«Благо разрешился письмом…». Переписка Ф. В. Булгарина
(Сост. А. Рейтблат; подгот. текста и коммент. Н. Акимовой и А. Рейтблата)

© Н. Н. Акимова, предисловие, комментарии к письмам, 2025

© А. И. Рейтблат, составление, предисловие, комментарии к письмам, 2025

© Е. Поликашин, дизайн обложки, вкладка, 2025

© ООО «Новое литературное обозрение», 2025

* * *

Составитель А. И. Рейтблат, подготовка текста и комментарии к переписке с А. А. Воейковой, А. Ф. Воейковым, Ф. Н. Глинкой, А. С. Грибоедовым, М. Н. Загоскиным, А. О. Корниловичем, Н. В. Кукольником, А. С. Пушкиным, К. Ф. Рылеевым, А. Я. Стороженко, В. А. Стороженко, B. А. Ушаковым и подготовка текста писем П. С. Усову Н. Н. Акимовой; подготовка текста остальных писем, комментарии к ним и к письмам П. С. Усову, а также перевод с польского писем А. Г. Киркору, М. Малевскому, Ф. С. Малиновскому и А. В. Старчевскому А. И. Рейтблата

Ф. В. Булгарин. Литография А. Минстера на основе рисунка В. Ф. Тимма с рисунка И. П. Раулова. 1853 г.

Переписка Булгарина: прагматика, поэтика, сохранность

I

Первую треть своей жизни Фаддей Венедиктович Булгарин посвятил армии (учился в кадетском корпусе, а затем воевал, причем сначала в российских, потом во французских войсках). Но потом он нашел свое истинное призвание в журналистике и остальные две трети жизни печатался в газетах и журналах. При этом он ориентировался прежде всего на публику, а не на круг немногих избранных. Такая ориентация объясняет, почему его публикации представляли собой, по сути, письма, обращенные к читателям. Булгарин стал первым русским фельетонистом, в фельетонах он беседовал с читателями, а нередко включал их письма в свои фельетоны или отвечал на их вопросы. Кроме того, он часто обращался к письму как журнальному жанру. Это могли быть литературные тексты, стилизованные под письма и подписанные псевдонимом[1], но чаще они представляли собой статьи в форме писем, нередко обращенные к конкретному адресату[2].

Помимо писем, предназначенных для печати, Булгарин писал массу писем делового и дружеского характера. Прежде всего, это было связано с его работой: в течение многих лет редактируя газету, он должен был постоянно общаться с сотрудниками редакции. Однако в 1828 г. он купил имение под Дерптом и уезжал туда в конце весны, а возвращался в начале осени (а в 1831–1837 гг. жил там почти безвыездно). Но и в Петербурге он переписывался с членами редакции либо с помощью посыльных, либо (с 1833 г.) с помощью городской почты. Он посылал свои тексты, отредактированные чужие статьи, обсуждал публикации в газете, давал советы, как лучше провести материал через цензуру, выбирал статьи для перевода и т. д. Переписывался он и с авторами, материалы которых принимал либо отказывал в публикации. Велась переписка и с читателями.

Кроме того, Булгарин печатался в других изданиях, выпускал книги и т. п. Соответственно, нужно было переписываться с составителями, цензорами и издателями. Особенно активной была переписка с цензурными инстанциями: Булгарин убеждал пропустить ту или иную статью, либо минимизировать цензурные замечания, либо не наказывать за ту или иную вызвавшую нарекания публикацию. Много приходилось писать в III отделение, добиваясь поддержки в том или ином вопросе или согласуя печатание того или иного материала.

Нужно отметить и многочисленные просьбы Булгарина за других людей, чаще всего за земляков из Великого княжества Литовского (в просторечии называемого Литвой), где Булгарин родился и где посещал Виленский университет, или за знакомых по Дерпту. Приходилось писать и по бытовым вопросам: хозяину дома, где он жил, чайному фабриканту с просьбой прислать чай и т. п.

Наконец, Булгарин служил (сначала в Министерстве народного просвещения, потом в Комиссии коннозаводства), и хотя его обязанности там были минимальны, но все же время от времени он получал задания, а потом отчитывался в их выполнении.

Булгаринские письма дают богатый материал для понимания ситуации журналиста в Николаевской России, работы цензуры, редакционной кухни «Северной пчелы», взаимоотношений Булгарина с коллегами (историками, писателями, журналистами), его личности и т. д.

Однако переписка Булгарина сохранилась в очень небольшой части. Особенно это касается писем ему. Архив его, где он хранил полученные письма (копий своих он, судя по всему, не оставлял), находился в его имении Карлово. Ряд материалов из булгаринского архива в 1870-х – начале 1880-х его сыновья Болеслав и Владислав предоставляли для публикации в «Русской старине», но это были публикации, не связанные с самим Булгариным[3]. Его письма постоянно печатались в различных изданиях, сложнее обстояло дело с письмами ему. Н. К. Пиксанов, учившийся в Дерптском университете в 1898–1904 гг. (с перерывом), получил разрешение внука Булгарина Вячеслава Болеславовича на копирование материалов из булгаринского архива и опубликовал в «Русской старине» две подборки писем Булгарину[4]. До этого там была помещена еще одна большая подборка, в которой публикатор не был указан[5]. Вероятно, ее тоже подготовил Пиксанов, но в это время он находился в ссылке, поэтому его фамилию могли опустить.

После смерти Булгарина имение унаследовала жена, а после ее смерти (1889) его сын Болеслав, который через год умер. Библиотека и архив Булгарина хранились в семье, в Карлове, но в 1870 г. наследники продали 139 томов Дерптскому университету, а в 1919 г., после захвата города красными, часть библиотеки была разграблена, а часть передана на хранение в университетскую библиотеку и в дальнейшем приобретена ею. Книги (около 2000 томов) и сейчас находятся в фонде библиотеки Тартуского (бывшего Дерптского) университета[6]. Библиофил Юлий Генс, который участвовал в спасении булгаринской библиотеки и передаче ее университету[7], ничего не пишет о судьбе архива, хотя вряд ли он тогда не подумал о нем. Так или иначе, позднее письма Н. И. Греча всплывали и приобретались собирателями (в частности, Ю. Г. Оксманом) и государственными архивохранилищами.

Летом 1940 г., когда Эстония была присоединена к СССР, а «буржуазные элементы» подвергались репрессиям, внук Булгарина Вячеслав Болеславович, который владел имением, был 7 августа арестован, а 5 ноября 1940 г. Верховным судом ЭССР приговорен к высшей мере наказания за участие в белом движении[8]. Дальнейшая судьба булгаринского архива неизвестна.

Эстонская исследовательница Малле Салупере писала в 2000 г., что «молодое поколение [Булгариных] личностью прадеда и старыми бумагами не интересовалось, не имело даже представления о существовании какого-то архива. Ныне живущие дети помнят только, что в комнате был небольшой шкаф, в ящике которого были какие-то старые бумаги и письма. Они предполагали, что их мог забрать КГБ при аресте отца, Вячеслава Болеславовича (1881–1941), летом 1940 г. Так об этом неоднократно писали, в т. ч. и я. Однако следов об этом изъятии в личном деле В. Б. Булгарина нет, там перечислены только его личные документы (копию этой части следственного дела В. Б. Булгарина мне в 1989 году предоставили из таллиннского отдела КГБ)»[9].

Один из авторов этого предисловия, А. И. Рейтблат, тоже отправлял запрос по этому поводу в 1996 г., но получил ответ, что «Центральный архив ФСБ РФ сведениями в отношении Булгарина и о судьбе его архива не располагает. <…> Рекомендуем обратиться в соответствующие органы Республики Эстония»[10]. Круг замкнулся.

К счастью, многие письма Булгарину сохранились в виде копий (отпусков), которые оставляли себе авторы писем. Любопытно, что в основном это были историки (К. Ф. Калайдович, И. Лелевель) или чиновники, которые писали Булгарину по долгу службы, а их переписка оставалась в канцелярских делах.

II

Эпистолярное наследие Булгарина несет черты переходной эпохи, которая характеризуется, с одной стороны, унаследованным от риторической практики XVIII в. строгим разграничением типа эпистолярных текстов по назначению, а с другой – вследствие карамзинской реформы языка и стиля – вовлечением в сферу литературы явлений быта, среди которых одно из важных мест заняло письмо, из бытового документа переместившееся, по словам Ю. Н. Тынянова, «в самый центр литературы»[11].

Для переписки Булгарина, человека, реализовавшего в своей жизни целый набор различных социальных ролей: русский, а затем польский офицер, ходатай по делам, журналист, критик, издатель, популярный писатель, консультант III отделения, прибалтийский помещик и проч., – характерна многонаправленность эпистолярных стратегий. Его письма принадлежат разным уровням коммуницирования: официальному и профессионально-деловому, дружескому и бытовому. Прагматика булгаринского эпистолярия соответственно обусловила не только большое число адресатов, но и широкий жанровый репертуар: наряду с развернутыми дружескими и профессионально-деловыми письмами – письма-просьбы и письма-поручения делового и бытового характера, жалобы на оппонентов и цензоров, ходатайства о помощи друзьям и родственникам, сообщения с информацией по тому или иному поводу, ответы на просьбы и т. д.

При этом письма Булгарина в значительной степени определяются личностью адресата, что существенно влияло на стиль писем и постановку (в терминологии русских формалистов) авторского лица. Так, зачин письма Пушкину выдержан в узнаваемом арзамасском стиле: «Писал я к Вам на обертке “Талии”, а наконец решился написать на особой бумажке, и начинаю благодарностью за присылку стихов на зубок “Пчеле”. – А где зубы у Пчелы? спросите – у Хвостова, который сотворил голубей с зубами <…>»[12]. Выразительный пример – два письма А. Я. Стороженко с интервалом в один день, от 14 и 15 мая 1844 г., которые реализуют две различные стилистические стратегии: первое носит подчеркнуто официальный характер, второе, по обыкновению дружеское, поясняет причины появления первого, а вместе – создают некий единый эпистолярный сюжет.

Прививку культуры переписки Булгарин получил в Сухопутном шляхетском кадетском корпусе, обучение в котором предполагало овладение эпистолярными навыками с помощью письмовников и справочников, включавших образцы писем разных типов. Эта методика оставалась актуальной еще несколько десятилетий и была хорошо знакома Булгарину: вновь поселившись в Петербурге после окончания Наполеоновских войн, он заново осваивал русский литературный язык с помощью Н. И. Греча, ставшего для Булгарина главным авторитетом в русском языке. За год до их знакомства Греч выпустил учебник словесности, содержащий в том числе правила сочинения писем и образцы[13], а Булгарин позднее опубликовал на него рецензию[14]. Как любой образованный дворянин, к тому же начитанный, Булгарин владел правилами и навыками создания эпистолярных текстов с неизменным набором формул приветствия и прощания и проч. Нельзя не заметить при этом значительную свободу Булгарина в пользовании правилами, умение подчинять их себе для достижения авторской цели.

Так, письма Булгарина властям, в официальные инстанции подчиняются риторическим правилам, диктующим стиль подобных писем. Тем не менее вряд ли можно утверждать, что в них выдержан необходимый нейтральный тон. Темперамент Булгарина нередко находил выход в подобных признаниях: «Ваша доброта, Ваше снисхождение, Ваша деликатность со мною – совершенно поработили меня – и нет той жертвы, на которую бы я не решился, чтоб только доказать Вам мою привязанность!» (Л. В. Дубельту: Видок Фиглярин, с. 476). Особенно выразительна эмоциональная шкала в письмах, связанных с вопросами цензуры, – проводя публикации в печать, Булгарин мог доходить до мольбы и самоуничижения: «Отец родной! Молюсь: “Господи, спаси люди твоя и благослови достояние твое!”» (А. В. Никитенко, с. 343). Однако письмо в цензурный комитет с жалобой на критику, подрывающую его репутацию, несмотря на именование «покорнейшей просьбой», полно ничем не сдерживаемых гневных обличений и требований защиты. Грубое письмо цензору П. И. Гаевскому, в котором Булгарин признавался, что обида и гнев не позволяют ему не только выдержать требуемые правила деловой переписки, лишая его «присутствия духа», но и «писать связно и высказать все, что бы хотел» (с. 324), заставило Гаевского просить освободить его от обязанностей цензора «Северной пчелы» и «Сына Отечества».

Таким образом, согласно классификации Греча, стиль булгаринских официальных писем, в том числе его записок в III отделение, допускающих эмоциональную раскованность, близок к художественно-публицистическому, или стилю «литературных писем», – во всяком случае очевидно, что это стиль, отражающий личность профессионального литератора.

Профессиональная переписка Булгарина составляет основной массив его эпистолярия, при этом она реализуется чаще всего в жанре дружески-профессионального письма – оба начала тесно переплетены, поскольку дружеский круг Булгарина в значительной мере литературный. Стилистическая манера таких писем сложилась не сразу.

Любопытно в этом отношении написанное не ранее сентября 1820 г. письмо к А. Ф. Воейкову – оно дает возможность увидеть начало поисков Булгариным не только эпистолярного, но и литературно-критического стиля, поскольку текст письма представляет собой развернутый критический отзыв на опубликованный Воейковым отрывок из его поэмы «Искусства и науки». Такое письмо, вписываясь по своей установке в эпистолярную арзамасскую традицию, совмещавшую дружеское письмо и письмо профессиональное, предназначалось для чтения в дружеском кругу и могло быть опубликовано[15]. Отличительной чертой булгаринского критического опуса является четко обозначенная авторская идентификация: «…я поляк, пишу не для публики, а единственно для вас» (с. 99). Собственно, с этим и связана главная авторская интенция, несмотря на, казалось бы, сугубое внимание к вопросам поэтики и стиля. Свой разбор Булгарин погружает в европейский литературный контекст: наряду с Делилем, которому подражал Воейков, в булгаринский критический отзыв вовлекаются имена Мольера, Буало, Расина, А. Тома и Ш. Колардо, в этом же контексте оказывается и А. Нарушевич, чью оду при анализе Булгарин дает в своем вольном прозаическом переводе, восклицая: «Вот поэзия!» На этом этапе Нарушевич – важный элемент самоидентификации Булгарина как польского литератора в имперской столице.

Профессиональная самоидентификация – один из устойчивых мотивов булгаринской деловой и дружеской переписки на протяжении всей его жизни: «Издаю журнал для того, чтоб приготовить для себя имя во Франции, чтобы по приезде моем, представляя, сказали: “C’est M-r de Bulg[arin] Redacteur des archives du Nord et du feuilleton litteraire[16], etc.[17]”» (с. 169); «Вы не можете определить: кто я таков в литературе? беллетрист и только» (с. 127).

Проделав путь от польского офицера и журналиста до известного русского писателя, Булгарин сохранил декларируемую в письмах и печатно приверженность к просвещенному европеизму, предполагающему ведущую роль прессы в формировании общественного мнения, профессионализм в литературно-журнальном деле. Иллюстрирующий эти положения богатый материал содержится в письмах Булгарина к сотрудникам «Северной пчелы». Так, в письмах к театральному рецензенту газеты Р. М. Зотову, предостерегая от ошибок, способных повредить газете (суждений о вопросах, находящихся в ведении Дирекции императорских театров, критических оценок постановок, получивших высочайшее одобрение и проч.), Булгарин, не соглашаясь с Зотовым, терпеливо разъясняет свою позицию, при этом не прибегая к запретам. Опровергая суждение Зотова, что «только художники могут судить художников», он констатирует, что этим ниспровергается «все здание критики», которое он, Булгарин, «лепил в течение 20 лет!», и здесь же возражает против антиевропейской позиции Зотова (с. 189).

Стилистическую поддержку позиция Булгарина получает в опоре на европейские культурные авторитеты и на так называемое чужое слово: цитатность, стремление «подпирать» (О. И. Сенковский) свой текст иностранными словами, нередко тут же приводя русскоязычный эквивалент, – устойчивые приметы булгаринского эпистолярного стиля, характерные и для его критики и журналистики. В. А. Мильчина справедливо полагает, что «эта “словарная” стратегия – индивидуальная булгаринская форма европеизации. Стратегия оригинальная и редкая»[18]. Диапазон цитат и реминисценций в письмах Булгарина – от Античности, Библии и Шекспира до ходящей в списках сатиры Воейкова «Дом сумасшедших». Игра с «чужим словом», цитатой и реминисценцией корреспондирует с главной стилистической тенденцией в культуре переписки первой половины XIX в. – ориентацией письма на свободную разговорную речь. В то же время в деловой переписке цитата могла быть источником аллюзий, создающих необходимый подтекст. Такова цитата из любимого Булгариным Тацита[19] в письме о цензурных запретах: «Особенно велик Елагин! – Он всеми силами стремится к тому, чтоб с нами сбылось то, что Тацит говорит о римлянах (в “Жизни Агриколы”, на 1 стр.): “Memoriam quoque ipsam cum voce perdidissemus”[20] etc.» (М. С. Куторге, с. 510).

Деловая переписка Булгарина охватывает широкий круг вопросов, связанных с организацией профессионального литературно-издательского дела: от споров о концепции газеты или журнала, характера помещаемых материалов, обсуждения цензурных и финансовых вопросов до технических вопросов о качестве печати, доставке материалов (Булгарин и Греч называют весь этот комплекс вопросов по изданию газеты и журналов одним словом – «механизм») и, наконец, личностных взаимоотношений участников, в которых есть место претензиям, обидам, сплетням – всему, что принято называть «литературным бытом».

Комплекс писем к многолетним сотрудникам «Северной пчелы», таким как Р. М. Зотов (1842–1847) и П. С. Усов (1850–1859)[21], позволяет увидеть «внутреннюю кухню» издания газеты и в то же время выявить устойчивые элементы профессионально-деловой переписки Булгарина. Главное место в письмах Булгарина занимает обсуждение границ возможного – отношение к цензурной, эстетической и проч. норме, то есть «проходимость» газетных текстов. Иногда его письма носят характер своего рода редакторских совещаний, в которых он дает профессиональные советы. Профессионализм Булгарина сказывается в конкретности и точности его советов. Так, говоря о претензиях к фельетонам В. Р. Зотова – начинающего журналиста, сына Р. М. Зотова, Булгарин кратко определяет жанровую специфику фельетона и дает буквально пошаговую инструкцию по созданию фельетонной статьи (с. 206).

По сути, профессионально-деловая переписка все время возвращается к двум важнейшим темам: публика и цензура.

Булгарин не устает напоминать своим адресатам об ориентации газеты на публику, ее предпочтения. За требованиями разнообразия материалов, внимания к пусть незначительному, но своему прочитывается позиция Булгарина-журналиста, его представление о месте частной газеты на журнальном рынке: «…хоть мелочи да свои, и их-то надобно побольше» (там же). Он убежден, что конкурентоспособной частную газету могут сделать наполнение оригинальными материалами (а не взятыми из других изданий), помещение литературных и критических статей, полемическая острота и легкость стиля: «Ах, боже мой! – Надобно же движение, трение, качка – чтоб не было застоя!» (Р. М. Зотову, с. 205). Переписка Булгарина с соредакторами Гречем и Усовым обнажает весь драматизм ситуации, обусловленный столкновением различных концепций периодического издания. Любопытно, что в последние годы своей профессиональной деятельности Булгарин, несмотря на «просвещенный европеизм», конфликтуя с Гречем, репрезентирует себя в письмах как русофила, поскольку такова, по его мнению, публика: «Аз же, грешный, принадлежу к русопетам, к лапотникам, то есть к 99 частям читателей (платящих) “Северной пчелы”» (с. 228).

