снегу без куртки целый час. Четыре за то, что задержала дыхание на две минуты. Пять за то, что встала на колени на битом стекле. Я ждала, что он сочинит на этот раз. На мгновение мне стало жаль, что сестра не спустилась в гостиную со мной. Не то чтобы она когда-то осмеливалась перечить Сэру. С чего бы ей сейчас это делать?

Он окинул взглядом комнату и остановился на сервировочном блюде нашей умершей бабушки. Для мамы это была самая дорогая на свете вещь – ее единственная ценность. Фарфоровое блюдо было расписано английскими розами. Мы никогда не использовали это блюдо – мама боялась его поцарапать. Оно совсем не вязалось c ворсистым ковром и старенькой мебелью, но после смерти бабушки мама повесила его на стену для красоты.

Меня охватила паника, но я постаралась не подать виду. Когда показываешь страх, делаешь хуже себе же, – мама этого никогда не понимала. Я представила на месте себя Гудини. Как бы мастер освобождений выбрался из такой переделки?

Сэр встал с кресла, снял блюдо со стены и покрутил его на пальце, будто раскатанное тесто для пиццы. Мама ахнула. Отец бросил на нее предупреждающий взгляд, чтобы не смела возражать.

– Есть у меня задание на шесть баллов, если ты готова, – сказал он.

Я перевела взгляд с него на мать, ища подсказки, но ее слишком занимало вертящееся блюдо, так что никакого решения она придумать не могла. Ее руки вцепились в подлокотники, а лицо побелело под стать волосам. Она поседела еще задолго до моего рождения.

– О ней не беспокойся, милая, – добавил Сэр. – Барберы от рождения бесхребетные. Ей не понять.

– Библия велит нам почитать мать и отца, – произнесла мама, опустив взгляд. – Это блюдо – драгоценная семейная реликвия.

Он перестал крутить тарелку:

– Хватит нам чушь собачью проповедовать. – Отец сделал два шага к матери. – Как забавно получается: Господня воля почему-то всегда совпадает с твоими желаниями.

Я поднялась с пола:

– Я готова.

Он отвлекся от матери, повернулся ко мне и подмигнул. У меня едва голова не закружилась от облегчения.

– Так вот, ты же знаешь, что для всех фокусов, которые тебя так увлекли, нужна большая выносливость – физическая и моральная. Тебе нужно делать упражнения, чтобы стать такой же большой и сильной, как я сейчас, тогда в моем возрасте ты будешь еще больше и сильнее.

Я кивнула. Эту речь я слышала тысячу раз.

– Как насчет задания на равновесие? Продержишь блюдо на голове сорок минут – дам шесть баллов, и мы оба пойдем спать. Как тебе такое?

Выбор был небольшой: либо я соглашусь, либо он заставит меня не спать всю ночь. Такое уж правило: чтобы заслужить сон, к концу каждого дня нужно набрать пятнадцать баллов. На следующее утро у меня в школе контрольная по математике.

Я задумчиво пожевала губу:

– Давай я продержусь час и мы завтра купим мне кое-что новое в магазине для фокусников?

Сэру нравилась смелость. Если ты слишком долго сомневаешься, прежде чем согласиться, он мог вычесть пару баллов.

– С каких пор ты научилась торговаться? – Он широко улыбнулся. – Ладно, так и быть.

Я кивнула. Мама издала вопль.

Отец пошел на кухню копаться в ящике в поисках бог знает чего. Через минуту он вернулся с рулоном клейкой ленты. У меня в голове всплыло забытое воспоминание: полдня, проведенные с заклеенным ртом. Кажется, за это мне дали пять баллов? Точно не шесть. Может, даже четыре.

Он заметил вопросительное выражение моего лица:

– Чтобы ты точно не жульничала. Барберы могут и сжульничать, но мы из другого теста.

Я бросила взгляд на веревку, лежащую на стопке газет, взяла ее и натянула перед ним:

– Вот это будет покрепче.

Он кивнул, впечатленный моей решимостью.

Сэр поставил блюдо мне на голову, чтобы я привыкала. Мать скрылась наверху в своей спальне. Он проводил ее взглядом, кривя губы от отвращения. Я сняла блюдо, крепко обмотала веревку вокруг правого запястья, а потом Сэр связал мне руки за спиной и закрепил веревку двойным узлом, довольный своей работой. Я стояла на ковре. Поэтому если блюдо упадет, то, может, и не разобьется. Ростом я была всего метр тридцать.

Будто прочитав мысли, Сэр подвинул меня на кафельный кухонный пол. Потом принес блюдо, торжественно держа его обеими руками, будто младенца во время крещения. Он уравновесил тарелку у меня на голове, внимательно наблюдая.

– Кивни, когда будешь готова, – пошутил Сэр. – Ну как, порядок, милая?

Я приготовилась:

– Можешь отпускать.

Он отошел и запустил секундомер. Минут через десять началась традиционная лекция. Сэр принялся обходить меня по кругу, словно стрелок, готовый к дуэли:

– Каким образом ты сможешь достичь успеха?

Я забеспокоилась, не пошатнется ли блюдо от одной вибрации моего голоса. Пока что мне удавалось удерживать его в равновесии. Шея уже начинала ныть от напряжения.

– Через готовность стойко переносить трудности.

– Если будешь пищать, как церковная мышь, твои будущие зрители ничего не услышат. Ты не сможешь собирать полные залы и не увидишь своего имени на плакатах. Нужно раскрывать голос, девочка моя, да поскорее. Мир не станет долго вслушиваться, прежде чем решить, что в тебе нет ничего особенного. Ты любишь магию?

Какой нелепый вопрос! Все равно что спросить человека, любит ли он дышать или глотать. За последние четырнадцать месяцев мои чувства к магии переросли в нечто гораздо более прочное, чем любовь. Вот только зря я рассказала об этом Сэру – он считал фокусы глупостями, пока не сообразил, что может использовать их в своих заданиях.

– Конечно.

Отец кивнул и сел передо мной на корточки, понизив голос:

– Никогда не упускай из виду главный приз, и однажды из тебя непременно получится что-то стоящее. Я это чувствую. – Его рука дернулась, как бы подчеркивая последние слова. – Мир еще никогда не видывал таких, как ты, милая. – Он снова выпрямился в полный рост, потянулся, а потом уселся на кухонный стул.

– Сэр? – позвала Джек с лестницы, как только он устроился поудобнее. – Можешь подняться ко мне?

– Что бы там ни случилось, спроси мать, – ответил тот, не пошевелившись.

– У нее дверь заперта.

– Так спускайся сюда.

– Я не могу. – Она помедлила. – Я пыталась сделать трюк со скакалкой, который ты показывал. Кажется, я подвернула ногу. – Сэр ничего не ответил, и тогда Джек добавила: – Очень больно.

Тот поднялся со стула и схватил часы:

– Осталось пятнадцать минут. – Он не спеша вышел из кухни, поднялся по лестнице и начал ругать сестру.

Я с трудом сдержала желание расслабиться. Блюдо даже не покачивалось. Оставалось только продержать его в том же положении еще пятнадцать минут. Пятнадцать минут – это ерунда, столько я могу вытерпеть в любом состоянии, так ведь?

В сравнении с фокусами Гудини подобная задача была сущей чепухой. Например, во время трюка «Вверх ногами» его заковывали в колодки, а потом опускали в цистерну с водой. Там он находился две минуты, за которые успевал освободиться. Такой трюк он выполнял сотни раз.

В «Подводном ящике» на него надевали наручники и кандалы, а потом он забирался в деревянный ящик. Внутрь клали двести фунтов свинца, все это заколачивали и обматывали цепями, а потом сбрасывали с баржи в нью-йоркский Ист-Ривер, как и рассказывал мне Алан. Ящик тут же шел ко дну. Через пятьдесят семь секунд Гудини всплывал на поверхность, освободившись от оков. Когда ящик вытаскивали на берег, он оказывался полностью цел, а кандалы так и лежали внутри.

Вот на какие крайности мне придется пойти, чтобы прославиться. Сэр говорил правду: нужно быть на две головы выше всех остальных. Я притворилась, что не чувствую, как неприятно трет запястья веревка и давит на макушку блюдо.

