Звериная страсть

Прими же тьму внутри себя, ибо она — защита от тех, кто хочет воспользоваться твоим светом.

Ночь нечисти и ведьм

Летний воздух был прозрачным и пряным. Я стояла на теле поваленного дуба, чьи корни, вывернутые бурей, тянулись к небу, как каменные пальцы. Утреннее солнце заливало опушку медовым светом, играя в кронах могучих сосен. Я закрыла глаза, чувствуя под босыми ногами бархатный мох, и начала утреннее обращение.

— Приветствую тебя, Солнышко-батюшка! Благослови дух, душу и тело мое, да пребуду в здравии и благодати, — прошептала я, и ветерок унес слова в шелест листвы. — Велес-батюшка, освяти мне путь-дорогу, будь со мной, оберегай незримой дланью своей.

Открыв глаза, я услышала тихий перешепот березок неподалеку. Точно — сам Могучий ответил на мою молитву.

Поклонившись трижды на все четыре стороны, я оставила корзинку с румяными яблоками на пне — требу лесному Богу. Велес был особенно близок нашему роду: именно он благословил бабушку Озару на постижение ведических знаний и тайн природы.

Вместе с бабушкой-ведуньей я жила в старой избушке на самой опушке, у границы с деревней, где родилась.

Меня отдали на попечение Озаре, когда мне было четыре года. Родители, простые деревенские, сразу разглядели во мне дар. Под строгим, но мудрым началом ведьмы я погружалась в тайны чащи, училась понимать ее силу и обращать в целебные снадобья.

Каждое утро мы с наставницей уходили в лес. Ходили по забытым тропам и зыбким болотам, собирали травы в положенный час, когда их сила была на пике. Баба Озара сказывала древние были да сказки, прививая мне почтение к Матери-природе и существам, что таятся в ее сумраке.

Лес стал мне домом. Я училась слышать шепот духов земли, набиралась опыта травницы. Открывала для себя диковинные растения, способные исцелить не только телесные, но и душевные хвори. Понемногу стала понимать язык деревьев и зверей. Зверье, чувствуя во мне родственную душу — дитя Велеса, — иной раз само выводило к нужной травинке.

— Шурка! Где ты шляешься, баламутка?! — из глубины леса донесся хриплый оклик бабы Озары.

Серебряный пучок полыни в руке, я пустилась по тропинке к дому.

— Я здесь, бабушка! — Улыбнулась я, завернув за бурелом и увидев сгорбленную фигуру на пороге.

Ее лицо, изрезанное морщинами, как карта прожитых зим, обрамляла гудая коса седых волос. Взгляд, острый и пронзительный, выискивал малейшую оплошность.

— Не бабушка я тебе! — отрезала ведунья, и голос ее проскреб тишину, как сухая ветка по стеклу. — Кровиной не приходилась!

— Не гневись, Баба Озара, — смиренно ответила я. — Я принесла, что наказывала.

Я полезла в берестяной кошель и достала узелок с маковыми зернами, собранными на рассвете.

— Дай-ка, — бросила старуха, и в ее тоне звенела спешка.

Морщинистые пальцы выхватили сверток и скрылись в полутьме сеней.

Назначение этих зерен я знала не понаслышке. Полнолуние шло на ущерб, и в лесу начиналось время глухих чар. Наряду с добрыми духами просыпалась нечисть, верная изначальной тьме. Мы с бабкой не покладая рук готовили обереги для деревни, что веками держалась под защитой таких, как мы.

Смешивая травы и семена, взывая к Роду и духам Вещего леса, оставляя им требы на пнях, мы старались оградить люд от наступающей тьмы ущербной луны.

С наступлением сумерек небо развернуло бархатный полог, усыпанный искрами. Луна, полная скрытой мощи, лила на землю холодный свет.

Воздух в чаще густел, наполняясь пульсацией древней силы.

Под наблюдением наставницы я приступила к ритуалу, повторяя движения, отточенные поколениями.

Венки из полыни, пропитанные освященной водой и солью, плелись с молитвой. Каждый жест был отточен, каждый шепот сливался с дыханием леса.

Когда последний луч солнца угас, настал час. Полночь.

Баба Озара вышла из-под крон елей, в ее глазах горела решимость. В руках она несла глиняный горшок с тлеющими углями, и свет играл на ее суровом лице.

Мы рассыпали священный мак с солью по границе леса и пашни, выводя на земле обережные узоры. Эти зерна, заговоренные под месяцем, должны были отвадить нечисть и призвать добрых духов, хранителей чащи.

После я развесила полынные венки на березах у дома. Ночная тишина ожила стрекотом сверчков. Туман стлался по мшистой подстилке, а под сенью древних елей шепталось что-то давно забытое. Лесные звери, привлеченные ритуалом, выглядывали из укрытий, их глаза поблескивали в темноте любопытством и страхом.

Когда последнее зерно упало на межу, в лесу воцарилась звенящая тишина. Воздух словно наэлектризовало, граница между Явью и Навью истончилась, стала зыбкой.

Мы с бабкой стояли плечом к плечу, связанные общим делом, преодолевая пропасть между человеческим и диким, древним. Взгляд ведьмы смягчился, и в нем мелькнуло одобрение.

— Справно, дитятко, — прохрипела она. — Нынче деревня поспит спокойно.

Внезапно тишину разрезал душераздирающий вопль. Звук, неестественный и тоскливый, пронесся по чаще, заставив похолодеть кровь. Я вцепилась в оберег Велеса на груди.

— Что это, бабушка? — прошептала я, когда новый стон проскреб ночь.

Ее глаза сузились, в них вспыхнула тревога.

— Домой, Шурка. Запри двери и ставни наглухо. Никому не отворяй. Даже мне, — жестко приказала она.

— Но как же ты...

— Я сама постучусь, коли придется. Руки еще служат. Ступай!

Я кивнула и, обернувшись, увидела, как ее фигура растворяется в непроглядной тьме подлесья.

Задвинув тяжелый засов, я захлопнула ставни и зажгла свечу из пчелиного воска, чтобы отогнать мрак и собственный страх.

Поставила на печь чугунок с травами, чтобы успокоить нервы, и чуть не выронила ковш. Снаружи послышался тихий стук.

Дыхание застряло в горле. Еще два стука — настойчивее. Потом еще один, на сей раз в ставень.

— Чую тебя, голубушка, — проскребло за стеной хриплым шепотом. — Чую, молодая, девичья плоть... Отвори, душенька... Я тут... Жду. Жду-пожду.

Я крепко зажмурилась, пытаясь думать о светлом. О родителях, о младшей сестренке Милане...

Но я чувствовала — за дверью кружит что-то голодное и злое, жаждущее моего приглашения.

— Шурка, грей воду! — голос бабы Озары ворвался в тягучую тишину, заставив меня вздрогнуть.

Я вскочила и увидела, как старуха вводит в избу раненого мужчину, почти неся его на себе. Его окровавленная рука бессильно свисала.

— На лавку, — бросила Озара, укладывая незнакомца на дубовую скамью, застеленную грубым холстом. — Очисти раны. Я зелье заварю.

Кивнув, я бросилась к нему.

Мужчина дышал тяжело и прерывисто. Рубаха на нем была разодрана, будто когтями, а лицо скрывала налипшая грязь и кровь.

Я смочила тряпицу и осторожно начала обтирать его грудь и шею, обнажая кожу. Когда я добралась до лица, у меня перехватило дыхание.

Оно было удивительно прекрасным: высокий лоб, прямой нос, решительный подбородок. Ярко-рыжие волосы, густые и вьющиеся. Такая красота казалась неестественной, способной заманить доверчивую душу в самую чащобу.

Любопытство пересилило.

— Что с ним случилось, бабушка?

Озара, растирая темную мазь на его изорванных запястьях, мрачно ответила:

— Охотник. Дружина их в лесу заблудилась. Леший, видно, сбил с пути... А на ущербной луне на них упыри набрели. Этот — единственный, кого успела выхватить. Остальным не повезло.

У меня задрожали руки, когда я обрабатывала глубокие царапины на его ключице.

— Бабушка... Пока тебя не было, в дверь стучали. Я не открыла.

Она пристально взглянула на меня, и в уголках ее глаз заплясали хитрющие огоньки.

— И правильно! Отвори — сейчас бы с пустыми глазами сидела, а то и хуже. Упыри только приглашения и ждут.

Я глотнула. Упыри... Живые мертвецы, восставшие из могил или укушенные сородичами. Проклятые твари, что пьют кровь и разносят мор. Из-за них вымерла не одна деревня по округе.

Я посмотрела на спящего юношу. Вблизи его черты были еще более гипнотизирующими. Но я знала — красота в лесу часто бывает ловушкой. Да и давно дала зарок не поддаваться сердечной слабости.

Баба Озара хмыкнула, прерывая мои мысли.

— Что, Шурка, глаз положила на молодца? — подколола она, лукаво поблескивая глазами.

Щеки мои вспыхнули, и я поспешила к печке, якобы помешать отвар.

— Чего зарделась, девонька? — не унималась старуха. — Все сверстницы твои давно замужем, ребятня по двору бегает. А ты все со старухой по болотам шляешься. Коли суженый твой найдется — бросишь меня, сироту?

— Никого мне не нужно! — вырвалось у меня с жаром. — Не поддамся такой слабости! Обещаю, всегда буду с тобой. Мой долг — перенять твое знание и оберегать деревню.

Ведьма лишь ехидно фыркнула и, закончив с мазью, удалилась в свою каморку, оставив меня наедине с тревожными мыслями.

Забравшись на теплую лежанку за занавеской, я пыталась уснуть. Мысли путались: леденящий душу стук в дверь, упыри за стенами, спасенный красавец с рыжими волосами...

Погружаясь в беспокойный сон, я молилась о безопасности бабушки и деревни. И клялась себе не терять бдительности. Тьма уже стучалась к нам в дом, и спасти от нее могли только свет да крепкий оберег.

Зааркань меня, коли сможешь

Сердце колотилось, пока я сидела на дубовой скамье у печи и не могла отвести глаз от незнакомца. Лицо его, будто высеченное резцом таинственного бога, дышало силой, а волосы — ярко-рыжие, цвета осенней купальницы — казалось, впитали само солнце и теперь тихо тлели в полумраке клети. Я все еще боялась, что он — порождение полудрёмы, лесная морока, что растает с первым криком петуха.

Невольно рука потянулась, чтобы поправить выбившуюся на его лоб медную прядь. Пальцы дрожали от благоговения, будто передо мной лежал не раненый путник, а явленное чудо. Но едва я собралась коснуться его кожи, из соседней горницы донесся ровный, настойчивый гул прялки — бабушка бодрствовала.

Я отдернула руку, словно обожглась, и чувственный румянец залил щеки. Разум, затмеваемый любопытством, прояснился: нужно уйти. Скрыться. Нельзя подпускать к сердцу это сладкое, незнакомое смятение.

Я выскользнула во двор, затая дыхание, и укрылась за углом избы, в прохладной тени, пахнущей смолой и влажной землей. Что делать? Подойти? Заговорить? Он был не похож на деревенских парней, чьи шутки и взгляды я давно научилась читать. От него веяло иным ветром — заморским, горным, несущим запах незнакомых трав и дальних дорог.

— Гой еси, наш гость полуночный! Оклемался уж небось? — донесся из избы хрипловатый, но неожиданно мягкий голос бабы Озары.

Я прильнула к теплым бревнам, стараясь уловить слова, но ветер уносил обрывки разговора. Слышна была лишь та непривычная теплота в голосе ведуньи, с которой она обращалась к незнакомцу. Это задевало и будоражило еще сильнее.

— Мёд стоялый будешь? — вдруг ясно прозвучал вопрос, и в нем звенела знакомая озорная нотка.

У меня екнуло сердце. Если он согласится, мне придется войти. Встретиться с ним взглядом. Заговорить.

— Шурка! Подь сюды! И медовуху прихвати из погреба! — властный оклик старухи прорезал воздух, не оставляя выбора.

Стиснув зубы, я спустилась в погреб, где пахло землей, квашеными яблоками и дубом. Достала глиняный кувшин с медовухой, выдержанной три зимы — густой, как сам лесной мед, и терпкой. Поднимаясь, старалась не расплескать ни капли этой драгоценной влаги.

Переступив порог клети, я нарушила тихую беседу. Воздух словно застыл. Его глаза — цвета лесного ореха, подернутые дымкой усталости и боли — встретились с моими. В них вспыхнуло любопытство, живое и острое, от которого по спине пробежали мурашки. Руки дрогнули, когда я ставила тяжелый кувшин на дубовый стол.

— Благодарю, красна девица, — сказал он, и голос его был низким, мелодичным, будто шум дальнего ручья. — Не стесняйся меня, милая, не обижу.

Баба Озара фыркнула, и ее скрипучий смех заполнил низкую горницу.

— Моя Шурка? Стесняться?.. Знаешь, иная девица, может, и затрепетала бы пред молодцом заезжим! Да моя девка — именно та, кого таким хлопцам, как ты, опасаться надобно!

Я натянула вежливую улыбку, пряча смущение. Незнакомец лишь тепло улыбнулся в ответ, и в уголках его глаз легли лучики морщинок.

— Понимаю... Трудно поверить, что за таким светлым ликом, аки солнышко после дождя, может скрываться что-то, кроме кротости.

Слова его, теплые и бархатные, смыли часть скованности. Во мне что-то дрогнуло и выпрямилось. Захотелось говорить, спрашивать, узнать историю, что таилась в глубине его взгляда.

— Как нарекли тебя, красавица? — спросил он, не отрывая от меня глаз.

— Шура, — выдохнула я чуть слышно.

Улыбка его стала шире, в ней заиграл озорной огонек.

— А мое имя, знать, не спросишь?

— А на кой ляд ей твоё имя, касатик? — встряла Озара, ее голос стал острым, как серп. — Ты нам лучше поведай, как оказался в наших дебрях? Помнишь ли, что приключилось?

Лицо парня побелело, как береста, в глазах мелькнула настоящая, звериная тоска.

— ...Пропали други мои. Да? — прошептал он.

Баба Озара посмотрела на него, и суровость в ее взгляде растаяла, сменившись почти материнской жалостью.

— Повезло тебе, сокол ясный, что подоспела я вовремя. А то бы и тебе плясать с мавками в трясине под луной ущербной.

— И то правда, — тяжело вздохнул молодец, и в голосе послышалось глубочайшее облегчение. — Век не забуду вашей милости!

— Тю, век! Не веком, а родом нашим крепким живы здесь. Сила земли кормит, — отмахнулась старуха, но в углу ее глаза заплясала искорка.

Я снова поймала его взгляд и на сей раз не отвела. Он мягко улыбнулся.

— Лукьяном меня зовут.

Я ответила легкой улыбкой и, чтобы скрыть новую волну смущения, занялась разливом медовухи по деревянным братинам.

— Откуда сам-то будешь? — не унималась Озара, ее любопытство, разожженное странным гостем, било через край.

— С Карпатских гор, хозяюшка. Оттуда и есть.

Лукьян следил за моими движениями, и его взгляд, теплый и изучающий, ласкал мои руки, косу, склоненную шею.

— Ну, явно не здешний, — фыркнула бабка, прищурившись.

— А что, так видно? — удивился Лукьян.

— Так, бороды у тебя, как у младенца, нетути! — брякнула она напрямик. — Рыло скобленое, словно у варяга какого!

Гость опешил. Я, скрывая улыбку, поспешила его успокоить:

— Не взыщи, Лукьян, бабушка наша правду-матку режет, не задумываясь. Сердца злого нет.

Он кивнул, и во взгляде его мелькнула благодарность.

— Ах ты, подлиза! Уж не сплетничать ли про старуху вздумала? — вскрикнула Озара, но в голосе ее не было гнева.

— Да разве сплетни — что при тебе сказано, бабушка? — парировала я, ставя перед ними братины. Темно-янтарная жидкость в них пахла летом, травами и долгим покоем.

— Не зови меня бабушкой, слышишь, стрекоза неуемная! — зашипела она нарочито сердито, хватает свою кружку и отходит к прялке, ворча себе под нос.

Лукьян сделал большой глоток, и по его щекам разлился здоровый румянец.

— ...Ладно вам живется. По-семейному, — тихо сказал он, обводя взглядом нашу небогатую, но крепкую и уютную клеть.

— И то правда, — согласилась я, чувствуя, как напряжение спадает.

Я уже собралась улизнуть снова, но он вдруг встал, и сильная, yet осторожная рука обхватила мое запястье.

— Погоди, краса... А что это у тебя? — Его палец почти невесомо коснулся серебряного оберега на моей шее — символа Велеса, бычью голову с крутыми рогами. В глазах Лукьяна вспыхнул неподдельный интерес.

— Оберег, — просто ответила я, стараясь, чтобы голос не дрогнул от его прикосновения. — И его... в чужие руки прикладывать не след! — Я шлепнула его по руке, и он отпустил меня. Я отступила на шаг, прикрыв ладонью священный символ.

— Прости... Одичал я в пути. Не видел ласки женской... не ведаю уж, как с людьми говорить... А с красой такой — и подавно. Адский камень сей... он жизнь мне спас, — кивнул он на амулет. — От волков, видно, отвадил. Только я свой потерял где-то в чащобе...

— Серебро адским камнем зовешь? — удивилась я.

— У нас, в горах, так его нарекли, — пояснил он, и взгляд его на миг ушел вдаль, в воспоминания.

Тут он словно очнулся и смущенно оглядел себя: рваная рубаха едва прикрывала мощную грудь, испещренную уже затягивающимися царапинами.

— Прости за вид мой непотребный, хозяюшка! Кушак мой, весь в клочьях... Волки, знать, порвали, — он снова сел, сморщившись от внезапной боли в боку.

— Не бирюк это был, — неожиданно и тихо произнесла Озара, появившись в дверном проеме как тень.

— Простите?

— Бирюк — волк-одиночка, зверь лесной, но зверь, — прошептала я в пояснение, чувствуя, как по коже пробегает холодок.

— Не волки тебя драли, сокол. Упыри, — вынесла она приговор, и кривая усмешка тронула ее беззубый рот.

Лукьян остолбенел, уставившись на нас.

— Да не бред ли это был? Я думал...

— Нет, милок. Видел ты их наяву. В лицо.

— ...Как же вы тут... одни? — вырвалось у него, и в голосе зазвучал леденящий ужас перед осознанием.

— Не одни. С лесом. Да с родом своим, — ответила я, и голос мой прозвучал тверже, чем я ожидала. — За околицей сторожим мы. От нечисти. Долг наш.

Во мне говорила кровь древлянских предков, чьи сказки и заветы бабка вплела в мою душу вместо колыбельных.

Баба Озара хмыкнула, наскоро собирая свою берестяную котомку.

— Не кисни, касатик! Авось до Красной горки заживет! Шурка-то над тобой всю ночь бдела, крапиву жгучую да плакун-траву прикладывала. Затянется! — Она уже была на пороге, легкая и несгибаемая, как корень. — Шурка, проводи гостя до околицы! — бросила она на прощание, и ее голос, сильный и ясный, раскатился по лесу, будто клич старой вороны.

В чаще, где вековые ели сплетались кронами в темный терем, я вела Лукьяна знакомой тропой, поросшей белым мхом. Он шел следом, и его шаги, непривычно громкие для леса, нарушали здешнюю музыку тишины.

— Одного не постигу... Как можно жить в таком месте? — его голос, глуховатый от напряжения, раздался у меня за спиной.

— О чем ты? — обернулась я.

— Да как можно такую красу — редкую, лесную — хоронить за бревнами да буреломом! Грех это!

Я усмехнулась, приостановившись, чтобы дать ему перевести дух.

— Красота — что утренняя роса. Блеснет и уйдет. А знание да мудрость вещая — они, как корни у дуба, на веку крепнут.

Лукьян прислонился к шершавой коре березы, и его дыхание, сбитое от слабости и волнения, белыми клубами таяло в воздухе. Он смотрел на меня так, будто пытался разгадать древнюю руну.

— Понимаю... долг, помощь людям... Но разве не бывает тебе одиноко в этой глуши?

На губах моих играла снисходительная, знающая улыбка.

— Одиночество здесь не живет, Лукьян. Со мной — духи ручья, шепот листьев, мудрость бабки Озары. Этого с избытком.

В его медовых глазах вспыхнул хитрый, любопытный огонек.