Цензурные препятствия – не только постоянная, но и, пожалуй, самая болезненная тема деловой переписки Булгарина, в особенности (в силу степени ответственности) с Гречем. В письмах видны осторожность и здравомыслие Греча и стремление идти на риск Булгарина: редактировавший «Северную пчелу» в последние годы Усов отмечал, что Булгарин «вообще действовал смелее Греча по отношению к цензуре, отстаивая статьи, жаловался председателю цензурного комитета, шел напролом тогдашних цензурных препятствий»[22]. Сохранившиеся письма Зотову, Гречу, А. Ф. Орлову свидетельствуют, как тяжело воспринял Булгарин арест А. Н. Греча (выполнявшего редакторские обязанности), спровоцированный булгаринским фельетоном. Гнев и обида Булгарина вызваны и тревогой за слабого здоровьем сына Греча, и чувством невольной собственной вины, и сознанием профессиональной незащищенности журналистов.

Эмоционально-стилистическая шкала профессионально-деловой переписки Булгарина довольно велика. Несмотря на неоднократные заверения в толерантности к чужому мнению, он непоследователен и не всегда бывает верен декларируемым в письмах к сотрудникам советам и рекомендациям. В профессиональной переписке Булгарин весьма эмоционален, любит вычурные сравнения и энергичные фразы: «Вы меня так мало знаете, как я мало знаю меккского имама! На меня может действовать [директор императорских театров] Гедеонов!!! Тьфу ты пропасть – до чего я дожил – что меня можно подозревать в этом! <…> Черт побери! Стоит ли честным людям ссориться и расставаться из-за литературных дрязгов!» (Р. М. Зотову, с. 191–192). Взвешенно оценить резкую эмоциональную реакцию Булгарина, его позицию и порой рискованную редакторскую тактику можно лишь при контекстуальном учете конкретных обстоятельств. К примеру, такой комментарий, проливающий свет на обстоятельства, обусловившие столь резкую эмоциональную реакцию, сарказм и грубость («подлейшая интрига», «чистое сводничество», «дрянь и сволочь»), необходим к письму, в котором Булгарин, грозя гневом публики, раскрывает, как он полагает, глаза Зотову на историю с приглашенной выступать в Петербурге певицей Ассандри (с. 195–196), которой покровительствовал сам Николай I.

Определенная конвенциональная рамка для обсуждения общественно-политических и литературных тем способствовала созданию специфического условного языка участников переписки – возникшие в профессиональной среде наряду со сленговыми словечками окказионализмы и клички: «я неспособен к воейковщине» (с. 169); «просто смешно – или, говоря языком “Отеч[ественных] записок”, ридикюльно» (с. 205); «Песец дурак – но добрый малый!» – об И. П. Песоцком (с. 201–202); в письмах Н. И. Шенигу император упоминается как «папенька» (с. 480), а С. С. Уваров – как «Увар-паша» (с. 479). Язык умолчаний и намеков, выработанный в профессионально-дружеской переписке, перекочевал в письма собственно литературные. В «Ливонских письмах» Булгарин, намекая на историю с неудовлетворенными жалобами Греча на обер-полицмейстера С. А. Кокошкина (из-за ареста А. Н. Греча), обращался к своему соредактору: «Вот мы снова на руле нашей утлой ладьи! Вполне доверяю твоему искусству и опытности, но грунт на дне нашего моря изменчив <…> Встречая в плавании ластовые суда с огромным грузом мусора, не задевай их, они тяжело нагружены, следовательно, имеют вес и могут повредить нашей легкой ладье. Бывало, встречаясь с ними, мы кричали весело: “Посторонись, мусор!” А теперь советую самому посторониться»[23]. Намек был услышан – и Булгарин получил через Дубельта выговор от А. Ф. Орлова.

III

Дружеское письмо Булгарина, нередко тематически и стилистически близкое к профессионально-деловому, как правило, многотемно и многоаспектно. Таково, к примеру, письмо Шенигу от 7 февраля 1844 г. В нем целый спектр общественно-политических тем: догадка о грядущей отставке министра финансов Е. Ф. Канкрина; борьба Булгарина против цензурных притеснений (которые исходили от попечителя Петербургского учебного округа Г. П. Волконского, министра народного просвещения С. С. Уварова, А. Х. Бенкендорфа и императора); низкий моральный облик столичного студенчества; сообщение о заказанном новом издании Кюстина и заверения, что хранение этого издания не несет никакой опасности адресату письма. И все эти сообщения прослаиваются вестями о жестоких петербургских морозах, об эпидемии гриппа в столице и болезни детей Булгарина, о масленичном вечере с живыми картинами и танцами у великого князя Михаила Павловича, о предстоящем выходе статьи Булгарина, о жизни в Дерпте и проигрыше в преферанс. В итоге в письме встречаются министр финансов и гастрономический рецепт по приготовлению посылаемой наваги.

Казалось бы, перед нами типичная модель дружеского письма, восходящая к арзамасской традиции. Тем не менее, при всей близости, дружеская переписка Булгарина имеет и существенные отличия от сложившихся в литературоведении представлений о дружеском письме первой половины XIX в., материалом для изучения которого служили письма Вяземского, Пушкина, А. Тургенева, реже Гоголя.

Булгарин откровенен и эмоционален в профессиональных вопросах, критических баталиях и тем более в дружеских взаимоотношениях, открыто демонстрируя в письмах чувства. Это одно из существенных отличий булгаринских писем от писем пушкинского круга, для которых характерна закрытая внутренняя жизнь. Л. Я. Гинзбург полагала, что внутренняя жизнь Батюшкова, Вяземского, как и «бурная эмоциональная жизнь Пушкина почти не оставили следов в их обширной переписке. Люди пушкинской поры в письмах легко сквернословили и с упорным целомудрием скрывали сердечные тайны. Они с удивлением и брезгливостью отвернулись бы от неимоверных признаний дружеской переписки 1830–1840-х годов»[24]. Письма Булгарина, напротив, хранят следы многочисленных эмоциональных заверений и признаний в приязни, в дружбе-любви. Перед нами любопытный пример «литературной эволюции» приема (в терминологии Ю. Тынянова), перекочевавшего из сентименталистской традиции в эпистолярий более поздней эпохи, минуя новации пушкинского круга. (Вспомним существенное влияние сентиментальной традиции на раннюю прозу Ф. М. Достоевского и Л. Н. Толстого.) Булгарин льстит, когда просит Глинку о помощи: «…не откажите тому, который до гроба не перестает гласить, что я горжусь тем даже, что люблю вас столько, как ни один в целой России» (с. 94); дружески иронизирует, сравнивая себя с античной богиней Дианой, влюбленной в прекрасного Эндимиона (там же), однако это не помешало ему отправить довольно сухое письмо ссыльному Глинке, возможно, в силу сложившихся обстоятельств (предполагаемая перлюстрация). Еще более драматичен и выразителен, как известно, финал его многолетних дружеских взаимоотношений с Гречем, утешая которого в период неудач, Булгарин заверял: «Фаддей никогда не изменит тебе. Скорее солнце переменит течение, нежели я изменюсь в моих к тебе чувствах. В нужде постою за тебя жизнью и именем…» (с. 172–173).

В то же время неуживчивость и переменчивость булгаринского характера совмещались с умением при желании и необходимости восстанавливать и укреплять отношения, о чем свидетельствуют письма к М. Н. Загоскину. Дружеская переписка Булгарина с Н. И. Гречем, А. С. Грибоедовым, А. О. Корниловичем, Н. В. Кукольником, К. Ф. Рылеевым дает возможность увидеть готовые сюжеты человеческих отношений: восторженных обещаний, разрывов, ссор и примирений. Среди корреспондентов дружеской переписки Булгарина его знакомые со времен юности А. Я. Стороженко и В. А. Ушаков. Именно в переписке с ними можно видеть стремление Булгарина к рефлексии, исповедальности, попытку выстроить некий завершенный психологический характер. Таково, к примеру, носящее исповедальный характер письмо Булгарина Ушакову от 21 февраля 1827 г., восстанавливающее отношения спустя десять лет после их знакомства. Один из важнейших мотивов, включенных в построение авторского эпистолярного образа и в целом «литературной личности» в письмах Булгарина, – мотив зависти и вражды литературного окружения, в письме Ушакову он признается в желании завершить литературную карьеру. После этого письма они на долгие годы становятся друзьями и сотрудниками. Через год Ушаков соберется в Петербург, и Булгарин, приглашая друга остановиться у себя в доме, создает в письме заманчивый образ семейного дружеского круга, отделенного тем не менее от внешнего столичного мира, несмотря на его спокойствие и социальную гармонию: «Мы живем в Питере, как у Христа за пазухой. Тихо, смирно, взяточники и мошенники кроются во мраке; честным и добрым защита. Только я решительно отказался от света и обществ светских. Я счастлив дома, в полном смысле слова. Несколько приятелей навещают меня – и время проходит в трудах и отдыхе» (с. 144). Способность увидеть в этом лишь «упоенную песнь торжествующей свиньи, которая съела правду без остатка»[25] выглядит все-таки изрядным преувеличением. Восстанавливая дружеские отношения с А. Я. Стороженко спустя много лет после знакомства, Булгарин вновь, как и в письме Ушакову, признается в безотрадных переменах, произошедших с ним за эти годы: «Живу, как живет осина и береза, с той разницей, что они молчат и не чувствуют, а я чувствую, глотаю желчь и молчу» (с. 428).

Письма к друзьям позволяют увидеть не только смену жизненных обстоятельств и настроений Булгарина, но и выработку принципов самовыражения человека постромантической эпохи. Нельзя не заметить, как отличаются, становясь эмоционально сдержаннее и точнее, процитированные исповедальные самохарактеристики Булгарина конца 1820-х – начала 1830-х гг. от более раннего признания: «Я весь составлен из недостатков и слабостей; чувствую и плачу иногда» (с. 169). Сохранившаяся переписка Булгарина с Гречем позволяет восстановить контекст их взаимоотношений, в том числе довольно бурных реакций Булгарина по разным поводам, дает богатый материал для наблюдения над складывающимися в письмах принципами самопрезентации, поисками языка, для фиксации «внутреннего плана» дружеских взаимоотношений. Взаимные обиды и оправдания составляют содержание писем не только темпераментного и эмоционального Булгарина, но и сдержанного Греча, дававшего в своем учебнике профессиональный совет в дружеских письмах «избегать излишней чувствительности, которая легко может сделаться приторною»[26]. Любопытной и редкой чертой самохарактеристики Булгарина в письмах Гречу предстает образно называемое им «пуделевским проницанием» умение разбираться в людях, в хитросплетениях интриг (с. 172). Эту собственную черту позднее в своих мемуарах он атрибутирует Савари – главе наполеоновской тайной полиции. Симптоматична лексико-семантическая парадигма, в которую включается в мемуарном тексте «пуделевское проницание»: ловкость, полицейский ум, шпионство – то есть те самые качества, которые приписывались Булгарину его недругами.

На фоне переписки пушкинского круга отличительным моментом булгаринской эпистолярной саморепрезентации в дружеской переписке является открытое выражение семейных привязанностей, любви к жене и детям. Говоря о детях (и не только о своих), Булгарин сентиментален до приторности, его «купидончики», «ангельчики», «милушки» и «персички» заставляют вспомнить Макара Девушкина Достоевского. Однако порой трудно игнорировать реальный контекст подобных «сентиментальностей»: Булгарин и Греч поддерживают и утешают друг друга, когда первый «был в сумасшествии», узнав о тяжелой болезни своего трехлетнего сына Владислава, а второй в эти дни похоронил сына Николая; именно Булгарин забил тревогу в связи со смертельной болезнью другого сына Греча (Алексея) и вызвал друга в Петербург. Тема семьи в дружеской переписке Булгарина тесно связана с темой малого дома-усадьбы, «любезного Карлова», противопоставленного большому дому-отечеству, для которого он так и остался чужаком. Говоря о любви Греча к путешествиям, Булгарин признается: «…страсть для меня непостижимая и необъемлемая умом моим <…>. Расхаживая и разъезжая по Европе, я всегда думал: “Господи, дашь ли ты мне угол, где бы я мог сидеть спокойно!” <…> повторяю – что нигде не могу быть счастливым, как с семьей в моем Карлове» (с. 175).

Неудивительно, что в письмах Булгарина почти нет ни арзамасской словесной игры на эротическую тему, ни обсценной, табуированной лексики и рискованных эвфемизмов сексуального характера, самое большее, что он себе позволяет, – шутливый эротический парафраз без излишней откровенности: «Вместо гор книг в богатых переплетах, которыми он окружен, желаю я ему хотя одну немочку в ситцевом переплете, но тепленького содержания, чтоб разогреть его сердечко…» (с. 476–477), и польскую поговорку в оправдание слабости покойного Бенкендорфа к женскому полу: «Поляки говорят: lubi fartuszek (т. е. любит передничек) – да и мы с тобой не гнушаемся под него заглядывать!» (Гречу, с. 175).

В построении эпистолярного автообраза место эротизма занимает «рыцарство» в польской оркестровке. Свидетельство тому – особая страница дружеской переписки Булгарина, его письма к А. А. Воейковой (по свидетельству Греча, Булгарин оказался в числе тех, кто был очарован Воейковой[27]). Сохранившиеся два письма к ней хранят следы подчеркнутой эмоционально окрашенной почтительности. Пожалуй, именно в этих булгаринских письмах наиболее отчетливо дает о себе знать авторская интенция, названная Л. Я. Гинзбург «автоконцепцией»: «Человек знает, осознает все то, что в его душевной и физической жизни не подходит к идеальной модели, но он как своего рода художник отбирает и соотносит нужные ему элементы этой жизни, отодвигая другие, хотя и не изгоняя их до конца из сознания. Подобные автоконцепции с их скрытой эстетической потенцией не являются ни обманом, ни самообманом. <…> совершается не обман, а построение нужного образа»[28]. В булгаринском письме Воейковой от 13 февраля 1821 г. выстраивается именно такой авторский образ – верного «рыцаря и вместе с тем почтительного и покорного слуги» прекрасной дамы, самой Александре Андреевне придаются идеальные черты: она «ангел доброты», вносящий в жизнь «веселье, утешение и счастье». Булгарин вряд ли оригинален (что не отменяет искренности): сравнение Воейковой-Светланы с ангелом в это время было общим местом в поэтических посланиях, посвященных ей. Вписывая отношения с адресатом в литературный контекст, Булгарин вносит определенные обертоны в «автоконцепцию», призванные передать его смущение, смятение и восхищение, «почти божественное поклонение» той, чье внимание и доброту он, по собственному признанию, «не заслужил». «Святое имя дружбы» кодирует стиль второго письма, выстраивает авторский образ и образ адресата. Любопытно, что Булгарин подписывается как «ваш почитатель и ваше творение», что может вызвать недоумение, которое помогает понять признание другого поклонника Воейковой – Н. М. Языкова: «Забуду ль вас когда-нибудь / Я, вами созданный?» (К А. А. Воейковой (1824)). В итоге Воейкова – идеальный адресат письма и поэтического послания – обретает черты Музы и Пигмалиона, пробуждающего к творческой жизни своих поклонников. Однако Булгарину, как не раз случалось в его жизни, не удалось удержаться на высоте «рыцарского» и дружеского общения.

При всем многообразии тем булгаринской дружеской переписки можно обозначить некую семантическую и стилистическую доминанту, кодирующую эпистолярий, – это травма идентичности и связанные с ней мотивы предательства, зависти, неприятия чужака. Восходящие к ней вопросы национальной принадлежности проходят через всю дружескую переписку Булгарина: это обсуждение и польской идентичности в русском мире, и своего «руссизма» в немецком окружении Лифляндии. Тема национальной самоидентификации никогда не исчезает из переписки Булгарина и Греча: даже в ранние (лучшие) годы их дружбы, расстроенный и обиженный отношением к нему как к чужаку, Булгарин восклицал: «Я помню, что я живу между Вислою и Волгою, и довольно» (с. 171). Время от времени Греч язвительно отзывается о поляках, объясняя характер Булгарина его «сарматской башкой»[29] и называя «польским маньяком»[30], а Булгарин отвечает выпадами против немцев: «…как вещь немец бесподобен, как человек – дрянь. – Есть исключения, this is exception! Но как редки эти исключения!» (с. 175). Эти споры обрели хотя и не явный, но публичный характер в полемике Булгарина и Греча о польских музыкантах братьях Контских, высоко оцениваемых Булгариным, – по крайней мере «немузыкальная» подоплека полемики была очевидна. Польский вопрос после восстания 1831 г. – сложная, болезненная и тем не менее самая устойчивая по своей частотности тема дружеской переписки Булгарина с А. Я. Стороженко. Защита польских интересов – языка, культуры, открытости для других регионов России, методы смягчения и привлечения поляков на правительственную сторону – все время в поле зрения булгаринских писем к Стороженко[31].

IV

Отмеченные тематически-мотивные особенности дружеской переписки Булгарина корреспондируют с особенностями эпистолярной стилистики. По сравнению с профессионально-деловым письмом значительно расширяется диапазон включенной в дружеское письмо иноязычной лексики: наряду с преобладающими французскими словами и выражениями Булгарин активно пользуется заимствованиями из латыни, немецкого и польского языков. Немецкий язык нередко служит для характеристики остзейцев, воссоздает их живую речь. К польскому (поговорки, формулы вежливости и проч.) Булгарин обычно обращается в письмах к корреспондентам, в той или иной степени понимающим польский язык, – Кукольнику, Стороженко. В письмах корреспондентам, не знающим польского языка, Булгарин, как правило, дает перевод или русский эквивалент: «У поляков есть пословица: “Kraść milione, a kochać się w królewnie”, т. е. уж если красть, то миллионы, а влюбляться, так в королевну!» (Гречу, с. 176).

Функции иноязычных включений многообразны – нередко в одном письме Булгарин может обращаться к разным языкам и разным культурным контекстам. Так, в попытке культурной и профессиональной самоидентификации он стремится отделить европейское в себе и в адресате от непросвещенного – восточного: «Но я неспособен к воейковщине и мелочам азиатским (verstehen?[32]) <…> чтобы по приезде моем, представляя, сказали: “C’est M-r de Bulg[arin] Redacteur des archives du Nord et du feuilleton litteraire[33], etc.[34]”» (Гречу, с. 169). Культурно-идентификационную функцию выполняют и апелляции к цитатам на языке оригинала, и французские поговорки. Потрясенный арестом А. Н. Греча, Булгарин обращается к Библии, немецкому и французскому языкам, обосновывая свою позицию как норму для европейца и христианина (с. 206–207).

Более сложным по составу по сравнению с профессионально-деловой перепиской оказывается и паремиологический и цитатно-реминисцентный план дружеской переписки, как и круг вызываемых им ассоциаций. Библеизмы и отсылки к Священному Писанию используются Булгариным как в иронической функции, подобно арзамасскому письму, так и в прямом смысле, в том значении, какой они имеют в источнике. Многочисленные литературные реминисценции в зависимости от установки создают свободный, близкий к разговорному, ироничный или обличительный стиль. (О лифляндцах: «Я им, как король Лир своим дочерям: отдал мое царство – т. е. сердце, а они в него просто накакали!» (с. 473).) Среди любимых цитат – неверно приписанные кронштадтскому знакомцу (возможно, впервые услышанные от него) А. Ф. Кропотову строки из В. К. Тредиаковского («Плюнь на суку, / Морску скуку!») и пословица «Варвара мне тетка, а правда сестра»; по словам П. А. Каратыгина (с неверным указанием в качестве источника романа Свифта), это была любимая поговорка Булгарина[35], он приводил ее в разных вариантах, в том числе перефразируя: «Я вас очень люблю, но Варвара мне тетка, а “Сев[ерная] пчела” – сестра!» (с. 191).