И все же я невольно задумалась, не сдвинуться ли мне на десять шагов влево, в гостиную, поближе к дивану – так, на всякий случай, чтобы, если что, блюдо упало на мягкое. Сэр постоянно говорил о том, как вредно перестраховываться. Так мыслят только неудачники, тем самым заранее предопределяя свой провал. Но он ведь и не говорил, что я все шестьдесят минут должна простоять именно здесь.

Я решила, что не буду никуда ходить. Зачем нарушать равновесие? А потом – вот оно. Бывает, что это ощущение нарастает медленно, и тогда успеваешь прижать язык к нёбу или сказать «апчхи». А бывает, как сейчас, что оно возникает резко, из ниоткуда. Я поняла, что вот-вот чихну.

Я кинулась к ковру в ту самую секунду, когда мой нос и рот разразились чихом. Голова вдруг стала ужасно легкой. Словно в замедленной съемке я увидела, как блюдо падает, падает, падает. Тремя быстрыми движениями запястья я высвободила руки из веревок и успела поймать тарелку над самым полом.

С минуту я простояла на месте, скрючившись и тяжело дыша. Когда дыхание выровнялось, я вдруг заметила, как тихо стало на втором этаже. Проповедь Сэра стихла.

По телу прокатилась волна чего-то похожего на тошноту, только намного сильнее. Не могла же я не услышать, как он спускается по лестнице? Я задержала дыхание, но гулкий пульс продолжал отдаваться в ладонях. Ноги онемели и едва не подкосились. Я представила, как меня запирают в чулане, в собачьей клетке, в гробу, в непроглядной темноте, в ярком белом освещении, в красноватых проблесках. От страха не могла ни заплакать, ни даже всхлипнуть. Покрепче сжала блюдо потными пальцами и заставила себя оглянуться на лестницу.

Его там не было. Он еще не спустился со второго этажа. Я тяжело выдохнула, затем на цыпочках вернулась на кафель и снова поставила блюдо на голову. Убедившись, что оно не шатается, снова завязала веревку на запястьях. «Спасибо, Гудини».

Прислушалась, ожидая шагов отца. Через полминуты он спустился по лестнице, ворча:

– Твоей сестре прямая дорога в актрисы. – Он достал из кармана секундомер и бросил его на стол. – Все в порядке с ее ногой.

Через несколько минут секундомер запищал и завибрировал. Сэр посмотрел на экран, потом на мою голову и нажал на «стоп».

– Разрази меня гром, милая. Видишь, что бывает, когда ты всерьез задаешься целью?

Я улыбнулась. Он не спеша подошел ко мне. Когда блюдо исчезло с макушки, голова показалась такой легкой, будто вот-вот улетит. Я задержала дыхание, пока Сэр разматывал веревку. Но если я и завязала ее не совсем так, как раньше, он ничего не заметил.

– Как приятно-то, наверное! – Он отложил веревку на обеденный стол.

Я потерла покрасневшую кожу на запястьях.

– Завтра после школы зайдем в магазин для фокусников. – Он взял блюдо и снова принялся вращать его на пальце. – Что ты, кстати, оттуда хотела?

– Наручники. – Я неотрывно следила за тарелкой.

Он кивнул. Блюдо замедлилось, покачиваясь у него на пальце. Отец вздохнул, будто от скуки, и без предупреждения опустил руку. Мамино блюдо упало на пол так быстро, что я не успела даже шевельнуться. И разлетелось на сотню осколков.

У меня подкосились ноги. Голова вжалась в плечи. Я подняла несколько кусков, словно они могли склеиться обратно. Подумала о маме, которая ушла наверх. Она наверняка слышала грохот и теперь плачет, спрашивает Бога, почему ей не досталась более добрая семья, более сильная дочь. Я вонзила ногти в ладони, чтобы сдержать слезы. Сейчас мне никак нельзя было терять баллы. Я закрыла глаза и велела себе ускользнуть, как великий Гудини.

Убедившись, что не заплачу, я перевела взгляд с пола на отца. Тот наблюдал за мной с любопытством, будто за научным экспериментом.

– Зачем? – выдавила я. Неужели он понял, что я схитрила?

– Не волнуйся, милая. Уговор есть уговор. Завтра все равно сходим в магазин.

Я растерянно кивнула и начала сгребать осколки в кучу.

– Оставь. Пятнадцать баллов ты уже заслужила. Иди спать.

– Но… – Я жестом обвела окружающий меня беспорядок.

Отец подмигнул:

– Утром она сама все уберет.

Глава седьмая

Натали

8 января 2020 года

МЫ МОЛЧА СТОИМ и ждем, но из леса за стеной больше не доносится никаких звуков. Гордон с Сандерсоном переглядываются.

– Это что за чертовщина? – Шерил покрепче сжимает чемодан.

Хлоя оглядывается назад, туда, откуда мы пришли, как будто подумывает сбежать обратно.

Осматриваю живую изгородь: плотно переплетенные листья неестественного зеленого цвета. Протягиваю руку и ощупываю их. Искусственные. Взгляд скользит на два с половиной метра вверх, туда, где заканчивается стена. Наверху торчат маленькие металлические шипы.

– Это от птиц, – произносит Гордон мне на ухо. Я вздрагиваю, а потом представляю на каждом шипе по птичке: воробьи, камышевки, желтогорлые певуны, застрявшие в этом царстве прогресса. Убираю руку от листьев.

Сандерсон снова направляется вперед по узкой тропинке между домом и стеной. Заметив, что за ним никто не идет, что мы так и стоим на месте, бледные от испуга, он останавливается:

– Не волнуйтесь. Скорее всего, это просто занятия идут.

– Скорее всего? – уточняю я.

– В лесу? – спрашивает Хлоя.

Голос Шерил дрожит:

– Ощущение такое, будто кого-то пытают.

Сандерсон шутливо вскидывает руки, словно капитулирует перед противником:

– Ну, мы ведь вам и не обещали, что все будет по-обычному.

– Разве вы не поэтому к нам записались? – добавляет Гордон.

«Приезжайте за самосовершенствованием, бонусом получите ожившие кошмары».

Сандерсон продолжает идти. Мы все, помедлив, следуем за ним.

– Вы не слышали об экспозиционной терапии? В «Уайзвуде» все построено вокруг победы над страхом. Чтобы победить страх, нужно стать уязвимым. Иногда, чтобы поставить себя в уязвимое положение, мы танцуем дурацкие танцы, иногда – кричим во все горло. Я делал и то и другое. Не поверите, каким свободным себя чувствуешь после этого.

Представляю, как Кит уходит в темную чащу и кричит до хрипоты, пока не надорвет горло. У меня снова едва не подкашиваются ноги. Неизменный узел внутри затягивается еще туже, но Шерил и Хлоя приободряются. Они уже не разделяют мою тревогу. Им предложили долгожданное разумное объяснение: все странности служат определенной цели. Эксцентричность как способ лечения.

Когда мы подходим к заднему фасаду большого дома, я окидываю взглядом территорию. Все засыпано снегом. Свинцовые облака затянули небо, так ярко голубевшее утром. Без теплых солнечных лучей холод буквально обжигает. Снова наползает плотный туман, будто пришедший вслед за нами из Рокленда. Ветер воет. У меня стучат зубы. На снегу разбросаны следы, но никаких других людей вокруг не видно. Впрочем, я все же чувствую их присутствие, чувствую скользящие по мне взгляды.

Остров большой, размером не меньше четырех или даже пяти футбольных полей, насколько я могу судить. Перед нами возвышается столб с бежевыми стрелочками. Одна указывает налево («СТОЛОВАЯ»), на длинное темно-зеленое здание, присоединенное к большому дому. Другие повернуты направо. Первая указывает на «ЗАЛ ДЛЯ ЗАНЯТИЙ» в модульном домике. Вторая – «ГОСТЕВЫЕ ДОМИКИ» – направлена на дома, стоящие кольцом в несколько рядов. Я медленно поворачиваюсь вокруг своей оси. Со всех сторон высится стена высотой в два с половиной метра, но и она кажется маленькой в сравнении с нависающими над ней деревьями. Все это вместе полностью заслоняет океан. Отсюда даже волн не слышно, ведь вой ветра заглушает остальные звуки. Я покусываю ноготь на большом пальце.

Гордон поворачивается к Сандерсону:

– Пожалуйста, отведи миссис Дуглас и мисс Салливан в столовую пообедать, а потом отнеси их багаж в номера сорок два и сорок три. После обеда проведешь им обычную экскурсию по острову и покажешь, где их домики. – Он слегка кивает двум женщинам. – Приятного отдыха.