— Необыкновенная ты, Шура... Не такая, как другие девицы, коих я видывал. В тебе светится что-то... изнутри.

Его рыжие волосы, будто листва осеннего клена, пылали в редких солнечных лучах, пробивавшихся сквозь хвойную хмарь. Диковинный кафтан, доставленный им из уцелевшей сумки, — темно-синий, с вышитыми по краю странными, угловатыми узорами — чужеродно пестрел среди серо-зеленых красок леса. И все же эта чуждость не могла затмить его природной, дикой красоты. Я прикусила губу, на миг опустив глаза.

Мы шли дальше, пока не вышли к Святому ключу — роднику, что бил из-под корней могучего вяза, считавшегося хранителем этой части чащи. Вода в нем даже летом была ледяной, живой, целящей. Я, не раздумывая, ступила босой ногой на скользкие камни. Ледяной ожог заставил меня резко выдохнуть. Лукьян, наблюдавший за мной, сделал шаг вперед.

Я собралась было ступить дальше, но сильные руки внезапно обхватили меня сзади и легко, как пушинку, подняли с земли.

От неожиданности я вскрикнула и замерла в его объятиях, а он рассмеялся — звонко, по-молодецки.

— Голубка, мы так до ночи не перейдем! Веселей будет! — его глаза смеялись вместе с ним.

Ошеломленная, я не сопротивлялась. Меня опьянял его запах — хвои, дыма костра и чего-то далекого, горьковато-сладкого, как полынь. Он нес меня через ключ, и вода, взбаламученная, серебряной рябью бежала прочь от его сапог.

На том берегу он не отпустил меня сразу, а пронес еще несколько шагов вглубь леса. Мгновения растягивались, становились сладкими и густыми, как та медовуха.

И лишь когда жар разлился по щекам, я легонько толкнула его в грудь.

— Спусти. Я сама.

— Каюсь, мог бы нести тебя до самых Карпат... Легкая ты, аистенок лесной, — прошептал он, наконец позволив моим ногам коснуться мягкого мха. В голосе его звучало неподдельное восхищение.

С пылающим лицом я поправила сарафан и отступила на шаг, восстанавливая дистанцию.

— Не просила я помощи. Сама бы справилась, — пробормотала я, но в голосе уже не было прежней твердости.

Лукьян лишь ухмыльнулся, и мы пошли дальше.

— Что сделано — не воротить. А если б и мог — не стал бы.

Я покачала головой и указала рукой вперед, где меж стволов уже виднелись серые крыши деревенских изб и стожки сена.

— Деревня вон там. Дойдешь сам.

Но на самой опушке, где лес уже сменялся ржаным полем, Лукьян вдруг стремительно подбежал, снова подхватил меня и закружил вокруг себя. Мир превратился в пестрое зеленое колесо, а его смех звенел в ушах самым заразительным звуком на свете.

Сначала я отбивалась, но потом, пойманная вихрем его безудержной радости, тоже рассмеялась.

Устав кружиться, он крепко прижал меня к себе, и это прикосновение разожгло во всем теле трепетное, смущающее тепло.

Наши лица оказались в одном дыхании. Я чувствовала тепло его кожи, видела каждую ресницу, каждую золотистую искру в его глазах.

— Ей-богу... Все бы отдал, чтобы вкусить эти уста, слаще лесной ягоды, — прошептал он, и взгляд его упал на мои губы.

На миг мир поплыл. Но затем из глубины души, из самых потаенных страхов и зароков, поднялась холодная волна. Я резко оттолкнула его и юркнула за белый ствол березы, как испуганная белка.

— Ай, да краса! Любо-дорого смотреть! — рассмеялся он, медленно обходя дерево. — Бабушка твоя сказывала, завтра в деревне праздник... День Стрибога, ветров повелителя? Придешь?

Я выжидающе смотрела на него из-за дерева, изучая каждую черту этого незнакомого, манящего лица.

— Может, приду. А может, и нет.

— Приходи, Шура. Я буду там. Вместе ветра осени проводим, — он очаровательно улыбнулся, и на щеках его проступили ямочки.

Слегка презрительно фыркнув, я вскинула подбородок.

— Посмотрим, найдется ли у ведуньи время на такие пустяки!

Его рука медленно легла на кору березы рядом с моей. Кончики наших пальцев едва соприкоснулись. И сквозь грубую кожу бересты, сквозь холод воздуха, между ними будто проскочила живая искра, согревшая кровь. Лукьян впился в меня горящим, умоляющим взглядом.

— Пожалуйста. Приди.

Я отдернула руку и, ловко отпрыгнув, скользнула обратно на тропу, ведущую в чащу.

— Завтра видно будет, — бросила я на прощание и растворилась в узорчатых тенях от листьев.

И когда сумерки, сизые и густые, как дым, опустились на древний лес, я не могла выкинуть из головы мысли о завтрашнем дне. О празднике ветров, о плясках, о кострах. И о нем. О полуночном госте с глазами цвета лесного ореха, который одним днем посеял в моем сердце бурю, способную, кажется, смести все мои обеты.

День Стрибога

Первый луч, острый и холодный, как лезвие косы, лишь тронул маковки елей, а деревня уже пробуждалась для дня Стрибога. Не то чтобы праздника — дня силы, когда надо было умаслить повелителя воздушных путей, чтобы не крушил он кровли зимней вьюгой, не выдувал семена из борозды весенней суховеем. Древляне собирались у священной рощи с требой: кто горстью ячменя, кто краюхой душнистого, еще теплого хлеба. Стрибог ветры держит, а от ветра — и урожай, и кров над головой.

Я встала затемно, чтобы замесить тесто на пшеничной муке тонкого помола — редкость для наших мест. Когда коврига, румяная и треснувшая, как весенняя земля, пошла духовитым паром, заполнив избу запахом солнца и колосьев, с порога послышалось сопение.

Баба Озара вернулась с росной зари, корзина, доверху набитая оранжевой морошкой, тускло светилась в ее руках. Взгляд ее, цепкий, как у сороки, сразу ухватился за хлеб на столе.

— Ты что это, к празднику ломти печешь или в облаках опять по утру паришь? — проворчала она, пробираясь к печи, ставя корзину на лавку.

— Не знаю, бабушка, — отозвалась я, отрываясь от размышлений над закорючками защитной руны на коре бересты. — Хочу лишь требу нашу на капище поднести сегодня.

Озара махнула рукой, отмахнувшись от моих слов, как от надоедливой мошки, и подошла ближе, поскрипывая суставами.

— Ступай, Шурка, на гулянье после! Рыжик твой карпатский, ясное дело, изведется весь, дожидаючись, — в голосе ее прозвучала знакомая, едкая игривость.

— Лукьян? Да ну тебя, бабушка! — вспыхнула я, чувствуя, как жар поднимается к щекам. — В деревне девок краше меня — не сосчитать! Наверняка уши какой-нибудь Беляне уже нашептывает свои карпатские небылицы!

Старая ведунья внезапно встала передо мной, тенью перекрыв свет от окна, руки уперлись в костлявые бедра.

— Так! Хватит петь да плести! Ума у тебя — на пятерых, а красы — и вовсе на весь наш край хватит! Ступай гулять. Дух проветри!

Тяжелый вздох вырвался из груди, я отвернулась к окну, где в ветвях яблони уже суетились воробьи. Озара, уловив мою неуверенность, осклабилась беззубым ртом.

— А коли скажу, что пока спал он вчера, я ему корешок под язык подложила, да приворотный шепоток на ушко пустила? — прохрипела она, и слова эти повисли в воздухе, густые и липкие, как деготь. — Пойдешь тогда, а?

— Да как ты можешь, бабушка?! — вырвалось у меня, и голос задрожал от настоящего ужаса. — Любовь чарами не вызовешь! Она либо от сердца идет, светлая, либо это не любовь, а порабощение души!

Фыркнув, старуха отвернулась, принявшись перебирать ягоды, отрывая чашелистики быстрыми, костлявыми пальцами.

— А любовь-то твоя, Шурка, что такое? Смесь юношеского пыла да соков, что в теле бродят! Здравые люди от нее не утешения ищут, а головной боли. И слава Роду, морок этот быстро рассеивается!

— Почему же морок? — не сдавалась я, наморщив лоб. — Разве любовь — не синоним света? Рождение детей, продолжение рода...

Баба Озара сделала паузу, ее взгляд, внезапно уставший, утонул где-то за стенами избы.

— Тьфу! Рожать да пеленать — удел молодиц. Твое же дело, коли выбрала путь ведающей, — знание копить да мудрость в сердце лелеять! — вынесла она приговор. — А на праздник сходи. Сестру повидай, родителей. Гостинцы им передай — грибов сушеных, чагу. А я тебя провожу. Съезду мне к старосте есть.

Сопротивляться было бесполезно. Я вздохнула, и углы губ сами потянулись вверх.

В порыве внезапной нежности я прильнула к ее костлявому плечу, обвив руками. Она вздрогнула и заворчала, как потревоженная росомаха.

— Отстань, липучка! Ишь, распустила нюни! — выкрикнула она, но в глубине ее запавших глаз, на миг, мелькнуло что-то теплое, древнее, как сам лес. — Пигалица несусветная!

Хихикая, я отпустила ее и бросилась на чердак, в свою горенку под самой крышей. Там, у резного сундука из черного дерева, с замиранием сердца принялась выбирать наряд.

***

Чувство глупого стеснения не отпускало. Я вертелась перед блестящим обломком полированной меди, что служил зеркалом, в который раз поправляя складки на груди.

— Неча на медяк пенять, коли рожа крива! — донеслось снизу сквозь половицы.

— Да не кривая она, бабуль! Очень даже... — пробормотала я в пространство.

— А коли не кривая, чего ж ты с ней битый час сюсюкаешься? — голос ее, словно сквозь сито, пробился из-под лестницы.

— Я? Сюсюкаюсь?

— Знаю, знаю, что сомневаешься. Мне ж третий глаз не для красоты девичьей дан, а вижу-то я все равно!

Вздохнув, я отступила от зеркала. Густая коса цвета спелой ржи, перехваченная красной шерстяной тесьмой, лежала тяжелой волной на спине. Белый холщовый сарафан, расшитый по подолу и вороту узором-оберегом — знаками земли, воды и роста — сидел безупречно. Вместо бус я вплела в косу несколько стебельков таволги и белую кашку; их простой, медовый запах был лучше любых духов.

— Бабушка, расскажи про упырей, — попросила я за обедом, когда мы ели щи с груздями.

Старая ведьма нахмурилась, и морщины на лбу сложились в подобие пахотных борозд.

— И с чего это у тебя за трапезой такие мысли в голову?

Опустив глаза в глиняную миску, я тихо сказала: — Я просто... мало что о них ведаю, кроме как оборону ставить.

Озара отложила ложку из капа, долго смотрела на меня, а потом тяжело вздохнула.

— А что еще знать-то надо про эту погань?.. Ладно. Скажу, что знаю. — Она прищурилась, и в ее взгляде затеплился тот самый, опасный огонек знания. — Днем они спят в ямах сырых, в старых корнях, где свет не пробивается. А ночью... Ночью ходят стаей. Во главе — матка. Не царь у них, а царица. И все они с ней связаны... незримой пуповиной из жажды да похоти. Укус ее или любого из стаи — погибель. В деревнях, что подальше, укушенных в ямы закапывают живьем и ждут, пока не перестанут кричать... или пока не обратятся и не высохнут в своей могиле без крови.

Я застыла, и кусок хлеба застрял в горле. Аппетит пропал мгновенно.

— Ужас какой, бабушка...

Озара многозначительно подняла палец, костлявый и кривой.

— Вот! — гаркнула она. — Чтобы знала, какие разговоры за едой заводить!

***

Мы шли к деревне лесной тропой, пропитанной запахом цветущей липы — густым, сладким, почти одуряющим. Воздух звенел от птичьего многоголосья, но сквозь него вдруг пробился одинокий, размеренный звук: «Ку-ку... ку-ку».

Не удержавшись, я приостановилась и, затаив дыхание, прошептала в зеленую чащу: — Кукушка-вещунья, скажи, долга ли нить моя?

Птица замолчала ровно после одного отклика.

Бабушка, шедшая впереди и что-то бормотавшая на языке, от которого веяло сыростью пещер и дымом курных огнищ, обернулась и бросила на меня острый взгляд.

— Баламошка! Истинная баламошка! Что, будущее свое узнать невтерпёж?

Я смущенно закрутила конец косы вокруг пальца.

Взгляд Озары скользнул по могучим стволам, по переплетенным ветвям, и в ее глазах, обычно таких насмешливых, мелькнула тень.

— Помни, Шурка, не длина дороги важна, а то, что ты по ней несешь в себе.

Мудрость этих слов, выстраданная, как рубцы на ее руках, коснулась чего-то внутри. Но досада от скупого предсказания птицы все же вырвалась наружу.

— Жаль, что кукушка людей не слышит... Ее счет многим утешение приносит, — вздохнула я, глядя, как облако, белое и кудрявое, плывет над макушками сосен.

— ...Слышит она все.

— Как же слышит, бабуль?

Но в ответ старуха лишь затянула под нос древнюю, бесхитростную напевку, и ее шаги, быстрые и легкие, вновь стали походить на движение лесного зверя.

На опушке лес расступился, открыв вид на деревню, раскинувшуюся в долине, окутанную утренней дымкой.

Там уже кипела жизнь. От домов к березовой роще, где стояли идолы, тянулся людской ручеек — белые рубахи, расшитые красным, пестрые платы женщин. Несли в лукошках и на полотенцах: зерно, хлеб, творог, первые ягоды. У самого края ржаного поля, уже отливавшего медью, волхв в выцветшей синей ризе медленно обходил межу, чертя в воздухе посохом знаки и шепча призывы к Стрибогу — чтобы ветра были ласковы, а не люты.

После обрядов начнется пир. Длиться он будет до тех пор, пока последний луч солнца не скроется за лесом.

Озара кивнула в сторону старого, разлапистого дуба на окраине.

— Сестра твоя, глазопялка, вон там притулилась. Иди, повидайся, а я пока требу поднесу.

Я последовала за ее взглядом и увидела Милаву — солнышко в нашей семье, всегда окруженное стайкой подружек. Ее смех, звонкий и чистый, долетал даже сюда.

— Милавушка! — крикнула я, сбегая с пригорка.

Она обернулась, и лицо ее озарила улыбка, от которой становилось тепло. Взяв меня под руку, она потянула в сторону яблоневого сада, где уже собрались девушки.

Они поправляли друг на друге венки из васильков, ромашек и колокольчиков — каждый цветок что-то значил, каждая травинка была знаком. Скоро они понесут их к реке на вечерний обряд. Если парень поймает венок — это знак. Не приказ судьбы, нет, но... знак благоволения стихий, воды и ветра.

Мысль о том, что чей-то венок — возможно, мой — может поймать Лукьян, пронзила меня внезапным, сладким и тревожным холодком.

Милава, прислонившись к шершавому стволу яблони, вздохнула.

— Боюсь я, Шур. Вдруг мой венок не в те руки попадет?

Я игриво тряхнула плечами.

— Не бойся! Коли жених не по нраву придется, дай ему в ухо, чтоб не приставал! И все!

— Шура! Я не ты! Мне такую вольность не спустят!

— А мне, значит, спустят? — озорно подмигнула я. — Потому что я лесная дикарка, всем известная?

Молчание Милавы затянулось, и она виновато опустила глаза.

— Шурка, ты же сама знаешь, какие байки про тебя и бабку Озару болтают...

Я махнула рукой, будто отгоняя надоедливую мошку.

— Знаю, не глухая! И пусть болтают. Сестрица, коли на тебе имя тихой да скромной, а на мне — непутевой духа лесного, то все твои шалости на меня и спиши! Мне не в тягость.

Милава просветлела, и в ее глазах блеснул заговорщицкий огонек.

— Кстати, о шалостях... Вон, смотри-ка, какой молодец глаз не спускает. Ох, и глаза же у этого рыжего гостя — так и пышут! Взгляни!

От ее слов внутри все перевернулось. Оглянувшись, я увидела ватагу парней, выходящих из леса на край ячменного поля. Среди наших, русоволосых и крепких, как дубки, он был будто жар-птица среди воробьев — яркий, иной. Лукьян.

Наши взгляды встретились через поле. Он улыбнулся — широко, беззаботно — и помахал рукой.

Я быстро отвернулась, но предательская улыбка уже ползла по моим губам.

— Ох, да кто ж это такой?! — ахнула Милава. — И, похоже, знаком с тобой! Откуда?

— Гость вчерашний. Бабушка его отхаживала после неудачной охоты... Медведь, — соврала я, щадя ее покой.

— Бедняга! — искренне посочувствовала сестра. — И подумать только, что его раны зашивали грубыми руками бабы Озары... а не твоими, белыми да нежными! — она захихикала.

Мы вышли на берег реки, где уже толпились девушки. Милава, подбоченившись, спросила:

— А чего бы и тебе венок не спустить? Уверена, твой огненный друг с радостью за ним нырнет!

Я фыркнула и легонько толкнула ее плечом.

— Милавка, язык у тебя — что помело!.. А ну-ка, догони меня лучше!

И мы помчались вдоль берега, два белых пятна среди зелени, наш смех сливался с шелестом камыша и плеском воды.

***

Пир был не просто застольем, а живым, дышащим существом. Длинные столы, сколоченные из досок прямо на траве, гнулись под тяжестью: дымящиеся горшки с щами, лепешки на капустном листе, рыба запеченная в глине, курники, творог с зеленым луком, горы ягод в берестяных коробах. Воздух дрожал от говора, смеха, звона деревянных и глиняных мисок.

Мы с Милавой пробирались сквозь толпу с подносами — я несла амарантовый хлеб с тмином от бабки, она — глиняный горшок с моченой морошкой от матери.

Устроившись среди молодежи на разостланных по земле половиках, мы окунулись в эту гущу запахов и звуков. Дым от костра, где жгли полынь и зверобой для очищения, щекотал ноздри.

Но сквозь этот дым я вдруг уловила другой запах — свежий, горьковато-хвойный. Я обернулась и краем глаза заметила пятно алой ткани слева от себя.

Лукьян ловко уселся рядом, через человека. Он о чем-то оживленно говорил с сыном мельника, но его взгляд, теплый и цепкий, то и дело скользил в мою сторону.

Милава, всегда зоркая, легонько толкнула меня локтем в бок, лукаво улыбаясь.

— Чего на меня глазища-то пялишь? — не выдержала я наконец, отпив из кружки легкой, молодой медовухи. — Вон вокруг красот да яств — глаз не отвести!

Лукьян обернулся, подпер щеку кулаком и одарил меня такой улыбкой, что у меня внутри все перевернулось.

— Краса твоя, ненаглядная, все глаза ослепила! — произнес он, и голос его звучал немного хрипло, будто от дыма или от чего-то еще. — Смилуйся, Шур, не томи парня неженатого!

Я почувствовала, как горит лицо, и отвела взгляд. Новый, более ощутимый толчок коленкой от сестры вернул меня к реальности.

— Да хороша-то ты, когда стыдишься! — не унимался он, и в его глазах, чуть затуманенных хмелем, плясали озорные искры. — Умоляю о пощаде, краса, ибо я молодец простой, а сила твоя девичья — опасней медвежьей лапы. Негоже так!

Я не могла не рассмеяться, разрываясь между желанием парировать и смущением. В конце концов, я решила включиться в эту игру.

И это было... забавно. Танец слов, полунамеков, легких уколов и ответных улыбок. За всем этим могло скрываться что-то настоящее, а могло и не скрываться ничего.

Лукьян, с его карпатским выговором и живыми глазами, рассказывал о заснеженных перевалах, о пещерах, где спят медведи, о травах, что растут только на высоте, куда орлы залетают. Его слова рисовали мир далекий и манящий.

Когда луна, круглая и тяжелая, как слиток серебра, поднялась над лесом, в толпе прошел оживленный ропот.

Люди, группами и поодиночке, стали подниматься на Лысую горку — высокий холм за околицей, голый сверху, будто выстриженный. Там, на ветру, сила Стрибога была явственней.

— Зачем так высоко? — спросил Лукьян, шагая рядом со мной по тропе, утоптанной в поросли папоротника.