Наряду с хорошо известными идиоматическими выражениями, в письмах Булгарина встречаются и более редкие. Так, он с обидой и ревностью пишет о новых друзьях Греча: «Я уже не умею говорить с тобой! – Сижу в горохе!»[36] (с. 176). Искушенный в русском языке, Греч оценит образность этого выражения, подхватит и не раз повторит в своих письмах. Не менее «выисканным» выглядит и устаревшее просторечное выражение в характеристике дерптского общества: «Все эти служаки на один солтык!» (с. 483). Точно так же, как в дружеской переписке пушкинского круга, при включениях чужого слова в эпистолярии Булгарина мы имеем дело со стилистической игрой, художественным приемом, направленным на создание ассоциативного эмоционально-смыслового поля. Смысловая емкость нередко достигалась сменой стилистических регистров в тексте письма. Стиль писем Булгарина энергичный и выразительный, допускающий ироническое обыгрывание пафоса или обрыв возвышенной риторики в иронию. Какие бы эмоции у нас ни вызывал отклик Булгарина на дуэль и смерть Пушкина, но ему нельзя отказать в экспрессии и запоминающейся лапидарности: «Корчил Байрона, а пропал, как заяц» (с. 439).

Влияние булгаринской эпистолярной манеры (близкой к стилистическому самоопределению его постоянного оппонента Вяземского как «наездничество пера»[37]) на стиль Булгарина-критика и журналиста, автора газетных фельетонов несомненно. Главной приметой фельетонного стиля стала свободная форма письма, композиционно воссоздающая беседу, переходящая с одной темы на другую, дающая мимолетные, но запоминающиеся оценки явлениям и людям, с включением цитат и даже собственных поэтических импровизаций (к примеру, так откликнулся Булгарин на сообщение о смене руководства в департаменте Министерства просвещения (с. 483–484)).

Переписка Булгарина существенно дополняет картину литературы своего времени, восстанавливая существенные детали литературных взаимоотношений и позволяя уточнить некоторые историко-литературные реалии.

Очевидно, что в предложенной русскими формалистами и их последователями типологии эпистолярия, выделяющей в качестве основных типов письма «архаистов» и письма новаторов-арзамасцев, письма Булгарина ближе к арзамасскому письму. С новаторским типом эпистолярия его письма сближает такое же «культивирование профессионального подхода к литературе, значение, придаваемое остроумному разговору, удачному каламбуру, экспромту и т. п., – атмосфера пародии (и на врагов, и на друзей)»[38]. Немало точек соприкосновения в стилистике и поэтике писем Булгарина и с хорошо изученными письмами литераторов пушкинского круга более позднего этапа: это и «широкая ассоциативность повествовательных форм»[39]; и «сознательное литературное отношение к материалу, выработка принципов самовыражения, <…> включение точки зрения адресата в структуру письма, <…> важность цитации, стилизации, иноязычия, пародирования, игры на столкновении нескольких контрастирующих тематических и стилистических планов»[40]. По всей видимости, отмеченные тенденции не ограничиваются лишь дружеским кругом «Арзамаса» или пушкинским кругом и следует вести речь о большей подвижности эпистолярного стиля эпохи и большем диапазоне наметившихся стилистических тенденций в письмах первой половины XIX в. Очевидно, что письма Булгарина в неменьшей мере выполняли функции, сближающие их с журналистикой, критикой и публицистикой, точно так же активно участвуя в выработке литературного языка, значительно расширяя наши представления о том, как «стихия интеллигентской речи разрушала и сменяла книжную словесную семантику»[41].

В письмах Булгарина существенную роль играет самовыражение, стремление к авторской самоидентификации, которая имеет по преимуществу профессиональные характеристики: его эпистолярное лицо – образованный и европейски ориентированный русский литератор, журналист. Вместе с тем если модели исторического и литературного характера, нашедшие отражение в письмах, были основательно изучены на примере писем пушкинского круга и некоторых русских критиков первой половины XIX в., позволив увидеть в этих письмах «памятник тех процессов умственной жизни русской интеллигенции 1830–1840-х годов, которые предсказывали метод и подготовили материал для русского романа второй половины века»[42], то эпистолярий Булгарина, Греча, Полевого и других литераторов-профессионалов, имевших в эти годы огромную читательскую аудиторию в России, оказался вне филологического интереса и ждет своего часа.

V

Обычно письма писателей (если это не классики, у которых они включаются в полные или приближающиеся к ним по составу собрания сочинений) печатаются очень выборочно, отбираются те, которые написаны литераторам, родственникам или близким друзьям. Однако Булгарин представляет интерес не столько как писатель, сколько как журналист и издатель, поэтому особенно важна его переписка с коллегами по редакции, авторами, цензурой и т. д. Исходя из этого в сборнике публикуются письма лицам разного общественного положения и разных профессий. Однако в него включены далеко не все известные письма Булгарина. Было отдано предпочтение большим подборкам писем одному автору, ранее не печатавшимся письмам и, разумеется, письмам, ценным для характеристики условий, в которых действовал тогда журналист и писатель. За пределами книги остались многочисленные письма в III отделение, опубликованные в сборнике «Видок Фиглярин: Письма и записки Ф. В. Булгарина в III отделение» (М., 1998), деловые письма, связанные со службой Булгарина в Министерстве народного просвещения и Комиссии коннозаводства, письма, написанные Булгариным в связи с процессом его двоюродного дяди, которым он долго занимался и обращался при этом к разным влиятельным людям, а также малозначительные письма с мелкими просьбами или по очень частным поводам (см. в приложении список всех известных нам писем). В случае публикации писем какому-нибудь адресату мы приводили также письма ему от этого человека, если они сохранились (исключение было сделано только для многочисленных писем Булгарину Грибоедова и Греча, которые недавно печатались в научных изданиях[43]). Но Булгарин вел переписку и со многими другими людьми, письмами Булгарина которым мы не располагаем и письма которых поэтому в книгу также не включены. Это А. А. Бестужев, Д. В. Веневитинов, В. А. Вонлярлярский, Н. И. Гнедич, Д. В. Дашков, И. И. Дмитриев, В. А. Жуковский, М. Т. Каченовский, Ф. Ф. Кокошкин, К. П. Масальский, А. Н. Оленин, Е. Ф. Розен, Е. П. Ростопчина, Н. П. Румянцев, П. П. Свиньин, О. И. Сенковский, И. Н. Скобелев, А. Ф. Смирдин, В. И. Туманский, Н. И. Тургенев, А. С. Хомяков и другие отнюдь не рядовые литераторы, журналисты, историки, государственные деятели, а также многие читатели, на письма которых Булгарин отвечал.

Письма в сборнике печатаются не в общей хронологии. Они разбиты на восемь подборок (письма историкам, литераторам, сотрудникам газеты «Северная пчела», цензорам, чиновникам, книгопродавцам и издателям, друзьям, знакомым), внутри каждой подборки адресаты даны в условной хронологии.

Письма печатаются в основном по подлинникам, если для публикации была использована копия, это оговаривается в комментариях. Ряд писем был ранее опубликован, а в дальнейшем утрачен, тогда была использована публикация, кроме того, в ряде случаев, если письмо было напечатано в авторитетном издании, мы тоже печатали по публикации, а не по оригиналу.

Орфография писем приведена в соответствие с современными нормами, однако написание слов того времени, особенно отражающих особенности булгаринского написания (ценсура, механисм, нумер, ералашь, гошпиталь, бог (нередко со строчной буквы) и др.), сохранено. Недописанные автором части слов даны в прямых скобках, в такие же скобки взяты слова, добавленные нами. Подчеркивание в оригинале одной линией передается при печатании курсивом (как и во времена Булгарина), подчеркивание тремя линиями – полужирным шрифтом.

Вместо слов, которые не удалось прочесть, стоит: [нрзб.].

Булгарин был непоследователен в написании названий периодических изданий, статей и книг, он мог использовать курсив (заменявший тогда кавычки), мог писать просто с прописной буквы, а мог (в поздний период своей деятельности) применять и кавычки. В настоящем издании написание унифицировано: названия статей, книг и периодических изданий взяты в кавычки.

Благодарим Екатерину Георгиевну Вожик, Ольгу Валерьевну Гусеву, Тимофея Ивановича Животовского, Светлану Алексеевну Ипатову, Веру Аркадьевну Мильчину, Андрея Михайловича Ранчина, Михаила Львовича Сергеева, Татьяну Кузьминичну Шор, Манфреда Шрубу, Петра Валерьевича Шувалова и Василия Георгиевича Щукина за помощь в подготовке сборника.

Н. Н. Акимова, А. И. Рейтблат

Переписка с историками

Переписка Ф. В. Булгарина и К. Ф. Калайдовича

Приступив в 1822 г. к изданию «журнала истории, статистики и путешествий» «Северный архив», Булгарин стал устанавливать связи с историками, археографами, палеографами и архивистами. Помимо него, активное участие в журнале приняли многие его петербургские знакомые: А. О. Корнилович, В. Н. Берх, П. Г. Бутков, В. М. Головнин, П. А. Муханов, А. И. Левшин, Е. Ф. Тимковский, П. А. Цеплин. Привлек Булгарин к сотрудничеству в журнале и ряд ученых из Виленского университета, с которыми познакомился во время длительного пребывания в Вильне: И. Лелевеля, И. Снядецкого, О. Сенковского, И. Онацевича и др.

Но профессиональных историков явно не хватало. В Петербургской академии наук преобладали немцы, которые нередко плохо владели русским языком, да к тому же могли печататься в отечественных и зарубежных академических изданиях. Булгарин обратил свой взор к Москве, где было немало специалистов, прежде всего среди выпускников Московского университета. Он завязал знакомство с П. М. Строевым, М. П. Погодиным, А. Ф. Малиновским, но первым был авторитетный историк и археограф Константин Федорович Калайдович (1792–1832), собиратель и публикатор средневековых рукописных сочинений. Он служил в Московском архиве Коллегии иностранных дел, был членом кружка Н. П. Румянцева, а с 1822 г. (за месяц до первого письма ему Булгарина) стал главным смотрителем Комиссии печатания государственных грамот и договоров. Калайдович охотно согласился сотрудничать в «Северном архиве» и напечатал в 1823–1825 гг. 7 статей, переводов и публикаций документов. Письма Булгарина датируются 1822–1824 гг., однако и позднее Калайдович не прервал контакты с ним, в 1826–1827 гг. поместив в журнале еще две публикации [44]. В 1827 г. он тяжело заболел и прекратил научную работу, а в 1832 г. умер.

1. К. Ф. Калайдович Ф. В. Булгарину

Милостивый государь Фаддей Венедиктович!

С особенным удовольствием препровождаю к вам «Список русским памятникам» Петра Ивановича Кеппена[45], который возложил на меня сие приятное поручение. Также, согласно его желанию, посылаю записку о славянских древностях в Сирмии, сообщенную мне в письмах[46]. Если статья сия удостоится вашего внимания, то Петр Иванович покорнейше просит отпечатать оной особенно до 30 экземпляров в его распоряжение.

Сей случай, доставляющий мне полное удовольствие начать с вами приятнейшую беседу, дает мне повод прибегнуть к вам, милостивый государь, и с собственною моею просьбою. С сею почтою препровождаю к государственному канцлеру графу Николаю Петровичу Румянцеву четыре мои письма к тайному советнику Малиновскому относительно археологических исследований в Рязанской губернии. Его сиятельству угодно, по особенному к вам благорасположению, поместить сии отчеты в вашем любопытнейшем «Северном архиве». Не откажите, милостивый государь, в отпечатании десяти экземпляров оных в особенности для меня, тем более, что сия просьба моя согласна с вашим намерением, изъявленным перед публикою[47].

Поручая себя вашему ко мне расположению, приму с чувством признательности дозволение иногда беспокоить вас моими письмами.

С совершенным к вам почтением честь имею быть вашим, м[илостивый] г[осударь, покорным слугою].

Москва. 13 ноября 1822 года.

P. S. Адрес мой: Главному смотрителю Комиссии печатания государственных грамот и договоров при Московском архиве Коллегии иностранных дел.

Сегодня, написав к вам письмо, я имел удовольствие видеть у себя Петра Александровича Муханова. Он приглашал меня от имени вашего принять участие в «Северном архиве».

2. Ф. В. Булгарин К. Ф. Калайдовичу

Милостивый государь Константин Федорович

Письмо ваше получил я с неизъяснимым удовольствием, а статью с благодарностию[48], сожалея единственно, что она не ваших трудов, потому что я за особенную честь себе поставлю видеть ваше почтенное имя в моем журнале. Предложение ваше начать со мною корреспонденцию принимаю с живейшею радостию и готов исполнять все ваши препоручения. Археологических изысканий в Рязанской губернии ожидаю с нетерпением и помещу, как скоро получу, в журнале. Отпечатков можете получить от меня сколько вам угодно. Г-н Плавильщиков препроводит к вам по моему препоручению «Северный архив» на 1822 год, а на 1823 вы будете получать чрез почту. Примите благосклонно сию слабую дань вашим дарованиям и будьте милостивы, не оставляйте своими пособиями сего нового издания, коего эпиграфу[49] вы давно следуете с похвалою.

С совершенным к вам почтением честь имею пребыть, милостивый государь, вашим покорным слугою Ф. Булгарин

26 ноября 1822. СПетербург

3. К. Ф. Калайдович Ф. В. Булгарину

М[илостивый] г[осударь] Фаддей Венедиктович!

Благодарю усерднейше за благосклонное письмо, которым меня удостоили, и за приятнейший подарок Вашего наставительного журнала. Первые досуги буду посвящать ревностному содействию в Вашем благом предприятии, которое в полной мере питает знания и любопытство. На сей раз сообщаю только археологическую записку.

Количество оттисков разысканий моих в Рязанской губернии будет зависеть от вашей благосклонности.

В непродолжительном времени, если служба и другие заботы не удержат, получить изволите известие о весьма редкой книге[50], напечатанной под защитою гетмана Ходкевича нашим Гуттенбергом Иоанном Федоровым, когда он с своим товарищем бежал от гонений зависти, невежества и суеверия, окруживших его по издании первой в России книги «Апостола»[51].

Вместе с тем приготовляю домашнюю записку князя Шаховского[52], любопытный памятник начала XVII века. С искренним к Вам почтением честь имею пребыть, м[илостивый] г[осударь], вашим покорным слугою.

18 декабря 1822. Москва.

P. S. Николай Федорович Грамматин намерен послать вам экземпляр объяснений песни Игоревой, с прозаическим и стихотворным переводом[53], книгу важную по многим отношениям, которая скоро появится в публику. При том же обещал доставить и стихотворный перевод одной пиэсы из древней Краледворской рукописи[54].

4. Ф. В. Булгарин К. Ф. Калайдовичу

Милостивый государь Константин Федорович

Благосклонное ваше внимание к моему журналу доставляет мне истинное, душевное удовольствие. Единственная цель моя состоит в приобретении уважения подобных вам людей и польза для наук, могущая произойти от возрождения в публике охоты к историческому чтению, ибо публика охотнее читает отрывки в журналах, нежели большие сочинения, а со временем вкус может созреть и перемениться.

Статью Кеппена я поместил в 1[-й] книжке на 1823 год. За сообщение археологической статейки благодарю покорно. Все, что выходит из-под вашего пера, есть перло для моего «Архива». За обещание присылки известия о древней книге[55], а более записок Шаховского душевно и стократ благодарю, ожидая сего с нетерпением. Ваше искреннее участие в моем журнале заставляет меня поговорить с вами искренне. Я знаю, что литературные занятия такого рода, каковы наши, т. е. исторические, сверх потери времени вовлекают иногда в необходимые денежные издержки за переписку, иногда за покупку материала и проч., и проч. Принимая с благодарностию ваши труды, мне будет совестно, если вы при сем будете претерпевать убытки, а потому и прошу вас покорнейше при сообщении мне статей, если при сем будут издержки или нужны с моей стороны какие пожертвования, без околичностей уведомить меня, а я, с благодарностию, честно и аккуратно буду платить. Я не из числа тех людей, которые хотят одни всем пользоваться, и готов делиться барышом (хоть не великим) с благородными и трудолюбивыми людьми. Посему-то со свойственною мне откровенностию и уведомляю вас о сем, прося скорого ответа и присылки статей – которыми дорожу как золотом, почитая вас душевно и уважая ваши познания.

Зориан Ходаковский погиб навеки со своими городищами. Представленный им отчет о его трудах не удостоился одобрения Ученого комитета и Главного правления училищ[56]. Карамзин также вооружился противу него – и решено отказать ему в денежном пособии[57]. Он еще не знает о сем, ибо это дело свежее.

Ожидая вашего ответа, с истинным почтением имею честь пребыть, милостивый государь, вашим покорным слугою Ф. Булгарин

2 генваря 1823. СПетербург

5. К. Ф. Калайдович Ф. В. Булгарину

М[илостивый] г[осударь] Фаддей Венедиктович!

Посылаю вам одну из обещанных статей, присоединяя к оной известие о портрете царя Федора[58]. О Шаховском приготовляю, вместе с тремя драгоценными письмами Алексея Михайловича к Никону[59].

В последнем ласковом письме вашем от 2 января, за которое благодарю душевно, вы [писали, что] щадите и мое время, и мои издержки. С тою же откровенностию, с какою вы писали, доложу, что для человека семейного и живущего жалованием, конечно, такие отвлечения соединяются с некоторою утратою, то вы, которые так хорошо умеете ценить время и труды ученых, вы единственно можете дать и существенную цену (если угодно) тем пожертвованиям, которые приношу я в дань истинного к вам почтения и полного внимания к вашему журналу, по всем отношениям того достойного.

Жалею, что мои письма об археологических исследованиях в Рязанской губернии не войдут в «Северный архив». Канцлер[60] переменил свое намерение и решился напечатать оные отдельною книжкою[61]. Там большая статья против городищ, ныне разрушающихся. Но я собираюсь сделать замену, если провидение подкрепит мои силы.

1-й № вашего журнала на нынешний год я прочел с особенным удовольствием, только в чужих руках. Своего экземпляра, вами по благосклонности мне подаренного, я не нашел ни в почтамте, ни у Ширяева.

Объяснительная надпись Звенигор[одского] колокола весьма любопытна[62], но, пожалуйста, скажите нам, почему, и не в одном месте, разнообразные буквы имеют силу одинаких звуков. В Синод[альной] библиот[еке] есть азбука, сходная с звенигородскою; но, кажется, канцлер, получивши оную без меня, уже доставил Александру Ивановичу. – Подпись Самозванца и Марины, та же самая, помещена в наших грамотах[63].

При сем повторяю мою просьбу, буде возможно, не отказать в отдельных экземплярах пяти, шести пиес, мною вам доставляемых, которые удостоятся помещения в «Северном архиве». Я разумею, без перемены счета листов и сигнатуры.

С особенным к вам почтением честь имею быть вашим[64]

Москва 15 января 1823 года

P. S. Опечатки в «Северн[ом] архиве» № 8. Стр. 103. [ «]Заглавный лист Еванг[елия], напечатанного в Вильне 1515 года, утрачен[»]. – Его никогда и не было; сие обстоятельство касательно издания объяснено в послесловии. Стр. 105, строка 10. От читай о (ω)[65]. № 22, стр. 260 и 263, строки 5 и 22. Нолна (т. е. дар) в обеих случаях должно напеч[атать] малою буквою[66]. № 1 1823. Стр. 6 в примеч. 20 строка 5 (род. 1203, сконч. 1583)[67]. А в статье Кеппена и много таких погрешностей. Извините, что такими мелочами вас занимаю.