Потом поворачивается ко мне:

– А с вами я сам разберусь.

Сандерсон, спеша скрыться от внимательных глаз Гордона, послушно ведет Шерил с Хлоей в столовую. Он придерживает для них дверь, и все трое исчезают внутри.

Как только они уходят, Гордон переключает все внимание на меня. Он пугающе безмолвный, как и все это место. Где остальные гости? Я подумываю о том, чтобы сорваться с места и побежать к веренице домов, заглядывая в каждый, пока не найду сестру. Гордон, может, и крепкий малый, но меня уж точно не обгонит.

Двери столовой снова распахиваются. Наружу высыпают люди: молодежь лет двадцати с небольшим, удивительно бодрые старички и посередине толпа всех остальных возрастов. Невольно расслабляюсь от облегчения. Наверное, обед только что закончился. Вглядываюсь в лица, высматривая Кит. Обитатели «Уайзвуда» одеты в джинсы, дутые куртки и закутаны в шарфы для защиты от холода. Некоторые несут с собой стопки книг; у других в руках инструменты для уборки. Все выглядят расслабленными, но их движения осмысленные и целенаправленные. Две молодые женщины идут, запрокинув головы и высунув языки, хихикая и пытаясь поймать ртом снежинки. Все выглядят… как нормальные люди.

Даже счастливее, чем нормальные люди, если честно. У большинства нет мешков под глазами. Кожа сияет. Проходя мимо нас, они широко улыбаются. Никто не расхаживает в белых балахонах и не пьет кровь. Может, Кит прекратила общение со мной вовсе не из-за «Уайзвуда». Может, она даже не задумывалась, когда решила остаться здесь. Может, ей просто надоела сестра-всезнайка, критикующая каждый ее шаг.

Мы с Кит часто ссорились (из-за карандашей, велосипедов, мальчиков; из-за того, что она не хотела откладывать деньги на пенсию), но больше всего мы ругались из-за мамы. Кит ходила вокруг мамы на цыпочках. Позволяла ей лежать в спальне целыми днями, в то время как я вытаскивала ее из кровати и заталкивала в душ. Кит была маминой любимицей, потому что она никогда не давила, мирилась с ее слабостью, будто с еще одним членом семьи. Сестра нежничала с мамой, а мама – с ней. Они поглаживали друг друга по спине и договаривали друг за друга фразы. По вторникам мама и Кит обязательно собирали пазлы. Они прекрасно знали, как я ненавижу пазлы. Эти двое были словно одним сознанием, разделенным на два тела. Я пыталась добиться маминой любви достижениями: била рекорды по чтению школьной программы, подрабатывала спасателем в местном бассейне. А она лишь похлопывала меня по плечу и продолжала собирать пазлы.

В шесть лет у меня выпал первый зуб, и я старательно спрятала его под подушку. Зубная фея так и не пришла. Через несколько лет, когда первый зуб выпал у Кит, я уже знала, кто такая зубная фея – точнее, кто должен играть ее роль. Мне невыносимо было видеть на лице Кит разочарование, которое я сама однажды пережила. Поскольку денег у меня не было, я положила спящей сестре под голову свою любимую игрушку (плюшевого слоника, которого Кит давно мечтала заполучить) и спрятала в карман ее крошечный резец. Я как могла брала на себя то, с чем не справлялась мама: перед школой бросала в тостер замороженные вафли, проверяла, сделала ли сестра домашнее задание, умылась ли она перед сном. Может, поэтому Кит и прощала мамины слабости; у нее все-таки было детство.

Три года назад, когда у мамы обнаружили рак легких, мы с Кит начали еще чаще ругаться. Через год после похорон Кит объявила, что едет в «Уайзвуд». Знаю, ей было неприятно видеть, как я реагирую на мамины болезни. Она не знает и половины всей правды. Уже два года этот вирус пожирает меня изнутри.

Вышедшая из столовой группа рассеивается. С виду они, может, и безобидные, но кто-то из них прислал мне письмо с угрозами. Собравшись с мыслями, поворачиваюсь к Гордону:

– Не знаете, где сейчас Кит?

Он качает головой. Скрещиваю руки на груди. Его немногословность меня утомила.

– Как зовут вашего начальника?

Он усмехается:

– Моего начальника?

– Перед кем вы отчитываетесь?

– Мы все отчитываемся перед Гуру, – передразнивает он.

– Если вы отказываетесь мне помогать, тогда я хочу поговорить с ним.

Его голос источает снисходительность.

– Вы ничего не знаете об этом месте.

– Так просветите меня, – огрызаюсь я.

– Видно, что вы привыкли получать желаемое, но здесь не горячая линия для рассерженных клиентов, где вы можете раз за разом требовать менеджера покрупнее, пока не добьетесь своего. Здесь мы все равны. Я прожил в «Уайзвуде» дольше всех, но по-прежнему хожу на занятия, как и остальные.

Пытаюсь перебить его, но его голос заглушает мой:

– Гуру не станет тратить время на таких, как вы, да и все остальные тоже – у нас есть дела поважнее. Кит работает по всему острову. Поскольку маячок она не носит, понятия не имею, где она сейчас. Дабы не продлевать ваш визит дольше необходимого, отправлю ее к вам в номер, как только увижу. – Он указывает на жилые домики. – Прошу.

Спорить с Гордоном – только зря тратить время. Он явно не желает помогать. Лучше уж сама обойду территорию. Если Кит здесь работает, я непременно ее встречу.

– Куда мы идем?

Он указывает на спортивную сумку, висящую у меня на плече:

– Подумал, вам не помешает сбросить багаж.

Мы пробираемся между гостевых домиков, расположенных по периметру в виде четырех концентрических кругов. Это простые, но крепкие здания с окнами в трех из четырех стен. Учитывая близость домов друг к другу, тут, наверное, легко подглядывать за соседями. Если там нет штор, которых не видно снаружи, кто-нибудь может наблюдать за тобой, пока ты спишь.

– Осторожнее здесь, – говорит Гордон, когда мы проходим мимо большой ямы в центре всех кругов.

Должно быть, это бассейн. После такого снегопада легко не заметить его, если не смотреть под ноги, и упасть в бетонную дыру. Или тебя могут туда столкнуть.

– Мне нужно две вещи – потом я вас отпущу. – Гордон хрустит костяшками пальцев. – Во-первых, ваш телефон.

Закусываю щеку изнутри:

– Я его не брала.

Он внимательно наблюдает за мной:

– И где же он в таком случае?

– Оставила дома.

Гордон недоверчиво поджимает губы.

– Подумала, что здесь все равно не будет связи.

Он готовится возразить, но чей-то глубокий голос у нас за спиной зовет его по имени. Мы оба оборачиваемся.

– Где ты был? – спрашивает незнакомец. На вид ему где-то за сорок, он высокий, крепкий и лысый. Борода у него такая густая и длинная, что даже Хагрид позавидовал бы.

Морщинистое лицо Гордона искажает гримаса.

– Я сейчас занят. Не устраивай представление.

Незнакомец разгневанно моргает:

– Постоянно уходишь куда-то, тебя по несколько дней не найти.

– Меня не было всего пару часов, я забирал новых гостей. – Он косится на меня.

– Этим занимается Сандерсон.

– Да, но сегодня он что-то совсем расклеился. А теперь, уж извини, мы тебя оставим. – Он отходит от крепыша и продолжает путь по тропинке.

Незнакомец с разгневанным лицом удаляется в противоположную сторону.

Туман успел поредеть и теперь висит вокруг нас словно дырявые занавески, но снег сыплет все гуще, а тучи спускаются все ниже, удушающе простираясь над головой.

– Значит, ваша доброжелательность распространяется не только на гостей, но и на сотрудников, – замечаю я.

Гордон сжимает челюсти:

– От вашей семейки Коллинз одни неприятности, вы в курсе?

Интересно, чем Кит умудрилась насолить этому типу.

– О нет, значит, на парный велосипед вы со мной не сядете?

Не обращая внимания на мой выпад, он останавливается у шестнадцатого номера и достает из кармана ключ-карту.

– Ночевать будете здесь.

– Ладно. – Я тяну руку за картой.