— Так надо, — ответила я, глядя на звезды, которые здесь, на подъеме, казались ближе. — В эту ночь граница между мирами тонка. Можно попросить Ветрогона... но не словами. Шепнешь желание ветру, представишь его ясно-ясно в голове, будто оно уже сбылось. И отпустишь.

— Ага, понял! — глаза его весело блеснули, и он вдруг рванул вперед, обгоняя других.

Взбежав на самую макушку, где ветер гудел сильнее, он раскинул руки и крикнул так, что эхо покатилось по долине:

— Влюбился я, батюшка Стрибог! Без памяти! Сделай так, чтоб и меня любили! Чтоб не засох я от тоски!

В толпе, поднимавшейся следом, кто-то ахнул, кто-то засмеялся. Среди девушек, смотревших на него во все глаза, была и Беляна, дочь старосты. Ее взгляд, обычно высокомерный, сейчас горел неподдельным интересом.

— Что ты делаешь?! — зашипела я, поравнявшись с ним. — Желания так не загадывают! Их шепчут! Тихо! А потом держишь в уме, как зеницу ока!

— Верно, Шур! Верно! — подхватила, запыхавшись, Милава. — Силу рода своего на него направь! Род всегда поможет!

Лукьян во время неспешного, почти медитативного обряда, когда люди, отвернувшись, шептали что-то в ладони и бросали шепот ветру, не сводил с меня глаз.

— Что, опять красота моя глаза слепит? — съехидничала я, чувствуя его взгляд на своем профиле.

Он кивнул, и улыбка его стала вдруг задумчивой, даже печальной.

— Визуализирую, как ты велела.

Я снова рассмеялась и отвернулась, а тепло внутри разливалось, густое и сладкое, как тот утренний мед.

Потом был обряд у реки. Девушки, похожие на белых мотыльков в лунном свете, спускались к воде и отпускали свои венки. Парни, стоя по колено в темной, холодной воде, ловили их. Смех, брызги, возгласы.

И я, увлеченная всеобщим порывом, сняла с головы свой скромный венок из тысячелистника и ромашки и опустила его на воду.

Конечно, он нырнул. Я почти это видела, как он, скинув куртку, сделал шаг вперед. Его пальцы уже касались моего плетения...

И тут с неба, будто с самой луны, свалился на его шею другой венок — пышный, яркий, сплетенный из малинового кипрея. Он ослепил его на мгновение. Лукьян, сбитый с толку, отшатнулся, и течение тут же подхватило мой венок, унося в темноту.

Я мельком увидела лицо Беляны на берегу. На нем было написано такое яростное разочарование, что стало почти страшно.

Решив, что больше мне здесь делать нечего, я тихо отошла от шумного берега.

Деревня гудела, как растревоженный улей. Плясали хороводы, в центре которых пары, обнявшись, кружились под свист и улюлюканье. «Люби жену, как душу, тряси ее, как грушу!» — орал кто-то. «А я как медовуху люблю!» — вторил другой. Когда очередная пара слилась в поцелуе под одобрительный рев толпы, ко мне сзади прильнуло теплое дыхание.

— Все-таки достал я его, — прошептал знакомый голос у самого уха. — Неужто думала, я отступлю?

Я обернулась. Лукьян стоял, мокрый до пояса, в руках сжимая мой немного помятый, но целый венок. Вода с его волос стекала каплями, сверкая в свете костров.

— Не знала, что плаваешь ты аки выдра! — рассмеялась я.

Он крепко взял меня за руку и втянул в общий вихрь танца. Круг за кругом, смех, быстрые взгляды, его рука на моей талии, жаркая даже через ткань сарафана. Мир сузился до музыки бубна, до его глаз и до бешеного стука сердца в ушах.

Он увел меня с поля, где еще плясали. Мы бежали через луг, вытоптанный за день, к стогам сена на краю поля. Он снова подхватил меня на руки и понес, а я смеялась, запрокинув голову к звездам, и не было в мире ничего, кроме ночи, его смеха и запаха свежего сена и мокрой кожи.

Возле огромного, темного стога мы остановились, запыхавшиеся. Он все еще держал меня.

— С ума сводишь, Шур. Аль не видишь? — в его голосе не было игры. Была хриплая, настоящая мука.

Я откинула голову назад, глядя на Млечный Путь, россыпью перечеркнувший небо.

— Слова... они красивые. Но сколько их уже было сказано другим? Сколько сердец? — прошептала я. — Не поверю, что мое — первое.

Он шумно вздохнул и вдруг притянул меня к себе так близко, что я почувствовала весь его жар, всю напряженность тела. Что-то внутри дрогнуло и поддалось. Я обмякла в его объятиях.

— ...Хочешь, твоим буду? — пробормотал он, и губы его коснулись кожи на моей шее, ниже уха. — Всем. Дай знак. Хоть маленький. Или скажи, коль не по нраву я... Лучше сразу.

Его пальцы, грубоватые, провели по моей щеке — легчайшее прикосновение.

— Больно уж полюбилась. С первого взгляда. Никто так... никто так душу не будоражил.

Я закрыла глаза, тону в этом потоке слов и чувств.

— Трудно поверить, — выдохнула я, чувствуя под ладонью бешеный стук его сердца.

Он поймал мою руку и прижал ее к своей груди, к тому месту, где бился этот горячий, тревожный бубен.

— ...Чувствуешь?

Я прижалась ближе, и мое тело наткнулось на очевидное, твердое доказательство его желания. Я замерла, парализованная этим открытием, не зная, отстраниться или...

Лукьян, уже готовый склониться к моим губам, чтобы мягко опустить меня на сено, вдруг замер, когда я в последний момент отвернула лицо.

Мои руки уперлись в его грудь.

— Нельзя... Прости, Лукьян! Не могу! — голос сорвался. — Не быть нам вместе!...

И я побежала. Без оглядки, в сторону спасительной, темной чащи. По щеке скатилась одна-единственная, горькая и соленая слеза.

Я не могла сказать ему правду. Не могла признаться, что его пыл, его «любовь с первого взгляда» — возможно, всего лишь отголосок бабкиного шепота, подложенного корешка. Что чары рассеются с рассветом, если я не скреплю их поцелуем здесь и сейчас.

Я не хотела этой украденной любви. Не хотела быть той, кто играет чужими чувствами, как пешками. Не такой я была. И не такой становиться не желала. Пусть лучше печать на мне лежит лесной дикарки, чем клеймо ворожеи, укравшей сердце.

Коляда, коляда

— А она балакает да балакает! Все уши мне прожужжала вчера, старая сухостойка! — ворчала за завтраком баба Озара, еще вся колючая от гнева после вчерашних сплетен ткачихи.

У меня вовсе пропал аппетит. В голове стоял шум — не от голода, а от воспоминаний. О том, как крепко руки Лукьяна обвивали мою талию вчера у стога, а его шёпот, тёплый и густой, как летний мёд, лился прямо в душу под холодной луной.

Если бабушка и заметила мою рассеянность, то виду не подала. Не ее дело — в девичьи вздохи вникать.

Собрав на заре нужные травы — плакун-траву для очищения, чабрец для силы — мы отправились в деревню на утреннее славление Рода-пращура.

Проходя мимо пшеничного поля, уже покрытого первой изморозью, я заметила на дальнем взгорке группу мужиков с луками. Лукьян мог быть среди них...

— Шурка, подь сюда! Слухай, что скажу, — позвала меня Озара, когда мы уже стояли в берёзовой роще, где дымились курения на каменных грудах-капищах. — Вон та девица, дочь старостины. Зуб на тебя точит. По энергии ее, что аки стрела в твою спину летит, вижу!

— Беляна? — удивилась я. — Да нет, бабушка, ошибаешься. Меж нами и вражды-то не было никогда.

— Карпатского хлопца ты у неё из-под носа унесла. Поняла? Гляди в оба. — хрипло прошептала ведьма, и в ее глазах мелькнуло не предостережение, а констатация факта. — Коварство в ней сидит, как червь в яблоке.

Я печально качнула головой, уставившись на пожухлую траву у своих ног.

— Уже не важно... Я его отпугнула. Сказала, что нам не быть вместе. Теперь он и смотреть-то на меня не захочет.

Ведунья искоса бросила на меня колючий взгляд.

— ...С чего бы это?

— Не могу я обманывать его, приворотом душу его к себе привязывать, бабуль.

Старуха фыркнула так, что даже ворон на старой сосне встрепенулся.

— Чушь городишь, простофиля! Никакого приворота не было! Сам он на тебя пялился, как сом на новую наживку. Не слепая я еще!

Теперь я вытаращила глаза.

— Как не было?.. А зачем же тогда говорила?

— Чтобы ты, коза упрямая, из нашей лесной норы наружу выползла да на гулянке девичье сердце потешила! Как еще тебя выманить-то? А про приворот — байка для дурочки! Неужели поверила, дурья голова?

— Ой...

— Вот тебе и ой! — всплеснула она руками, и браслеты из медвежьих когтей на ее тонкой руке звякнули. — Наигралась в чувства? С таким успехом, ты и правда, до моей могилы на шее просидишь. Беги, отыщи своего заморского женишка, пока другие, пошустрее, его не приворожили по-настоящему! — прошипела она, и в глазах ее заплясали знакомые ехидные огоньки.

Сердце ёкнуло, потом забилось с такой силой, что, казалось, выпрыгнет из груди. Не помня себя, я бросилась бежать, оставив и рощу, и капище позади, по тропе, ведущей к первым избам.

Вдали, у самой лесной межи, маячила статная, знакомая фигура с медной гривой волос. Дыхание перехватило.

— Лукьян! Постой! — крикнула я что было сил и ринулась через поле, где сухие стебли мака шуршали, как пергамент.

Парень, ища, кто зовет, растерянно обернулся. Увидев меня, несущуюся через поле, он широко вскинул брови.

— Нравишься! — выдохнула я, едва переводя дух, спотыкаясь о кочки. — Нравишься ты мне! Очень!

Услышав это, он бросил на землю лук и берестяной колчан и бросился навстречу.

Он поймал меня на бегу и подхватил, закружив в воздухе так, что мир превратился в золотисто-коричневый водоворот увядающего поля.

Я залилась смехом, а он улыбался так, что у глаз его леглись лучики морщинок, светлых на загорелом лице.

Не успела я опомниться, как его губы нашли мои — нежно, но с такой жаждой, что у меня подкосились ноги. Я зажмурилась, не веря. Этого не могло быть со мной, ведуньей в ученичестве, хранительницей тайн, для которой дорога любви казалась заросшей навеки.

Его поцелуи, горячие и торопливые, перекочевали на щёки, на лоб, на веки. Его ладони, шершавые от тетивы и ветра, нежно обхватили мое пылающее лицо, и от них пахло хвоей и дымом далёких костров.

Он смотрел на меня так, будто перед ним было не просто девичье лицо, а что-то диковинное и бесценное.

— Знаю... Богосуженая ты мне, Шура, — благоговейно прошептал он мне в висок. — Знаю. В костях чувствую.

Он крепко обхватил меня за плечи, прижимая к груди, что вздымалась часто и глубоко, будто боялся, что я снова выскользну, как лесная тень.

***

— Когда же ты вернешься? — выдохнула я, узнав, что ему надо в свои карпатские края — семью повидать, дела уладить.

Лукьян мягко улыбнулся, взял мою руку и, поцеловав ладонь, начал загибать пальцы один за другим.

— Смотри, — загнул он мизинец. — Сейчас серпень, август по-новому. Потом — вересень, листопад, грудень... И к самому студню, к Коляде, я уже буду тут, душа моя. — Он сжал мой кулачок в своей широкой, теплой ладони и снова поднес к губам. — Солнцеворот вместе встретим!

Он нехотя разжал пальцы, и я почувствовала на безымянном пальце прохладное прикосновение металла.

В полутьме сеновала тускло блеснуло маленькое серебряное колечко — простое, без камней, но такое тяжелое от смысла.

Я ахнула, а Лукьян притянул меня к себе, уткнувшись лицом в мои волосы, и жадно вдохнул, словно пытаясь запомнить запах.

— Вернусь — и свадьбу сыграем. Только дождись, любовь моя... — прошептал он, проводя рукой по моей распущенной косе.

И я ждала. Считала убывающие луны, короткие дни и длинные ночи, до той поры, когда он вернется из-за гор и возьмет меня в жены перед лицом наших Родных Богов и всей общины.

***

Четыре месяца пролетели, как один долгий, насыщенный день. Всю осень и начало зимы я провела подле бабы Озары, впитывая знахарские премудрости и тайные обережные узоры. Светлое время было заполнено трудом и учением. Но ни одна темная, звездная ночь не обходилась без мыслей о Лукьяне. Сердце взмывало ввысь, как перелетная птица, от одной лишь надежды — скоро, скоро.

И вот настал конец студня — время, когда он обещал вернуться. Я не знала дня и часа, но душа трепетала при виде каждой тропинки, ведущей из леса.

С самого утра баба Озара была чернее тучи. Она бушевала из-за того, что староста велел ставить новые заборы да капканы вокруг огородов, чтобы ловить лесную живность, которую она подкармливала.

Позавтракав и замесив тесто на праздничный колядный каравай, мы отправились в деревню — делать свой обычный обход, навещая хворых.

Едва войдя в село, я почувствовала — в воздухе висит недоброе. Взгляды людей бегали, шепоток, злой и тревожный, полз от дома к дому.

— Мухоблуды опять? Штаны на лавках просиживаете! — гаркнула бабушка на мужиков, кучкой толпившихся у сборной избы.

Я еле сдержала смешок, следуя за ней.

— А ты чего ржешь аки мерин за спиной? — фыркнула она, обернувшись ко мне на пороге. — Ходишь пыней нынче, Шурка! Гордая пава! А коли твой карпатский сокол не воротится?

Ее лукавый, острый взгляд пробрал меня до мурашек.

Я стиснула зубы и гордо вскинула голову.

— Воротится! Любим мы друг друга. Кольцо его на мне! — я выставила руку с серебряным ободком.

— Побрякушка эта? Тьфу! Не обещание! — усмехнулась она. — Обещание крепкое через обряд дают, или... кровью скрепляют!

— Не надо нам крови, бабушка! Верю я ему. Знаю — вернется.

Старуха вздохнула, натягивая мне на голову шерстяной платок потуже.

— Смотри, Шурка, всех женихов отвадишь — потом шишки грызть будешь.

Я лишь слабо улыбнулась, следуя за ней в избу.

— Чужеяд этакий! — зарычала Озара на старосту, восседавшего во главе стола с кружкой в руках. — Где видано, чтобы родня заборами друг от друга отгораживалась? Клетки из домов сделать хочешь? Не позволю! — она ударила своим дубовым посохом об пол, и стены, казалось, вздрогнули.

— Да ты в деревне-то и не живешь! Какое тебе дело, старча лесная? — огрызнулся мужик.

— А кто по полнолуниям упырей от ваших порогов отгоняет? Мавок, бесов всяких? — ведьма презрительно окинула взглядом нарядную горницу.

— Все равно, слово за мной! — топнул сапогом староста, привставая.

— За тобой, за тобой, черт веревочный! — сплюнула старуха. — Загубишь и деревню, и связь с Родом! Помяни слово!

— Попрошу так не выражаться! — залился краской мужчина.

— Проси, курощуп! — фыркнула бабушка, уперев руки в бока.

Лукаво подмигнув мне, она вышла в сени, и я поспешила за ней.

— Что?! — рявкнули нам вслед, но я уже выскользнула на морозный воздух.

Ведьма обернулась на пороге в последний раз.

— Оглох, что ли? Орать будешь — слух вовсе пропердишь! Нюх и совесть уже, видно, у черта на завалинке оставил...

Проводив ее к другим старейшинам, я осталась одна в белом, заснеженном сердце деревни.

Решив сделать что-то доброе, я направилась к дому своих.

Пронизывающий холод щипал щеки, пока я сжимала в окоченевших пальцах мешочки с целебными снадобьями для племянников.

У родовой избы из трубы вился ленивый, жирный дым, пахнущий печеным хлебом. Даже в сенях был слышен смех ребятни и голоса.

Милава встретила меня в дверях, ее лицо озарилось теплой, родной улыбкой.

— Сестра! Как раз вовремя! — воскликнула она, коротко обняв меня. — Малые прихворнули, твои травы — первое спасение.

Мы уселись у печи, в уютном круге света и тепла, и принялись делиться новостями. Милава жаловалась на заботы и косилась на соседского парня, а я слушала, согревая руки о глиняную кружку с иван-чаем.

Когда солнце начало клониться, заливая снег розоватым золотом, мы с сестрой присоединились к общим приготовлениям к Коляде.

Улицы пестрели красными лентами, вплетенными в плетни и голые ветви деревьев. Воздух звенел от смеха, звона колокольчиков и припевов старинных колядок.

Мы работали плечом к плечу, ловко завязывая узлы, развешивая гроздья рябины — ее кроваво-красные ягоды, не тронутые морозом, считались сильной защитой от сглаза и хвори.

День перетек в вечер, и народ начал стекаться к главному кострищу.

Видя, что сестра устала, я взяла ее работу на себя и отправила домой отдыхать. Она благодарно кивнула, и во взгляде ее промелькнуло что-то невысказанное, прежде чем она растворилась в толпе.

Оставшись одна, я осторожно поднялась по скрипучей лестнице у сборной избы, чтобы развесить последние гроздья рябины под самой стрехой.

Увлекшись, я не заметила, как обледенелая ступенька под ногой внезапно дрогнула и подломилась. Я вскрикнула, почувствовав, как мир опрокидывается, и приготовилась встретить холодные объятия сугроба.

Но падение внезапно прервалось. Чьи-то сильные руки подхватили меня в воздухе, удержав от удара.

Отряхнув страх, я подняла глаза на своего спасителя. Его широкая, знакомая улыбка разогнала остатки тревоги, заставив сердце бешено забиться.

— Лукьян... — беззвучно прошептали мои губы, а нос уткнулся в мягкую меховую опушку его кафтана. До меня донесся тот самый, давно забытый, но памятный до боли запах — чужая хвоя, горная полынь и дорожная пыль.

Я широко раскрыла глаза, боясь, что это морок. Но встретила его взгляд — медовый, теплый, настоящий.

Нет, не сон. А будь это и сон — я готова в нем остаться навек.

— Вернулся я к тебе, душа моя! — рассмеялся он, и его голос, такой живой и звучный, разнесло морозным ветром по улице.

Слезы навернулись на глаза, и я нежно обхватила его лицо руками, тону в этих глазах, чистых и глубоких, как лесные озера.

— Суженый мой, я так ждала... Боялась, что позабудешь.

Лукьян слабо улыбнулся, оглядев мое лицо, будто сверяя его с памятью.

— Шура... Да как же я без тебя-то? Ты — свет, что ведет домой даже в самой черной чаще. Ты — душа, без которой моя не полна.

Казалось, время остановилось, пока мы стояли, обнявшись, а заснеженный мир вокруг потерял всякую важность.

***

Следующим днем деревня готовилась к очистительному обряду в бане. Вчера мне почти не удалось побыть с Лукьяном наедине — его сразу же утащили старые знакомые-охотники, праздновать возвращение. Тосковала я по нему, но виду не подавала.

Бабы собрались в общей бане — низком, крепком срубе на окраине, от которого в морозный воздух валил густой, душистый пар.

Баба Озара осталась присматривать за приготовлениями к ночным колядкам, а мы с Милавой присоединились к женщинам.

В парилке, в густом, обжигающем жару, все молчали, погруженные в свои мысли. Но в предбаннике, за самоваром, поднялся такой гомон и смех, что стены дрожали.

Потерявшись в этой сутолоке, я решила выйти остудиться, и Милава, поежившись, вышла со мной. Но, не выдержав леденящего ветра, она быстро юркнула обратно, оставив меня одну любоваться тихим падением крупных, пушистых снежин.

Я не знала, что безмятежность эту ждет нежданная встреча.

Лукьян, облаченный лишь в грубое полотенце, обмотанное вокруг бедер, выскочил из мужской бани через дорогу вместе с другими мужиками.

Его полуобнаженное тело, блестящее от пота и пара, что клубился от широких плеч, застало меня врасплох.

Щеки вспыхнули, но отвести взгляд я не могла.

Его глаза округлились от удивления, едва остановившись на мне, в тонкой, промокшей от пара рубахе, которая почти ничего не скрывала.

Его взгляд медленно скользнул по моим бедрам, обтянутым мокрой тканью, задержался на груди — и он застыл, будто пораженный.