6. Ф. В. Булгарин К. Ф. Калайдовичу

Почтеннейший Константин Федорович

Грамотку вашу с посылкою любопытных статей получил и приношу вам чувствительную полную мою благодарность. Из них две – о медалях и о портрете Феодора – уже тиснуты. Цензор переменил несколько в статье о медалях, где вы говорите, что прежде верили, будто амулеты или талисманы имели такую силу, как ныне кресты и образа. Но смысл не испорчен, и статья по-прежнему осталась дельная. Я удивляюсь, что вы не получили «Архив». Я справлялся в почтамте, там записано, но вместо Константину Федоровичу сказано по их ошибке Константину Яковлевичу. Я просил, чтоб послано было сообщение в Москву. В рассуждении наших условий, поскольку вы во всем полагаетесь на меня, то подождите, пока кончится подписка, дабы я по мере доходов мог располагать расходами, как следует благоразумному человеку. Впрочем, вы не должны сомневаться, ибо подписка идет лучше прошлогодней. С нетерпением ожидаю о Шаховском и кончу письмо, ибо иду в Сенат, где слушают мое дело[68], которого я дожидался три года.

Ваш верный до гроба Ф. Булгарин.

СПетер[бург]. 28 генваря 1823

7. Ф. В. Булгарин К. Ф. Калайдовичу

Почтеннейший Константин Федорович

Статейки ваши я все перепечатал и ожидаю с нетерпением о Шаховском.

Журнал мой, кажется, примет другое образование с воли Министерства просвещения[69], тогда и дела, и сношения наши примут другой оборот. Скажите, пожалуйста, откуда г. Доленга-Ходаковский узнал о наших сношениях? Я клянусь вам богом, честию, совестию и всем, что есть священного в мире, что никогда и никому не говорил, да и не имею в том нужды, чтобы изъясняться с кем-нибудь, а тем более с Ходаковским, а он пишет ко мне из Москвы! Господи Исусе! Что это значит?

Пишет также ко мне Ходаковский, что вы печатаете свое путешествие в Рязань[70]; весьма нетерпеливо ожидаю оного. От Граматина я получил книгу и статью литературную, которую напечатаю не прежде нового преобразования «Архива» – утешьте меня своею грамоткою, почтенный Константин Федорович, что у Вас в Москве нового на поприще литературы?

Я теперь занят процессом, и трудно мне заняться «Архивом», а потому идет кое-как. Теперь всякое пособие почитаю благодеянием. Лелевеля критика лежит у меня, некогда заняться[71].

Прощайте, почтеннейший! Нам надобно поставить себя в такое положение, чтоб никакие сплетни не могли нас расстроить. Почта отходит.

Вам преданный навсегда Ф. Булгарин.

17 февраля 1823. СПетерб[ург]

8. К. Ф. Калайдович Ф. В. Булгарину

Почтеннейший Фаддей Венедиктович!

Я виноват перед вами; но у меня и сильное оправдание. Домашние заботы отца не давали времени думать о делах ученых. Бог послал мне в утешение к двухлетнему сыну еще дочь Людмилу[72]. Вчера она присоединена к Церкви, и теперь только могу отвечать на два приятнейшие ваши письма.

Из Шаховского выйдет две отдельные пиесы: первая будет содержать его записку о современных происшествиях и собственной службе; вторая о его сочинениях. Приготовляю ту и другую; но, поверите ли, что иногда одно слово заставляет рыться там и сям, справляться с библиотеками прежде, нежели откроется точный его смысл.

Мои письма об археологич[еских] исследованиях в Ряз[анской] губ[ернии] вы скоро получите и увидите, прав ли я пред г. Ходаковским. Я лично читал ему некоторые места, как человеку, который, по его собственным словам, сам еще учится, не зная, что выйдет из городищ, и которого никогда не могут оскорбить разноречия в мнениях. Не скрыл и того, что, может быть, отчет поместится в вашем «Архиве», – и с той поры друг к другу ни ногой![73] Так-то, почтеннейший Фаддей Венедиктович! Все ладно и дружно дотоле, пока слушаешь и молчишь. К чему ж все наши разыскания, когда при нынешнем свете исторической критики мы не можем подвинуть своих сведений ни на шаг вперед? – Еще недавно я противоречил мнению о церковном языке словенском, на котором мнении основывалась вся ученая слава[74]; усумнился, только слегка, в тализманах[75], и пошел дым коромыслом! Но пусть мои противники поставят меня под жестокую историческую и критическую батарею; назло им я, может быть, выйду невредимым. Неприятель тайный для меня опаснее! Любезнейший наш гость, Александр Александрович[76], пояснит вам последнее дело.

Пусть оно идет своим чередом, а у нас и без того много занятий. Я собираюсь описать вам мою поездку с канцлером из Москвы до Ржева Владимирова[77]. Она может быть приятною для ваших исторических читателей. Но нет! Нет! Лучше не обещать, а исполнить. Душа моя полна совершенными желаниями возможного блага вашему журналу, обещания невольно срываются.

Дай Бог окончить вам скорее к благополучию ваш процесс и с новым образованием «Архива» утешить нас новыми приношениями для отечественной Клио.

Простите[78], спешу в Патриаршую библиотеку с собратиями по литературе, в числе их наш гость г. Бестужев.

Ваш преданный навсегда[79]

Москва

26 февраля 1823

9. К. Ф. Калайдович Ф. В. Булгарину

Милостивый государь Фаддей Венедиктович!

Спешу исполнить мое обещание, препровождая на сей раз две статьи: одну по желанию моего почтенного начальника[80], другую в доказательство того усердия, с которым я читаю ваш изящный «Архив»[81].

Вы очень одолжите Алексея Федоровича, если доставите несколько особых оттисков писем Ломоносова и Сумарокова вместе с образцами их почерка.

Молчание ваше меня удивляет. Нередко припоминаю собственные ваши слова: «Нам надобно поставить себя в такое положение, чтоб никакие сплетни не могли нас расстроить». Прощайте! Почта отходит.

Всегда вас почитающий, преданный слуга[82]

Москва

16 апреля 1823 г.

10. Ф. В. Булгарин К. Ф. Калайдовичу

Милостивый государь Константин Федорович

Начинаю приношением и изъявлением чувствительнейшей благодарности за присылку статей, а за сим предлагаю мое оправдание на ваш упрек в том, будто бы я не писал к вам. Во-первых, у меня обыкновение с ходу отвечать на все письма, писанные людьми почтенными и благосклонными ко мне. А как я нахожу в вас все качества ума и сердца, чтоб заслуживать мое истинное почтение, равно как и всех благонамеренных людей, также имея явные доказательства вашего ко мне благорасположения, я бы погрешил противу моей совести, если б не отвечал на ваше письмо. Крайне удивляюсь, что вы не получили моего письма, и приписываю той же самой причине, как и неполучение первых книжек «Северного архива», о чем вы ко мне писали. Ваш почтамт слишком, кажется, беззаботен. Пожалуйте, уведомите меня, получаете ли исправно «Север[ный] архив», чтоб я мог принять свои меры. Книжку вашу «Путешествие в Рязань»[83] я получил, прочел, благодарю за доставленное удовольствие и не премину вскорости уведомить моих читателей о сем ученом произведении, достойном показаться в Париже и Лондоне[84]. Говорю без лести, ибо ненавижу всякое притворство. Как скоро окончу мое дело по журналу с казною, тогда войду с вами в счетные дела, а между тем прошу покорнейше похлопотать о записках Шаховского, которые должны быть весьма интересны. Я столь много обязан вам, что не смею просить о присылке оных, а прошу только приготовить, чтоб в известном случае я мог вскорости получить оные. Я, по несчастию, имею весьма много начатых работ: списываю старые грамоты, из Польши полученные[85], сочиняю биографии[86] и проч. Но мой проклятый процесс в Сенате отвлекает меня от дела и убивает утро. Вечером приятели не дают покою, и так время летит, а работа лежит. Что делать? Иначе нельзя.

Между тем я повторяю мои прежние уверения в истинном моем к вам почтении, благодарности и уважении, с коими пребуду навсегда, милостивый государь, вашим покорным слугою Ф. Булгарин.

3 мая 1823. СПетербург

11. К. Ф. Калайдович Ф. В. Булгарину

Милостивый государь Фаддей Венедиктович!

Вручитель сего Павел Михайлович Строев, чиновник здешнего Архива Государственной коллегии старых дел, известный своими историческими трудами, по препоручению нашего Общества[87] отправляется для обозрения Новгородской Софийской библиотеки. Он несколько времени пробудет в Петербурге для сношений по сему предмету с духовным начальством. Примите его как заезжего гостя и моего давнишнего приятеля в ваше дружеское расположение.

При сем случае вместе со всеми любителями приятного и наставительного чтения приношу и мою благодарность за ваши «Литературные листки», которыми вы дарите нас в придачу к «Северному архиву». Я всегда читаю журнал ваш с особенным удовольствием. В одном из нумеров (13, стр. 22) вы обещаете изыскать, в каком именно году изданы были медицинские регулы о лечительных водах, сысканных в Липецке[88]. Туманский отыскал сии же самые правила, данные на имя коменданта олонецкого Геннинга на Петровских заводах марта 1, 1719 года за собственноручным надписанием Петра Великого, помещая все 13 пунктов в том самом виде, в каком они у вас напечатаны. Собр[ание] запис[ок] о жизни Петра Великого. Ч. IX. Стр. 202–208[89]. Несходство состоит в перемене некоторых слов и в недостающем пред правилами указе г. Геннингу. Одни и те же врачебные наставления при употреблении вод олонецких и липецких кажутся мне сомнительными: достоверность вашей бумаги может только утвердиться при виде самого подлинника.

Предлагая замеченное мною обстоятельство на ваше рассуждение, честь имею быть с истинным к вам почтением, вашим, м[илостивый] г[осударь, покорным слугою]

Москва. 1 августа 1823

12. Ф. В. Булгарин К. Ф. Калайдовичу

Милостивый государь Константин Федорович

По множеству разнородных занятий я не успел поныне отвечать на благосклонное ваше письмо. Благодарю за память обо мне и прошу помнить о сиром и беспомощном «Архиве», который давно ожидает вашего имени[90]. С графом Федором Андреевичем[91] я познакомился и пользуюсь его милостивым расположением. Хочу просить на время перечитать «Историю русского театра» г. Малиновского для справок единственно, в чем и к вам прибегну[92].

Не забывайте меня и почтите иногда грамоткою, чем принесете истинное удовольствие с истинным высокопочитанием и преданностью пребывающему, милостивый государь, вашему покорному слуге Ф. Булгарину.

29 марта 1824. СПетербург

13. К. Ф. Калайдович Ф. В. Булгарину

М[илостивый] г[осударь] Фаддей Венедиктович!

Пользуясь свободными минутами после утомительных коррект[ур] «Ексарха Болгарского»[93], благодарю за приветливое письмо ваше и спешу препроводить экземпляр Лаврентьевской летописи[94] для вашей библиотеки, с покорнейшею просьбою вручить другой Н. И. Гречу при свидании с выражением моего истинного почтения.

Я просил П. И. Кеппена заверить вас, что всегда получаю «Сев[ерный] арх[ив]», с особенным удовольствием его читаю и готовлю статейку о возвращении в Россию праправнука Курбского; не я, а обстоятельства виною, что до сих пор не могу кончить.

С совершенным почтением честь имею быть вашим, м[илостивый] г[осударь], покорнейшим слугою.

3 июня 1824

14. К. Ф. Калайдович Ф. В. Булгарину

Посылаю «Ексарха Болгарского» для вашей библиотеки и статейку для «Северного архива»[95]. Понравится – напечатайте, не понравится – возвратите пребывающему к вам с истинным почтением вашему, м[илостивый] г[осударь], покорному слуге.

14 сентября 1824

Письма А. О. Корниловичу

Александр Осипович Корнилович (1800–1834) – историк, писатель, декабрист, близкий знакомый Булгарина. В Петербург приехал в 1820 г., служил сначала в канцелярии генерал-квартирмейстера Главного штаба, в 1821 г. был переведен в Гвардейский Генеральный штаб. В 1822 г. за отличие по службе произведен в штабс-капитаны; преподавал статистику и географию в Корпусе военных топографов и в Петербургском училище колонновожатых (1823–1825). В 1822–1825 гг. Корнилович помогал Булгарину в редакционной работе по «Северному архиву», поместил в журнале много своих статей, публикаций, рецензий и переводов. После восстания декабристов был арестован и по суду приговорен к каторге на 15 лет с последующим поселением в Сибири навечно. Записка Булгарина в III отделение о связях Корниловича с австрийским посольством (в период его работы в секретных архивах Коллегии иностранных дел) послужила причиной возвращения Корниловича в 1828 г. в Петербург, где он был заключен в Петропавловскую крепость, откуда в 1832 г. отправлен рядовым на Кавказ.

1

Любезный Корнилович!

Я нахожусь в самом затруднительном положении. 1-й номер на 1823 год уже в печати, а статистики нет[96]! – В надежде на тебя я не работал, и теперь Бог знает, чем кончится история «Сев[ерного] архива». Я бегал два дни по городу, и нигде нет Грамот[97] – нельзя ли забежать в Публ[ичную] библиотеку.

Спаси меня!

Твой друг Булгарин

8 декабря 1822[98]

2

Суббота, 11 ч. вечера[99]

Ты меня совершенно расстроил не только на сегодняшний день, но и надолго. Я не знал, что ты такая недотрога, и не думал обижать тебя, смеявшись на суету твоего богомолья. Я чувствую, что с моим характером мне вовсе не надобно ходить в компании молодых людей, где в старые годы шутили и подшучивали друг над другом, смеялись и не сердились. Ты напрасно сравнивал себя и свое положение со сценою, бывшею между мною и Гречем. Греч, прихвастывая насчет моих сочинений, утверждал клевету моих врагов, что все лучшее у меня написано Гречем. Тебе же известно, что Греч кроме ѣ и запятых ничего не поправляет, как было и с твоим переводом истории[100]. Следовательно, у меня вышло дело чести и репутация. А твое богомолье с первого взгляда принято за шутку, ибо всякий мальчик имеет довольно ума, чтоб рассудить, что ни ты, ни Гладков[101] не могут говеть в армянской, католической и русской церквах[102]. Разве вы все и ты не шутили насчет моих знакомств с Руничем, Магницким, Милорадовичем[103]? Разве я сердился? (Это)[104] говорят и на улицах, а я смеюсь, уверен будучи, что меня никто из знакомых не почтет шпионом или наушником. Даю формальную клятву никогда, никак не шутить с тобою, и буду держаться с тобою твоего собственного правила, чтобы не быть ни с кем фамильярным и ни с кем не дружиться: не только с тобою одним, а с прочими буду жить, как меня создала мачеха природа. Ты, выходя, сказал, что со мною нельзя жить близко и на этикетах. Если это было сказано искренне, то сожалею, что ты не знал меня. Без сомнения, общество князей и графов этикетнее моего[105], а дружба с (Цеплиным[106]), Шторхом, Френом и Корсаковым[107] не доведет до фамильярности. Но не знаю, найдешь ли у них более привязанности к себе и дружбы, сколько ты всегда имел в моем фамильярном сердце. Впрочем, я обещаю тебе торжественно исправиться и быть столь же холодным, как ты и друзья твои. Не заходить иначе, как по дороге или когда надобно просидеть четверть часа, чтоб идти за делом: словом, буду жить с тобою по-немецки, но никогда не забуду, что ты для меня сделал, как я много тебе обязан по журналу, и всегда тайно буду любить тебя[108].

Ф. Булгарин.

[Февраль или март 1825 г.?]

Переписка Ф. В. Булгарина и И. Лелевеля

Иоахим Лелевель (1786–1861) – польский историк. В 1820 г. в одной из первых своих публикаций на русском языке Булгарин писал: «Иоахим Лелевель, ученый критический исследователь в исторических предметах, будучи еще в молодых летах, умел сделать свое имя почтенным между учеными» (Краткое обозрение польской словесности // Сын Отечества. 1820. № 32. С. 253). В 1821 г. он опубликовал перевод статьи Лелевеля «Известие о древнейших историках польских, и в особенности о Кадлубке, в опровержение Шлецера» (Соревнователь просвещения и благотворения. 1821. № 5), позднее по просьбе Булгарина Лелевель написал обширное «Рассмотрение “Истории государства Российского” г. Карамзина», которое Булгарин перевел на русский язык и опубликовал в «Северном архиве» (1822–1824).

1. Ф. В. Булгарин И. Лелевелю

Петербург. 15 октября 1821 г.

Милостивый государь

Хотя я не имею чести знать его милость, милостивого государя, лично, но неоднократно оглашая на все российское государство заслуги его в литературе и таким образом приобретенную славу, ныне осмеливаюсь обратиться к вам с наипокорнейшею просьбою. Г[осподин] Казимир Контрым уже с год льстит меня надеждою, что вы поместите в моем журнале «Северный архив» критику на Карамзина. Г. Контрым объяснит Вам, какую честь это принесет вам и как украсит мой журнал, потому что вся партия в министерстве[109], которая называется Dominante[110], весьма сочувственно смотрит на выставление ошибок человека, почитающего себя выше всех писателей, называющего и Тацита, и Фукидида шутами[111], а греков и римлян – дикими людьми. Я просил бы, если вы желаете оказать мне это благодеяние, чтобы прислали критику по-польски, потому что Лабойко, который так кичится в Вильне, переведет плохо и будет тянуть несколько месяцев, ему трудно дается составление фраз. Простите, милостивый государь, мою смелость, но будьте уверены, если пожелаете исполнить обещание Контрыма и мою просьбу, я записываю на целую жизнь мою шубравскую душу[112] на ваше прославление и уважение и все минуты на отыскание средств отблагодарить вас.

С глубочайшим и истинным уважением имею честь быть Вашим, милостивый государь, нижайшим слугою, Тадеуш Булгарин.

2. Ф. В. Булгарин И. Лелевелю

22 октября 1822 г.

Милостивый государь

Не нахожу выражений для высказания моей благодарности за присылку начала критики на Карамзина, которая доставит вам славу, возвысит и утвердит мой журнал на долгое время[113]. Это содействие уважаемого земляка буду помнить в продолжение всей жизни и назову себя самым счастливым, если встретится возможность каким-либо образом отблагодарить Вас. Большей услуги не мог бы мне оказать никто в свете. Г. Казимир Контрым писал мне, что я получу из уважаемых рук Ваших исследование о славянах. С нетерпением жду этого драгоценного подарка. Смею просить вас о скорейшем продолжении начатой критики, которую я обещал в моем журнале; если бы мог получить ее к новому году, это была бы для меня особая милость. Критика на предисловие печатается в № 23 «Архива» и выйдет 1 декабря. Цензура подписала. Я осмелился сделать некоторые поправки, которых требует дух русского языка, весьма бедного философическими выражениями. Смею еще просить уважаемого земляка об одной милости, т. е. чтобы он не подарил гордому историографу ни малейшей ошибки в исторических фактах. Здешняя публика по преимуществу обращает внимание на это и жадно ловит ошибки человека, которого приверженцы почитают безгрешным, как католики папу. Министерство просвещения и все значительные лица в государстве давно уже желали и ожидали дельной и ученой критики, и имя ваше сделается славным в России и, наверно, эта критика доставит вам еще более и во всяком значении окажет помощь; будут говорить: это тот Лелевель, который писал критику на Карамзина, и, живя в столице и имея различные связи, могут быть в чем-либо вам полезными. Прошу Ваших приказаний, я ваш вернейший слуга; выражая затем искреннее сердечное уважение, имею честь остаться на всю жизнь благодарным и готовым к услугам

Тадеуш Булгарин.

NB. Прошу Вас, милостивый государь, будьте так добры уведомить меня с первой почтой: 1) о дне и годе рождения Марины Мнишех, жены царя Димитрия (самозванца); 2) как было имя Хржановской, которая избавила Трембовль, мне помнится – Элеонора; мне это очень нужно[114].

3. Ф. В. Булгарин И. Лелевелю

8 декабря 1822 г.