– Как странно. – Он не спешит разжать пальцы, рассматривая меня. – Вы сказали, что оставили телефон дома, но я точно знаю, что вы им сегодня пользовались на парковке в гавани.

Вздрагиваю и роняю сумку. Мы с Гордоном одновременно наклоняемся, но тот успевает схватить ее первым. Он заглядывает внутрь, потом еще несколько секунд держит ее, прежде чем отдать мне. Наши взгляды встречаются.

– Вы уж как-нибудь определитесь с тем, что отвечать. – Гордон вручает ключ. – Лжецов у нас не жалуют.

Глава восьмая

Я УСТАВИЛАСЬ НА БАРХАТНУЮ бордовую ткань. По лбу стекала капелька пота. Когда занавес раскрылся, я подавила желание убежать со сцены и натянула улыбку.

Сжав покрепче волшебную палочку, вышла вперед по отполированным деревянным подмосткам. Месяц назад прожекторы слепили меня. Теперь я их почти не замечала. Окинула взглядом школьный зал. Из трехсот сидений половина занята – у меня еще никогда не было так много зрителей. В нашем маленьком городке редко устраивали представления. Молва обо мне быстро разнеслась среди жителей.

В самом центре на первом ряду сидели Сэр и мама. Джек в зале не было. Несколько месяцев назад она уехала на учебу – да если бы и не уехала, она все равно не пришла бы на мое представление. Сестра выбрала университет на западе страны, стремясь оказаться как можно дальше от дома. Я старалась меньше ей докучать, берегла звонки до тех ночей, когда мне становилось по-настоящему страшно из-за того, что может сотворить отец. Она ни разу не взяла трубку.

Мама надела свое лучшее воскресное платье. Сэр пришел в джинсах и футболке. Я всякий раз просила их не приходить, желая сперва отточить выступление до совершенства, но вчера отец не пожелал слушать отказов. Мама помахала мне из зала. Сэр подмигнул.

Они волновали меня в последнюю очередь. Я подошла к микрофону и представилась:

– Добро пожаловать на шоу «Земные чудеса». – Я поискала в толпе четыре прыщавых лица, затем схватила микрофон и обвела жестом сцену, на которой заранее расставила пустые цветочные горшки. – Прежде чем мы начнем, давайте добавим сюда красок. – Направила палочку на один из горшков. В нем тут же расцвел красный, как губная помада, тюльпан. Кто-то ахнул. Я пошла от горшка к горшку, выращивая разноцветные цветы – каждый следующий красивее предыдущего. Зрители восхищенно лепетали. Я успела отточить этот фокус настолько, что повторила бы его даже во сне. Я не раз просыпалась, направляя вперед указательный палец вместо палочки. Когда во всех горшках появились цветы, я подняла руки и повернулась к залу. Напитавшись бурными аплодисментами, выдохнула, и мои губы впервые за вечер сами сложились в широкую улыбку.

Я все еще не видела их. Может, у них сегодня репетиция.

После фокуса с цветами я перешла к картонному столику в левой части сцены. Энтузиазм зрителей придавал мне смелости. Я настроилась на знакомый ритм своего шоу – сорокаминутной программы, которую составляла и отрабатывала шесть месяцев. Я схватила со стола старую бечевку, разрезала ее напополам и снова сделала целой. Шары для гольфа появлялись у меня между пальцев и так же быстро исчезали. Я показала несколько фокусов с шарфом. Сначала вытащила изо рта одну длинную разноцветную полоску ткани. Разделила ее на пять маленьких шарфиков – по одному каждого цвета, – а затем снова соединила в один разноцветный. Эти фокусы нельзя было назвать сенсационными, но зал приходил в восторг. Если верить новой книге, которую я сейчас читала, магия заключалась не в трюках как таковых, а в том, чтобы продать себя зрителям, заставить их поверить в то, что ты делаешь.

На каждом представлении я продолжала оттачивать основы. Мне не терпелось перейти к более сложным фокусам, но я поклялась себе, что не буду этого делать, пока не доведу до совершенства программу, которую уже составила. Я тренировалась с веревкой, пока ладони не начинали кровоточить. На пальцах, которыми я держала палочку, образовались мозоли. Каждую ночь, ложась в кровать, я засыпала раньше, чем голова успевала упасть на подушку. У меня не было ни парня, ни лучшей подруги – меня это не интересовало. Я сосредоточилась на одной-единственной цели, и мое старание уже приносило плоды. Я начала увереннее держаться на сцене. Сегодня зал реагировал как никогда активно.

Я уже готовилась перейти к любимой части представления, когда из дальнего конца зала донесся низкий неодобрительный возглас. Внутри все перевернулось. Я прищурилась. Некоторые зрители начали озираться в поисках источника шума. На заднем ряду обнаружились те самые четыре лица, которые я высматривала с самого начала. Все это время они прятались за спинками сидений, выжидая подходящий момент. Обычно они садились на первый ряд. Сердце ухнуло. «Только не сегодня. Только не в присутствии Сэра». Может, он их не услышит. Отец слегка оглох на левое ухо.

Я вернула микрофон на стойку и продемонстрировала залу наручники – те самые, которые Сэр купил после происшествия с маминым блюдом.

– Для следующего фокуса мне нужен ассистент. Есть добровольцы?

Несколько зрителей вскинули руки.

– Может, ты просто исчезнешь? – выкрикнул один из четверых, и по гнусавому голосу я узнала Алана, моего бывшего товарища по урокам плавания.

Я вытерла лоб и пробежалась взглядом по толпе. За родителями сидело семейство с двумя мальчиками. Старший зачарованно смотрел на сцену. У него были медового цвета глаза и крючковатый нос. Он напоминал ребенка, который сидит дома и читает книжки про Гудини, запоминая каждый фокус, каждую подсказку, прямо как я сама. Я ведь и до сих пор так делала. Я вызвала его на сцену, размышляя о том, освистывала ли толпа Гудини, когда он только начинал. В книжках об этом ничего не говорилось.

Гудини впервые получил признание как раз благодаря фокусам с наручниками. В одном из самых ранних представлений он объявил, что может освободиться из любых наручников, какие предоставят ему зрители или местная полиция. И сдержал слово. После этого он перешел к освобождению из тюремных камер, потом начал прыгать с мостов, позже – запирать себя в ящиках, которые бросали в воду. В пятнадцать лет я не представляла, как мне обзавестись реквизитом, необходимым для выполнения более поздних трюков Гудини. Как мне проникнуть в тюрьму? Надо ли получать разрешение на то, чтобы прыгнуть с моста? Такие задачи представляли невероятную сложность для девочки, которая никогда в жизни не уезжала из родного города дальше соседнего округа. Отсутствие других возможностей заставило двигаться мелкими шажками. В детстве я сама научилась карточным фокусам, как Гудини. Если простые трюки с наручниками помогли его звезде взойти, значит, я тоже должна их освоить.

Зачарованный мальчик вышел на сцену.

– Как тебя зовут?

– Гэбриел.

Я вспомнила фокусника, который много лет назад вызвал меня на сцену.

– Вы с семьей приехали сюда издалека, Гэбриел?

Он уставился на маму с неприкрытым испугом на лице. Та ободряюще кивнула. Мальчик открыл рот:

– М… м-мы из Олдсвилла.

Между нами и Олдсвиллом было еще несколько городков. Я подмигнула родителям Гэбриела. Его младший брат сидел буквально на самом краешке сиденья. Его глаза светились от восторга.

– Спасибо, что приехали на мое представление. – Я снова повернулась к Гэбриелу. – Ну что, готов поработать моим ассистентом?

Он с энтузиазмом закивал, немного расслабившись.

Подняла наручники повыше. С этой парой я тренировалась почти пять лет и наизусть знала каждую царапинку и вмятинку на металлических браслетах. Освобождение из них стало моей второй натурой.

Протянула Гэбриелу наручники. Он застегнул их на моих запястьях, а потом показал зрителям ключ, чтобы они могли убедиться, что тот у него, а не у меня в руках. Школьники из драмкружка притихли, когда Гэбриел представился и помог мне с наручниками, но теперь снова продолжили выкрикивать обидные замечания так громко, что даже мой отец явно все слышал.

– Попробуй лучше наколдовать себе друзей, – сказал Алан.