Я тоже окаменела.

Не выдержав напряжения, Лукьян резко развернулся и почти влетел обратно в предбанник, захлопнув дверь с такой силой, что с крыши бани каскадом рухнула шапка снега.

Вздрогнув от хлопка, я наконец опомнилась и поспешно накинула на себя первый попавшийся под руку платок.

Когда остальные мужики, укутанные в простыни, высыпали наружу, гогоча и толкаясь, я невольно услышала обрывки их разговора.

— Видал, как карпатского нашего баня-то вздыбила?! Три ушата ледяной на себя вылил — и всё нипочем! — хохотал один. — Вот это карась заморский! Не чета вам, репам местным!

— У них, чай, бань-то порядочных и нет! Вот он и возбудился, в радости что помылся наконец! — вторил другой.

Меня охватила волна стыда и какого-то странного, сладкого неверия. Неужели мое тело... так на него подействовало?

От этого осознания я впала в легкий ступор. Глаза блуждали по заснеженным дорожкам, а на губы наплыла смущенная, но бесконечно довольная улыбка.

***

Рано стемнело, и на чистом, морозном небе зажглись первые, яркие звезды.

Старая ведьма, появившись будто из самой темноты, окликнула рыжего молодца, когда тот направлялся после бани к общинной избе.

— Подь-ка сюда, милок. Покумекать надо, — позвала она, и в ее голосе странно смешались доброта и непреклонность. — Вижу, Шурка моя тебе по нраву. Не слепая я, хоть и стара, как гриб-дождевик перезрелый.

Лукьян смущенно улыбнулся.

— Да что вы, бабушка, не стары вы...

— Ооо, твое бы слово, да Богам в уши! — крякнула Озара. — Да глухи они нынче, слышат только поступки. А поступок твой, милок, должен быть. Обряд сделать надо.

— Обряд? — парень смотрел на нее, силясь понять. — Говорите вы, бабуль, немного загадками...

— А то я не вижу, что аки баран на новые ворота уставился! — гаркнула она, но в глазах искрилось веселье. — Жениться на Шурке тебе надо. И увезти ее отсюда. Ухаживания твои — что мёд для пчелы. Расцвела девка... Но гляди, коли воду мутишь без толку, я эти мутилки с корнем из тебя повыдергаю! А коли наобещаешь с три короба да уколесишь обратно...

Парень цокнул языком и твердо покачал головой.

— Люблю я ее, бабушка Озара. Не лгал я ей. Увидел — и пропал. Сердце мое с той поры только для нее и бьется, а глаза просыпаются, чтоб лик ее увидеть.

Ведьма прищурилась, изучая его.

— Не врешь? Знавала я таких...

— Не знавали. Я ради нее на все готов.

— ...Ох, и подкинула же доля нам жениха заморского! — всплеснула руками Озара. — Ну, смотри, коли соврешь да скользким окажешься, карасик...

— Жена мужу пластырь, а он ей пастырь, — хмыкнул Лукьян, подбоченившись. — У нас в роду так говорят!

Старуха приподняла бровь, причмокнув.

— Переиграть меня в мудреностях задумал?

— Никак нет. Учусь говорить, как народ ваш, — мудро.

— Сей народ — не я. И не Шурка. Хоть она тут и родилась, но не одна из них. Не деревенские мы. Не древляне, — голос ведьмы стал холодным и четким, как лед. — Лес — дом наш. А язык леса тебе не взять.

— Это почему?

— Чаща страха не терпит. Не станет говорить с тем, кто ее тьмы боится, — вынесла она приговор.

— А я разве боюсь?

— А мне откуда знать, милок? Мое дело — указать.

За этой внезапной мягкостью в ее глазах скрывалась тревога. Чуяла старуха беду, что клубится на горизонте, да не могла разглядеть, откуда ждать, и как уберечь свою ученицу.

ШУРА

Когда шумное застолье в общинной избе подошло к концу, я почувствовала, как Лукьян осторожно касается моей руки под столом.

На его губах играла та самая, согревающая душу улыбка, и, не раздумывая, я вышла за ним в ночь.

Луна, полная и тяжелая, висела низко, заливая серебром заснеженные крыши и палисадники, пока мы шли мимо них, держась за руки.

В груди нарастало тихое, сладкое предвкушение, пока мы приближались к старому сеновалу на околице.

У входа Лукьян зажег маленькие глиняные лампадки, висевшие на стропилах. Душистый запах сухого сена смешался с мягким светом, сотворив мир уютный и отдельный.

Мы устроились на мягкой соломе, прислонившись к тюкам, и смотрели в щель в крыше, где между досками чернело бархатное небо, усыпанное алмазной россыпью.

Мы говорили, наверное, часами, делясь надеждами и тихими мечтами. Слова Лукьяна, шепотом вливаемые в мое ухо, были так нежны, что казалось, они ласкают сам воздух у моей кожи.

Пока он говорил, кончики его пальцев выводили невидимые узоры на моей ладони, и по телу пробегали мелкие, приятные дрожи.

В разгар беседы взгляд его стал пристальнее, в нем затеплилась какая-то глубокая, неизбывная тоска.

Не в силах сопротивляться больше, он наклонился и приник губами к моим, растопив меня до самого нутра в медленном, сладком поцелуе.

Растаяла я в его крепких объятиях, чувствуя, как между нами расцветает что-то настоящее, нерукотворное.

Но как ни сильно я хотела его, я знала — дальше нельзя. До летней свадьбы, до венца — рубеж этот не перейти. Хранила я свою девичью честь, как зеницу ока, в ожидании того дня всем сердцем.

С тщательно скрываемой горечью в глазах Лукьян понял мое колебание.

С тихим вздохом он отстранился, заглянув мне в лицо.

— Выходи за меня, любовь моя, хоть завтра! Свяжем жизни, ибо знаем оба — созданы мы друг для друга!

Я не могла не улыбнуться его нетерпению, хорошо понимая его причину.

Нежно взяв его лицо в ладони, я подбирала слова.

— Знаешь, сердце мое замирает от одного твоего взгляда. Но давай не спешить, Лукьян... У нас есть время набраться мудрости, навыков, прежде чем станем единым целым и заживем своей семьей.

Глаза его блеснули пониманием, а лицо смягчилось от нежности и глубочайшей привязанности.

Он взял мои руки и благоговейно прикоснулся к ним губами.

— Ты права, краса моя. Настоящая любовь терпелива. Будем лелеять каждый миг, зная, что наш союз станет лишь крепче, когда время придет.

Мы оставались в объятиях друг друга, глядя на звезды, пока ночь медленно синела на востоке.

Я укуталась в овчинный тулуп, улыбаясь, чувствуя ровное дыхание жениха у своей шеи.

— Месяц мой ясный... Ты же не уйдешь, когда солнце взойдет? — прошептала я и погрузилась в сладкую пучину сновидений.

Жертвоприношение

Утро началось не с рассвета, а с какофонии — дикий гам, лай собак и пронзительные женские вопли ворвались в наше убежище в сеновале. Мы с Лукьяном вскочили одновременно, сердцебиение в унисон с барабанной дробью тревоги, набатом бившей где-то внизу.

Он спустил меня по лестнице, крепко держа за талию, и прежде чем выйти в холод, притянул к себе. Его янтарные глаза, подернутые утренней дремотой, встревожились, став цветом темного меда. Он молча, крепко поцеловал меня в лоб — печать, оберег, молчаливый вопрос.

Мы вышли навстречу студеному, серому утру. Лукьян прикрыл меня полой своего заячьего полушубка, и мы, спотыкаясь, стали пробираться сквозь снежную круговерть к центру деревни, где уже клокотала черная точка людского смятения.

Бабы, сбившись в кучу, кричали наперебой. Их голоса, пронзительные и сорванные, крошились на морозном воздухе. Слово «нашли» резало слух, как стекло. Нашли на опушке, у старой вербы. Тело. Вернее, то, что от него осталось — клочья плоти, разбросанные с такой методичной жестокностью, что даже привыкшие к лесным опасностям древляне не могли скрыть ужаса. Всё вокруг было залито чернеющей на снегу кровью.

Шепот, густой и злой, уже созрел в толпе: вурдалаки. Окаянные. Пришли из Нави, чтобы собрать свою кровавую дань. Их холодная, нечеловеческая жестокость была как печать.

— Стой, бабы!! Не галдеть! — грянул над толпой хриплый окрик.

Толпа расступилась, как вода перед камнем, и в её середину врезалась баба Озара. Лицо её было бледнее снега, а глаза горели холодным синим пламенем. Послышался ропот — сперва тихий, потом набирающий силу. Шепотки, полные страха и злобы: «Не уберегла... Чары её ослабели... Лесная ведьма...»

— Загузасткам слова не давали! Цыц!!! — рявкнула она так, что даже вороны с крыш срывались. Но страх людей уже переродился в гнев, ищущий виноватого. Шепот лишь усилился.

Тогда вперед вышла я. Голос мой дрожал, но слова выговаривала четко: обряды сработают с новым полнолунием, как работали всегда, сколько лет бабка Озара бережет деревню от всякой навьей нечисти!

И в этот момент, из-за спин старейшин, вышла Беляна. Шаг её был легок, взгляд — ясен и холоден. Она не кричала, говорила четко, словно ножом резала: «А я видела. Ночью. Её. На самой околице, у той тропы, что к месту... тому ведёт».

Воздух вырвало из моих легких. Гнев толпы, как стая гончих, мгновенно свернул с одной тропы и ринулся на другую — на меня. На меня!

Лукьян шагнул вперед, заслонив меня собой своей широкой спиной. Его голос, низкий и твердый, настаивал на моей невиновности. Но признаться, что мы были вместе, он не мог. Не по трусости. По закону. Незамужняя девица, проведшая ночь с парнем... Это клеймо, пятно на всю жизнь, после которого ни один порядочный род не примет невесту. Моя честь была бы растоптана в глазах всех, даже если бы кровь с меня смыли.

Благодарность к нему согревала ледяную пустоту внутри, но взгляды, что впивались в меня и в бабку, были острее кос. Я сжала кулаки так, что ногти впились в ладони, глядя, как Беляна, бросив на меня последний, торжествующий взгляд, растворяется в толпе.

Во мне вскипело дикое, слепое желание броситься за ней, вырвать правду когтями... Но костлявая, железная рука Озары впилась мне в запястье.

— Окстись! Не дури, Шурка! — её шёпот был обжигающе тих у самого уха. — Никто тебе не поверит теперь. Молчи. Молчи, если жизнь дорога.

Когда мы отступили от бушующего людского моря, внутри загорелось иное чувство — несправедливость, острая, как щепка под ногтем. Шёпотки и взгляды жгли спину. Но тепло руки Лукьяна и стальная хватка бабки держали, не давая рассыпаться в отчаянии. Я поклялась себе, не богам, а самой себе — правду эту, чёрную и страшную, я раскопаю. Чтобы очистить имя ведуньи. Чтобы вернуть себе невинность, которую у меня украли словами.

***

— На вече придёшь сегодня, — говорила баба Озара Лукьяну, пока мы укрылись в нашей избе. Она говорила тихо, но каждое слово было как гвоздь, вбитый в дерево. — Скажешь всем, что Шурка — твоя суженая. Что ночь с ней провёл по праву жениха. Чтобы эти мордофили, что бочку на неё катят, лукошки свои прикусили.

Лукьян вздохнул, закрыв глаза. На его лбу легла тень.

— А разве она сама не отперлась уже?

— А кто ж ей поверил-то? — старуха горько усмехнулась. — Сколько ведьмам добра не делать, лес не сторожить — всё равно по суждениям да по поверьям Чернобога судить будут. Ищут жертву, Лукьян. Не виновника — жертву. Чтобы страху своему преклониться.

***

Во второй половине дня старейшины созвали вече. Бабу Озару позвали — не как советчицу, а как обвиняемую. Многие смотрели на неё враждебно, искоса.

— Что мне законы ихние: мне все судьи знакомы! — фыркнула она, отпивая из блюдца чай с шиповником, густой, как кровь. — Но сходить надо. Чую, языки ихние без присмотру — того и гляди, такое заговорят, что потом не расхлебаешь.

Я помогла ей собраться, завязала платок потуже. Она ушла, прямая и несгибаемая, как старый дуб.

Наводя порядок в горнице, я наткнулась на неё — на ту самую, заговорённую пластину полированной меди в резной оправе из черного дерева. Бабка называла её «оком Нави». Руки сами потянулись к ней.

Дыхание замерло. Я прошептала старые слова, те, что слышала от неё в детстве. Поверхность меди, вначале мутная, вдруг ожила. Не отражением комнаты, а словно туманным окном, в которое я глядела сверху.

Я видела избу советов. Видела, как бабка стоит в тени у печи, молчаливая, как тень. А мужики, красные от гнева и страха, кричали, стучали кулаками по столу. Говорили, что её чары — дым, что лес её больше не слушается. Что нужна настоящая защита. Сильная. Как у предков.

И тогда самый старый, борода которого была бела, как мох на северной стороне, поднялся. Голос его дрожал от возраста, но не от неуверенности. Он заговорил о старом. Об очень старом. О ритуале, что не проводили три сотни зим. Об умиротворении. О крови. Не животной.

— Ты что, ирод! Да как можно-то?! На аршин борода, да ума на пядь! — Баба Озара вырвалась вперед, оттолкнув локтями стоящих. Её голос, обычно такой скрипучий, гремел, наполняя горницу древней, нечеловеческой силой.

Но страх людей был сильнее. Предложение упало на благодатную почву отчаяния.

— Жертвоприношение — единственный путь, родичи! — гремел старейшина. — Предки наши так от тьмы откупались! Чтобы мы жили! Теперь наш черёд платить по счетам, за род наш будущий!

Я слышала ропот согласия. Видела, как бабка, внезапно сгорбившаяся, старушечья, покачала головой и прошептала что-то, чего я не разобрала. Потом она развернулась и вышла, хлопнув дверью так, что в очаге взметнулось пламя.

Связь с зеркалом порвалась. Я сидела на полу, обхватив колени, и тишина в избе была громче любого крика. Решение старейшин висело в воздухе тяжким, смолистым дымом.

***

С наступлением глухой полуночи ведунья вернулась. Она не раздевалась, не мыла руки. Стояла на пороге, и её лицо было изваянием из пепла и скорби.

— В умах их черти поселились, Шурка, — сказала она без предисловий. Голос был пустым, выжженным. — Думают, что, пожертвовав одной душой, спасут остальные. Не ведают, малодушные, что всю деревню в жертву Чернобогу приносят этим.

Дальше объяснять не надо было. Я всё видела.

Я доела холодную похлебку в одиночестве, погасила свечу и залезла на печь. Мысли путались, цеплялись за одно — за Лукьяна. Он ушел на рассвете с мужиками в дальний Сосновый Бор, на пятидневный промысел. Там тихо, там безопасно... Так я себе твердила, пока не начало засыпать.

И тут ночную тишь вспороли звуки. Непривычные, чуждые. Глухой, нервный бой в бубны, обтянутые волчьей кожей. Пронзительный, нестройный рев турий рог, в который трубили лишь в крайних случаях. Собачий лай, не радостный, а завывающий, истязуемый.

Я сорвалась с лежанки, прильнула к заиндевевшему окну. Зачем? Зачем всё это ночью?..

И вновь тишина. Глухая, давящая.

А потом — стук. Не в дверь. В ставень. Настырный, требовательный, как стук костей по дереву.

Дубовая дверь со скрипом поддалась, и на пороге встал старейшина. Лицо его было серо, как гробовая доска, а за спиной клубилась темнота, наполненная глазами и сдержанным гулом.

— Сохраним... родную деревню... — прорычал кто-то из темноты, и этот ропот подхватили, нарастая, как прилив.

Я отшатнулась, когда из своей горницы вылетела баба Озара. Она встала между мной и дверью, невысокая, но казавшаяся огромной.

— …Бабушка, чего они хотят? — прошептала я, цепляясь за её рукав.

— Сиди. Не выходи. Что бы ни было, — её приказ был коротким и железным. Она вышла на порог, заслонив собой весь проем.

Гул за дверью перерос в громовые раскаты гнева. Слова терялись в общем рёве. И сквозь него пробился её голос, пронзительный, как клинок:

— Не позволю, ироды поганые! Из ума выжили?! Кровь девичью проливать?!

В этот миг дверь с выбитой щеколдой распахнулась настежь. В избу ввалились люди. Не соседи — одержимые. Их лица были искажены не гневом, а святым, леденящим душу ужасом, превратившимся в жестокость.

— Пошли вон! Проклинаю вас, отродье человеческое! — голос Озары взметнулся, наполнившись той самой древней силой, от которой дрожала земля. Некоторые из мужиков попятились.

Но их было слишком много. Они рванулись к ней, чтобы схватить. Она отбивалась посохом, шипя и рыча, как раненый барсук.

— Её кровь не спасёт вас! Жаждете власти над страхом, не ведая, какие двери отворяете! Да поглотит вас та тьма, которую призываете!!

Её слова, заряженные проклятием, повисли в воздухе. И в этот миг, в краткой передышке, когда все взгляды были прикованы к ней, она метнула на меня взгляд. Быстрый, как удар молнии. И её глаза, полные нечеловеческой боли и ясности, указали туда — на неприметную, потайную дверцу в полу, ведущую в холодный погреб, а оттуда — наружу.

Не думая, не дыша, я рванулась. Сердце колотилось, выпрыгивая из горла. Я юркнула в черный провал, за мной захлопнулась крышка, и тут же сверху обрушился хаос — крики, грохот, рёв.

Погреб smelled of землей, плесенью и кореньями. Я, не разбирая пути, проползла по узкому лазу, выбила засов задней двери и выкатилась в ночь.

Лес встретил меня ледяным, безмолвным объятьем. Луна, полная и безучастная, лила синеватый свет на снежную пелену, превращая мир в призрачный, потусторонний ландшафт.

Я бежала. Снег хрустел под ногами, ветви хлестали по лицу. В ушах звенело от её проклятия, от их криков. Жертва. Меня выбрали жертвой. Чистая, незамужняя девица — лучший дар тёмным силам по старому, забытому кону.

Мысли путались, цеплялись за лица: мать, отец, Милава... Лукьян. Я не могла просто принять это. Не могла. Но и бежать в никуда — смерти подобно. Нужен был план. Пережить эту ночь. Выжить. И вернуться.

Внезапно — хруст. Не мой. Чей-то. Справа. Потом лай, уже близкий, исступлённый. Охота началась.

Я, как лиса, метнулась в сторону, загустевшую молодым ельником. Молилась про себя не богам, а лесу, Велесу-батюшке, чтобы он укрыл, спрятал.

Их факелы, жуткие жёлтые глаза, уже мелькали меж стволов. Я добралась до опушки и, пригнувшись, проскочила к родной избе. Под окном, к которому в детстве подходила тайком, поскреблась ногтем по стёклам.

Дверь приоткрылась на цепочку, и в щели показалось испуганное лицо Милавы. Увидев меня, глаза её округлились от ужаса.

— Шура! Боже... Входи!

Она втащила меня внутрь, в тёплый, пахнущий хлебом и страхом дом. Я, задыхаясь, стала говорить. Скорее, шептать, хватая её за руки. Чтобы они не лезли, не пытались меня отбить. Что выбора у меня нет. Что я не сдамся. Что если к утру меня не найдут у Чёртова омута, куда должны отвести, значит, я жива. И я вернусь. За ними. За всеми.

— Передай Лукьяну... — голос мой сорвался. — Что люблю. Что выйду. Всё, что угодно. Но не искать его! Нельзя! Это ловушка и для него!

Я не успела сказать больше. Дверь с треском распахнулась. Чужие, грубые руки впились в меня, вырвали из её хватки. Милава вскрикнула, её отбросили. Я боролась, как загнанный зверь, но меня, скрутив, потащили прочь. В последний миг, в суматохе, Милава сунула мне в сжатую ладонь что-то маленькое, твёрдое, завёрнутое в холст. Прошептала, захлёбываясь слезами: «От бабы...»

Площадь. Факелы. Лица, превратившиеся в ритуальные маски ужаса. Со мной не церемонились: сорвали мой платок, накинули поверх сарафана яркий, чужой понёвный комплект, алый, как кровь. Потом чья-то рука, дрожащая, вымазала моё лицо чем-то тёплым, липким, смердящим медью и смертью — кровью только что зарезанного барана. Чтобы приманить.