Милостивый государь

Критика, или лучше вступление к критике произвело здесь сильный шум[115]. Все не могут ею нахвалиться. Имя Ваше переходит из уст в уста самых высокопоставленных лиц, как Голицын, Сперанский, Оленин etc.[116], отдающих дань Вашим учености и таланту и вместе со всей публикой нетерпеливо ждущих продолжения[117]. Где я ни покажусь, ко мне обращаются с вопросами о вас и просят поскорее продолжения. Несколько фанатичных поклонников Карамзина морщатся, хотя и они отдают вам справедливость. Карамзин молчит, ибо нечего сказать. Я для уврачевания его раны печатаю в 24-м нумере глупейшую похвалу ему, взятую из немецких газет, присланную мне его горячим приверженцем[118], а потом разобью эти глупости, чтобы очистить от пятна мой журнал[119]. Милостивый государь и мой уважаемый земляк, постарайся осчастливить меня и вышли без замедления продолжение. Сооружая собственную славу, вместе с тем выдвигаешь и меня, делаешь журнал мой классическим и упрочиваешь его существование. Что могу я сделать, чтоб отблагодарить тебя? Скажи – а я готов на все. Я предложил вас в члены двух здешних ученых обществ[120]. Вы окажете нам честь, если согласитесь вступить в наше общество, где все вас прославляют. В ожидании благоприятного ответа, до самой смерти остаюсь с глубочайшим уважением и благодарностью нижайшим и искренним слугою

Тадеуш Булгарин

4. И. Лелевель Ф. В. Булгарину

31 декабря 1822 г. Вильно.

Милостивый государь

Из писем г. Сенковского[121] я вижу, что вы негодуете на меня за то, что я не отвечал на ваши неоднократные ко мне обращения. Ваше негодование справедливо, но все-таки я полагал, что на время может успокоить ваше нетерпение то, что я принялся за разбор Карамзина, равно как и письма г. Контрыма, и мое письмо к г. Сенковскому. Поэтому-то я и не торопился с ответами даже на заданные мне вопросы. Я не надеюсь, чтобы мне удалось где-нибудь найти о времени рождения Марины. На это надо случай или разыскания в семейных документах. Точно так же не могу вам ничего определенного сказать об имени трембовльской героини. Мне кажется, что Элеонора. Искал я и там и сям, но напрасно: не могу вспомнить, где я читал о ней. Пожалуй, я и отыскал бы ее имя, если б не холод в библиотеке и не ежедневные занятия, которые делают решительно невозможными разыскания и писание писем без существенной надобности.

Разбор Карамзина будет – только, милостивый государь, терпение. Напоминайте мне, чтобы я сдержал слово, но, впрочем, и это не весьма нужно, только не выдумывайте бесполезных поощрений. Я стараюсь ознакомиться с довольно обширным трудом Карамзина, с трудом, содержащим столько подробностей, столько мелочей, да и написанным на малознакомом мне языке. Для этого нужно немало времени, и тем больше, что этим я могу заниматься только урывками, так как у меня есть постоянное и ежедневное занятие, которое для меня не так легко, как вы себе можете полагать. Уже давно я задумал познакомиться с Карамзиным и взяться за его разбор. Разбирал я много наших сочинений, но все они были короче Карамзина. Надеюсь, что справлюсь и с бо́льшим. Принялся я за разбор из тех же побуждений, из каких брался за рассмотрение стольких иных трудов, то есть для собственного удовольствия, потребности, наконец, для того, чтобы чем-нибудь поделиться с публикой. Будьте уверены, милостивый государь, что не иные побуждения склонили меня к этому. Ускорил я свою работу и ускоряю, потому что вы этого желаете. От души и сердца я рад бы угодить вам, и особенно вашему усердию, – не для славы, которою вы мне уже сильно надоели, а еще менее для того, чтобы вызвать у автора какое-нибудь горькое чувство. Я знаю и сильно убежден, и г. Контрым согласен в этом со мною, что г. Сенковский рассказывает вымыслы о худом расположении духа автора; но, с другой стороны, помимо этих шуточек г. Сенковского, не только наблюдая человеческую природу, но и зная по опыту и разным отношениям, в каких мне приходилось находиться с разными личностями, я сильно убежден, что отзыв щелкопера из присоединенного края ни в каком случае не может быть приятен знаменитому и столь много значащему в России писателю. Я бы поступил против своих желаний, если бы мне вдруг пришлось вызывать у кого-нибудь неприятные чувства. Время их охлаждает и делает людей более снисходительными. Надеюсь, что, медленно продвигаясь, я заслужу лучшее отношение у Карамзина, в котором я тем более нуждаюсь, чем более осмеливаюсь о нем говорить. Месяц один, другой промедления ничего не значат при постоянном существовании вашего столь важного предприятия. Будьте только снисходительны. Я не удивляюсь, что г. Сенковский горячится, так как он посетил Египет, согретый холодными мумиями[122]. Если действительно могу сделать вам какое-нибудь одолжение разбором Карамзина, то извольте же, милостивый государь, проявить снисхождение к моей немощи. Что касается меня, то я благодарен за милостивое принятие моего разбора в «Северный архив» и, по возможности, буду стараться удовлетворить вашим желаниям.

Перевод хвалят все[123]. Лобойко, читая его вслух, постоянно прерывал чтение, говоря, что ясен, легок, чист, что отличен и в словах и в строе, что невозможно, чтобы так писал по-русски иностранец, что, должно быть, помогал кто-нибудь из природных русских.

Много вам обязан за присылку экземпляра «Архива»; не помню, в каком журнале и в каких номерах был разбор Ходаковского[124]. В Петербурге должно быть известно, вышел ли IX том Карамзина на французском языке?[125]

Может быть, через месяц, может, быстрее пришлю следующую часть заметок о Карамзине. Я намерен сравнить его с нашим Нарушевичем и остановиться на характере его сочинения и истине, насколько он ей удовлетворяет. Дальше, не указывая прямо автору, чего бы следовало желать, чтобы было в его сочинении, думаю рассмотреть характер и свойства той части истории, о которой он писал в 8 томах[126]. Уже под конец приступлю к отдельным подробностям, в которых и критические возражения, разумеется, без отдельных колких замечаний, вполне могут появиться. Объем неопределенен. Будете торопить, выйду из терпения, не хватит мне времени, сокращу и быстро закончу. Медленнее двигаясь, я найду возможным дополнить, а тогда будет и несколько лучше, и точнее, и обширнее. Во всяком случае (если не помешают сверхчеловеческие препятствия) все окончу к пасхе[127]. – Прошу только терпения, доверия и спокойствия. На этот раз пусть будет достаточно написанного. Поручаю себя благосклонному вниманию, взаимному доброжелательству и доброму сердцу.

Ваш слуга Лелевель.

Вот вам доказательство, что надоедаю и надоедать не перестаю; кстати, сколько стоит в Петербург издание Карамзина на французском[128]? Будьте здоровы.

Ваш К. Контрым.

Надоедать напрасно. Напрасно этим хвастается г. Казимир[129]. Чаще всего он должен радоваться, когда я упоминаю Карамзина, так как сам боится надоедать. Так сильно надоедал, что стал искать значение этого слова в словаре Линде[130]. Впрочем, обыкновенно молчит спокойно и тихо ведет себя. Пусть бы?! Но он хвастается. Онацевич вам кланяется.

5. Ф. В. Булгарин И. Лелевелю

2 января 1823 г.

Уважаемый земляк

С нетерпением ожидаю исполнения обещания Вашего, почти с отчаянием просматриваю почту. Не откажитесь осчастливить меня и еще более себя прославить. Пришлите хоть печатный лист критики, чтобы публика не приняла моего объявления за самохвальство[131]. Имею честь уведомить Вас, что общество любителей словесности, состоящее под председательством Глинки[132], единогласно избрало вас почетным членом[133]. Диплом получите после праздников. С глубочайшим уважением имею честь быть Вашим, милостивый государь, покорнейшим слугою

Т. Булгарин.

6. И. Лелевель Ф. В. Булгарину

[Январь 1823 г.[134]]

Г. Контрым, хотя и не хорошо исполняет свою обязанность надоеды, говорит, однако, что в Петербурге желали бы, чтобы я действовал относительно Карамзина наскоком, цитировал его страницы, его слова, противоречия, якобы незначительные отступления от истины. Убеждает меня, что вы сами этого желаете, и не перестает убеждать, хотя я и говорил ему, что на такое наездническое отношение я вовсе не думаю посвящать мой труд, что это вовсе не в моем вкусе, что если только этого от меня требуют, я сожалею, что так много обо мне разболтали. – Подробностей не пропущу, по ним у меня много заметок, но ими придется воспользоваться в той степени, в какой они находятся в связи с тщательным разбором. То, что посылаю теперь, является плодом спешки. Если вы желаете получить мои заметки о мелочах, то известите об этом, сохраните эту часть на дальнейшее время, а я труду моему придам иной порядок; но для того, чтобы получить хотя бы часть наезднических мелочей, вам придется подождать до пасхи. – Пока посылаю вам продолжение моих заметок. Они являются плодом спешки, как это показывают помарки более частые, чем в первой части, а эти помарки доказывают, что мои мысли не были как следует додуманы. – Я бы предпочел, чтобы не было такой спешки, но что ж делать! – Если угодно, можете этим немедленно воспользоваться, а можете и несколько придержать, по крайней мере, с месяц, так как предупреждаю, что до пасхи не успею ничего приготовить. Помните это хорошо и напрасно не настаивайте, не стремитесь бесполезно надоедать, не печальтесь и не сердитесь, ибо трудно сердиться на дождь, когда он идет. Может быть, посланная вам статья покажется слишком обширною, может быть, при спокойном размышлении я нашел бы, что выбросить, но ваша торопливость не позволяет мне ограничиться должным пределом. По крайней мере, займет более места. Перевод этой статьи будет труднее первой, между тем многое зависит от хорошего понимания моих мыслей и слов и от удачной передачи многих мест. На перевод первой статьи, насколько я понял, мне нечего пенять. Я надеюсь, что у вас с этой тоже получится. Два приведенные текста, немецкий и французский, если придется перевести, пожалуй, не дурно было бы сохранить в подлиннике в примечании. Написав их, я хотел вычеркнуть, но Онацевич и другие наши, которым я читал, велели оставить, говоря, что важны и уместны. Может быть, у вас есть кому сообщить эту статью до напечатания, именно кому-нибудь из русских, знакомых с сочинением Карамзина, чтобы узнать его мнение: может быть, сообщенное мне пред напечатанием, оно позволило бы уточнить некоторые мои мысли. Мне бы это было очень приятно. В одном месте этой статьи есть указание на выноску (а), выноски же нет. Это предоставлено на ваше усмотрение, если пожелаете от вашего редакторского имени прибавить, что об этих столбах Болеслава Храброго я писал и царствование этого Болеслава объяснял в сочинениях: 1) «Завоевания Болеслава великого, с двумя географическими картами», соч[инение] это помещено в 1816 г. в «Тыгоднике виленьском», напечатанном в типографии Жулковского, во II томе, в номерах 27–34[135]. 2) Об отношениях польских королей к немцам и о королевском титуле до времени раздела между сыновьями Кривоустого. Сочинение помещено в 1820 г. в варшавском «Паментнике науковом»[136].

Что это вы[137] написали обо мне в «Северном архиве»[138] (так как г. Сенковский большую часть этого приписывает себе), жаль, что не по более верным сведениям и не с большею достоверностью); я скорее готов был бы прочесть, что я ученик Гроддека, так как я ему немного обязан, чем то, что я прочитал, что я ученик Чацкого, который устно мне ничем не помог и никого никогда не учил. Для вашего сведения присоединяю здесь две-три заметки о себе.

Родился я в Варшаве в 1786 году, в марте; сначала я получил домашнее воспитание в доме родителей. Высшие классы прошел в Варшаве в конвикте[139] collegii nobilii[140] пиаров[141], откуда отправился в Вильно в университет с целью посвятить себя наукам и учительскому званию. В продолжение моего четырехлетнего пребывания в Виленском университете история сделалась моим единственным занятием. Прибыв в Вильно, я еще застал последний год чтений по истории старца, ксендза Томаша Гусаржевского, который, насколько у него в эти два года оставалось еще жизни, охотно мне помогал своими советами. Среди многих благосклонных ко мне в Виленском университете лиц особенною благосклонностью и дружбою почтил меня Эрнест Готфрид Гроддек, проф[ессор] литер[атуры] греческой и латинской, ныне статский советник. Он был моим руководителем и учителем не только в дружеских беседах, но и в многолетней переписке. Тад[еуш] Чацкий, новогродский староста, с геройским самопожертвованием преданный просвещению земляков, слыша, что я упражняюсь в истории, призвал меня в Кременец. Несколько помедлив, я явился в Кременец, где в 1810 году недолго преподавал историю географии. Во время моего пребывания на Волыни я познакомился с упомянутым мужем. Он всегда готов был осуществлять надо мною руководство; в открытом им для меня собрании его книг я быстро их просматривал, но и одно уже наблюдение за ним могло побудить к службе обществу. Однако стечением обстоятельств я был перенесен в Варшаву, где в частной домашней жизни наука делалась для меня развлечением. Некоторые сведения об этом есть в моих «Исследованиях древности в географич[еском] отношении» на стр. 22 и 23[142]. В 1815 г. весною я был прислан в Вильно для занятия кафедры истории, которая была вакантною со смерти Гусаржевского; курс этот я читал три года с лишком. В 1818 году я был приглашен на должность библиотекаря в Варш[авский] унив[ерситет], а также для преподавания библиографии, и потом специальных разделов истории. В 1821 году по конкурсу я получил кафедру ист[ории] в Вил[енском] унив[ерситете], а с 1822 года вступил в должность, которую исполняю до сих пор.

Перечисление сочинений в 3-м номере[143] могло бы пополнить известие, что замечания на Холеву[144] были первым отделом наблюдений моих в отношении народной истории, что второй отдел был закончен в «Тыгоднике виленьском», выходившем в 1816 г., и содержал следующие сочинения:

1. Просвещение и науки в Польше до введения книгопечатания.

2. Разбор шести рассуждений Яна Викентия Бандтке по вопросам польского права.

3. Надгробная надпись Болеслава Великого в Познани.

4. Приобретения Болеслава Великого.

5. Винульские славяне по Баварскому Географу[145].

Может быть не лишняя и та заметка, а при ней и поправка, что в 1818 г. вышло более всего моих сочинений и притом самые обширные; помещенные под № 7 исследования заключают 591 страницу, 19 географических карт в пол-листа и одну маленькую[146]. С этим отделом в связи сочинение:

Открытия карфагенян и греков на Атлантическом океане. Изд. в Варшаве в 1821 г. в пиарской типографии 8°, стр. 177 с географическою картою в пол-листа[147].

Что помещено под № 8, Древняя история… до XVI века[148], то это не так, ее заглавие: Древняя история от начала исторических времен до второй половины шестого века христианской эры. Вильно 1818 г., 505 стр., 16 исторических гравированных карт и четыре литографированные гравюры, изображающие развалины построек разных народов[149].

В этом же году вышло: Теодора Ваги Ист[ория] князей и королей польских, вторично просмотренная и дополненная. Вильно 1818, 8°. Первую половину этого сочинения я сильно переделал. К ней относится:

Прибавление к Теодора Ваги Истории князей и королей польских. Царствование Станислава Августа. В Варшаве 1819. Небольшая брошюра в 66 стр.[150]

Не известно ли вам: сохраняет ли Гауеншильд в немецком переводе Карамзина примечания целиком[151] или отрезает их подобно французским переводчикам?

Выражение прагматическая история, которое употребляю, есть техническое в науке истории. Не знаю, переведено ли оно на русский язык. «История медицины в России» Рихтера названа историей прагматической, не знаю, как это переведено в русском издании[152]. Но это не та прагматическая история, про которую я говорю в моей рецензии. Это злоупотребление словом «прагматический», которое употребляется для общего обозначения причин и следствий, равно как и некоторого философствования. Прагматическая история, о которой я упоминаю, есть именно история, известная грекам и римлянам, то есть с политическим характером… Полибий первый развил свои замечания и наблюдения, на которые стали обращать внимание позднейшие писатели. Итальянские историки XV века – прагматические. Полибий считается первым прагматическим историческим писателем, хотя до него были такими Фукидид и другие. Одним словом, прагматическая история есть политическая история[153].

И статья, приложенная к этому письму, и письмо готовы почти месяц, и я хотел их сейчас послать, чтобы сделать вам сюрприз. Когда, однако, я собирался их отправить, я получил письмо Сенковского, в котором в числе мотивов к ускорению выставлен тот, что друзья Карамзина, которые не очень мною довольны, говорят, что я испугался. Задержал я отправление, чтобы они получили большее удовольствие от моего испуга. В примечании или где-нибудь мимоходом можете предупредить публику, что по крайней мере три или четыре раздела рецензии на Карамзина вы без спешки, совершенно без спешки поместите в своем «Архиве», а рецензия все еще не будет окончена… Г. Контрым в эти времена худо себя вел, так как не только не надоедал, но даже часто ударял себя в грудь, потому что провинился, но не говорит, в чем…

Поручая себя вашим памяти и благосклонному сердцу,

Ваш слуга Лелевель Иоахим.

Уже здесь, в Вильне, приходилось мне слышать, как говорили, что это за рецензия (говорят о введении), которая не ссылается на русских писателей! После этой части предчувствую, что и в Петербурге появятся подобные упреки. Это ничего, хотя б и долго продлилось.

7. Ф. В. Булгарин И. Лелевелю

20 января 1823 г.

Милостивый государь

Прошу извинить, что надоедаю Вам, публика мне надоедает еще более, со всех сторон получаю письма с вопросами. Посылаю вам уведомление президента о принятии вас членом общества. «Историю» Карамзина получите при случае, который вскоре представится; жду, жду с болью в сердце в надежде, что вы не подведете меня под удары.

Остаюсь с глубочайшим уважением к Вам, милостивый государь, нижайшим слугою

Т. Булгарин.

8. И. Лелевель Ф. В. Булгарину

30 января 1823 года. Вильно.

Сильно меня мучит то, что во второй статье о Карамзине, которую я вам послал[154], слишком разделяю мнения Карамзина и тем самым становлюсь сопричастным к некоторым его недостаткам. Поэтому я спешу с этим письмом и просьбою, чтобы вы в русском переводе соблаговолили исправить два места, которые указываю по памяти и присовокупляю проект перемены:

1. Где говорится о придаче современного тона, конец этого параграфа: «Если кому кажется, что истина не совсем верно передана, тот пусть не… приписывает, но ищет иных причин» (или как там в этом роде иначе выражено), этот конец надо выбросить и вместо него поместить:

«Придавать давним событиям тон новых обыкновенное свойство писателей. Самые опытные писатели не были достаточно способны избежать этого, более же всего при этом подвергаются опасности те, которые являются с более изящным и высшим изложением. Известно, как тщательные трезво-рассудительные критики стараются затушевать правду, заменяя ее блеском выражений Ливия; какое к этому чувствовал отвращение резкий Шлецер[155], чей тон, при его критических дарованиях, совсем не исторический. Он скорее способен оскорбить историческое достоинство, чем удовлетворить честную правду. Проникнуться духом минувших веков и изложить это новыми словами – вот одна из самых главных и самых трудных обязанностей. Сколь много поэтому мы должны быть обязаны Карамзину, это видит любой читатель, когда, читая, – постепенно начинает дышать выражениями минувших веков»[156].

2. Второе место, которое надо изменить, находится дальше, поближе к концу, где речь идет о придании политического характера, какой придает Карамзин… Там в одном месте нечто вроде… «Я этого не считаю оскорблением истины, а тем более ее искажением». Вместо этого я хотел бы поместить нечто вроде следующего: «Не считая этого оскорблением истины» – и довольно: слова «искажение» не надо. Впрочем, хорошо не помню, как там. Будьте столь любезны на этот манер повернуть так, чтобы не было столь явной моей собственной снисходительности, но характер общего снисхождения[157].