Сэр поджал губы, но продолжил смотреть на сцену. Остальные зрители то и дело оглядывались через плечо. Некоторые издавали неуверенные смешки, надеясь, что все это часть представления. Некоторые кривились, глядя на моих одноклассников. Одна женщина призвала их соблюдать тишину. В основном зрители были озадачены. От моего представления их то и дело отвлекали подростки на заднем ряду, которые, даже когда не насмехались надо мной, все равно перешептывались и поддевали друг друга. У меня запылали щеки.

Гэбриел на сцене продолжал смотреть на меня – единственный из зрителей, кто не обращал внимания на задир. Наручники загремели, привлекая внимание к моим дрожащим рукам. Я замешкалась, ковыряясь в замке. Весь зал уставился на меня. Они наверняка понимали, что у меня что-то не выходит, что я не нарочно нагнетаю напряжение. Ошибки в программу не входили.

За прошедший месяц я что только не предприняла, пытаясь избавиться от задир из драмкружка. Сначала я попробовала поговорить с ними лично. Потом прямо во время выступления подошла к микрофону и громко потребовала соблюдать тишину. Затем попросила о помощи учителя, который последил за порядком пару представлений, но не успевал ходить на каждое. Раз за разом одноклассники продолжали меня донимать. Наказания их не пугали – за них все равно вступалась мисс Кравиц. Наконец я решила, что не буду обращать на них внимания. Так они унимались быстрее всего – если к этим издевательствам три раза в неделю вообще можно было применить слово «быстро».

– Ты никому не нравишься! – крикнул Алан.

Я продолжила возиться с наручниками. Мне никак не удавалось с ними справиться. Обычно я выполняла фокус вдвое быстрее. Я чувствовала, как по мне ползают взгляды зрителей. Пульс отдавался в ушах. Я слишком громко дышала, у меня пересохло горло. Может, даже в зале слышно, как громко у меня стучит сердце.

Наконец я стянула с себя чертовы наручники и протянула их Гэбриелу, который подрастерял энтузиазм, когда фокус затянулся. Я попросила его повыше поднять наручники, чтобы зрители на них посмотрели, а потом проверить, что в них нет никаких скрытых пружин или потайных механизмов. Пока он изучал наручники, я потерла ноющие запястья. Во время фокуса я поранила левое. Из пореза выступила кровь (–2). Все это жалкое представление заслуживало больших жирных –10. Я бросила взгляд на Сэра. Он немного сполз вниз по креслу, как будто не хотел, чтобы кто-то узнал в нем моего отца.

Я указала на Гэбриела и произнесла в микрофон:

– Давайте проводим моего ассистента аплодисментами?

Зрители захлопали, на этот раз уже тише. Теперь уже все, кто сомневался, поняли, что насмешки не были частью программы или каким-то странным проявлением подросткового мазохизма. Я похлопала Гэбриела по плечу – тот широко улыбнулся мне и убежал со сцены. Когда он вернулся на место, младший брат с восторгом схватил его за локоть. Теперь они еще несколько недель будут снова и снова вспоминать это шоу.

– Это все на сегодня. – Я стерла кровь с запястья. – Я выступаю здесь каждый понедельник, среду и пятницу и раз в несколько недель добавляю новые фокусы, так что буду рада видеть всех вас снова. Спасибо!

Я низко поклонилась, чтобы кровь как следует прилила к голове и этим можно было объяснить мое покрасневшее лицо. Гости вежливо похлопали, а потом заторопились к выходу из зала, будто боялись заразиться от меня неудачливостью.

Я покосилась на задний ряд. Пусто. Они всегда уходили до последних аплодисментов, позволяя мне напоследок насладиться овациями без их подколок. Таким образом у меня оставалась надежда, благодаря которой я возвращалась на сцену через пару дней. Перевела взгляд на первый ряд. Мама хмурилась. Сэр сидел с каменным лицом. Занавес закрылся. Я задрожала и зажмурилась.

«Больнее, чем сейчас, уже точно не будет». Сэр постоянно говорил так, когда нам случалось удариться обо что-нибудь мизинчиком на ноге или прокусить губу. Свежая боль всегда самая худшая, но с каждой секундой она ослабевает. Мы мысленно повторяли себе сокращенную версию – «больнее не будет, больнее не будет» – и ждали, что боль вот-вот утихнет. Он был прав. Она проходила.

Я расправила плечи, спустилась со сцены и вышла в зал. Остальные сиденья уже опустели, но мои родители продолжали сидеть на месте.

– Спасибо, что пришли, – выдавила я.

Мама коротко похлопала меня по плечу, как будто боялась слишком открыто меня утешать:

– Ты отлично выступила. Господь направлял твою руку.

Сэр бросил на нее озадаченный взгляд и указал большим пальцем на сцену:

– Только не надо валить то, что там произошло, на какие-то высшие силы. – Он повернулся ко мне. – Значит, вот так твои представления обычно проходят?

Я слишком устала, чтобы прикидываться дурочкой:

– Ты про выкрики с заднего ряда? Это просто школьники из драмкружка. Они злятся, потому что все пришли на мое шоу вместо их премьеры. Они хотят, чтобы я перестала выступать, но я продолжаю, вот они и донимают меня.

Когда я пришла к директору с предложением показывать в школе «Земные чудеса», он согласился предоставить спортзал и назвал три даты на выбор для премьеры. Я, наверное, не стала бы выбирать ту же декабрьскую пятницу, на которую у драмкружка был назначен первый показ мюзикла «Пока, пташка», если бы в тот день их руководительница мисс Кравиц не назвала меня тупой на уроке физики при всех одноклассниках. Она уже не впервые принижала меня на занятиях, так что я не постеснялась занять ее священную премьерную пятницу. Откуда же я знала, что весь город и все ученики нашей школы предпочтут посмотреть на мои фокусы, а не на бездарную игру драмкружка? Обычно на их мюзиклах зал был забит до отказа, поэтому одноклассники возомнили себя великими актерами. Увидев, как мало народу пришло на этот раз, они вынуждены были взглянуть правде в глаза. И даже количество и энтузиазм субботних и воскресных зрителей – по выходным я не выступала – не смогли перекрыть их разочарование от премьеры. Их самолюбие было задето, и они жаждали крови.

Я надеялась, что после зимних каникул получится начать с чистого листа. Новый семестр, новая пьеса. В тот самый день, когда в драмкружке проходили прослушивания к свежей постановке «С собой не унесешь», директор вызвал меня к себе в кабинет. Он сказал, мол, мое шоу снискало такую популярность, что он хочет перенести его из спортзала в театральный зал. Мне предложили три раза в неделю выходить на настоящую сцену с занавесом и прожекторами вместо подмостков из скамеек. Я ушам своим не поверила. Задумалась ли я о том, что подобные перестановки заставят драмкружок менять расписание и переносить некоторые репетиции в другие помещения? В тот момент не задумалась, нет. Я пожала директору руку и осыпала его благодарностями. Я осознала, что натворила, только тогда, когда одноклассники заявились на мое следующее представление. Издевательства продолжились, но я не желала бежать обратно в спортзал, поджав хвост. Кто знает, когда мне еще выпадет шанс выступать на сцене? Если бы одноклассники вместо того, чтобы задирать меня, направили хоть часть этой энергии в мирное русло и научились хорошо играть, может, на их дурацкие спектакли тоже кто-нибудь ходил бы.

Сэр скрипнул зубами:

– Поехали домой.

Все пятнадцать минут до дома мы ехали молча. Я бы предпочла, чтобы отец уже заговорил и назвал наказание. Неведение было хуже всего. Наказанием он это не называл. Подобные задания подавались как «возможность заработать очки» – якобы все делалось ради моего благополучия, во имя самосовершенствования.

Я была уже достаточно взрослой, чтобы понимать – это не так. Но когда уже я смогу пойти ему наперекор? До университета оставалось три с половиной года. Я планировала уехать далеко-далеко, как Джек. Не в тот же университет, конечно. Куда-нибудь в противоположную сторону от западного побережья. Может, во Флориду. Я должна была выяснить, какой город находится дальше всего от нашего дома.