Мне заткнули рот тряпьём, связали руки за спиной и буквально швырнули в узкую, долблёную лодку-однодревку. Милава, прорвавшись сквозь толпу, сумела всунуть мне в рукав тот свёрток. Я успела лишь кивнуть. Благодарность была комом в горле.

Лодку толкнули от берега. Бубны забили снова, рога завыли. Звуки эти долго преследовали меня, пока течение подхватило утлую посудину и понесло вниз по Убороти. К Чёртову омуту.

Страх был таким всепоглощающим, что тело онемело. Я не чувствовала холода, лишь леденящую пустоту внутри. Лодку мотало, било о льдины. Казалось, плыла я целую вечность.

И вот — крутой поворот, шипение быстрины. Лодку резко швырнуло на что-то твёрдое, она треснула и начала тонуть. Я выкатилась на мелкий, песчаный отмель, уже на том, проклятом берегу. От лодки остались щепки.

Тишина. Гробовая, звенящая. Давила сильнее криков. Дрожащими, почти не слушающимися руками я стала тереть верёвки о острый камень. Кожа слезала, но боль была желанной — она означала, что я жива. Наконец, волокна лопнули. Я выплюнула кляп и, рыдая от отвращения, поползла к воде, чтобы смыть с лица и волск эту липкую, вонючую кровь.

Вода была ледяной, как сама смерть. Зубы стучали, тело била дрожь. Выбравшись, я сбросила алый понёвный тканый убор, оставшись в одном легком, промокшем сарафане. Свой платок и полушубок оставила на берегу — пусть идут по ложному следу.

И только тогда услышала. Низкое, раскатистое рычание. Не одно. Несколько.

Ужас вернул дар движения. Я рванула в лес, в противоположную от реки сторону, молясь, чтобы начавшая кружить позёмка замела мои следы.

Бежать в глубоком снегу по пояс было пыткой. Через несколько минут я рухнула, захлёбываясь ледяным воздухом. Слёзы тут же замерзали на щеках. Я умру здесь. Одна. В темноте.

Нет. НЕТ. Не умру. Я не хочу. Лукьян...

Я поднялась. И провалилась. Нога ушла в пустоту под снегом, я кубарем слетела вниз, в темноту, ударившись головой. Когда отдышалась, поняла — это нора. Пустая, глубокая, лисья. Спасительная.

Я забилась в самый её конец, загородив вход хворостом. И затихла, стараясь не дышать.

Снаружи послышались шаги. Тяжёлые, небрежные. Шаркающие. И голоса. Не человеческие. Сиплые, шипящие, словно звук шуршания сухих листьев по камню.

— Чую... плоть... человеческую... — прошипело совсем близко. — Молодая... Аппетитная... Близко... но не могу вынюхать, где...

Они спорили, рычали друг на друга. Потом один из них, видимо, споткнулся о мой скрытый вход. Я почувствовала, как что-то тяжёлое обрушилось на хворост сверху. Принюхивающийся звук, страшный, влажный.

— Человечина... поблизости! — просипело прямо над головой. — Найти... мясо...

Я не дышала. Сердце колотилось так, что, казалось, они услышат его стук. Прошла минута. Две. Вечность.

Наконец, звуки удалились.

Я сидела, боясь пошевелиться, ещё час. Потом решилась. Если останусь, они вернутся к рассвету, учуяв.

Осторожно выползла. Огляделась. Лес стоял в мертвенном, лунном молчании.

Я сделала шаг. И замерла.

Они сидели. На голых ветвях старых берёз, на сучьях елей. Десять, может, больше. Неподвижные, как грифоны, их впалые глазницы, лишённые белка, сверкали в темноте тусклым алым светом. Они ждали. С самого начала. Ждали, когда дичь сама выйдет из укрытия.

Паника, острая и слепая, ударила в виски. Я рванула прочь. Их рык, торжествующий и жадный, прорвал тишину. Они сорвались с деревьев и помчались за мной, невесомо скользя по снегу, будто не касаясь его.

Я бежала, спотыкаясь, падая, разбивая колени в кровь. Ледяной ветер резал кожу. Отчаяние сжимало горло. Думай, Шурка!

И вдруг рука сама полезла в карман сарафана. Холщовый свёрток. Я развернула его дрожащими пальцами. Два кремня. Обычных, тёмно-серых. Дар бабки. Искра.

Я упала на колени, отчаянно сгребая вокруг себя сухой валежник, хвою, обрывки коры. Сложила в кучу. Руки не слушались. Ударила камень о камень. Раз. Два. Три. Искры, жалкие, умирающие в снегу.

Сзади уже слышалось тяжёлое, хриплое дыхание. Я ударила снова, с мольбой, с проклятием. Искра упала на сухой мох. Затлела. Вспыхнула маленьким, дрожащим огоньком.

Я дунула на него, как на самое драгоценное в жизни. Огонёк подрос. Перекинулся на хворостинки. И вдруг — взметнулся! Я кинула в него ещё веток, и вокруг меня выросло кольцо огня, трескучего, яростного, живого.

Вурдалаки налетели на эту преграду и отпрянули с воплями. Огонь! Свет! Смертельный враг их тьмы. Они завыли от бессильной ярости, метались по краю светового круга, но переступить его не смели.

— Он угаснет... — прошипел самый крупный, его глаза полыхали ненавистью. — Подождём... Мясо наше никуда не денется...

Ужас сдавил сердце. Он был прав. Огонь сожжёт хворост и умрёт. А с ним и моя защита.

Нужно бежать. Сейчас.

Я собрала в охапку самые горящие ветки, схватила их, не чувствуя боли от ожогов. Мой сарафан тлел. Я превратилась в движущийся, пылающий факел.

С криком, в котором была вся моя ярость и отчаяние, я бросилась сквозь огненное кольцо прямо на них.

Они отпрянули в испуге. Я пронеслась мимо, оставляя за собой дымный след и шипение снега.

Но один, тот самый крупный, был быстрее. Он сделал невероятный прыжок, и его длинные, острые, как лезвия серпа, когти впились мне в лодыжку.

Боль, белая и ослепительная, пронзила всё тело. Я вскрикнула и, не раздумывая, швырнула ему в морду пучок горящих веток. Он взвыл, отскочил, забился в снегу, сбивая пламя.

Я побежала, хромая, чувствуя, как по ноге тёк тёплый поток крови. Её запах, казалось, сводил с ума преследователей. Я бежала на звук — на шум воды. Река! Бабка шептала когда-то: нечисть воду боится, не умеет плавать.

Я выбежала на обрыв. Высокий, крутой, обледенелый. А внизу — чёрная, не замерзшая на быстрине, полынья. Позади — рык и топот.

Выбора не было.

Я шагнула в пустоту.

Полёт был коротким и жестоким. Я ударилась о выступ, о камень, мир искривился и погас на мгновение. Потом — ледяной удар, темнота, давление воды. Я боролась, инстинктивно работая руками, выныривая, захлёбываясь ледяной жижей. Течение несло меня. Я плыла, не видя берега, лишь бы оторваться, лишь бы дальше.

Когда силы окончательно оставили меня, я выгребала на какой-то снежный выступ. Была ли это отмель или уже другой берег — не знала. Я лежала на спине, наполовину в воде, и не могла пошевелиться. Всё болело. В лодыжке — огонь, в голове — туман. Я пыталась отползти, но тело не слушалось.

И тогда, сверху, раздалось рычание. Низкое, раскатистое, наполненное такой первобытной силой, что стыла кровь даже у вурдалаков.

Их шипение и топот позади смолкли. Они отступили. Затаились.

Я с трудом повернула голову.

На краю обрыва, на фоне лунного диска, стоял Он. Огромный. Белый, как смерть, как сама зима. Шерсть его отливала серебром и голубизной, а глаза горели двумя углями — не красными, а тлеющими, как расплавленное золото. Белый волк. Легенда. Дух леса. Велесов пёс.

Он медленно, неслышно спустился по склону и подошёл ко мне. Его горячее, пахнущее кровью и хвоей дыхание опалило моё лицо. Я зажмурилась, готовая к последнему укусу, к концу.

Но укуса не последовало. Я приоткрыла глаза. Его морда была в дюйме от моего лица. Он смотрел на меня. Не как на добычу. Смотрел... изучающе. Почти... с узнаванием.

Потом он поднял голову и издал короткий, повелительный рык в сторону чащи, где таилась нечисть. Ответа не последовало. Была лишь тишина.

Последнее, что я помнила перед тем, как тьма накрыла с головой, — это тепло его шерсти, склонившейся надо мной, и его черные глаза, в которых отражалось мое бледное, искалеченное лицо, и бесконечная зимняя ночь.

Исход кошмара

Я медленно возвращалась к сознанию, и первое, что ощутила — тупая, всепроникающая боль. Глаза, слипшиеся от сна или слёз, с трудом различали контуры комнаты, тонувшей в полумраке. Свет скупо сочился откуда-то издалека, возможно, из камина — его треск и колебания теней на стенах из тёмного дерева были единственными признаками жизни.

Воздух был тяжёл, спёрт и приторно-сладок. Запах сушёных трав — зверобоя, полыни, чабреца — смешивался с более густым, почти осязаемым ароматом старого воска, кожи и чего-то ещё, тёплого и животного, что я не могла определить.

Попытка собрать мысли в кучку разбилась о новые волны агонии, исходившие от ноги. Я робко пошевелила ею под тяжёлым, чужим одеялом — и чуть не вскрикнула. Лодыжка была закована в тугую, профессиональную повязку, но под ней пульсировала огненная боль, и сквозь лён проступали багрово-синие следы укуса. Не пореза, не царапины — именно укуса, с чётким, дугообразным следом клыков, разорвавших плоть.

Память ударила обрывками, острыми, как льдины: погоня, хриплое дыхание за спиной, отчаянный треск кремней и жгучий восторг, когда пламя взметнулось вокруг меня, опалив рукава сарафана и кожу на руках. Теперь эти ожоги, замазанные густой, пахнущей мёдом и смолой мазью, ныли тупым напоминанием. А потом — ледяная вода, темнота, и... огромная белая тень с глазами, горящими, как два уголька в пепле.

Я застонала, попытавшись приподняться на локтях, и в этот момент голоса за стеной, доносившиеся приглушённым, неразборчивым гулом, резко оборвались.

Внезапно распахнулись высокие, резные двери, и в проёме, заливаемые дрожащим светом из соседней комнаты, встали три фигуры.

Сознание попыталось отвергнуть увиденное. Такое не бывает. Не бывает, чтобы в одном месте собрались трое, каждый из которых казался высеченным из мрамора самой капризной богиней. Это морок. Либо я действительно умерла, и Навь оказалась странным, слишком красивым местом.

Первый, приблизившийся, был высок и строен, с волосами цвета пепла и первого инея, ниспадающими мягкими прядями на плечи. Он улыбнулся, и улыбка эта была подобна тихому лучу в этом мрачном поместье.

— Прошу, не тревожьтесь, прекрасная гостья. Мы не причиним вам зла, — голос его был бархатным, успокаивающим, как тёплое молоко с мёдом. — Мы лишь хотим помочь.

Он опустился в кресло напротив моего ложа, изящно, без единого лишнего движения. — Меня зовут Кирилл. А это мои братья — Агний и Юргис.

Я перевела взгляд на остальных. Агний, самый высокий, с волосами цвета спелой пшеницы, склонёнными в тяжёлых локонах, принёс мне кубок с водой. Его движения были полны врождённой, хищной грации, и от него исходило почти физическое тепло. Мне вдруг дико захотелось придвинуться ближе, укрыться в этом тепле, как у печки.

Третий, Юргис, прислонился к горке с фарфором. Он был весь — пламя: медно-рыжие волосы, насмешливый взгляд зелёных, как лесная глушь, глаз, и тонкий шрам, пересекающий скулу у самого уголка века. Он лишь хмыкнул, и этот звук пробежал по моей спине холодком, смешанным с чем-то тревожно-притягательным.

Наши взгляды скрестились, и в его глазах я прочла не просто насмешку. Это был оценивающий, изучающий взгляд охотника, замершего перед диковинной, но потенциально опасной дичью.

— Юргис, ради всех сил, не смущай нашу гостью, — тихо взмолился Кирилл.

Рыжий проигнорировал его. Его взгляд, тяжёлый и наглый, продолжал скользить по моей фигуре, прикрытой одеялом. Или он видел сквозь него?

Краем глаза я заметила движение в дверном проёме. Там, спрятавшись за косяк, стоял тот самый юноша с тёмно-каштановыми кудрями, падающими на глаза. Он разглядывал меня с немым, жадным любопытством ребёнка, нашедшего невиданную игрушку.

— Мы нашли вас вчера у порога, — деликатно начал Агний, опускаясь передо мной на корточки. Теперь я разглядела его лицо вблизи — и замерла. Его глаза были разного цвета: один — тёмный, как почва после дождя, другой — ясный, зимне-голубой. В этом диссонансе была своя, сбивающая с толку красота. — Вы были тяжело ранены и почти замерзли. Как вы себя чувствуете?

Он протянул руку. Я, заворожённая, робко протянула свою. Его пальцы, длинные и удивительно тёплые, легли на моё запястье, проверяя пульс, потом коснулись лба. Прикосновение было профессиональным, но от него по коже побежали мурашки.

— Как вас зовут?

— Вопрос, братец, в том, способно ли это создание вообще говорить, — огрызнулся Юргис, скрестив руки на груди.

Я бросила на него холодный взгляд, собрав остатки сил.

— Говорить? Смотря с кем, — прохрипела я, игнорируя его язвительную усмешку.

Агний медленно поднялся во весь рост, обернувшись к брату. Я не видела его лица, но то, как Юргис фыркнул и, оттолкнувшись от горки, нехотя удалился в коридор, говорило само за себя. Его последний взгляд, брошенный мне через плечо, был полон мрачного любопытства.

— Вы помните, что произошло? — спросил Кирилл, и на его лице отразилось искреннее беспокойство.

Я закрыла глаза, пытаясь собрать осколки памяти.

— За мной гнались... вурдалаки. Загнали в чащу... Потом река, тёплая, странно... Я перебралась... и потом — темнота, — выдохнула я, чувствуя, как в висках застучала боль.

Кирилл едва заметно переменился в лице, кашлянул и бросил быстрый взгляд на Агния.

— Мы о вас позаботимся, — уверенно сказал Агний. Его голос звучал как приказ. — Телу нужно время. Много времени.

Я опустила взгляд, смущённая его близостью и тем странным, чистым запахом, что вился вокруг него — мята, мыло, и что-то ещё, горьковато-лекарственное. Это он обрабатывал мои раны? Щёки вспыхнули жаром.

— Вы можете оставаться здесь сколько потребуется, — закончил он, и в его разноглазом взгляде мелькнуло что-то — не то сочувствие, не то усталая печаль, от которой стало ещё более не по себе.

— Для вас уже приготовлена комната наверху, — вмешался Кирилл, его взгляд с беспокойством скользнул по моей перевязанной ноге. — Но с вашей травмой и нашей лестницей...

Он не успел договорить. Агний наклонился, и вдруг я оказалась на руках, поднятая так легко, будто я была пухом. Дыхание перехватило от неожиданности и от того, как близко теперь оказалось его лицо, его тепло, этот странный, двойной взгляд.

Он пронёс меня через гостиную, мимо растерянного Кирилла, в тёмный коридор и остановился у подножия широкой дубовой лестницы.

— Надеюсь, это не было слишком дерзко, — тихо произнёс он, и его дыхание коснулось моей щеки.

Я лишь покачала головой, не в силах вымолвить слова благодарности, которая смешалась со всё нарастающей тревогой.

— Меня... Шура зовут.

На миг его взгляд смягчился, и в глубине этих несовпадающих глаз вспыхнула та самая мудрая, древняя печаль, что уже разжигала во мне любопытство и страх.

Он отнёс меня в самую дальнюю комнату на втором этаже. Она была похожа на гнездо — уютное, но погружённое в полумрак. Тяжёлые бархатные портьеры цвета запекшейся крови, дубовый пол, укрытый шкурами, и десятки свечей в серебряных подсвечниках, чьё мерцание рождало на стенах тревожные тени.

Он бережно уложил меня на кровать с высоким балдахином, наши взгляды снова встретились и застыли на мгновение, слишком долгом. Я первая отвела глаза.

— Отдыхайте, Шура, — тихо сказал он, бросив последний оценивающий взгляд на мои бинты. — Вам нужно набраться сил.

Если бы Лукьян только знал... Мысль о нём пронзила сердце острой тоской. Он, наверное, сходит с ума от волнения. Суженый мой...

Измученная телом и духом, я провалилась в тяжёлый, бездонный сон под тихий скрип удаляющихся шагов и щелчок захлопнувшейся двери.

Тем временем внизу

Просторная столовая тонула в багровых отсветах от огромного камина. Огонь пожирал поленья с тихим яростным треском, а тени от четырёх фигур за массивным столом плясали на стенах, как призраки.

Юргис откинулся на спинке стула, играя пустым фужером. На его губах играла не добрая улыбка.

— Меня не заботят судьбы человеческого отродья, — заявил он, и голос его звучал холоднее зимнего ветра за окнами. — Единственное разумное в этой ситуации — получить от девки удовольствие, пока она тут, а потом вышвырнуть её туда, откуда приползла.

Кирилл, сидевший напротив, смотрел на него с нескрываемым презрением.

— Ты ужасен, как те твари, от которых она бежала.

Юргис искренне рассмеялся, низко, грудью.

— Я куда хуже любой нежити, братец, и ты это знаешь.

— Ты мне не брат. Ты — зверь без души и чести, — отрезал Кирилл, отвернувшись.

Агний, до сих пор молчавший, с глухим стуком поставил свою глиняную кружку. Звук заставил всех вздрогнуть.

— Девушка останется, пока не поправится, — произнёс он ровно, без эмоций. Его разноцветные глаза в свете огня казались совсем нечеловеческими.

— Но мы даже не знаем, кто она! — вспыхнул Юргис. — Откуда взялась, как уцелела? И вы, жалкие волчары, пускаете её в наш дом? Вы все рехнулись! Морана вас задерёт, когда вернётся! — Он истерично хмыкнул, наливая себе вина из графитина. Жидкость была густой и тёмной, как черника.

— Перестань орать, ты пугаешь Ратишу, — тихо сказал Кирилл, кивнув в сторону окна.

На широком подоконнике, поджав ноги, сидел самый младший. Ратиша. Он обхватил колени руками и смотрел то на братьев, то на метель за стеклом, усиливавшуюся с каждой минутой.

— Я хочу, чтобы она осталась... — прошептал он так тихо, что слова едва долетели до стола. В его потухшем, обычно пустом взгляде мелькнула искра — живая, почти человеческая надежда.

Юргис поднял бровь, будто впервые заметив его.

— Думаешь, кого-то здесь волнует твоё мнение? — он цокнул языком, отмахнувшись.

Кирилл устало вздохнул, собрал посуду и направился к кухне.

— Трое против одного, Юргис, — бросил он через плечо. — Может, это как раз твоё мнение никого не волнует?

Агний поднялся. Его фигура, мощная и спокойная, затмила свет от камина.

— Значит, решено. Шура остаётся. И если кто-то тронет её, мы разберёмся с этим... дикарём вместе. По-старинке. — Его голос не дрогнул, но в нём прозвучала сталь. — И помните. Мы не те, за кого нас принимают. Но мы и не бесчеловечны.

С этими словами он вышел, оставив Юргиса и Ратишу в тягостной, наэлектризованной тишине.

***

Я проснулась от прикосновения. Лёгкого, почти невесомого, сквозь толстое одеяло. В комнате царила непроглядная тьма, свечи давно поглотили сами себя. Была глубокая ночь.

Сердце ёкнуло и забилось в горле. Я услышала тихие шаги, приближающиеся к кровати.

— ...Кто здесь?

Я попыталась отодвинуться, но боль в ноге приковала к месту.

— Ш-ш-ш-ш! Не бойся. Это я, — прошептал сладкий, юношеский голос.

Раздалось чирканье спички, и на прикроватном столике вспыхнул жёлтый глазок свечи. В её неровном свете я увидела его. Того самого, застенчивого паренька.

— Я принёс тебе поесть, — он кивнул на серебряный поднос, стоявший на одеяле.

Сглотнув ком страха, я прошептала:

— Спасибо...