Надеюсь, что эта моя просьба поспеет вовремя и что упомянутая статья еще не напечатана.

Если вы увидитесь с г. Блотницким, искренне поблагодарите от меня за присылку мне гравировальных досок[158]. Поблагодарите его за все его хлопоты и столь старательную пересылку, пока я соберусь к нему написать и прямо от себя поблагодарить. Несколько лет назад Подчашинский присылал без стольких хлопот, обвязал бечевкой, обшил клеенкой и отдал на почту.

Если вам приятна досылка моей рецензии, то сообщите мне, пожалуйста:

1. Есть ли надежда, что скоро появится немецкий перевод Карамзина, и будут ли в этом переводе примечания?

2. Сколько стоит в Петербурге французский экземпляр? Хотя я взял для моего употребления экземпляр у Завадского и заплатил, но мне весьма необходимо знать петербургскую цену. И это мне нужно знать весьма скоро.

Г. Контрым убедительно вас просит соблаговолить надоедать и надоедать Сенковскому: отчего он не присылает своего рассуждения о турецком происхождении славян или лехов? Я хотел письмо г. Сенковского, извещающее меня об этом рассуждении о лехах, поместить в «Дзеннике виленьском». Черт послал какого-то старого пройдоху шубравца[159], не знаю, не адского ли отродья, из тех, кто поважней, который прокомментировал письмо г. Сенковского следующим образом: «Относит заявление против этого в замок», когда нет замка ни в Петер[бурге], ни вблизи Каспийского моря. «Находится народ лех, носит одежду, ничем не отличающуюся от польской» (неясно сказано – или нынешнее новое, сюртуки, фраки синие с малиновыми воротниками, или старинное, которое ныне носят евреи – с ермолками и пейсами, точь-в-точь какое носили при короле Локетке). «В главных чертах характера сходны с польской шляхтой…» – в ногтях, бородавках, коренастости и т. д.? «Теперь составляю словарь, который легче всего составить из словарей Линде и Троца[160], из которого явствует, что слова собственные польские, как хам (взятый из еврейского), пан, жупан, был, будут из этого же общего начала, из которого происходят слова, известные в других славянских наречиях». И с такими заметками возвращено мне письмо[161]. Лобойко счастливее меня, так как его письма принимают[162], а мое отклонено.

В свободное время я пришлю г. Сенковскому еще одну легенду с монеты. На той, которая у него есть и он хочет криптографически прочесть, пусть не ищет Витовта, так как он жил [в] 1400, а монета – несомненно со штампом 1500[163].

9. Ф. В. Булгарин И. Лелевелю

13 февраля 1823 г.

Милостивый государь

Становлюсь пред вами на колена и извиняюсь, что не писал. Наш семейный процесс, от которого зависит участь моя и моих родных, в настоящее время уже в докладе[164]. Кажется, что он вскоре кончится, в настоящее же время я летаю как шальной с утра до вечера, пишу просьбы, экстракты и черт знает что. Только вчера взялся за перевод Вашей статьи и то, уверяю Вас, по ночам. Не знаю, выдержит ли это мое здоровье, историку должно быть известно, что такое процесс в России.

Французский экземпляр получите вскоре. Немецкого перевода вовсе не будет, так как Гауеншильд потерял место в России и выехал из нее, вероятно навсегда. Он сердит на Россию и поэтому колеблется, переводить ли далее. Он имел виды при дворе, надеялся на многое и теперь, вероятно, не захочет рисковать. Я уверен, что за перевод статьи вы не будете сердиться. Переводил я сам, а глупец Лабойко лжет, говоря, что ее переводил природный русский. Я шести лет был привезен в Россию, воспитывался в кадетском корпусе[165] и знаю русский язык лучше польского, которому выучился в польском войске. Прошу Вас, не верьте этому пискуну петербургскому. По похвалам Карамзину, рассеянным в статье, явно вижу, что он что-либо вам налгал. Здесь г. Воейков, издатель «Инвалида»[166] и туфля Карамзина, хвастает, что он велел Лабойке настращать вас. Клянусь честью, что это правда. Не знаю, писал ли вам кто-нибудь, что мой «Архив» будет официальным журналом Министерства просвещения[167]. Тогда-то я покажу, что такое г. Лабойко. Нельзя ли дознаться каким-либо образом, в котором году родилась Марина Мнишех, жена царя Димитрия, это мне очень нужно, и я нигде не могу найти. Ожидаю Вашего подробного разбора и надеюсь, что вы перестанете хвалить Карамзина, в котором я ничего не вижу, кроме трескучих фраз. Но это как вам угодно, я беру, что вы мне даете, и за все благодарен.

Тысячи раз благодаря вас и поручая себя вашей памяти, имею честь быть до смерти Вашим верным слугою

Т. Булгарин.

NB. Отца моего, г. Казимира[168], сердечно обнимаю и поручаю себя его памяти. Лечу в Сенат! О, вей мир[169].

10. И. Лелевель Ф. В. Булгарину

12 февраля 1823. Вильно

Я вижу, что из-за г. Сенковского мне придется ломать голову. Впутал меня в такое несносное положение, что трудно из него выйти. Умоляю его черной китайкой[170], которую отец Поклюс[171] носит на пальце, чтобы исполнил хотя бы одно свое обещание. Будь, пан, столь любезен и надоедай ему. Я разболтал, что лишь только найдет ключик, объяснит ту литовскую монетку, с которой я ему послал легенду, и до сих пор нет ничего. Право, придется поседеть с досады. Вся Литва и Рудзский, усердный консерватор нумизматического кабинета в Кременце, настаивают, чтобы я из зависти не скрывал того, что г. Сенковский так торжественно обещал. Между тем от г. Сенковского ни словечка. Но еще хуже. По поводу турок оскорблены г. Сенковским не только Литва и Волынь, но и все Царство Польское, расположенное по Висле, и его столица Варшава и отличный санскритолог Скороход-Маевский[172]. Лишь только узнали, что будто происходят от турок, таким воспламенились любопытством, что пишут об этом и против этого во всех журналах, которые издает в Варшаве Гурхо Гжимала[173], и бранят меня за то, что не очень надоедаю г. Сенковскому. Я прошу, я плачу, ночью плохо сплю, наполовину оплешивел, а г. Сенковский молчит. Видите, господа, как вы поступаете с людьми более честными. Я не хочу никого упрекать, но вообще-то о г. Сенковском, именно о г. Сенковском и говорю. Однако я полагаюсь на вас, господа, и, надеясь на ваше столичное внимание, прилагаю при этом письмо к г. Блотницкому, которое, полагаю, пожелаете как можно скорее передать.

Когда я был занят этим письмом и прервался, получил ваше письмо от 13 февраля[174]. Сообщил я его г. Казимиру, который посылает вам свой поклон и поцелуй.

Я хорошо понимаю, как вас могут утруждать ваши заботы. Я догадывался, что должно было что-нибудь случиться, когда после больших неприятностей и даже бурь все как-то утихло[175]. Лишь бы счастливо кончилось.

Прошу мне не присылать французского экземпляра Карамзина, так как у меня есть собственный и в другом не нуждаюсь. Об этом пишу уже во второй раз, прошу это хорошо заметить.

Так как мы лично не знакомы‚ то я не могу оскорбляться вашими подозрениями в том, что вам хочется явно видеть и клясться честью, что меня глупец Лобойко (как его величаете) склонил к похвалам Карамзину. Я за себя не стою, но за что же бедняга Лобойко должен страдать? Вижусь я с ним часто; но если вы так цените честь, что это так торжественно подчеркиваете, то тою же честью и простым словом, если оно заслуживает доверия незнакомого, уверяю, что ни я не советуюсь с Лобойко, ни он мне не советует. О труде Карамзина ничего я с ним не говорил и только слышал, как он читал перевод моего введения и восхищался им[176], да показывал он мне письмо поляка, который в грязь втаптывал Карамзина[177].

Вы думаете, что в этой моей второй статье есть большие похвалы Карамзину? Мне кажется, что Карамзин почешет затылок. Конечно, не мешало бы прибавить там и сям несколько фраз для более точной отделки части, но зачем слишком оскорблять. Я говорю о чувствительности, что могло бы быть заменено выражением романтический писатель, а это сразу бы исключило Карамзина из числа историков. Пусть себе читатель это определение точнее пояснит. Что изложение, повествование, сохранение в чистоте правды, без придачи ненужного лоска, у Карамзина не отвечает требованиям истинного историка, это должно бы чувствоваться; а кто недостаточно чувствует, пусть прочтет приведенную главу из Блера[178]. Надеюсь, что в него заглянет Карамзин. Я хотел вежливо говорить обиняками. А когда вы считаете похвалами некоторый подбор слов, надеюсь, что не забудете тех двух изменений и прибавки с цитатою из Шлецера, которую вам потом отправил в особом письме. Если пришло вовремя, весьма для меня важно; не забудьте об этом прибавлении с цитатою из Шлецера и о малой поправке. Сильно обязываю вас не забыть.

Одна часть в этой второй статье наброшена несколько наудачу, пожалуй, уж слишком вежливо – это там, где говорю о критике. Незнание мое русского языка главною тому причиною, так как вследствие этого я не так легко сразу могу понять критические дарования Карамзина.

Я подметил, что он, цитируя в обилии слова, хорошо не знал, что исключить, что оставить. В некоторых случаях, пожалуй, он с умыслом не совсем точен, да и взгляд его не совсем верен, но из всего этого я не мог заключить о его слабости. Кажется, у него нельзя найти той прославленной проницательности и таланта; только хорошо цитирует страницы, широко выписывает тексты и т. д., и т. д. Не поблагодарил бы я, если б получил такие похвалы.

О перемене судьбы вашего журнала мы уже слышали несколько времени тому назад.

Если б я мог где найти год рождения Мнишех, не замедлил бы известить вас, но мало надежды. И Онацевич в этом ничем не может помочь. Я советовался с Онацевичем насчет Карамзина, и он меня сильно побуждал против историографа. Что там случилось с г. Сенковским? Точно провалился в Эбсамбольскую пропасть[179].

11. Ф. В. Булгарин И. Лелевелю

4 апреля 1823 г.

Милостивый государь.

Четыре недели продолжалось в Сенате слушание моего дела, от которого зависит участь моя и моего семейства, поэтому не только не имел времени заниматься литературой, но и совершенно прекратил писать письма. Нынче, имея больше свободного времени, принялся за перевод Вашей критики, так как мне не дают покою: не могу показаться ни в домах, ни на улице – первый вопрос; что же ваш Лелевель? что умолк? Извините, милостивые государи, мой Лелевель не молчит, но Сенат связал мне руки. Вчера получил с почты 63-е письмо от подписчиков, упрекающих меня, что я не держу обещания; письма эти я пришлю вам, чтобы вы их сохранили на память. Говорят, что и августейшему монарху понравилось ваше вступление. Правда, что статья, которую я перевожу теперь, вообще-то не будет так интересна для русских, поскольку разбор Карамзина перемешан здесь с замечаниями на Нарушевича, которого здесь совершенно не знают, а поэтому выставление его свойств и недостатков, сравнение с Карамзиным – есть вещь двусмысленная, все равно если бы кто, критикуя Нарушевича, сравнивал его с китайским историком Фу-ки-сан. Но ваши мысли о Карамзине и общие исследования об истории, без сомнения, найдут сочувствие и похвалы. Я должен несколько отступить от научных предметов, чтобы вам высказать мои мысли, опасения и надежды. Я на седьмом году жизни был привезен в Россию. Любовь к старой Польше и надежда, что край этот воскреснет, завели меня во Францию, любя все-таки Польшу comme une être methaphysique qui n’existe que dans l’histoire[180]. Я никогда не полагался на моих земляков, так как никто на свете не изменяет так скоро своих убеждений, как поляки, никто так скоро не разрывает связей, не отказывается от начатого труда, как наши любезные земляки. Поэтому, при глубочайшем к вам уважении, при сильнейшем энтузиазме, возбуждаемом вашими литературными трудами, я все был в тревожном состоянии духа со времени обещания вашего прислать мне критику на Карамзина, то есть с ноября 1821 г. до настоящего времени. Вы это заметили и справедливо сделали мне выговор; но, полагая, что лучший способ действия есть откровенность, я поэтому высказываю мои мысли, уверенный в Вашем благородстве, что вы не примете этого в дурную сторону. Таким образом, получивши теперь письмо ваше, в котором вы требуете возвращения Вашего оригинала, я до смерти испугался, не какие-нибудь ли подкопы моих врагов и завистников побудили вас к этому шагу. Издатель «Инвалида», мой главный враг, мог побудить креатуру свою Лабойко, чтобы тот что-либо вам ложно сообщил. Я же присягаю, что князь-министр[181] и императорский двор (что мне известно от Лонгинова, состоящего при молодой императрице[182]) нетерпеливо ожидают превосходного разбора Вашего.

Это эпизод в письме моем!

Оригинал ваш отсылаю с первой почтой. Перевод продолжаю и нетерпеливо ожидаю общих исследований. Выписок французских и немецких переводить не буду, если не следует переводить старого языка летописей, мне так кажется. К г. Контрыму, моему отцу и доброжелателю, обращаюсь с просьбою, чтобы он попросил Твардовского исполнить предложение Главного правления училищ выписывать мой журнал для университета и окружных школ, – предписание это от 10 числа февраля этого года. Неужели ваш земляк не заслужил того, чтобы вы взяли несколько экземпляров для гимназий? Меня удивляет, что г. Марциновский не скажет ни слова в своем журнале[183] о существовании моего «Архива». Переводит из «Инвалида» выдержки с немецких газет и с журнала департамента[184] переводы с немецкого, перевел далее статью о Таганроге из здешнего «S[aint]-Peters[burgische] Zeitschrift», который взял ее у меня, умолчав, что она из «Архива», и обозначил из «Zeitschrift», это называется mauvaise foi[185]. Однако же «Annales des voyages»[186], «Journal des voyag[es]», «Geogr[aphische] Ephemerid[en]», «Revue encyclopédique» etc. перепечатывают статьи и хорошо отзываются об «Архиве», а Польша не хочет упомянуть: стыд и срам. Поэтому и пала Польша, что чувства зависти и неприязни вечно управляли делами работников на одном поприще; никогда не думал, чтоб Марциновский вдавался в такие мелочи.

Прощайте, поручаю себя вашей памяти и приязни, я же остаюсь всегда таким же, то есть искренним и преданным,

Тадеуш Булгарин

NB. Сенковский окончил свое исследование о ляхах[187]; я вам его пришлю, хотя рисунки еще не все готовы. Читая, едва не умер со смеху. Польская шляхта по Сенковскому есть леты[188] или лезгины с Кавказа, а крестьяне – немцы. Таким образом, славяне не существуют. Славянин происходит от слова «человек». Кто ты? Szlowak, то есть человек, то есть подданный. При этом в исследовании много остроумия, но ни слова истины.

12. Ф. В. Булгарин И. Лелевелю

11 апреля 1823 г.

Милостивый государь

Послушный Вашему приказанию, отсылаю оригинал, при этом честь имею уведомить, что перевод уже готов; позавчера я читал его Оленину, Гречу и Гнедичу, нашли, что превосходно и хорошо, и сопоставление Нарушевнча с Карамзиным кстати. На мои опасения не обращайте внимания, ибо я боюсь, чтобы меня не обвинили в излишнем поляцизме, тогда придется проститься с доверием публики и пасть без восстания как Анастасевич, который фигурирует в известной сатире Батюшкова:

Прочь с музой польскою своей

Холоп Анастасевич[189].

Со страхом и надеждою ожидаю вашего письма с продолжением и разрешением печатать то, что уже готово. Не думаю, чтобы вы желали скомпрометировать меня пред публикой, которой я обещал, по вашему слову, к Святой выпустить критику. Клянусь честью, что я не переживу, чтобы меня называли мошенником.

Ваш верный слуга до смерти

Т. Булгарин

13. И. Лелевель Ф. В. Булгарину

Вильно. 19 апреля 1823 года.

Два ваши письма от 4 и 11 апреля я получил; из них, из вашей откровенности и продиктованного чувством чести заявления, что вы не переживете того рода оскорблений, когда вас называют обманщиком, я мог понять, что меня самого подозревают и трактуют как предпринявшего обман. Нетрудно было бы пояснить, насколько странны и неприличны подобные ваши измышления. Но будьте уверены, что ни излишние напоминания, ни подозрительность, оскорбляющая честь, не могут ни побудить меня писать, ни возбудить во мне какое-то чувство обиды. Впрочем, можете и дальше меня обижать, если вам угодно, но не пеняйте на меня за то, что я об этом писать более не буду – ни в шутку, ни серьезно. Перехожу к делу. Пожалуйста, обратите внимание на следующие места: в них надо там прибавить, там убавить, там изменить так:

В части о критике [190]. Во-первых: Такова судьба исторических писателей, что, при величайшем их критическом усердии и усиленном трудолюбии, они не в силах избегнуть недосмотров и неточностей. В исследованиях Карамзина, когда вникнем в подробности, нам не всегда покажется верным то, что вероятно. Из числа исторических источников мы редко осмелились бы предпочесть летописи актам и грамотам, так как нам кажется, что летописные повторения не могут оправдывать явного несоответствия. Некоторые возникающие от этого затруднения нам придется рассмотреть, когда перейдем к подробностям[191].

В части о рассказе и изложении [192] . Во-вторых: Также и польский писатель[193]‚ не изображая ясно отдельные картины, постоянно обращает внимание на внешнее политическое положение, ясно рассматривает, насколько оно находится в связи с политической ситуацией внутри страны, и не забывает внутренней политики, обращая особое внимание на усиление аристократии. Русский писатель, полагая, что читатели знакомы с внешнею политикою, изображает только одну внутреннюю и излагает ее только в исключительных случаях и описывает без исследования, не трактуя ее изменения как явление постоянное. Политику соседей затрагивает не во всей целости, но насколько она в связи с внутренней, etc.[194]

В-третьих: Также и Нарушевич не избегает приводить противоположные мнения и слова, хотя он при этом экономнее и в каждом случае придает цитатам свойственный им характер. При изложении подробностей одним из главных затруднений является описание характеров. Искренно сознаюсь, что в этом отношении меня не удовлетворяет талант историографа, достойный удивления во многих случаях. Предлагающие правила писать историю советуют избегать подобных картин, так как есть средство ознакомить с личностью посредством описания ее действий. Даже, по большей части, историк знакомится с характером и наклонностями лиц по их делам. Что же, если описание характера будет противоречить действиям? Появляется тогда неразгаданная загадка, или нестройное сочинение, которому недостает ясности и правды. Когда на одной странице восхваляется добродушие, а на другой мелькнет строгость, тогда надо чего-нибудь более, чем восхваление добродушия, чтобы это добродушие не подверглось сомнению. Когда на одном листе описываются дипломатические происки с целью обмануть трактатом, и объясняются цели, по которым трактаты были заключены, чтобы их не сдержать и нарушить, то никак не поможет при описании характера уверение, что это лицо верно соблюдало трактаты. Различных подобных несообразностей не избежал историограф. К общего рода замечаниям нужно прибавить и частное: в характеристике и описании дел Андрея Боголюбского и Даниила Романовича Галицкого нахожу не совсем изящное изложение и неясное понимание их великих подвигов. Но среди огромной массы разнообразных происшествий легко впасть в противоречия. Случается, что писатель забывает о том, что́ сказал, и не вполне предвидит то, о чем будет говорить. Охватить целое и везде быть господином его – немалое искусство. Наши историки, так разнообразные в рассказе и изложении и столь замечательные в этом отношении, в целости изложения и т. д.[195]

В-четвертых: «…и присоединениями увеличилась Польша. Как она была ослаблена и поколеблена в домашних раздорах, так начинает новый рост новым соединением. Но вся связующая нить исторического единства у Карамзина становится идеальною, у Нарушевича это прямая последовательность.