Мечтая о побеге, я старалась не думать о том, что придется оставить маму одну с Сэром. Джек это не помешало сбежать, так почему я должна сомневаться? У мамы когда-то был характер, да только он давно испарился. Однажды, когда Сэр уехал на работу на несколько дней, я спросила у мамы, почему она от него не уйдет. Мать вскрикнула, как будто от удара, и сказала, что принесла обет и что во всем есть промысел Божий. Когда я возразила, ответив, что ей достался какой-то плохой промысел, она возмутилась, мол, как я смею сомневаться в Его мудрости, и начала ругать за то, какая я нахалка и безбожница. В конце концов мать в гневе ушла в спальню, хлопнула дверью и заперлась на замок. Я никогда не видела ее такой злой ни до, ни после этого случая.

Мы втроем устало добрели до дома. В тот год на входной двери облупилась краска, но никто не озаботился тем, чтобы ее обновить. Я как можно медленнее разулась в прихожей; если бы сразу убежала в спальню, Сэр бы все равно позвал вниз, как только я устроилась бы поудобнее. Я покосилась на отца. Он уселся в свое любимое кресло и развернул газету. Неужели мне удастся пережить вечер без потерь? Я на цыпочках направилась к лестнице.

– Милая, – позвал он, как только я дошла до порога спальни.

Я вцепилась в дверной косяк и прониклась всей иронией своего положения: всю жизнь мечтала о собственной комнате, но теперь, когда Джек уехала, я больше всего на свете хотела, чтобы сестра была здесь. Без нее дом напоминал кладбище.

– Иду.

Внутри все сжалось от дурного предчувствия. Интересно, каково это – жить с нормальным отцом, чьи окрики заставляют закатывать глаза, а не широко распахивать их от страха? Я спустилась обратно. Сердце отзывалось громким стуком на каждый шаг. Что ему нужно? Я была слишком разбита, чтобы справиться с каким-то новым заданием. Я встала в полпятого утра, чтобы потренировать фокусы до занятия в бассейне (+1).

Остановилась перед его креслом. Обивка давно покрылась пятнами и протерлась. Он сложил пальцы домиком, как будто впервые решил меня рассмотреть, как будто нам не приходилось изо дня в день смотреть на некрасивые, злые лица друг друга.

«Пожалуйста, лишь бы не наждачка».

– Ты отрабатывала сегодня кроль на спине?

Я от удивления заморгала. Никогда нельзя было заранее угадать, что на этот раз выдаст Сэр, но нормальные вопросы он задавал редко.

– Да, – ответила с полной уверенностью, что меня заманивают в ловушку.

– Время?

– Минута пятнадцать.

Он нахмурился:

– Это твой рекорд.

+2. Тогда почему он нахмурился?

После того как я преодолела все шесть уровней курсов по плаванию – на месяц быстрее, чем Джек, – отцу этого оказалось мало. От меня требовалось стать еще проворнее, быстрее, сильнее. Он решил, что в старших классах я должна соревноваться в школьной команде по плаванию.

– Тебе пора задуматься о будущем, – заявил Сэр. – Хватит с тебя дурацких фокусов.

Я изумленно разинула рот.

– Твоя сестра получила грант за хорошую учебу, который покрывает расходы на университет. Тебе по этой части ничего не светит. Как ты собираешься платить за учебу? Будешь вытаскивать купюры из ушей у зевак?

Грант, который получила Джек, покрывал обучение только частично. Большую часть она оплачивала деньгами из чаевых, ради которых подрабатывала официанткой. У родителей вряд ли хватило бы сбережений, чтобы оплатить нам университет, но, даже если и хватило бы, они бы не стали этого делать. Сэр считал, что мы должны обеспечивать себя самостоятельно.

– Если поднажмешь на плавании, может, получишь спортивный грант. Не в серьезном университете, конечно, но, возможно, в каком-нибудь небольшом институте, где как раз хотят усилить команду.

Меня охватила злость. Любой другой отец пришел бы в восторг от моих успехов: я больше не боялась воды – ни в ванне, ни в бассейне, ни в океане. Я стала более чем уверенной пловчихой, способной спасать утопающих. Но плавание было для меня утомительной работой. Я не планировала заниматься данным видом спорта после окончания школы. Я соревновалась в чертовой команде по плаванию только потому, что отец меня туда записал.

Я откашлялась:

– Я не хочу заниматься плаванием в университете.

– Ну что ж, а я не хочу зарабатывать себе на хлеб, но такова уж взрослая жизнь – приходится заниматься тем, чем не хочется. Что ты планируешь делать со своей жизнью? Твоя сестра уже получает профессию управленца, а тебя тем временем освистывают зрители.

– Это одноклассники, которые просто хотели отомстить. Всем остальным представление очень понравилось.

– Да эти хулиганы были самой интересной частью шоу.

Я дернулась, как от удара. Пожалуй, уж лучше наждачка.

– Так вот, слушай, пока ты была маленькой, я поддерживал твое хобби, но пора переходить к серьезным вещам. Вытаскивая кроликов из шляпы, себя не прокормишь.

– Если я стану очень хорошим фокусником, то прокормлю. Я еще учусь.

– Нет уж, хватит.

Я резко втянула воздух.

– Никаких больше представлений, пока не уложишься в минуту и две секунды кролем на спине.

У меня чуть глаза на лоб не вылезли.

– На тринадцать секунд меньше? Другие девочки в команде каждую секунду зубами вырывают.

– Ну так они занимались плаванием, когда ты еще страдала ерундой на озере Миннич.

Отличное описание для того случая, когда я чуть не утонула.

– Тебе, в отличие от них, еще есть куда расти, – фыркнул отец. – И не нужно подстраиваться под чужие стандарты, милая. По-моему, сократить время на тринадцать секунд к концу учебного года – это вполне выполнимо.

– Каким образом?

Он пожал плечами:

– Поработай над техникой. Нарасти мышцы. Займись кардио. Ты умеешь быть изобретательной, когда очень хочешь. Что-нибудь придумаешь.

Я ошарашенно уставилась на него, отказываясь соглашаться на такие невыполнимые требования.

Он прищурился:

– Я серьезно. Никаких больше шоу, никаких тренировок, никаких фокусов. Пока не сократишь время.

Я сжала зубы:

– Я могу делать и то и другое одновременно. Буду совершенствоваться и в плавании, и в фокусах.

– Да ни черта. Подумай наконец своей дубовой башкой и пойми: здесь у твоих фокусов нет никакого будущего. Такой хренью надо заниматься в каком-нибудь Нью-Йорке. А ты, – он ткнул пальцем в журнальный столик, – живешь здесь.

Меньше чем через год я получу водительские права. Тогда смогу сбежать из дома и уехать далеко-далеко. Можно будет бросить школу, найти себе где-нибудь спальное место и придумать другой способ сдать выпускные экзамены.

– С магией покончено.

Его взгляд словно бросал вызов, мол, попробуй возразить. Спорить было бесполезно. Я понурила голову:

– Да, сэр.

– Сколько раз я тебе говорил, что, если ты приложишь усилия, однажды из тебя выйдет толк? Но ты должна сосредоточиться на серьезных вещах. Хватит заниматься ерундой. – Он покосился на телевизор. – Неси сюда свою тетрадку с баллами.

– Да, сэр, – повторила я.

Я добрела до своей комнаты, плюхнулась на кровать и обхватила Мистера Медведя так крепко, что руки заболели. Потом открыла ящик тумбочки и вытащила тетрадку. Захотелось вышвырнуть ее в окно.

Отныне придется заниматься до того, как проснется Сэр. Выступать я могу с импровизациями в секретных местах для маленьких групп зрителей. Читать и искать новую информацию начну в библиотеке, а родителям скажу, что нам задали групповое задание. Буду оттачивать мастерство до крови, до синяков, пока не стану безупречной и бесстрашной, как Гудини. Если понадобится, перееду в Нью-Йорк. Сэр может сколько угодно мне угрожать, но я не сдамся.

Я никогда в жизни не откажусь от сцены.

Глава девятая

Натали

8 января 2020 года

– А Я НЕ ЖАЛУЮ ТЕХ, кто называет меня лгуньей. – Бросаю на Гордона убийственный взгляд, подношу ключ к сканеру и слышу, как замок открывается. – Тот, кто передает вам информацию, что-то напутал. – Сердце бешено стучит. Толкаю дверь и затаскиваю внутрь сумку, не давая ему шанса ответить.

Что я знаю обо всех этих людях, о том, на что они способны? Откуда мне знать, что их угрозы ограничатся письмами? Ощупываю синяк на запястье и представляю, как Гордон за волосы тащит меня к морю и держит мою голову под водой, пока я не потеряю сознание. Сможет ли кто-то выяснить, куда я поехала? И станет ли кто-то вообще меня искать?