— Ратиша. Здесь меня так зовут. Но для тебя — просто Рати. Только для тебя, — он миловидно улыбнулся, и в уголках его глаз собрались морщинки. Приглядевшись, я поняла — он не мальчик. Возраст его был неясен, скрыт мешковатой одеждой и этой наигранной детскостью. Но в глазах, тёмно-серых и невероятно старых, не было ничего детского.

— Шура... Тебя так зовут, да? Я слышал, как Агний говорил. Шу-ра... — он растянул имя, словно пробуя на вкус, и медленно обошёл кровать. Его движения были бесшумными, плавными, кошачьими.

Я вынужденно улыбнулась.

— Спасибо, Рати. Надеюсь, я не обременю вас своим присутствием.

Он сделал паузу, развернувшись ко мне вполоборота, глаза его прикрылись.

— Такой чистый голос... Сирин позавидует, — прошептал он с наслаждением. — Как приятно слышать, после стольких зим, проведённых в обществе этих... грубых тварьёв. — Он застонал театрально и опустился на колени у края кровати, положив голову на одеяло. — Ах...

Меня охватило странное, необъяснимое желание — погладить эти густые, тёмные кудри. Утешить. Я отогнала эту мысль, испуганная самой собой.

Он поднял на меня взгляд, словно подслушав. Его серые глаза зацепили мои, не отпуская.

— Пожалуйста, поешь. Я готовил сам, — он засмущался, протягивая тарелку с овсяной кашей, сдобренной мёдом и сушёными ягодами. Наши пальцы коснулись, и он вздрогнул, будто от удара током. Его робость казалась наигранной, но от этого не менее трогательной.

Пока я ела, он сидел у моих ног и неотрывно наблюдал, подперев подбородок рукой. Его взгляд был тяжёл и влажен.

— Ты необыкновенна, Шу-ра... — прошептал он, склонив голову набок. — Я не дам им тебя тронуть.

— Что? Кто? Мне что-то угрожает? — я попыталась приподняться, сердце забилось тревожно.

Ратиша лишь вяло улыбнулся, поднимаясь.

— Конечно, нет. Ты здесь в безопасности. Под моим крылом. Ведь я здесь — ангел-хранитель.

Он поправил одеяло, и его пальцы, холодные, как снег, случайно коснулись моей больной лодыжки. Я дёрнулась. Он мгновенно отпрянул, будто обжёгся.

— ...Можно я погашу свечу? Пожелаю спокойной ночи? — спросил он после паузы.

Я посмотрела на его лицо — тонкие черты, пухлые, почти девичьи губы, и этот взгляд, в котором читалась такая тоска и такое странное знание. Я кивнула.

Он задул свечу, и тьма поглотила комнату. Я закрыла глаза, чувствуя, как сытость и усталость начинают брать верх.

— Спокойной ночи, Шу-ра... — его шёпот донёсся прямо у моего уха.

Я ахнула, резко обернувшись в темноту. Адреналин ударил в кровь — его дыхание, тёплое и сладковатое, коснулось моих губ.

— Отдыхай, прекрасная Сирин, — он тихо хихикнул, и я почувствовала лёгкое прикосновение к кончику носа. — Однажды, надеюсь, и ты пожелаешь мне доброй ночи. Как думаешь?

Смятение сковало меня. Я не могла дышать.

Он бесшумно, как призрак, выскользнул из комнаты.

Я сидела в темноте, вцепясь пальцами в одеяло, сердце колотилось о рёбра. Что это было? О каких «тварях» он говорил? И кто они сами, эти странные, прекрасные братья, в чьём доме пахнет волчешником и опасностью?

Нет, Ратиша не был невинен. И его «ангельская» забота была сладкой отравой. Нужно держаться от него подальше. От всех. Выздоравливать и бежать. К Лукьяну.

***

Сон той ночью был кошмаром. Я снова бежала по лесу, за мной гнались неясные, скрюченные тени, их шипение сливалось со свистом ветра. И когда я уже падала от изнеможения, передо мной возник он — Лукьян. С мечом в руках, лицо искажено яростью и болью. Он бросился на моих преследователей, сражался как демон, но их было слишком много. Они навалились на него, как саранча, и поглотили... Я проснулась с криком, залитая холодным потом, на щеках — следы настоящих слёз.

Это был только сон. Только сон. Но чужой запах комнаты, тяжёлая, чужая атмосфера быстро вернули меня в реальность. Я была в ловушке.

С трудом сползла с кровати. Нога не слушалась, но жажда стала невыносимой. На тумбочке лежала аккуратная стопка платьев — дорогих, из тончайших тканей, с кружевами и вышивкой. Чужие. Женские. Откуда?

Неохотно, но движимая любопытством и необходимостью сменить запачканную кровью и грязью рубаху, я надела одно — белое, из шёлка, облегающее тело так откровенно, как никогда не осмелился бы мой скромный сарафан. Ткань ласкала кожу, подчёркивая каждый изгиб. Я покраснела, поймав своё отражение в тёмном окне — в нём смотрелась не знахарка, а какая-то лесная невеста, занесённая сюда метелью.

Если бы Лукьян увидел... Мысль снова кольнула.

Жажда пересилила смущение. Осторожно открыв дверь, я вышла в длинный, тёмный коридор. Воздух здесь был застоявшимся, пахнущим пылью и старой древесиной. Тяжёлые портьеры на окнах не пропускали ни луча дневного света, создавая вечную, искусственную ночь.

Я уже собиралась спуститься, как за спиной скрипнула половица. Я обернулась.

И застыла.

Из тени, медленно, бесшумно, вышел волк. Не лесной зверь. Чудовище. Он был огромен, с шерстью цвета ночной грозы, отливающей синевой. Глаза, светящиеся в полумраке холодным, васильковым огнём, были прикованы ко мне. Из его пасти, обнажающей длинные, желтоватые клыки, донёслось низкое, предупреждающее рычание, от которого кровь стыла в жилах.

Инстинкт кричал: бежать! Но нога подвела, а взгляд чудовища гипнотизировал, парализуя волю. Я приготовилась к прыжку, к клыкам в горле...

Но он не напал. Его массивная морда рванулась вперёд — не ко мне, а к рукаву моего платья. Мощный толчок отшвырнул меня к стене. Воздух вырвался из лёгких с хрипом, когда я ударилась спиной о резные панели и рухнула на пол.

Прежде чем я успела вдохнуть, он был уже надо мной. Огромная лапа с когтями, тёмными и острыми, как обсидиан, придавила меня к полу. Вес его был невероятен, он давил на грудь, грозя раздавить рёбра. Его рычание перешло в серию гортанных, хриплых звуков — не просто звериных, в них была странная, жуткая модуляция, почти... речь.

Я обмякла под ним, ум отказывался понимать. И тогда, из последних сил, собрав весь воздух в лёгких, я издала крик. Не крик страха, а крик ярости, отчаяния и дикой воли к жизни, которая эхом покатилась по тёмным коридорам поместья.

Зверь отпрянул, прижав уши. Моя ярость, видимо, удивила его больше, чем испуг. Вместо новой атаки он склонил свою тяжёлую голову и начал обнюхивать меня — шею, грудь, плечи. Его дыхание было горячим и пахло железом и дичью.

— Нет, Казимир! Оставь её! Она наша гостья! — в конце коридора, запыхавшийся, появился Агний. Его лицо было бледным, а в глазах читалась настоящая паника.

Волчья метка

Волк, будто нехотя, с досадой убрал свою тяжелую лапу с моей груди, позволив вдохнуть полной грудью. Воздух, пахнущий пылью и звериной шерстью, показался драгоценным.

Я не сводила глаз с огромного существа, пока оно не растворилось в тени, скрывшись за поворотом лестницы, что вела в ещё более тёмные этажи.

Я пыталась отдышаться, осмыслить произошедшее. Грудь саднило от удара и страха.

И вдруг на том же самом месте, из того же самого сумрака, появился человек. Он стремительно сходил по лестнице, и движения его были удивительно лёгкими, бесшумными — слишком лёгкими для человека.

Глаза мои расширились от изумления, когда я разглядела его.

На нём были лишь просторные штаны из грубого льна, низко сидевшие на бёдрах, и распахнутый халат, небрежно накинутый на плечи. Тонкая ткань халата развевалась за ним, обнажая торс — не просто обнажённый, а будто высеченный из мрамора: с чёткими мышцами пресса, глубокой линией, уходящей под пояс штанов, с сильными руками, покрытыми тёмными, едва заметными волосками. В полумраке его кожа казалась бледной, почти фарфоровой, и на ней выделялись тёмные соски и старый, едва заметный шрам, пересекавший ребро.

Я смущённо отвела взгляд, чувствуя, как жар поднимается к щекам. Стыдно было пялиться, но отвести глаза было сложно — в этой наготе была дикая, первозданная красота, пугающая и притягательная одновременно.

— Какого чёрта, Агний?! Почему человек бродит по нашему дому?! — прошипел незнакомец. Голос его был хриплым, сдавленным, будто говорить ему было больно. Одна рука его непроизвольно тянулась к горлу, к белому платку, туго намотанному вокруг шеи.

Я с трудом оторвала взгляд от его тела и встретилась с его глазами. Они были тёмно-синими, почти чёрными, как ночное небо перед грозой, и в них бушевал холодный, сдержанный гнев, направленный на Агния. Тот стоял неподалёку, невозмутимый, как скала.

— Её зовут Шура. И она останется, пока не поправится, — спокойно ответил блондин, виновато и мягко улыбнувшись мне.

Казимир — так, кажется, его назвали — сжал челюсти так, что на скулах выступили бугры. Его густые, чёрные, как смоль, волосы падали тяжёлыми прядями на лоб, напоминая роскошную гриву. Они были такими же тёмными, как шерсть того волка.

Где-то в глубине дома резко хлопнула дверь. Через мгновение к нам подбежал Кирилл. Он был перепачкан в красках — синей, охристой, багровой. Пятна покрывали его руки и щёки, придавая ему вид не то безумного иконописца, не то участника какого-то дикого ритуала.

Беспокойство исказило его обычно спокойное лицо.

— Госпожа! Клянусь Родом, скажи, что с тобой всё в порядке! — в голосе его звучала неподдельная паника. Его руки, испачканные краской, вцепились в мои плечи с такой силой, что я вздрогнула.

Я с трудом подняла на него взгляд, ум отказывался складывать разрозненные куски в целое.

— Я... в порядке... — прошептала я.

Раздражение Казимира ощущалось физически, как запах озона перед бурей. Он издал низкое, гортанное ворчание.

— Я не буду спрашивать, что за дурь вам в голову стукнула, чтобы пустить её сюда. Но знайте: если бы не запах метки Мораны, что от неё несёт, я бы уже перегрыз ей глотку, — прорычал он, и в его словах звенел холодный, смертельный яд. Глаза сузились до щелочек.

— Что? На ней... метка? — Кирилл ослабил хватку, его серые глаза округлились от непонимания.

Казимир едко усмехнулся, закатив глаза с таким презрением, будто говорил с дураком.

— Вы что, все обоняние потеряли? У неё вся грудь в шрамах от его когтей!

Я в изумлении уставилась на него. Никаких шрамов на груди у меня не было! Только укус на лодыжке да ожоги на руках.

Агний нахмурился, и на его лице мелькнуло внезапное понимание, сменившееся тяжёлой задумчивостью.

— Я так и предполагал... Значит, это он подбросил её к нашему порогу, — пробормотал он, больше самому себе.

— А разве это не значит, — прошипел Казимир, оскалив белые, идеальные зубы, — что если кто-то теперь тронет его метку, то Моран получит полное право разорвать этого кого-то, когда вернётся? Я был в шаге от этого! Меня никто не предупредил!

Кирилл тяжело выдохнул и прислонился к стене, будто силы оставили его.

— Когда он вернётся, мы сможем попросить его снять метку, да? Будет справедливо, если он... поделится своей находкой с братьями, — добавил он с каким-то странным, задумчивым выражением. — Мы же ведь одна семья…

Напряжение в коридоре сгустилось, стало удушающим, как смрад из болотной трясины. Пока они говорили о мне, как о вещи, я бесшумно, насколько позволяла больная нога, отступила в тень, нащупывая спиной холодные резные панели стены. Мне нужно было бежать. Каждое их слово, каждый взгляд подтверждали: здесь мне не место. Здесь — логово.

Я отступила в темноту бокового коридора и, спотыкаясь, почти падая от боли, поползла прочь. Боль в ноге стала далёким, тупым гулом на фоне всепоглощающего страха. Инстинкт самосохранения кричал громче любого недуга.

Наконец, я вырвалась на холод — из какого-то бокового выхода прямо в заснеженный сад. Передо мной расстилался белый, нетронутый ковёр, ведущий к чёрным, кованым, как паутина, воротам. А за ними — чаща. Свобода.

Я почти побежала, хромая и застревая в снегу, протянув руку к холодному металлу ворот. Ещё немного...

Удар пришёл сбоку, стремительный и сокрушительный. Мир перевернулся, взрыв белой боли в плече, и я рухнула в глубокий, холодный сугроб. Воздух вырвало из лёгких.

Прежде чем я успела вдохнуть, на меня обрушилась тяжесть. Нечеловеческая, тёплая, покрытая густой шерстью. Морда бурого волка, с серо-голубыми, почти прозрачными глазами, оказалась в сантиметре от моего лица. Его горячее дыхание, пахнущее мясом и диким мёдом, опалило мои губы — точь-в-точь как вчерашний ночной шёпот...

— ...Ратиша? — вырвалось у меня шёпотом, больше интуитивно, чем осознанно.

Страх ледяной иглой пронзил всё тело.

К моему изумлению, хмурое, звериное выражение морды дрогнуло и превратилось в то, что можно было назвать только ухмылкой. И тогда, на моих глазах, произошло немыслимое. Плотная шерсть будто растворилась в воздухе, могучие лапы исказились, сжались. Существо словно стянуло с себя волчью шкуру, и под ней оказался хрупкий, обнажённый юноша, который теперь всей своей весой придавил меня к снегу.

— Ну, Шу-ра! Я же говорил — зови меня Ра-ти! — он хмыкнул, уткнувшись холодным носом в мою шею и жадно, по-звериному, вдыхая мой запах.

Шок от превращения, от его наготы, от всей этой кошмарной нереальности сковал меня. Щёки пылали, тело затекало под его весом. Я видела слишком много — гладкую кожу, тонкую талию, все детали его юного, но уже мужского тела, которое прежде никогда не видела так близко. Стыд и ужас сплелись в тугой узел в горле.

Послышались быстрые шаги и голоса. Рати вздрогнул, когда Кирилл грубо оттащил его за ногу и накинул на него плед.

— Я поймал её как раз вовремя! И вот как ты меня благодаришь?! — завопил Рати, огрызаясь. — Она могла сбежать, и вся нежить в округе учуяла бы метку! Отпусти, болван!

Агний, подойдя, спросил с ледяным спокойствием:

— Так ты знал о метке с самого начала, Ратиша?

Мальчик фыркнул, раздражённо дёргаясь.

— Естественно! Я-то нюх не растерял! В отличие от некоторых! — он бросил ядовитый взгляд на Кирилла.

Я не выдержала. Страх пересилил осторожность.

— Что, чёрт возьми, здесь происходит?! Объясните!

Агний приблизился. На его лице была странная смесь извинения и решимости.

— Я приношу глубочайшие извинения за всё это, Шура. Мы не хотели тебя пугать. Никто из нас не желал, чтобы ты узнала нашу истинную природу. Мы лишь хотели, чтобы ты поправилась и ушла. Но теперь...

Холод, куда более пронзительный, чем зимний ветер, пробрал меня до костей.

— ...Теперь вы убьёте меня? Да? — голос мой дрожал, но я смотрела ему прямо в его разноцветные глаза.

Агний оторопело моргнул, затем искоса взглянул на братьев.

— Нет. Конечно, нет. Почему ты так думаешь?

Горечь, острая и солёная, подступила к горлу.

— Теперь я знаю ваш секрет. Вы все... волколаки. Оборотни. Да?

Ратиша неожиданно рассмеялся — звонко, почти по-детски, за что тут же получил смачный подзатыльник от Кирилла. Тот сохранял каменное лицо.

— Это не совсем секрет. Скорее... очевидный факт для тех, кто видит, — пояснил Кирилл с отстранённой, почти учтивой полуулыбкой.

Агний после небольшой паузы кивнул.

— Мы живём здесь, в родовом поместье, чтобы сохранить изоляцию от людского мира. Не все люди... благосклонны, узнав, что мы такое.

Он снял с себя свой белый, меховой плащ и накинул мне на плечи. Тяжёлая, тёплая ткань пахла им — мятой, дымом и чем-то диким. Мех ворота мягко коснулся кожи.

— Нас шестеро братьев. Мы живём в этих стенах бок о бок уже много зим. Можно сказать, одна семья.

Ратиша снова фыркнул, прикрыв рот кулаком. Кирилл вздохнул, уже не в силах даже шлёпнуть его.

— Мы следуем своему порядку, — продолжил Агний. — По очереди покидаем поместье, чтобы... развеяться. И возвращаемся ровно через неделю.

Я нахмурилась, пытаясь осмыслить.

— Зачем вы мне всё это рассказываете?

Кирилл подался вперёд, его взгляд ушёл за ворота, в снежную чащу.

— Потому что один из нас поставил на тебя свою волчью метку. Это клеймо. Его может снять только тот, кто его поставил. Оно... защищает тебя от зверей. Но не от нежити. Упыри, вурдалаки — они почуют её за версту, как сигнальный костёр в ночи. И ничто не остановит их, если ты переступишь границу нашей территории, — он говорил тихо, покусывая губу, и в его глазах читалось неподдельное беспокойство.

— Скажите... когда этот волк... когда он сможет снять её с меня? — прошептала я, кутаясь в плащ, который теперь казался и защитой, и саваном.

Выражение лица Агния стало печальным, почти жалостливым.

— Сейчас его черёд быть на воле. Боюсь, тебе придётся подождать. Он вернётся через неделю.

Солнце на лето, зима на мороз

Рати восторженно смеется, и его смех, звонкий и немного диковатый, эхом разносится под сводами старой лестницы. Скрип половиц под ногами звучит как нестройная музыка. Я невольно улыбаюсь в ответ, чувствуя, как его миниатюрные, но удивительно цепкие пальцы сжимают мою руку, почти волоча меня наверх. Его ладонь горячая и чуть влажная.

— Ах, Сирин моя прекрасная! Сейчас мы нарядим тебя для завтрака, как царевну ледяного терема! Пусть все смотрят и облизываются! — Он внезапно хмурится, и на его лице появляется гримаска почти звериной ревности. — Хотя... Нет. Не хочу, чтобы они смотрели. Только я.

Он оборачивается, и его лицо снова озаряется невинной, солнечной улыбкой. Густые каштановые пряди, цвета осенней листвы после дождя, полностью падают на глаза. Я не понимаю, как он вообще что-то видит.

Рати торопливо стучит костяшками пальцев в массивную дубовую дверь. Мы забрались высоко — кажется, на самый верх, под самую крышу, где воздух пахнет старой древесиной, сухими травами и пылью.

— Кази! Кази, родной, это я, твой лучший братик! Ты же говорил, что можешь одолжить пару платьев для нашей гостьи! — пропевает он, прильнув ухом к холодному дереву.

Дверь распахивается так резко, что ветер хлопает по лицу. Из темноты комнаты на ковер с глухим стуком вылетает небольшой, но увесистый сундук, окованный потемневшим серебром. Дверь тут же захлопывается, будто её и не открывали.

— Спасибо, Кази! Ты просто душка, как всегда! — Рати возбуждённо хлопает в ладоши, любуясь сундуком, как ребёнок новой игрушкой.

Я хотела помочь ему нести его, но он лишь махнул рукой. С лёгким, почти шутливым рычанием он взвалил сундук на плечо, как пустую корзину. Совсем забыла — даже в таком виде сила волколака несопоставима с человеческой. Его тонкие мускулы скрывают мощь лесного хищника.

— Откуда у Казимира столько... женских платьев? — осторожно спрашиваю я, пока мы спускаемся. В моей комнате я открываю сундук. Внутри, переложенные пожелтевшей пахучей полынью и лавандой, лежат наряды. Они не просто роскошны. Они неестественно прекрасны. Шёлк, который струится, как жидкий лунный свет, кружева тоньше паутины, парча с вытканными золотом узорами-оберегами, которые я смутно узнаю — знаки Лады, Макоши.