Любовь к истине, несомненно, обоими и т. д.»[196]

В части о сохранении истины. В-пятых: российский историограф не заботился о сильном беспристрастии и потому изображает действительность не в наготе, а в некотором убранстве. Несомненно, что в нравственном отношении она всякому понравится, но, по другим причинам, необходимо должна произвести различные впечатления. Случается, что этот покров сохраняет в целости выражение и силу правды, несмотря на яркость красок, какими иногда прикрываются события[197].

В-шестых: …рыцарская честь не безызвестна Рюрикам. От этого места следующие слова (здесь обращая речь к тому, как они разукрашены понятиями времени) выбросить и сразу перейти к следующему параграфу, начиная от 2. Национальное чувство[198].

На этот раз пусть этого будет довольно, только еще поручаю вашей благосклонной памяти то прибавление с заметкой и цитатами из Шлецера и кого-то еще, что в прежнем письме послал. Этой заметки наскоро не могу найти у себя, но надеюсь, что вы ее не забросили.

Промедлением напечатания второй статьи моей рецензии я весьма доволен, так как я до сих пор не мог подготовить третьей. Помимо многочисленных размышлений, помимо образов, заранее возникших в моем воображении, я едва написал один лист; столько явилось затруднений в проверке, разысканиях, что никаким образом я не мог поспеть – так я занят работами по службе. Хотел было как-нибудь освободиться от них, чтобы закончить и забыть про эту рецензию, как явились непредвиденные затруднения, и вот опять они побуждают меня к более медленному и старательному продолжению работы над нею. Приходится затрагивать щекотливые вопросы! Постоянно опровергать мнения Карамзина. А увязнув, нужно продираться дальше.

Вероятно, г. Сенковский ожидает ответа на свое длинное письмо и еще бо́льшую книгу, но, однако, не скоро дождется. Пока же объявляю, что я никогда не слышал, чтобы Хвалынское море было Азовское; я всегда знал, что это Каспийское; во-вторых, никогда я не писал, что славяне пришли из Азии, разве тогда, когда вышли из Ноевого ковчега, что меня не касается. Я знаю славян оседлых на одном месте, носящих шаровары так, как носили в Персии и Ассирии, под названием сарабари, и играющих на бандуре, похожей на ту, какую под именем бандуры употребляли в Ассирии. Об этих любопытных вещах не нахожу у г. Сенковского. Но теперь не так делаются исследования о начале народов, есть совсем другие приемы, не те рецепты, которыми полна книга г. Сенковского и которые иначе должны быть понимаемы и ничего не могут свидетельствовать против истины и существования народа. Постараюсь сообщить г. Сенковскому мое исследование о начале славян; не найдет он в нем никакого хвастовства, но искреннее разыскание истины[199].

Взаимной нашей памяти доброжелательный слуга

Лелевель Иоахим.

14. Ф. В. Булгарин И. Лелевелю

21 апреля 1823 г.

Тадеуш Булгарин поздравляет вас, милостивый государь, с праздником и осмеливается напомнить обещание, что на Святой критика на Карамзина будет окончена. Как трава дождя, как жиды Мессии, так Булгарин ожидает критики. Этот же Тадеуш Булгарин посылает тысячи просьб, падает на колена и, возводя руки к небу, молит и просит о критике. Сжальтесь надо мною!

15. Ф. В. Булгарин И. Лелевелю

[15 ноября 1823 г.][200]

Имею честь вас уведомить, что продолжение критики Вашей принято с большим энтузиазмом, как и первая часть. Философские и научные замечания Ваши и глубокое изучение труда Карамзина доставили вам всеобщую известность. Не знаю, понравилось ли вам мое разделение критики, я делал так, как нужно для публики, которую я хорошо знаю.

Я не изменил ни одной Вашей мысли, не прибавил ни одной своей. Из писем я включил прибавления, как мог их понять, – это был ужасный труд, и мы с Сенковским едва могли отыскать надлежащие места. Цензура вычеркнула только «не стало Польши и Нарушевича» и еще пару фраз об участи Польши. Вы, вероятно, прочитали в обществе мои извинения, польская честь и наша исключительность дозволяют мне надеяться, что вы будете продолжать критику, которую, согласно желанию Вашему, обещал я дать своим читателям. После всего того, что я писал в своем журнале о Ваших трудах и направлении, надеюсь, что вы не захотите моей погибели, так как в случае недоставления критики я прекращаю издание журнала, но слава Ваша, честь и любовь к наукам утверждают меня в надежде скоро увидеть продолжение, которого ожидаю как жиды Мессии.

С глубоким уважением и искренней преданностью до гроба Ваш, милостивый государь, нижайший слуга Т. Булгарин

16. И. Лелевель Ф. В. Булгарину

25 ноября 1823. Вильно.

Милостивый государь.

Когда я уже собирался отправить мои дальнейшие опусы, получил ваше письмо, которым извещаете о благосклонном принятии моих заметок единственно с целью побудить продолжать критику.

Опущенные места я посмотрел и не предвидел, что заслужат то, чтобы их выбросили. Но что ж делать, когда иначе нельзя? В результате моя мысль стала немного куцей. Прибавления, посланные после, вошли в свои места. Что я читал до сих пор, вполне отвечает моим мыслям, по крайней мере, не могу судить, насколько перевод мог уклониться. Жалею только одного слова – когда я говорил о слоге Нарушевича, сначала сказал о силе слога, а затем о мужественном языке, им употребляемом, а слово мужественный исчезло в переводе и заменено словом сила. Но и это ничего не значит.

Разделения и заглавия, которые вы сделали, не вполне меня удовлетворяют. Но и это ничего не значит. Я все-таки вам благодарен за благосклонное принятие моих писаний и столь серьезное к ним отношение.

Теперь вам посылаю, как недавно с Волыни, два сочинения о сарматах и аланах – не для вас, но для г. Юзефа[201], автора лехов-лезгин. О сарматах не кончено: я потерял последнюю главку. Ожидаю мнения г. Юзефа об этих двух маленьких из моих обширнейших и несравненно обширнейших исследований. Но только не такого а priori[202], какое я получил о славянах, а по прочтении и при более свободном для этого времени.

Третий кусок о Карамзине назовите как вам угодно, так как я не умею хорошо подбирать названия. Последующие мои статьи будут озаглавлены, как это видно из окончания этого третьего куска. Видишь, господин мой, что я думаю продолжать и что задумал я что-то весьма большое, пожалуй, и бесконечное. Если для вас неудобна слишком обширная рецензия, то напишите о своем неудовольствии, и я, согласно вашему желанию, сожму в более тесные пределы. Примечание, о котором вы говорите в своем письме, я читал и не понял. Читали и другие и хорошо мне не объяснили. То или иное объяснение будет в примечаниях – это пустяки. Скажите мне только, пан, не надоест ли «Северному архиву» слишком обширная рецензия, или скажите мне, когда надоест.

Лобойко много трудился для г. Юзефа, чтобы собрать ему полный комплект. Хорошо бы, однако, было, если б об институте и дальнейших обязанностях и судьбах были сообщены более верные сведения[203]. Много самых даровитых устрашаются поспешностью и неясностью условий службы. Хорошо бы знать, будут ли вакансии на следующий год после замещения их в нынешнем году? Сообщите это г. Юзефу и соблаговолите известить в письме ко мне.

И то заметил, что Нарушевич ославянен[204].

Мое почтение и поклон, благосклонному мне сердцу покорнейший слуга

Лелевель.

Окончив это письмо, я дочитал другой кусок, помещенный в № 20, и не могу промолчать, что был озадачен переводом на с. 160 слов – от ослепления политическими мнениями[205]. В определении я выделяю три пункта и не хотел быть критиком. Такой перевод может причинить мне неприятности.

17. И. Лелевель Ф. В. Булгарину

22 декабря 1823. Вильно.

Милостивый государь

№ 22 за 1823 г. «Северного архива» получил, повторяю мою благодарность за перевод, и за добавление цитат вам обязан. Жаль мне несколько мест, выпущенных в переводе, а именно тех, удаление которых привело к тому, что упомянуты не все характеристики Карамзина, которые я мог подметить.

Хотя я и читаю, что это «окончание», но надеюсь, что это «окончание» повлечет за собой обширные замечания[206], и полагаю, что вы получили присланный месяц тому назад кусок, в котором я так много написал о Ладоге и Новгороде.

Теперь посылаю четвертый кусок, прося: 1) мои рукописи, как третью, так и четвертую, вернуть мне назад; 2) уведомить меня – хорошо ли я делаю, что так широко распространяюсь? Может быть, вы желали бы, чтобы я писал более сжато? Прошу откровенно сообщить мне ваше желание. Несколько лиц, занимающихся древнею историей, как здесь в Вильне, так и в Варшаве, обрушились на Карамзина за времена короля Даниила[207]. Об этих временах уже и я хотел очень много писать. Пожалуй, они доставят мне больше материалов. Это наши ксендзы.

По поводу нового года посылаю мои пожелания всякого благополучия вам и дорогому г. Юзефу, которому кланяюсь.

Жалею, что там, где различаю civitates от castrów[208], не привел: 1) заглавия Софийского временника, недавно изданного канцлером[209], стр. … 2) места, которого теперь найти не могу, в котором говорится, что в городе Великого Новгорода есть два дворца. Эти места доказывают, что у славян город есть castron, и слово «место» употребляется не в нынешнем русском значении, но в старинном, которое сохранилось доныне и в польском[210]. Если найду цитаты, то, может быть, пришлю вовремя, но их ожидать нечего.

Г. Онацевич напоминает вам о Волынском летописце[211]. Как бы он мне был необходим для рецензии. Подбивает меня Онацевич не писать дальше, пока не исполните своего обещания. Не знаю, какое там у вас заключено условие. Если б, однако, оно могло быть исполнено, я бы очень этим воспользовался. Много ли стоило бы труда получить копию Волынского летописца?

Лелевель

18. И. Лелевель Ф. В. Булгарину

8 июня 1824. Вильно.

Милостивый государь

Слишком уже давно я к вам не обращался. Не знаю, сердитесь ли на меня за это или нет, но так как не получаю обратно моих посланных вам кусков, да притом последнего отрывка не нахожу в «Северном архиве»[212], то думаю, что нет ничего такого, что побуждало бы писать скорее. Вы мне обещали (может, в шутку) 60 писем (о них я вспомнил здесь в шутку). Но, может, дальнейший мой труд над Карамзиным сделался ненужным. Во время приближающихся вакаций я мог бы вам прислать значительную часть. Может быть, вы сердитесь на меня из-за проволочки, но если бы меня лучше знали, то простили бы. О том, что Погодин написал и меня на сем хотел поймать[213], в свое время и в своем месте будет сказано.

Г. Сенковскому я должен ответ и различные благодарности, но потому, что мне надо к нему писать много, то едва соберусь во время вакаций; пока посылаю поцелуй.

Это короткое письмо пишу наскоро, чтобы вновь положиться на вашу благосклонность.

Всегда с истинным почтением искренно доброжелательный и преданный

покорный слуга

Лелевель Иоахим

19. Ф. В. Булгарин И. Лелевелю

15 июня 1824 г.

Милостивый государь

Не имею слов благодарить за продолжение критики. Я так вам обязан, что не хватит целой жизни отблагодарить. В доказательство, какое впечатление производит ваше сочинение, прочтите в альманахе «Полярная звезда» на 1824 г. то, что сказано о вашей критике[214]. «Полярная звезда» раскуплена в три недели в числе 1500 экземпляров. Что же касается обширности сочинения, которой вы боитесь, честь имею уведомить, что чем больше, тем лучше, так как каждое ваше слово имеет цену и вес. О Волынском летописце, которым меня мучит Онацевич около двух лет, не могу сказать, откуда он взял, что его печатают и что его легко достать, даже у Румянцева его нет, есть только один экземпляр в Публичной библиотеке[215], но там запрещен доступ к рукописям. Онацевич чудак, вобьет себе что-либо в голову, не давая труда проверить. Я решительно нигде не видел Волынского летописца, а он меня осаждает требованием выслать его. Рукопись его возвращаю при случае: на этих днях один господин отправляется в Вильну. Я весьма уважаю и очень люблю достойного уважения и доброго Онацевича и рад получать его письма, но очень прошу, чтобы он не вкладывал в свои письма стихов Кохановского и чтобы не разогревал их патриотизмом, так как это вовсе не согласуется с моим образом жизни и с моим жребием. Я смотрю только в книги, а что делается на свете, не хочу знать. С нетерпением ожидаю вашего продолжения и прошу также разрешения кое-что, важное для края и обычаев, перелагать в иную форму. Я опустил цитату о слабом писателе Нехачине, так как она не имеет ни малейшего значения[216], в остальном перевод, кажется, верен[217].

С глубоким уважением имею честь быть навеки вечный слуга

Т. Булгарин

NB. Прошу уведомить Контрыма, Онацевича, Шидловского, чтобы они мне не рекомендовали виленской молодежи, потому что с виленской молодежью больше беды, чем толку. Я решительно ни одного из студентов принимать у себя не буду, Бог с ними, а нам, спокойным литераторам, следует от них сторониться.

20. И. Лелевель Ф. В. Булгарину

[Конец 1824 г. (после 14 августа)]

Милостивый государь

Писать, что тут делается! Писать рецензию! Я не сдержал свое обещание, потому что предвидел, что настанет минута, когда у меня будет больше свободного времени, чем хотелось бы, а у меня было много неотложных дел, которые нужно было сделать. Теперь будет какой-никакой отдых, так как мало возможностей продолжать работу. Ничто не сможет компенсировать мне утраченную должность. Лобойко похвалялся, что говорил обо мне в Петербурге; но догадываюсь, что это басни[218]. Повторяю, я остро переживаю потерю своей должности не из-за положения, не из-за почестей, но из-за того, что найденные пути в работе отрезаны, что, потратив лучшую часть своей жизни, вижу, что открывшиеся предо мной пути перекрыты, что единственные в моей работе удовлетворение и утешение исчезли. Я чуждался посторонних дел; только из-за неотменимых обязанностей я сотрудничал с другими; только из-за необходимости я присоединялся к другим университетским интересам; только наука была моей целью. И, повторяю, утрата моей должности в Вильно ничем не может быть заменена и ничем иным вознаграждена быть не может. Но все же я не перестану читать и анализировать Карамзина. Пока могу, хочу сдержать свое обещание. Только на мои писания найдется другой Погодин, который будет обвинять меня в незнании каких-либо русских сочинений, как он обвинял в том, что я не упомянул о некоторых из них, изданных в Москве, которых не было в Вильно. В Варшаве их будет еще меньше! Но я буду писать, только подбодрите меня и сообщите, хотите ли, чтобы я продолжал писать. Вы однажды обещали прислать мне 60 писем; их, видимо, никогда не существовало! Я надеюсь, что вы напишете мне несколько слов, если захотите продолжения, и пришлете обратно мои статьи, которые у вас и уже напечатаны. Пожалуйста, отправьте их в книжный магазин пана Завадского, и я обязательно их получу. Теперь будет важный кусок, возможно, слишком обширный, – о феодализме. Я думаю, что смогу отправить его из Варшавы. Разорение моего хозяйства в Вильно, моих мастерских по гравировке, печатанию, письму, а также книг занимает меня в данный момент. Имея все это в виду, из разорения посылаю вам первый том отечественной истории[219], возможно, вы взглянете на него и вспомните, что, когда я покидаю Вильно, я предлагаю Монарху и Литве доказательство моего трудолюбия и усердия.

Кланяюсь и обнимаю уважаемого Сенковского. С искренним уважением, ваш покорнейший слуга

Лелевель

21. И. Лелевель Ф. В. Булгарину

6 января 1829. Варшава

Милостивый государь

Письмо и два экземпляра вашего сочинения передал обществу и президенту общества[220]. Только я испытывал искушение не дать президенту экземпляр прекрасных ваших сочинений и оставить себе, так как старый наш президент только гравюры в них посмотрел. Дать отчет о ваших сочинениях был назначен Лукаш Голембиовский. Он высказал свое мнение с обыкновенною сладостью, радуясь тому, что в них нашел польского или славянского. Когда наступило время выдвижения кандидатов, я, согласно правилам, написал мотивы и вместе с другими коллегами предложил вас в число кандидатов. 4 января, в воскресенье, происходило избрание, и я спешу вас известить, что громадным большинством, почти единогласно, в число членов-корреспондентов принят Тадеуш Булгарин. Примите это известие от своего коллеги, помнящего о вашем благосклонном внимании. Если есть у вас время, то напишите в общество или к президенту, что об этом узнали от меня, и присовокупите какой-нибудь комплимент обществу. Чем скорее обратитесь – тем скорее вышлют диплом.

Благосклонный коллега и слуга

Лелевель Иоахим

22. Ф. В. Булгарин И. Лелевелю

12 февраля 1829 г.

Уважаемый коллега

Первое известие о моем избрании в члены Общества друзей наук получил в Вашем письме. Без лести, Ваше старание немало содействовало и самому выбору. Посылаю вам искреннюю благодарность за это доказательство дружеского расположения, удержать которое далее будет для меня приятным старанием. Выбор общества, столь близкий к единогласному, превзошел все мои ожидания; без лести, на мне вы представили доказательство, что стараетесь поощрить и заохотить к труду и далеко живущих, и пишущих на других языках земляков своих. Сегодня же пишу в общество и к достопочтенному президенту[221], но кроме того прошу вас вторично выразить мою благодарность и уверить, что я не упущу ни малейшей возможности заслужить благосклонность моих новых товарищей и доказать им, как я высоко ценю оказанную мне честь. Г-ну Голембиевскому за его лестное мнение о моих сочинениях приношу также благодарность. Позвольте мне надеяться, дорогой товарищ, что с настоящего времени я буду иметь более возможности возобновить вам выражение истинного почтения, с которым, а равно глубоким уважением и искренней привязанностью имею честь быть уважаемого товарища нижайшим слугою

Т. Булгарин

23. Ф. В. Булгарин И. Лелевелю

28 февраля 1830 г.

Дорогой товарищ

Примите благосклонно мое новое сочинение![222] В цитатах найдете свое имя[223]. Это верная картина духа и характера того века, по преимуществу по отношению к России. Историческая часть обработана как история. Роман этот принят с восторгом, в неделю разошлось 2500 экземпляров и печатается второе издание. Русские писатели на меня за это сердятся, – не моя вина.

Свидетельствуя глубокое уважение и поручая себя Вашей памяти, нижайший слуга Т. Булгарин

24. И. Лелевель Ф. В. Булгарину

Варшава. 22 апреля 1830 г.

Любезный коллега.

Дорогой твой подарок я получил. Поздравляю и бесконечно радуюсь, что читатели в России могут оценить твой талант. Пользуйся им, коллега, на славу себе, твоему народу и землякам, которые гордятся тобою. Наши переводчики начинают твое сочинение расхватывать меж собою, жаль, что ты еще не попал на достойного себя – и Радецкий, и Микульский не передали «Выжигина» как следует[224], а от Бучинского[225] невозможно и ожидать, чтобы хорошо исполнил[226]. Впрочем, я уверен, что у нас «Димитрия» будут расхватывать. Но зачем пан сделал его таким негодяем. Благодарен тебе, коллега, за память, храни меня в своем сердце и будь уверен в постоянном моем почтении и доброжелательности.