Мотаю головой, прогоняя страшные картины, и осматриваюсь в домике. Комната безупречно чистая: ни пылинки. Интерьер аскетичный, как в жилище лесоруба: функциональный, но без украшательств. К дальней стене придвинута односпальная кровать. Отглаженное белое белье заправлено с идеально ровными уголками. Напротив кровати стоят простой дубовый стол и стул с жесткой спинкой. За раздвижными дверцами обнаруживается небольшой шкаф. Ни ковра на полу, ни гаджетов на тумбочке, ни картин на стенах. Только на сосновых досках древесные узоры, напоминающие пчелиный рой.

– И еще кое-что, – говорит Гордон.

Вздрагиваю и оборачиваюсь. Тот успел перешагнуть через порог и оказаться в моей комнате. Он закрывает дверь, лезет в портфель, висящий у него на плече, и достает пачку листов, прошитую скобами:

– Мне нужно, чтобы вы подписали вот это.

Пролистываю страницы договора. Там сказано, что я не имею права подавать на «Уайзвуд» в суд за травмы и моральный ущерб и обещаю не распространять «во внешнем мире» информацию о происходящем здесь. Никаких оценок и отзывов на сайтах для путешественников и вообще где бы то ни было в интернете.

«Мы не хотим раскрывать секреты фирмы и портить впечатления будущим посетителям».

Это объясняет, почему у «Уайзвуда» так мало отзывов в сети. Последние двадцать страниц сплошь покрыты отупляющим юридическим жаргоном. Поднимаю взгляд и обнаруживаю, что Гордон выжидающе смотрит на меня. Он рассчитывает, что я подпишу все здесь и сейчас. Не то чтобы я читала условия соглашения от «Эппл», прежде чем установить обновления на айфон, но в договоре «Уайзвуда» вполне могут оказаться ежевечерние жертвоприношения животных – кто их знает?

– Мне нужно внимательно все прочитать, – говорю я; он кивает, но и не думает уходить. – Без лишних глаз.

– Как скажете. – Гордон нетерпеливо постукивает ногой по полу. – Но вам придется сидеть в этой комнате, пока не подпишете. Нам нужно защищать свою интеллектуальную собственность.

Сжимаю стопку листов. Чем дольше я стою тут и читаю, тем дальше откладываю встречу с Кит. Не говоря уже о том, что я несколько часов не проверяла почту. Хотя телефон выключен, мне все равно слышится звон встревоженных уведомлений, рекой льющихся в мое отсутствие.

Наскоро пробегаюсь взглядом по страницам. Ничего дикого в глаза не бросается. Ставлю подпись над пунктирной линией и протягиваю договор Гордону.

– Оплатить проживание можете завтра перед отъездом. Ужин в шесть в столовой. – Он направляется к двери.

– Постойте, а что вы имели в виду, когда мы говорили по телефону? – Покусываю нижнюю губу. – Вы тогда сказали, что я и так уже достаточно сделала.

– Когда вы нервничаете, то постоянно кусаете губы и двигаете челюстями. По ночам вы, наверное, надеваете капы, чтобы не скрипеть зубами. – Тут же отпускаю губу, а он закладывает за спину свои медвежьи лапы. – Кит много рассказывала о вашей семье на занятиях.

Я вздрагиваю:

– Что она говорила?

– Спросите у нее сами. – С этими словами он открывает дверь и уходит.

Я прислоняюсь к ней.

– Безграничного вам дня, мисс Коллинз, – доносится с другой стороны.

Дожидаюсь, пока пульс успокоится. Через минуту до меня доходит, что я так и не спросила, в какой комнате живет Кит. Распахиваю дверь, но Гордона уже нигде не видно.

Выругавшись, осматриваюсь в комнате. Рядом со шкафом дверь в уборную, такую маленькую, что можно помыть руки в раковине, не вставая с унитаза. Вздыхаю и поднимаю взгляд, чтобы посмотреть, что стало с моими волосами в такую погоду.

На стене нет зеркала. Обыскиваю крошечную уборную. Зеркала нет нигде. Возвращаюсь в комнату и осматриваю стены своего временного дома размером не больше десяти квадратных метров. Открываю ящики, проверяю шкаф, даже заглядываю под кровать. Ни одного зеркальца.

Смирившись с отсутствием зеркала, осматриваю окна в поисках занавесок или жалюзи. Ничего из этого не обнаруживается. За окном никого не видно, но это не значит, что там никого нет, – можно спрятаться за другим домиком или за деревом. Отхожу от окна, уношу куртку в уборную и закрываю дверь. Убедившись, что установлен бесшумный режим, достаю телефон и включаю его. Скрещиваю пальцы на удачу и проверяю экран.

«Нет сети».

Издаю стон и лезу в настройки. Вайфая, разумеется, нет. Жду еще минуту – вдруг сигнал все же появится, но плашка «нет сети» не исчезает. При мысли о том, как красная цифра непрочитанных уведомлений все растет и растет, у меня все начинает чесаться. Придется найти место на острове, где можно поймать сеть. Окидываю взглядом стены в поисках розеток, чтобы зарядить телефон, и понимаю, что их нет. Стою посреди комнаты в растерянности, пока до меня не доходит, что гостям розетки не нужны, потому что им нельзя пользоваться никакими гаджетами. Будильник на прикроватной тумбочке работает от батарейки.

Вытаскиваю из спортивной сумки вещи, которых мне хватит на одну ночевку. Бюстгальтер и белье, как обычно, кладу на верхнюю полку, пижама отправляется на вторую, а джинсы и любимый бирюзовый свитер – на третью. Раньше я хранила свитера на вешалках, но потом прочитала, что от этого растягиваются плечики; теперь складываю их пополам, а потом еще втрое. Если в домике нет зеркала и розеток, то утюг искать точно бессмысленно, но я все же проверяю ради джинсов. Потерпев неизбежную неудачу, вздыхаю. Хоть убейте, не понимаю, почему большинству людей лень потратить три минуты на то, чтобы привести себя в приличный вид. Прячу телефон в пижаме и закрываю дверцу шкафа.

В ящике стола обнаруживается карта комплекса. Кладу ее в карман вместе с ключом и снова натягиваю тяжелую куртку. Выхожу на улицу, проверяю, что замок закрылся, и отправляюсь в путь. Как это ни абсурдно, я испытываю облегчение, заметив, что ползучий туман растаял. Ему на смену пришли кружащиеся хрустальные снежинки. Запрокидываю голову и смотрю, как они летят. На секунду мир кажется спокойным и безопасным. Потом на меня со свистом налетает порыв ветра, и чары развеиваются. Направляюсь к внешнему кругу домиков. Шагая по свежим сугробам, невольно вспоминаю Кит. Она ненавидит ходить по нетронутому снегу, ей не хочется нарушать его безупречную гладь. По настоянию сестры мы с ней не раз ходили в обход, лишь бы этого избежать. Интересно, как она решает эту проблему на острове. Улыбаюсь, представляя, как она каждое утро просыпается пораньше, чтобы почистить дорожки. Кит всегда умела находить в жизни какое-то волшебство.

Заглядываю в каждое окно в поисках сестры или хотя бы ее вещей. Во всех комнатах пусто и чисто, будто в отеле, который еще не открылся. Где же вещи гостей? Не может быть, что они все повернуты на порядке. Нигде не видно ни купальников, ни очков для плавания, ни карточных колод, ни потертых книжек в мягкой обложке. Ни следа Кит. Несмотря на холод, у меня потеют подмышки.

Где все? Я чувствую, что они где-то рядом. По мне скользят взгляды чьих-то блестящих глаз, но, обернувшись, никого и ничего не обнаруживаю.

Закончив с внешним кругом, перехожу ко второму. Чувствую себя каким-нибудь Ночным охотником, который заглядывает в чужие окна, это быстрее, чем стучаться в каждую дверь. Снаружи все снова притихло. Никто не бродит по острову. Задумываюсь о том, как редко случается выйти на улицу и никого не увидеть. Если прямо сейчас какое-нибудь стихийное бедствие сотрет человечество с лица земли, я даже ничего не узнаю. Пульс снова учащается.