— Хм... Не уверен, что мне можно об этом говорить, — Рати кусает губу, его взгляд внезапно становится скользким, уходящим в сторону. — Обещаешь, что это останется между нами? Между волком и Сирин?

Я киваю, чувствуя холодок предчувствия.

Рати опускается рядом со мной на колени, его движения плавны и бесшумны. Он берёт одно платье — белое, как первый снег, с алыми, будто капли крови, вышитыми маками на рукавах.

— Когда-то они принадлежали его невесте. Очень давно. Она... расторгла обручение. И сбежала, — он произносит это шёпотом, но в его голосе нет сочувствия, лишь плохо скрываемое любопытство к чужой боли.

— И все её вещи остались здесь?

— Разумеется. Зачем ей дары, если она отвергла дарителя? — он усмехается, и в этой усмешке вдруг проскальзывает что-то взрослое, циничное. — Но, умоляю, не заводи при нём об этом. Рана... не зажила.

С выбранным платьем в руках я подхожу к кровати. Начинаю возиться с завязками своего помятого платья, и вдруг осознаю — за спиной тишина стала пристальной. Рати не ушёл. Он сидит на полу, поджав ноги, и смотрит. Не просто смотрит — изучает, как зверь изучает повадки дичи.

— Рати... Ты не мог бы отвернуться, пока я переодеваюсь? — голос мой звучит робко, даже в собственных ушах.

— Ох, прелестная! Хотел бы я не смотреть, но глаза мои сегодня такие непослушные! — он притворно хнычет, поднося руки к лицу, но сквозь щели пальцев виден пристальный блеск его глаз. — Боюсь, если я отвернусь, шея моя всё равно вывернется! Я знаю свою природу... Тело иногда ведёт себя не по уму, вопреки рассудку! — он вскакивает, и на его лице играет наигранная, театральная досада. — Кажется, есть лишь один выход!

Он проворно, как куница, взбирается в громадный дубовый шкаф-горку и захлопывает дверцу изнутри.

— Рати, что ты делаешь? — я не могу сдержать нервный смешок.

— Мы играем в игру! Ты подопри дверь стулом, а я постараюсь её не сломать, пока ты переодеваешься! — его голос, приглушённый деревом, звучит довольным.

Я в изумлении поднимаю брови, но, поколебавшись, пододвигаю тяжёлый стул к шкафу. Это мой первый опыт общения с волколаками. Баба Озара говорила о них редко и всегда с осторожностью: «Не зло, дитя, но и не люди. У них свои законы, и кровь в них горяча, и нрав переменчив, как погода в межсезонье».

Заканчивая завязывать последнюю тесёмку, я глажу ладонью ткань. Платье лавандового оттенка, цвета сумерек над полем. Оно странным образом меняет меня — кожа кажется фарфоровой, движения — замедленными, как в тягучем сне. Я чувствую себя не куклой, а тем, кого посадили в златокованную клетку.

Дверь в спальню с грохотом распахивается.

— Человеческое отродье! Как ты тут пожива...

Юргис замирает на пороге. Его взгляд — зелёный, острый, как осколок бутылочного стекла, — скользит по мне, и в нём вспыхивает что-то между изумлением и голодом. Он застыл, и я вижу, как его ноздри чуть вздрагивают, улавливая запах.

Я инстинктивно отворачиваюсь, прижимая край декольте, которое вдруг кажется вызывающе глубоким.

— Не врывайся без стука! Я могла быть не одета! — вырывается у меня, голос звучит выше, хрупко.

— Чего ты там пищишь? — он медленно входит, заставляя меня отступать к окну. Каждый его шаг отмерен, полон хищной грации. — Совсем не слышно, когда на тебе столько ткани... — Его усмешка обнажает чуть слишком острые клыки. — Сними это. Тогда, может, и расслышу. А может, и нет...

Он протягивает руку, и его пальцы, украшенные грубыми перстнями с тёмными камнями, касаются моей распущенной пряди у виска. Прикосновение обжигающее.

И тут из шкафа раздаётся оглушительный грохот, будто внутри бьётся огромная птица.

— Не тронь её, рыжая образина!!!

Дверца взрывается изнутри. Юргис, не меняя выражения, ловко хватает вываливающегося Рати за шиворот и вытаскивает, как котёнка.

— О, так это ты, щенок! Стоило догадаться, что пока все держатся, ты уже тут, виляя своим хитрожопым хвостиком! — он шипит, и его свободная рука заносится для шлепка.

— Нет, Юргис! Он же ребёнок! — кричу я, забыв о страхе.

Юргис замирает. Его взгляд, тяжёлый и насмешливый, переходит с Рати на меня.

— Как говаривает наш Агний, «слово гостя — закон», — бормочет он с преувеличенной почтительностью и швыряет Рати на пол.

Тот моментально прилипает ко мне, утыкаясь лицом в мои колени, дрожа мелкой, театральной дрожью.

Юргис фыркает, разворачиваясь к выходу.

— Ох, вы только взгляните на эту парочку! Умилительно! — он оборачивается на пороге, и его лицо искажает гримаса холодного презрения. — Только знай, дорогуша, Ратиша здесь не самый младший. Самый младший — Кирилл. — Он бросает эту фразу, как отравленную кость, и скрывается, хлопнув дверью.

Я тихо ахаю, и мои руки сами разжимаются, отпуская плечи Рати.

Он поднимает на меня глаза. Они тёмно-синие, как глубокое озеро в безлунную ночь, и в них нет ни капли детской обиды, только спокойное, почти блаженное удовольствие.

— Ты не спрашивала о моих годах, Сирин. Значит, я не лгал, — он трется щекой о шелк моего платья. — Ах, ты пахнешь сном... Ущипни меня, если это морок.

Я щиплю его за плечо — сильно, по-настоящему.

— Ай-яй-яй! Ты всё ещё злишься? Прости! — восклицает он, морща носик, но в его глазах пляшут веселые огоньки. — Но даже гнев твой прекрасен... Щипли сколько хочешь. Я приму это как благословение.

***

Столовая поместья погружена в театр теней. Огромный дубовый стол, отполированный поколениями до тёмного зеркального блеска, отражает дрожащие языки свечей в массивных серебряных канделябрах. На стенах висят гобелены, потускневшие от времени, — на одном угадывается тризна с ритуальными плясками, на другом — охота на тура. Воздух густой от запахов: воска, старого дерева, дичи из похлёбки и чего-то ещё — тёплого, звериного, что исходит от самих братьев.

Их четверо. Они сидят за столом, и каждый — нарушение естественного порядка, слишком прекрасный, чтобы быть просто мужчиной. В их позах, во взглядах, скользящих по мне, читается напряжение диких зверей на привязи. Я среди них — словно голубка, по ошибке залетевшая в логово рысей.

Лавандовое платье теперь кажется не защитой, а демаскировкой. Ткань шелестит при малейшем движении, привлекая внимание.

Ужин неожиданно прост: борщ густой, как кровь, с говядиной, печёная картошка в золе, квашеная капуста. Еда людей. Но как они едят... Агний и Кирилл — с неестественной, почти церемонной чёткостью. Юргис — с размашистой небрежностью, проливая вино. Ратиша — быстро, жадно, не отрывая от меня глаз.

Серебряная ложка кажется чужой и тяжёлой в моей руке.

— Мы пришли к согласию, Шура, — голос Агния разрезает тишину. Он говорит мягко, но его слова звучат как приговор, от которого стынет кровь. — Тебе здесь рады. Зима лютует, дороги замело. К весне нога срастётся, и один из нас проводит тебя до деревни. Сам.

Благодарность, которая вспыхивает во мне, смешана с леденящим ужасом. Весна. Месяцы в этой золотой клетке.

— Не знаю, как отблагодарить вас, — выдыхаю я, и голос мой звучит хрупко.

Юргис фыркает и откидывается на стуле. Его ухмылка — открытый, дерзкий вызов.

— Юргис, — предупреждающе говорит Агний, не поворачивая головы.

— Что? Я ничего не сказал! — тот разводит руками, но подмигивает мне, и в этом подмигивании — обещание чего-то порочного.

— Позвольте спросить... эта метка. Я её не вижу, — робко нарушаю я тягостное молчание.

— О, она на месте! — оживляется Ратиша, с наслаждением откусывая от краюхи хлеба. — Ты вся пропахла Мораном. Когда я догонял тебя, запах бил в нос, как от течного волка! Фу! — он корчит гримасу, и рукав его свитера с мягким плеском падает в тарелку.

— Ну и свинья, — беззлобно констатирует Юргис.

— Свинья — ты! Я — волк! — Рати скалится.

— Метка невидима для глаза, — спокойно объясняет Агний. Его разноцветные глаза в свете свечей кажутся бездонными. — Она наложена на душу, на жизненную силу. Когтями на сердце. Так метят... то, что принадлежит стае. Или то, что берут под защиту. Возможно, Моран хотел оградить тебя. Кто знает, что творилось у него в голове, — он задумчиво проводит пальцем по краю хрустального бокала, и стекло звенит тонко, болезненно.

— Мы уговорим его снять её, когда он вернётся, — впервые за вечер говорит Кирилл. Его голос тихий, с хрипотцой, а взгляд упёрся в красное пятно от борща на его белой рубашке. Он разглядывает его с каким-то болезненным интересом.

— Кирилл! — внезапно оживляется Юргис. — Слышал, ты снова взялся за кисти? И что же ты там малюешь, наш страдающий гений?

Кирилл съёживается, будто от удара. Его руки, скрытые под столом, начинают мелко дрожать. Я замечаю, что они туго забинтованы — от пальцев до локтей. Что он мог сделать с ними?

— Я... — он начинает и тут же замолкает, проглотив слово.

— Да брось, слишком ты медлителен! Уже не интересно! — Юргис отмахивается и переводит свой маслянистый, блестящий взгляд на меня. — Чёрт, а ты с каждым глотком становишься всё сочнее на вид. Прямо отдушина среди этих угрюмых рож!

Он пинком под столом задевает Рати. Тот взвизгивает.

— У нас прямо публичный дом теперь! — фыркает Юргис. — Весь этот театр!

— Публичный?! Это от тебя слышу! — взрывается Рати. — Кто вломился к ней, когда она переодевалась?!

Напряжение натягивается, как тетива. Кирилл вдруг роняет ложку. Она с глухим звоном падает в тарелку, забрызгивая его рубашку алыми брызгами. Он не морщится, не смущается. Он смотрит на пятна с странным, отрешенным восхищением.

— Это... искусство, — шепчет он. — Смотрите... багровые лепестки у сердца. Будто сердце истекает...

— У меня уши истекают от твоих пошлых виршей! — рычит Юргис, но в его глазах мелькает не раздражение, а что-то вроде тревоги.

Кирилл улыбается призрачной улыбкой: — Все художники немного безумны. Иначе творить нельзя.

— А мы не собираемся обсуждать, что она вылитая Сияна? — вставляет Юргис, и его взгляд тяжёлой походкой проходит по моему лицу, шее, груди. — Те же волосы, та же кукольная мордашка. И платье... её платье.

— Замолчи! — шипит Рати, и в его голосе впервые звучит настоящая угроза.

— А что? Ты думал, я буду молчать, пока вы наряжаете это человеческое чучело в подвенечное тряпьё Казимира?

Имя «Сияна» повисает в воздухе, ядовитое и горькое. Я вспоминаю рассказ Рати. Что за девушка могла сбежать от такого? Или... её отпустили?

Чья-то рука накрывает мою. Ладонь прохладная, пальцы длинные и уверенные. Агний. Он наклоняется так, что его шёпот касается только моего уха:

— Не слушай их. Они просто отвыкли от гостей. От чужих глаз. Особенно таких прекрасных, — он улыбается, и маленькая родинка в уголке его губ будто подмигивает. — Я найду ключ от твоей комнаты. Чтобы ты могла запираться. Для твоего спокойствия.

Его большой палец медленно проводит по тыльной стороне моей кисти, и по телу пробегает странная дрожь — не от страха, а от чего-то иного, тёплого и тревожного. Потом он отстраняется, оставляя на коже ощущение пустоты и холода.

— Думаю, я окрепну раньше весны, — вдруг говорю я, поднимая голову. Решение созрело внезапно, отчаянно. — Не хочу вас обременять. Уйду, как только смогу ходить.

Юргис вскидывает брови. В его изумрудных глазах вспыхивает азарт.

— Уже лучше? Неужели? — он тянет слова, как конфету. — Тогда держи пари, что пройдёшь от стола к камину без хромоты? Хотя бы... десять шагов?

Я глубоко вдыхаю. Их взгляды — тяжёлые, любопытные, жаждущие зрелища — пригвождают меня к месту. Но я встаю. Боль в ноге — тупой, предательский укор. Первый шаг. Второй. В висках стучит кровь. На третьем шаге нога подворачивается, тело клонится вперёд, длинный подол путается в ногах...

Сильные руки ловят меня в падении, прижимают к твёрдой, широкой груди. Запах полыни, дыма и мужской кожи. Агний. Он держит меня бережно, но так крепко, будто я что-то хрупкое и бесценное, что он только что приобрёл.

— Что ж, походка была бравой, а падение — эффектным! — аплодирует Юргис, и в его аплодисментах — яд.

Прежде чем кто-то успевает что-то сказать, Ратиша перегибается через стол. В его руке сверкает вилка. Молниеносным движением он вонзает её не в Юргиса, а в стол, в сантиметре от его руки, пригвоздив рукав.

— Какого черта ты вытворяешь, козёл?! — рычит Юргис, отскакивая.

— Ты — козёл, я — волк! — Рати скалится, и его детское лицо искажено первобытной злобой. — Просто решил заткнуть тебе пасть.

— Вилкой? В рукав? С прицелом у тебя, щенок, хреновато, конечно!

Кирилл, бледный, тихо произносит: — Ратиша прав. Не по-волчьи... травить гостя.

Я понимаю, что всё ещё прижата к Агнию. Его руки обнимают мою талию, дыхание ровное и спокойное. Мне следовало бы вырваться, но в этой опоре есть что-то гипнотизирующее, что-то, что заставляет расслабиться вопреки всему.

С усилием поднимаю на него взгляд. Он смотрит вниз, и в его разноцветных глазах — небесно-голубом и тёмно-карим — пляшут отсветы огня.

— ...Ты нюхаешь меня, Шура? — его шёпот снова у самого уха, губы почти касаются кожи.

— Я... Прости! Просто от тебя пахнет... полынью. Сильно, — лепечу я, смущение заливает лицо жаром.

Он, не отпуская, проводит меня к софе в гостиной, оставляя братьев выяснять отношения. Усаживает, словно я из хрусталя, и берёт из стоящего рядом ларца свежие бинты и глиняную баночку с мазью.

— В юности я изучал травничество у одной... старой знахарки, — говорит он, расстёгивая пряжку на моём ботинке. Его движения профессиональны, без лишней нежности. — Теперь это... отдушина.

Он склоняется, чтобы сменить повязку на лодыжке. Его дыхание снова касается уха, волосы пахнут дымом и чем-то горьким.

— ...Надеюсь, запах полыни тебе приятен, — произносит он так тихо, что я скорее чувствую вибрацию слов, чем слышу их.

Ресницы мои предательски вздрагивают. Щёки горят. И этот румянец, эта внезапная слабость в коленях — они не от страха. И в этом заключается самая большая опасность.

Багровые реки

Боль в раненой ноге, острая и нытящая, вырвала меня из пучин тревожного сна. Я лежала, вслушиваясь в тишину, пока глаза не привыкли к тьме, густой как деготь, наполнявшей опочивальню. Воздух пах старым деревом, сушеными травами, разложенными в углах для очищения, и чем-то еще — холодным и влажным, будто из-под земли.

Я доплелась до окна, опираясь на резной липовый столбец, и раздвинула тяжелую портьеру из домотканого сукна. Снаружи, за свинцовым стеклом, буйствовала поземка. Снег, словно белая пурга, вертелся, затягивая сад в первозданное, безмолвное сава́но. В этом слепом белесом мареве невозможно было отличить утро от глухого вечера.

Облеклась я во вчерашнее платье, обходя стороной висящие в скрыне наряды, слишком пышные и чужие. Неясная тоска, тяжелая, как жернов, навалилась на плечи, когда я в последний раз окинула взглядом спальню, прежде чем переступить порог.

И тогда я увидела ее. Алая роза, темная, как запекшаяся кровь, лежала на дубовом прикроватнике. Сердце в груди замерло, зажатое ледяными тисками. Ее не было, когда я гасила светильник. Значит, кто-то был здесь, пока я спала. Кто-то, чьи шаги не нарушили тишины, чье дыхание я не услышала. От этого осознания по спине проползла мелкая, неконтролируемая дрожь. Решила выяснить у Агния насчет ключа от моей горницы, но уже за трапезой.

Проклиная подворачивающуюся ногу, я брела по сумрачным переходам усадьбы. Сквозь мутные стекла витражей, изображавших древних божеств в лучах несуществующего солнца, мелькнула вдали фигура. Я прищурилась, вглядываясь в метельную пелену, но тень растаяла, как дым.

Толкнув низкую, поскрипывающую на кованых петлях дверь, я застала Ратишу, развалявшегося на кожаной кушетке с книгой в руках.

— А, красавица Сирин! Наконец-то сон покинул твои очи! — Мальчуган осклабился, запрокинув голову. — Я-то думал, пичуги просыпаются с первой зорькой, чтобы свои трели выводить. Но ты не простая птица, да? Такой красоте надобен долгий сон, чтоб силы к ней вернулись.

Я, уже привыкая к его речам, от которых щеки предательски теплели, смущенно отвела взгляд к окну. Метель, кажется, стихала.

— Рати, ты не против, если я пройдусь по саду?

Он захлопнул фолиант и легко поднялся на ноги. Я удивленно моргнула, когда он подскочил и схватил мою руку.

— Прогулка по саду состоится, только если я буду в твоей стае! — рассмеялся он, увлекая меня к сеням. — До завтрака еще есть время, я покажу тебе все диковинки, дорогая Сирин!

Морозный воздух ударил в лицо, чистый и колкий. Солнце, бледное как лунный серп, проглянуло сквозь рваные тучи, обдав снежную гладь сада сизым, призрачным сиянием. Мальчик-волк повел меня по тайным, запушенным тропкам усадебного парка. Меховая безрукавка, которую он накинул мне на плечи, пахла дымом и хвойной смолой и хранила тепло.

— О, гляди-ка, наш садист за работой! — оживился Рати, ткнув пальцем куда-то вдаль.

Там, среди сугробов, окутавших кусты шиповника, Кирилл стоял на коленях перед изваянием из поседевшего мрамора. То была не богиня в греческом понимании, а скорее берегиня — женщина с округлыми бедрами и длинными, струящимися волосами, с ладонями, сложенными у живота. Он, погруженный в тихую думу, бережно смахивал снег с ее обнаженных стоп.

— …Ты имеешь в виду «садовник», Рати?

— Хммм. Возможно… А может, и нет!

Он ловко потянул меня за руку, и мы направились к статуе. Кирилл не отрывался от каменного лика, словно ведя безмолвную беседу, пока брат не нарушил его уединение.

— Кирилл, перестань докучать этой несчастной каменной деве! Мы с госпожой изголодались. Ступай, приготовь нам завтрак, — с напускной суровостью провозгласил он.

И вот Кирилл обернулся. Пушистые волосы пепельного цвета, словно нимб, обрамляли бледное, почти прозрачное лицо. Когда его взгляд — скорбный и глубокий — встретился с моим, в тех глазах вспыхнуло не просто удивление, а настоящее потрясение.

— Милая госпожа… Это вы, — прошептал он так тихо, что слова едва долетели сквозь шелест снега. — Значит, это был не прекрасный сон…

Рати, не обращая внимания на странность брата, настойчиво подтолкнул его в сторону дома.

— …Что бы вы желали отведать с утра? — тихо молвил меланхоличный юноша.

— Кирилл, это ты вчера готовил ужин? — спросила я, разгораясь любопытством.

Парень сдержанно кивнул.

— Это было невероятно вкусно! Не думала, что мужская рука может так искусно обращаться с дарами земли и печи. Благодарю за трапезу, — сказала я с искренней улыбкой.