Что, если Кит попросит поскорее увезти ее отсюда, как только мне удастся ее найти? До материка больше часа по воде. Что, если «Песочные часы» перевернутся в шторм? Понятия не имею, далеко ли отсюда до ближайшей суши, и уж тем более – как до нее добраться. Что, если этот остров сам канет под воду, целиком проглоченный Атлантикой? Что, если я так и не успею ей рассказать? Что, если кто-то меня опередит?

Останавливаюсь между домами и упираюсь руками в колени, пытаясь отдышаться. Я всегда ненавидела секреты: ненавидела иметь свои собственные, узнавать и хранить чужие. Тайна грызет меня изнутри, как червь, проедая дыру прямо в сердце. Глубоко вдыхаю. Если одна из двух сестер Коллинз и может позволить себе потерять самообладание, то точно не я. Приходится подождать, пока дыхание выровняется.

Меня охватывает странная уверенность, что за мной наблюдают, и я поднимаю голову. На тропинке в нескольких метрах от меня две женщины. У той, что постарше, доброе лицо. Вторая, средних лет, буквально излучает неуемную энергию. Они закутаны в зимнюю одежду, но обе без шапок, благодаря чему замечаю их одинаковые стрижки.

Обе обриты налысо. Кожа обтягивает их черепа, подчеркивая каждую вмятинку, выпуклость и борозду. Голову пожилой женщины покрывают пигментные пятна, но вторая выглядит хуже – у нее продолговатый череп и несимметричные уши. Обе они напоминают отражения в комнате смеха: два яйца, которые вот-вот треснут. Морщусь, глядя на их незащищенные головы, и представляю хрупкое серое вещество, скрытое под тонкой корочкой.

Старшая женщина улыбается:

– Все хорошо, милая?

Они могут знать, где найти Кит. Я подхожу к ним:

– Спасибо, порядок.

Вторая женщина рассматривает меня. Ее глаза едва не светятся. Вблизи замечаю, что у нее полные губы и острые скулы.

– Свежая кровь?

Я не успеваю ответить – встревает старшая:

– Она имела в виду, что мы вас тут раньше не видели? Я Рут? – Она наклоняет голову и произносит все фразы с вопросительной интонацией. – Я веду у всех гостей вводный курс и пока не видела вас на занятиях? Вы, случайно, не Хлоя или Шерил?

Качаю головой:

– Я здесь ненадолго, приехала кое-кого навестить.

Рут растерянно моргает:

– Навестить?

Вторая женщина дергается:

– В «Уайзвуде» никого не навещают.

– Как вы сюда попали?

– В «Уайзвуде» никого не навещают, – не унимается вторая, слегка пружиня на носочках.

– На пароме с Гордоном. Сегодня днем, – отвечаю я Рут, стараясь не обращать внимания на ее сумасшедшую спутницу.

– С одним Гордоном? – пищит Рут.

– Нет, там был еще парень, которого зовут Сандерсон.

Рут выдыхает и опускает взгляд вниз, рассматривая собственные ботинки.

– Вы не знаете, где найти Кит Коллинз? – спрашиваю я.

Рут вскидывает голову:

– Так это к ней вы приехали?

– Друзья и родственники не должны вместе находиться в «Уайзвуде», – предупреждает вторая.

Рут потирает лоб, будто пытаясь отогнать подступающую головную боль.

– Вы ее не видели? – продолжаю допытываться.

– Простите, милая, не видела. К сожалению, не могу сказать ничего полезного.

Киваю и уже готовлюсь отвернуться и пойти своей дорогой, когда та, что моложе, вдруг говорит:

– Я знаю, где она.

Жду продолжения.

– На пути к бесстрашию. – Она подмигивает Рут.

Я хмурюсь:

– Как насчет конкретной точки на карте?

– А мы кто, по-вашему, – Льюис и Кларк? – Она взвизгивает от смеха, как какая-нибудь банши. Ее высокий голос режет уши.

– Господи, София, прекрати. Наша гостья что-нибудь не то о тебе подумает.

София многозначительно смотрит на меня. По-моему, тут и думать нечего: она сумасшедшая.

– Буду рада, если вы заглянете ко мне на занятия, – добавляет Рут. – Курс для начинающих будет завтра в семь утра.

Да уж, звучит увлекательно. В памяти невольно всплывает тот злополучный день в старшей школе, когда на глазах у всего класса у меня из кармана выпал тампон.

– Спасибо. Ну, я пойду. – Машу им рукой и спешу покинуть эту парочку.

– Если передумаете, – кричит вслед Рут, – мне кажется, я могу помочь вам справиться с грузом одиночества.

Откуда она это взяла? Оборачиваюсь и вижу, что обе женщины стоят неподвижно, уставившись на меня. Никто не смеется. Продолжаю идти дальше. Просто не могу понять, как Кит умудрилась вписаться в эту компанию, почему ей здесь настолько понравилось, что она осталась у них работать. Кит доверчива, но способна остановиться, когда всякая хрень начинает зашкаливать. Она ко всем относится хорошо, пока не убедится, что человек этого не заслуживает. Кит позволяет другим пользоваться ее добротой, но до определенного предела. Как она могла подумать, что «Уайзвуд» даст ей ответы на все вопросы? Я всю жизнь старалась научить ее быть более скептичной, даже бесчувственной, если придется. Она не поддается; ей хочется верить, что все люди по природе своей хорошие. И вот чем все заканчивается: мне приходится мчаться невесть куда и силой возвращать сестру к суровой действительности. Не знаю никого, кто отрывался бы от реальности чаще, чем Кит.

Поскольку до темноты у меня не так много времени, решаю не обходить остальные гостевые домики. Вместо этого направляюсь в северо-западный угол территории, где стоит второй модульный домик. Подкрадываюсь к нему, опасаясь, как бы меня не заметили изнутри, но на окнах опущены жалюзи. Почему в домиках для занятий они есть, а в жилых – нет? Стою снаружи, прислушиваясь, но не могу разобрать ни одного слова. Вместо пылких речей или инструкций для медитации из-за двери доносятся стоны и крики. По позвоночнику пробегает дрожь. Торопливо отхожу от домика.

Теперь у меня не то что мурашки по коже – мурашки по мурашкам. Снег сыплется унылыми комками. Слякоть попадает в обувь, пропитывает носки. Ругаю себя за то, что не оделась потеплее, и решаю заглянуть к себе в номер, надеть еще один слой одежды, а потом уже продолжать поиски.

Трусцой пересекаю остров, добираюсь до своего домика, стряхиваю снег с обуви и оставляю ее на коврике у входа. В комнате снимаю куртку и перчатки и растираю ладони друг о друга. Номер, может, и пустоват, но, по крайней мере, здесь тепло.

Резко останавливаюсь, учуяв незнакомый запах. Женский парфюм с резкими нотками, которые не могу точно определить. Неужели здесь кто-то был? Отгоняю от себя подозрения. Это уже паранойя. Остров расшатал мне нервы. Подхожу к шкафу и раздвигаю дверцы. Надену еще один свитер, и будет теплее. Наклоняюсь к третьей полке, но обнаруживаю там только джинсы. Место, где лежал свитер, пустует. Я хмурюсь.

Выпрямляюсь и краем глаза замечаю бирюзовую полоску. Поворачиваюсь к ней и тут же отшатываюсь от шкафа, будто от огня. Сердце колотится где-то в горле, не выпуская рвущийся наружу крик.

На вешалке, слегка покачиваясь, висит мой любимый свитер.

Глава десятая

ЕЩЕ ОДИН ЗАПЛЫВ. Я нырнула и всплыла на спине, рассекая воду пальцами.

«И это все, на что ты способна?» – раздался в голове голос отца.

Я отогнала его, но все же ускорилась.

Красные и белые флажки, натянутые над шестью дорожками бассейна, покачивались у меня над головой. На каждом красном флажке был изображен герб моего университета. Добравшись до конца дорожки, я бросила взгляд на секундомер. Этот подход оказался на одну секунду медленнее, чем прошлый. Я вычла у себя балл, потом прогнала эту мысль.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Чарльз Мэнсон – американский серийный убийца, преступник, создатель и руководитель общины, которая называла себя «Семья». – Здесь и далее примечания редактора.

Вернуться

2

«яненавижуэто.ком» (англ.). – Здесь и далее примечания переводчика.

Вернуться

3

Шестьдесят градусов по Фаренгейту равняются пятнадцати градусам по Цельсию.

Вернуться