На скулах Кирилла выступил легкий, яблочный румянец, а взгляд его упрямо блуждал где-то у моих ног.

— Благодарю вас… милая госпожа. Вы слишком добры ко мне.

***

Пока Кирилл хлопотал на кухне, пообещав согревающую снедь для столь студеного дня, мы с Ратишей расположились у камина в горнице. Огненные языки лизали глыбы черного камня, отбрасывая пляшущие тени на стены, украшенные вышитыми полотенцами с древними обережными знаками.

Он, позабыв о книге, принялся с удивительной нежностью заплетать мои длинные волосы в тугую косу.

Мне все чаще казалось, что он — мой младший брат, хотя я знала его всего несколько дней. Да и не таким уж малым он был.

— Эх… Если бы это я нашел тебя тогда у реки!.. Я бы спас тебя искуснее Морана. И моя метка принесла бы тебе одну лишь радость, — мечтательно протянул он, проводя кончиками пальцев по моей шее, чуть ниже уха.

Я слегка нахмурилась, повернув к нему профиль.

— А если бы это было так, ты снял бы с меня свою метку, попроси я тебя сейчас?

Последовала долгая пауза.

— Не знаю, Сирин… Метка волка — вещь глубокая. Человек, носящий ее, делится с нами силой. Это облегчает превращение, делает его менее мучительным… и, говорят, приносит обеим сторонам великое… наслаждение, — произнес мальчик, с любованием опуская готовую косу мне на плечо.

Весть была недоброй. Если эта метка столь для них благодатна… Возможно, этот Моран и не захочет ее снимать.

***

Потягивая взвар из лесных ягод, сдобренный душистым медом, я воздала хвалу завтраку Кирилла. Тонкие, кружевные блины, политые густым липовым медом. Пышный омлет с рубленым зеленым лучком и тмином. У него был несомненный дар. Сам же парень удалился рано, прихватив свою чашку. Сказал, что его посетило вдохновение и он должен спешить к мольберту.

— Но если вы все братья… Почему вы так не похожи? — спросила я, доедая последний блинчик.

Юргис, сидевший напротив, сдержал усмешку, намазывая на ломоть хлеба густое варенье из лесной земляники.

— Как зорко ты подметила, человечина! — пробурчал он, откусывая огромный кусок, и слова его прозвучали слегка смазано: — Видишь ли, мамаша наша гулящая была! Пха-ха-ха!

Я растерянно моргнула.

— Как ты смеешь?! — прорычал Рати, сидевший рядом, и мрачно уставился на брата.

— А что? — ехидно осклабился рыжий. — Мое право — говорить как есть!

Я прикрыла улыбку ладонью. Странно было сознавать, но их перепалки уже становились чем-то привычным и почти милым.

На этом завтраке присутствовали лишь они двое и я. Агний уединился в своем кабинете и велел не беспокоить. А Казимир… С той роковой ночи я его не видела вовсе. Сомневалась, выходил ли он из своих покоев.

— Ой, Ратиша, ты опять забыл положить в свой взвар мед? Не мудрено, что нрав у тебя кислее осенней клюквы! — не удержался Юргис.

— Говорят, кто слишком много сласти кладет, у того и душа слипнется, — небрежно бросил мальчик, разламывая темный хлеб. — Признайся, Юргис, ты в каждую чашку мед суешь. Вот отчего ты такой неугомонный придурок!

— Неугомон, но не столь душен, как некоторые!

В мгновение ока Рати, как и вчера, взметнулся над столом, но теперь в его сжатой руке блеснул нож, и он нацелился им в кисть Юргиса. Рыжий отреагировал мгновенно, схватив лежащий рядом том и подставив его под удар. Лезвие с глухим стуком вонзилось в переплет.

— Ой-ой… Ты, кажется, прикончил свою книжицу. Что же теперь будешь читать на сон грядущий, дитятко? — хихикнул Юргис, отшвыривая в сторону испорченный фолиант.

Рати фыркнул и плюхнулся обратно на лавку.

— У меня добрые отношения с Кази. Попрошу его дать мне другую. Например, руководство по самым изощренным пыткам за всю историю человечества.

— О! Чудесная мысль! С превеликим удовольствием посмотрел бы, на что вообще способны твои цепкие лапки.

Их словесная перепалка продолжалась, и каждый новый выпад был острее и изобретательнее предыдущего.

***

После полудня я отправилась в странствие по усадьбе, впитывая ее богатое, но ветшающее убранство. Фрески на стенах, изображавшие сцены из полузабытых преданий, поблекли от времени. Рати сказал, что в библиотеке я найду много занятного. Он хотел составить мне компанию, но Юргис прозрачно намекнул, что вездесущий щенок может наскучить девице. Я попыталась возразить, но мальчик, видимо, счел, что в словах брата есть доля правды.

Блуждая по коридорам, похожим на лабиринты древнего городища, я ощущала, как тайна и древность сплетаются здесь в единый клубок. Дом мне полюбился. Он был целым миром, отрезанным от остального света.

Наконец я набрела на библиотеку — хранилище знаний, где на дубовых полках, темных от времени, теснились ряды кожаных и пергаментных фолиантов.

Я вдохнула горьковатый запах старой бумаги, воска и пыли, скользя пальцами по корешкам.

Потянувшись за книгой, стоявшей слишком высоко, я неловко задела ее. Сердце екнуло, и я приготовилась к грохоту, но падения не последовало.

Испуганно подняв глаза, я увидела, что прямо передо мной высится высокая, худая фигура.

Казимир безмолвно взирал на меня своими пронзительными глазами цвета ночной грозы — взгляд, казалось, сдирающий все покровы. В его длинных, бледных пальцах покоилась та самая книга.

— Что ты здесь забыла? — его голос был низким шепотом, от которого по коже пробежали мурашки.

— Прости… — пробормотала я, прижавшись спиной к стеллажу под этим леденящим взором. Он был одет тщательнее, чем в прошлый раз: длинная черная свита из грубой шерсти сливалась с его смоляными волосами.

— Не знаю, за что именно ты просишь прощения. За то, что вломилась в наш дом? За то, что ты — лакомый кусок в волчьем логове?.. Или за то, что сейчас вторглась в мою горницу? — проскрежетал он, белая повязка все еще туго обвивала его шею.

Его взгляд буравил меня, холодный, как сама метель за окнами.

— Твою горницу? Но это же библиотека? — нервно пролепетала я.

В его глазах сверкнула искра раздражения.

— Библиотека — этажом ниже. А это — моя гостиная.

Он развернулся, чтобы уйти, унося с собой книгу.

— Подожди!.. Ты придешь на ужин? Я хочу испечь медовый пирог! — выпалила я, надеясь растопить лед между нами.

— Нет, — его голос прозвучал глухо и мрачно, как скрип вековых деревьев за окном.

***

Оказавшись на кухне, я сделала глубокий вдох и сосредоточилась. Тусклый свет угасающего дня струился сквозь слюдяное оконце, ложась золотистыми пятнами на грубые деревянные столы и медную посуду. Рати, устроившись на широком подоконнике, словно любопытный кот, наблюдал за мной, пока я перебирала глиняные горшки с мукой, медом и сушеными ягодами.

— Погода сегодня будто утихомирилась, — тихо начала я, пытаясь разрядить тишину.

Рати озорно усмехнулся, мерно покачивая ногами. Мой неуклюжий зачин он проигнорировал.

— Сирин, голос твой сладок, как майский мед, а стан гибок, словно молодой тростник. Если и пирог твой будет столь же совершенен, я стану боготворить твоих родителей, ибо лишь боги могли создать такое диво, — рассмеялся он, и от этих слов по моим щекам разлилось тепло.

— Меня растили не родители. Меня воспитала бабушка. Она научила меня всему, что я умею, — ответила я, и острая тоска кольнула под сердце. Как она там теперь? И Лукьян… Милаша моя?

Выражение лица Рати смягчилось, взгляд стал задумчивым.

— Бабушка… Она, должно быть, безмерно гордится тобой…

Не успела я ответить, как заметила, что он свернулся на подоконнике калачиком и начал погружаться в дрему.

Я твердо вознамерилась создать лучший пирог в своей жизни. Легко, почти на лету, я месила тесто, смешивала мед с терпкими лесными ягодами. Воздух наполнился густыми, сладкими ароматами.

Подглядывая за спящим Рати, я поразилась, насколько безмятежным он выглядел — его обычно живая, хищная ухмылка растаяла, оставив почти детские черты.

Я залила начинку в форму, стараясь не шуметь. Печь, сложенная из дикого камня, уже ждала, обещая превратить простые дары в нечто волшебное.

Доставая румяный пирог, я краем глаза заметила за окном странное движение. Что-то мерцающее. Белый огонек. Он походил на силуэт девы в белом, будто подвенечном, платье, с лицом, скрытым фатой.

Не раздумывая, сбросила передник и, бросив взгляд на спящего Рати, бесшумно выскользнула из кухни.

Наскоро накинув шубку, я выбежала в сад. Месяц, низко висевший в небе, заливал все холодным, голубоватым сиянием. Тот огонек манил меня вперед, уводя в лабиринт живых изгородей, покрытых хрустальным инеем, и посеребренных снегом скульптур.

Когда я вышла к небольшому, замерзшему пруду, чей лед, как черное зеркало, отражал лунный лик, светящаяся дева исчезла, оставив меня в смятении.

Возвращаясь, я заметила вдалеке Кирилла. Он снова был у своей статуи, на коленях, бережно очищая ее ноги от свежего снега.

— Кирилл, ты не видел здесь… странного сияния? — спросила я, приближаясь.

Его отрешенный взгляд встретился с моим, на губах дрогнула бледная улыбка.

— А… ты видела одного из сумеречников, — медленно проговорил он. — Многие из них бродят здесь, неприкаянные, невидимые для прочих…

Воздух вокруг словно сгустился, стал тяжелее и холоднее.

— Какого именно ты узрела, милая госпожа? — его голос звучал любопытно и загадочно. — Братья считают меня умалишенным за веру в них… Теперь мы можем сойти с ума вместе.

Прежде чем я успела ответить, порыв ветра пронесся по саду, подняв вихрь искрящегося снега. Очертания Кирилла поплыли в этой белой круговерти, и на миг мне показалось, будто и сам он — призрак.

Я попыталась прикрыть лицо, но ветер трепал волосы и слепил глаза.

Услышав шаги, я ощутила, как что-то тяжелое и теплое накинули мне на плечи, укрывая от стужи.

Обернувшись, я оказалась носом к подбородку Кирилла. Мы стояли близко-близко. Его высокий стан нависал надо мной, поднятые руки с его собственным кафтаном образовывали над нами шатер, а светлые глаза смотрели сквозь меня. Одинокая слеза блеснула на его щеке.

— Кирилл… ты… Ты плачешь?

Он молчал, устремив неподвижный взгляд в землю. Лунный свет лепил тени на его исхудалом лице.

— Я растил розы весь год, чтобы увенчать ими ее… но теперь они погребены под снегом. Я ненавижу зиму, — прошептал он, и его вздох, маленькое облачко пара, коснулся моих губ.

Тронутая этой обнаженной ранимостью, я подняла руку, чтобы смахнуть слезу, пока она не заледенела. Его кожа оказалась удивительно нежной.

— …Розы зимой, — прошептала я, и слова повисли в морозном воздухе.

Мы стояли так, и лишь падающий снег нарушал тишину, под которую, казалось, бились наши сердца.

— Скоро весна. И ты высадишь вокруг нее целый розарий. Я даже могу помочь тебе, прежде чем вернусь домой, — сказала я, и последние слова оборвались, когда он внезапно, по-медвежьи, а вернее по-волчьи, заключил меня в объятия.

Кирилл прижался ко мне, смеясь сквозь слезы и шмыгая носом.

— Спасибо, милая госпожа!

Моя улыбка померкла, когда я увидела повязки на его запястьях. Одна размоталась, и под тканью открылась чистая, безупречная кожа.

— Кирилл, твоя повязка… Под ней нет шрама. Зачем ты ее носишь?

Он простодушно улыбнулся, поднеся тонкий палец к бледным губам.

— Братья не видят сумеречников, но это не значит, что их нет, как ты сама убедилась… А ты похожа на меня, добрая госпожа, ты видишь то, что скрыто. Это делает меня самым счастливым обитателем этой усадьбы. — Его взгляд скользнул по моим чертам, задерживаясь на каждой. — Знаешь, я был бы на седьмом небе, если бы ты позволила написать твой портрет. Могу ли я надеяться, что ты согласишься стать моей музой?

Я смущенно кивнула и была вознаграждена самой искренней, лучезарной улыбкой, какую только видела.

***

— Какое прекрасное колечко, Сирин! Оно серебряное? — щебетал Рати, пока я клала ему на глиняное блюдце кусок пирога.

— Будь оно серебряным, ты бы не смог висеть на ней целыми днями! — констатировал Юргис. Он вошел в столовую в обтягивающей алой рубахе, едва прикрывавшей рельефную грудь. Я смущенно отвела взгляд.

— А я думала, это серебро… — нахмурилась я, разглядывая обручальное кольцо. — Мне его подарил мой суженый, — улыбнулась я, вспоминая Лукьяна. — Свадьбу справлять будем на Купалу. Приходите все! — обратилась я к собравшимся за длинным дубовым столом.

Ратиша, Кирилл, Агний и Юргис. От пламени свечей на их лицах ложились глубокие, зыбкие тени.

Рати вдруг подавился, и кусок пирога вылетел у него изо рта прямо в чашку, забрызгав воротник.

Он закашлялся, а Юргис закатил глаза и со всей силы хлопнул его по спине.

— Ну и хрюндец же ты! — покачал головой рыжий. — Кажется, я уже говорил?

— Я… Я не свинья! — прокашлялся мальчик, весь красный.

Кирилл рассеянно водил вилкой по тарелке, словно его души здесь не было. К пирогу он так и не притронулся.

Поймав мой взгляд, он кротко улыбнулся и отломил крошечный кусочек, словно делая одолжение. Я улыбнулась ему в ответ и почувствовала легкое движение воздуха слева.

Худая, бледная рука протянулась из полутьмы коридора, взяла ломоть пирога и мгновенно скрылась.

Я обернулась, чтобы увидеть исчезающую в темноте спину Казимира.

Юргис и Рати его не заметили, всецело поглощенные перепалкой. Кирилл по-прежнему сражался со своей порцией. Но Агний… Он сидел напротив, устремив задумчивый, всевидящий взгляд в ту самую темноту. Он, казалось, замечал все.

— Эй, человечина! Спрашиваю за этого щенка-свинтуса, что чуть не подавился собственной жадностью. — Юргис вернул меня к реальности. — Первый суженый — он, как первый блин, комом, не слыхала?

— Юргис, вы с братом ведете себя как необузданные звери, — ровным, но твердым тоном произнес Агний.

— А я и есть зверь, дорогой братец, прежде всего! И наш малец — тоже. В нем, правда, есть что-то от кабанчика, но в основе — чистый волк.

— Ты мне не брат! Никто из вас! — процедил сквозь зубы Рати и вскочил, его стул с грохотом отъехал назад. — Вы мне не родня! Вы — уродины!!! Особенно ты, рыжий козел! — прорычал он, опрокинув чашку с чаем на колени Юргису, и бросился наверх.

— …Думаю, хватит ненависти, братцы, — после паузы торжественно изрек Юргис, поднимаясь. — Пора переходить к делу!

Рыжий метнулся к лестнице вдогонку.

Я сидела, гадая, как сгладить эту дикую сцену.

— …Из окна моей спальни я видела чудесный сад, — начала я неуверенно. — Но сегодня, гуляя, не смогла его найти. Не подскажете, как туда попасть?

— …Сад? — бездумно повторил Кирилл, глядя в свою чашку с молочным отваром.

Агний отставил чашку с травяным настоем и ответил мне вежливой, но усталой улыбкой. Его голос был бархатным и спокойным: — Это был не сад, дорогая Шура. Это было…

Внезапно все мы отчетливо услышали скрип полозьев и ржание лошадей за окном. Кирилл вскочил и бросился к тяжелым портьерам.

— Это они.

Агний резко поднялся, вышел в сени и вернулся уже в своей длинной, белой волчьей шубе. Он остановился позади меня и накинул на мои плечи шелковистый, теплый мех. От него пахло полынью и сушеным чабрецом.

— Времени на объяснения нет, дорогая Шура. Все расскажу после, клянусь. Но сейчас ты должна спрятаться, — наклонился он, чтобы прошептать это на ухо, его дыхание было теплым и тревожным.

— Только не в доме. Ее тут же учуют. Она должна быть снаружи, в саду! — выпалил Кирилл, нахмурившись и начав лихорадочно собирать посуду. Агний кивнул и взял меня за руку.

Он быстро провел меня в дальнее крыло усадьбы, в зал, больше похожий на оранжерею, где увядшие растения покрылись ледяным панцирем. Его ладонь, твердая и уверенная, лежала на моей пояснице. Он распахнул стеклянную дверь, увитую мертвым плющом, и вытолкнул меня в снегопад.

Сад был призрачно прекрасен: поникшие, заиндевевшие розы, древние каменные стены, оплетенные ледяными виноградными лозами. Я дрожала не только от холода, но и от нарастающей паники, тяжелым камнем опустившейся в живот. До меня доносились приглушенные голоса и стук подков о камни парадного двора.

В ушах звучал наказ Агния: затаиться и не шуметь.

Я пригнулась и поползла вдоль стены к окнам главных покоев, куда вошли гости. Шторы были задернуты, но в одной была щель. От кого же прячут меня волколаки? Кирилл сказал — «учуют». Значит, тоже нелюдь?..

Я мельком увидела пришельцев. Двое высоких, крепких мужчин. Их лиц не было видно — они стояли спиной. Один — в длинной черной полушубке, другой — в объемной серой дохе, в цилиндре, с тростью в руке. Слышен был приглушенный голос Агния. Потом громче, нарочито весело, прозвучал голос Юргиса: — Проходите, гости дорогие, разделайтесь! Ой, то есть располагайтесь! Вина, как обычно?

Проходя мимо окна, Юргис встал спиной, закрывая обзор, и резким, почти незаметным жестом отмахнул меня прочь. Я отпрянула. Как он мог заметить?..

И тут в гуще заснеженных елей я снова увидела тот светлый, юркий силуэт. Призрак женщины в белом!

Не раздумывая, я бросилась за ней. На этот раз не упущу!

Она вела меня через сад, словно играя в догонялки. И снова исчезла.

Я огляделась и с изумлением поняла, что нахожусь в том самом саду, который видела из окна.

Порыв ледяного ветра взъерошил волосы. Я жмурилась, оборачивалась — и столкнулась лицом к лицу с призрачной девой. Ее бледные руки потянулись ко мне, и я отшатнулась, закрывая глаза.

Я оступилась и упала на спину, ударившись локтями о что-то твердое и холодное. С шипением вскочила, оглядываясь. Призрак исчез. Снег осыпался с того, обо что я ударилась. И я застыла в леденящем ужасе. Это был не камень. Это была могильная плита.

Сердце бешено заколотилось, а внутри все оборвалось. Но худшее было впереди. Под рыхлым снегом, будто жуткое шитье на белом полотне, тянулись ряды других плит, курганов и каменных крестов. Десятки. Они окружали меня, безмолвные свидетели.

Паника, острая и неудержимая, сковала меня, когда до меня дошла вся глубина открытия. Сколько их здесь? Кто они?

Дрожь пробежала по коже, и наступило мучительное, тошнотворное прозрение. Эти волколаки, эти ночные звери с их первобытным голодом… Они не просто охотники в лесу. Они убийцы. На кого они охотятся на самом деле? И что, если Моран отметил меня как свою будущую добычу? Истина обрушилась с невыносимой ясностью.

Охваченная слепым, животным страхом, я метнулась прочь. Впереди, сквозь чащу деревьев, чернели кованые ворота. Я знала одно: надо бежать. Что бы ни ждало снаружи.

Когда я стремглав понеслась к воротам, ледяной ветер хлестал по лицу, и я дала себе клятву: выживу. Ценой чего угодно. Иллюзия красоты и уюта разлетелась вдребезги, обнажив гниющую, кошмарную суть этого места.

Едва я достигла ограды, как в ночи раздался вой — протяжный, тоскливый, пробирающий до костей. Я замерла. За первым воем последовал другой, и еще, сливаясь в жуткий хор. Они почуяли побег.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.