Слуга покорнейший

Лелевель Иоахим

Письмо А. М. Фадееву

Андрей Михайлович Фадеев (1789–1867) – историк и этнограф; управляющий конторой иностранных поселенцев в Екатеринославе (1817–1834), член Комитета иностранных поселенцев южного края России (1834–1837), главный попечитель кочующих народов (в Астрахани, в 1837–1839), управляющий палатой государственных имуществ в Саратове (1839–1841), саратовский губернатор (1841–1846), член совета Главного управления Закавказского края и управляющий местными государственными имуществами (1846–1867). Автор «Обозрения иностранных колоний в Новороссийском крае», опубликованного в «Северном архиве» в 1823–1824 гг., «Воспоминаний» (Одесса, 1897. В 2 ч.), а также оставшихся неизданными «Очерков статистического описания Саратовской губернии».

Благосклонное письмо ваше (от 15 февраля, из Екатеринослава) я получил и чрезвычайно обрадовался, что узнал почтенного сочинителя статьи, украсившей мой журнал, о котором я относился с похвалою совершенно беспристрастно, ибо не знал имени[227]. Крайне сожалею, что не могу по вашему желанию остановить печатание, ибо у меня все уже набрано вперед, а потому, если вам угодно будет украсить снова и обогатить мой журнал вашими прелестными статьями, то можно напечатать в виде дополнения, с такого-то по такой-то год. Это будет еще замечательнее, ибо публика будет видеть и прежнее и нынешнее положение того края. Статьи вашей ожидаю как жиды Мессии, ибо в истинности оценения ваших сведений вы могли быть удостоверены, когда я вовсе не имел чести знать сочинителя «Обозрения колоний»[228].

С истинным высокопочитанием и совершенною преданностию честь имею пребыть, милостивый государь, вашим покорнейшим слугою

Ф. Булгарин, издатель «Северного архива»

1824 г., 29 марта

СПб.

Письма П. М. Строеву

Павел Михайлович Строев (1796–1876) – историк, археограф, ординарный академик Петербургской академии (1849); печатался в 1825–1827 гг. в «Северном архиве» Булгарина.

1

Милостивый государь Павел Михайлович

Не знаю, что делать, сижу, пригорюнившись, и пою, раздумывая о вас: «Чем тебя я огорчила?»[229] От вашего выезду из Питера ни одной грамотки не пустили ко мне. За что гнев и немилость? Я люблю вас душевно и почитаю искренно. Вам я обязан прекрасною статьею[230], но в миллион раз более знакомством В. Д. Сухорукова[231], с которым я искренно подружился[232]. Что это за человек! Что за душа! Что за ум! Ангел, и полно. – Пожалуйста, не забывайте меня и украсьте «Архивец» вашими жемчужинами, сиречь статьями. Тряхните карманом[233]. – У вас, верно, богатый запас, а поделиться, право, не грех. – Не знаю, получаете ли мой «Архив» – но я знаю, что посылаю к вам. Читайте, но не кляните многогрешного.

С истинным почитанием и совершенною преданностью честь имею пребыть, милостивый государь, вашим покорным слугою

Ф. Булгарин

29 марта 1824

СПетерб[ург]

2

Милостивый государь Павел Михайлович

Во всех сношениях искренность должна руководствовать людей честных и правдивых: это знак уважения взаимного. По совести должен я вам сказать, что присланные вами статьи, по моему мнению, не имеют той важности, какую вам угодно было дать им в притязаниях на ответ. О челобитной полковника Дейдута – вы говорите: «Акт интересный для будущего жизнеописания сподвижников Петра Великого». – Помилуйте! Что за сподвижник Дейдут? Какое сродство имеет бродяжническая его жизнь с русской историей? – Статистика Владимирского наместничества от 1792 до 1796 годов не имеет никакой занимательности. У меня целые ящики набиты этими статьями историческими, присланными подьячими из разных мест. Печатать этого я не хотел и не стану. Хорошо было бы, если б эта древняя статистика напечатана была бы с новою с нынешнею, но говорить читателям, «что любопытно было бы сравнить эту старь с новыми известиями», значит просто насмехаться над их добродушием. Наше дело сравнивать, а не читателей!

Вот вам, почтеннейший, мое и Н. И. Греча суждения о присланных статьях: мы душевно уверены, что вы о них так же думаете, ибо знаем ваш ум и познания.

Как вы заняты службою и делами, то не угодно ли переменить условия сотрудничества. Мы вам предлагаем 40 рублей за печатный лист оригинальный или за исторические извлечения, примечания, критику и т. п. Этого не даст ни один книгопродавец, а между тем мы не можем поступать иначе. Наши местные сотрудники во всем смысле слова наполняют журналы: за две же или за одну статейку в год мы не можем платить 1200 рублей. Рассудите сами и отвечайте искренно и без гнева: мы вас всегда любили и уважали и потому говорим правду-матку[234].

Статьи имеем честь препроводить обратно.

Надеюсь я, и Н. И. Греч, что искренное объяснение не расстроит нашего доброго согласия: деньги счет любят.

С душевною преданностью честь имею пребыть, милостивый государь, вашим покорным слугою

Ф. Булгарин

24 марта 1826

СПб.

3

Почтеннейший Павел Михайлович! Что вы забыли меня? Приходите, пожалуйста, сегодня обедать. Мне нужно кое-что переговорить с вами.

Ваш верный

Ф. Булгарин

18 января 1830

Суббота[235]

Переписка Ф. В. Булгарина и П. А. Муханова

Петр Александрович Муханов (1799–1854) – историк и литератор, приятельствовавший с Булгариным и печатавшийся в «Северном архиве»; в 1824 г. он поместил там три статьи: «Новейшие статистические сведения о Курской губернии» (№ 10. Подп.: П. М.), «Письмо из Киева о найденных там древностях: (К А. О. Корниловичу)» (№ 11), «Новейшие статистические известия о Могилевской губернии» (№ 19), кроме того, он предоставлял Булгарину архивные документы для публикации.

1. Ф. В. Булгарин П. А. Муханову

Милый и добрый Петруха!

Сейчас я получил через Рылеева присланную тобою статью Путешествие Цыкулина и проч.[236][237] Я получил от тебя столько добра, что если б посвятил жизнь Мафусаила[238] на отблагодарение, то и тут бы не успел. Верь, что умею чувствовать цену твоей дружбы и готов тебе доказать как хочешь. К Погодину и Калайдовичу буду писать со следующею почтою. Рад платить за статьи, но верь чести, что доходы «Север[ного] архива» не так велики, как многие предполагают. Я иду без интриг, и меня не поддержит какое-нибудь сословие – а сам же как силою Высшего держуся. Но что могу, сделаю. С Рылеевым мы вчера жестоко поссорились[239] и, кажется, навсегда. Мне кажется, что он виноват противу меня и крепко. Но это мне не помешает почитать его всегда добрым и честным человеком и любить заочно. – Ни говорить, ни писать противу него не стану дурно, ибо во мне есть еще кроха совести. Я не почитаю всех тех дурными, с которыми поссорюсь, ибо я сам болван порядочный, горяч, часто бываю дерзок: это физика – много крови.

Ты у нас записан в книгу[240], а журналы тебе не высланы, потому что ты так окосмополитился, что мы не знаем, куда пересылать – в Москву или Киев?[241]

Ты ко всем пишешь, а ко мне ни слова – пожалуйста, напиши словцо. Пошлю «Талию»[242] и три журнала.

Танта тебе кланяется. – Лена[243] целует заочно. Тебе ее не узнать, похорошела, выровнялась, развилась и всякий день более меня привязывает к себе добротою своею.

Греч тебя всегда любит и вспоминает.

Г. Полевой, не знаю, по каким расчетам, а 1-й нумер своей телеграфической машины[244] крепко задел меня – и неблагонамеренно и непристойно. Сам писал ко мне и Гречу, чтоб наблюдать дружбу и мир, и первый бросил навозом в лицо[245]. Я издавал «Литер[атурные] листки, журнал нравов и словесн[ости]». Я объявил, что не буду помещать переводов. Он решительно сказал, что у нас не было ни одного умного наблюдения нравов, что все это смешно, глупо, незамечательно[246]. – Я не стану ни отвечать, ни писать критик на «Телеграф»[247], который сам издатель называет совершенством в введении, – найдутся и без меня молодцы – ибо первый нумер возбудил чувства негодования несносным самохвальством. Пусть г. Полевой ругает меня сколько угодно в угождение Кюхельбекеру, Одоевскому[248] и достойному своему славителю Воейкову[249]. Кюхельбекера, невзирая на его глупую противу меня эпиграмму[250], всегда почитаю умным и благородным человеком – его излишняя раздражительность вредит более ему, нежели себе. Я бы первый устремился к его благу, если б мог. Об Одоевском слышу тьму хорошего от Грибоедова, уважаю его и надеюсь, что из него будет прок, как молодость прокатит. Воейкова всегда буду почитать гнусным подлецом – извергом – Ванькою Каином литературы – а с Полевым не намерен ссориться ни в журналах, ни на деле. – Он себе лучший враг и без меня составит для себя воейковскую атмосферу. Филимонов порассказал нам здесь об нем чудеса[251] – и верить не хочется для чести человечества.

А «Телеграф» – совершенство и по слогу, и по выбору, и [по] новости новостей.

Прости, мой ангел, люби меня, как я тебя. С Корнилой[252] мы всегда друзья и сотрудники. Кроме того, у нас всего десять человек постоянных сотрудников и лихих работников: спроси у Рылеева, он всех знает, и не думай, что хвастаю. Письма Полевому не показывай и ничего не говори. Я хочу, чтоб он не знал даже о моем существовании. Пусть ругается – теперь не собьет меня с ног, а мне совестно нападать на …..

19 января 1825

СПб.

Ф. Булгарин

2. П. А. Муханов Ф. В. Булгарину

Киев. 16 февраля [1825 г.]

Любезный Булгарин, благодарю тебя за письмо твое, которое, совершив путешествие, подобное добродушному Цыпульскому[253], наконец прибыло в Киев. Подвиги Цыпульского приобрел я партизанским образом в Москве… и если ты хочешь сделать доброе дело, то отпечатай несколько экземпляров особо и пусти в продажу в пользу бедного русского Жоконды[254], у которого отечественными морозами отнято средство странствовать – сиречь… отморожены пальцы… он слишком легко оделся. Отдай Сленину на продажу и, что будет выручено, отошли в Москву Степану Дмитр[иевичу] Нечаеву, который там записной благотворитель.

Благодарю тебя за обещания доставлять мне три журнала журналистов-близнецов[255] и прошу тебя присылать их в Киев, а в знак благодарности к твоим щедротам и к тому, что ты вспоминаешь иногда киевского отшельника, посылаю тебе письмо знаменитого Ломоносова к Ив. Ив. Шувалову. Прошу тебя напечатать оное в одном из журналов и при оном приложи объявление, не именуя меня[256].

В бытность мою в Москве Полевой познакомился со мной, – мы говорили о тебе, – и я знаю, что он совершенно хотел сохранить дружбу и мир с вами, как по доброму прежнему знакомству, так более из политики, из расчета, чтоб его не задели. Я знаю даже, что он много делает, чтобы усмирить гнев издателей «Мнемозины», ибо они сильно восстали на тебя, вооружились перьями и злыми намерениями, – и Полевой старался их унять. Жаль, любезный друг, что от физики своей, от многокровия, – слишком решительно, откровенно и даже дерзко напал на них и из острого словца ты сказал нестерпимую грубость Одоевскому и Кюхельбекеру, привел в насмешку публично его несчастия, которых виною единственно его благородная душа. На кавказского воробья не постыдился напасть кавказский проконсул[257]. Зачем же в литературных битвах напоминать гонения, почти всегда несправедливые, и мщение, всегда отвратительное и постыдное, когда мстит сила на человека беспокровного. Не думай, чтобы я омосковился и хотел тебя укорять, чтобы выставить других. Я знаю их обоих. Одоевский (кн. Вл[адимир] Фед[орович]) молодой человек, любящий учение, без разбору, всякого рода, – философию, литературу, медицину и генерал-бас[258]; у него рано рука зачесалась, – черт дернул, – стал писать, и поэтому часто в его повестях говорится о черепе и жилах… Но Кюхельбекер человек благородный, с душой, с странностями и с горем… вот заслуги и право на уважение, Впрочем, Полевой за все берется, во всех имеет нужду, его, может быть, можно будет осадить, чтобы молчал. И, не открывая ему нашей переписки, посоветую не задевать вас и не дразнить близнецов[259], которые хороши, покуда не раздразнены и не рассердились.

Весьма сожалею о твоей ссоре с Рылеевым; нельзя ли помириться? Жаль мне особенно потому, что ты, сколько я вижу из твоего письма, имеешь о нем справедливое мнение, – и, уважая друг друга, вы ссоритесь.

Корниловичу весьма кланяюсь и прошу извинения, что по сию пору не писал, но был весьма занят; в Москве сестру замуж отдавал, Журнал Военный издавал[260], объезжал свои владения, – и другие причины; но моя Herzlichkeit[261] к нему не переменилась. Скажи, чтобы прислали «Старину»[262]. Напрасно ты думаешь, что Полевой с Воейковым в дружбе. Я знаю, что в «Телеграфе» будет даже статья «Литературный Макар» на Оленина и на него[263]. Впрочем, Бог знает…. У Полевого нет оседлости[264], зато его легко оседлать. Т[анте] и Линхен кланяюсь и надеюсь летом на Черной речке есть вашего супу. Преданный тебе Петр Муханов.

Письма М. П. Погодину

Михаил Петрович Погодин (1800–1875) – историк, писатель и журналист. Он познакомился с Булгариным в декабре 1825 г., в 1826 г. печатал свои статьи и переводы в «Северном архиве». С 1827 г., когда Погодин стал издателем журнала «Московский вестник» (выходил по 1830 г.), где печатались отрицательные отзывы о Булгарине, отношения их стали портиться. Тем не менее в конце декабря 1827 г. Булгарин дал обед в честь приехавшего в Петербург Погодина, а в 1830 г. Погодин поместил в «Северной пчеле» «Письмо Москвича к приятелю в С. Петербург, о холере» (№ 142. Без подп.). В дальнейшем неоднократно в переписке высказывался отрицательно о Булгарине [265] , но печатно против него не выступал.

1

Милостивый государь Михаил Петрович

Известившись от книгопродавца Смирдина о вашем прибытии в СПбург, я вознамерился тотчас просить вас пожаловать ко мне, как для переговоров в рассуждении публикаций вашего альманаха[266] (о котором объявление я получил поздно), так и по другим делам. Если вы привезли с собою какие-либо исторические рукописи, то, пожалуйте, привезите ко мне, хоть на показ: мы можем сделаться между собою[267]. Как я теперь ужасно занят по причине отъезда некоторых моих сотрудников, то и не могу выезжать со двора, когда мне угодно, а потому и прошу покорнейше пожаловать сегодня утром до 11 часов, чем обяжете с истинным почтением и преданностью пребывающего навсегда, милостивый государь, вашего покорнейшего слугу Ф. Булгарина.

25 декабря 1825. СПб.

Жилище: Большая Офицерская, что у Синего моста. Дом Струговщиковой, второй от угла[268].

2

Милостивый государь Михайла Петрович

Письмо ваше от 5 февраля с удовольствием получил, но не получал всех статей, означенных в оном, а именно: «О козарах, из Еверсовых изысканий»[269]. Вы, верно, забыли вложить в пакет.

Все присланные вами статьи прекрасны и будут напечатаны, исключая Шлецеровой статьи «Изменение людей», которая уже была несколько раз напечатана по-русски, а мы помещаем только то, чего еще не было по-русски. К тому ж и нынешняя цензура не поняла бы остроумных шуток Шлецера и его веселого образа изложения. Прикажете ли возвратить сию статью? Что касается до статьи о восточной литературе[270], то это золото, а не статья. Мы[271] с удовольствием соглашаемся заплатить за нее по той же цене, как согласились с вами, и впредь уполномочиваем вас, почтеннейший Михайла Петрович, доставать для нас подобные дельные статьи, за деньги. Только дельные! Эта статья пусть служит образцом. При сем должны вас уведомить, что мы не можем платить за переводы, ибо имеем своих переводчиков слишком много; за повести, ибо за повести платим бывшим издателям литературных прибавлений к СО[272], и это их дело; за критики ни полушки! Словесность (Litterature, proprement dite[273]), изыскания (Forschungen), критические исследования, объяснения, история, статистика, этнография, оригинальные путешествия и прочее сему подобное берем охотно за деньги, если будет так мастерски написано, как статья о восточной словесности.

Письма Суворова не знаю, какие были напечатаны, – справлюсь.

С первою или второю почтою получите уведомление, как и от кого получать деньги, по требованию вашему, в Москве. Мы рады делиться малыми нашими доходами с почтенными литераторами, но только с пчелами, а не с трутнями. Вы лучше знаете московских ученых, и потому надеемся на вас как на каменную стену!

Мы с Гречем часто вспоминаем вас: вы очаровали нас своими познаниями и скромностию. Надеюсь увидеться – я намерен быть в Москве на коронацию нашего доброго царя, чтоб описывать и посылать в «Пчелу» церемонию[274]. – К тому же я ни разу не был в Москве. – Кланяюсь милому нашему Строеву. Он ужасно ленив писать. М. Т. Каченовскому – также челобитье – он забыл обо мне.

С истинным почтением и преданностью честь имею пребыть, милостивый государь, ваш покорный слуга Ф. Булгарин

18 февраля 1826 год. СПб.[275]

3

Милостивый государь Михайла Петрович

Условие с вами соблюдается и относительно переводов; но это именно касается до одних вас, потому что вы (как сами изъясняетесь в последнем письме) будете переводить одно важное, любопытное и с примечаниями. Что же касается до других, то мы не можем согласиться, ибо платим и без того множеству переводчиков. С вами другое дело: от вас получим и оригинальное, и к тому же, зная вас, ваш благородный характер и правоту, надеемся, что вы нас более потчевать будете оригинальным, для успеха наших изданий. О статье Шлецера, посмотрим. Нельзя ли перевод статьи Расмуссена о сношениях арабов с скандинавами и Россиею взять за 200 отпечатков?[276] Право, мы не так богаты, чтобы платить по 40 руб. за лист перевода! С сею почтою посылается приказ Ширяеву выдать вам деньги по требованию. Заплатите автору статьи о восточной словесности и попросите его, чтоб он подарил публику, а нам продал еще что-нибудь столь же прекрасное[277]. Цензура напакостила у него в статье несколько, а именно в отношении еврейской словесности, Моисея и Магомета.

О письмах Суворова не имел еще времени справиться, что напечатано. Денег для себя возьмите, сколько надобно: с вами, верно, можно и вперед считаться. В ожидании милых ваших писем и статей честь имею пребыть, милостивый государь, ваш покорный слуга Ф. Булгарин.

24 марта 1826.

NB Корректурных листов Греч не имеет более, но вскоре пришлет 1[-ю] часть «Грамматики»[278]. Журналы будете получать от Ширяева.

4

Почтеннейший Михаил Петрович

Я получил ваше письмо с тремя статьями и крайне удивился упреку вашему, что вы не видите статей своих напечатанными в наших журналах. Все, что выходит из-под пера вашего или что одобрено вашим вкусом, для нас драгоценно. Я поныне получил от вас: 1. О Кирилле и Мефодии; 2. О казарах; это напечатано в «Архиве»[279]; 3. О изменении людей; напечатано в «Дет[ском] собеседнике»[280]; 4. О восточной литературе; напеч[атано] в «Сыне Отеч[ества]»; 5. Писем Суворова одних только не напечатано поныне, потому что их взял поверить г. Фукс[281]. – Нынешние три статьи также тиснем и с благодарностью[282].

Я ассигновал вам деньги на имя Ширяева и поныне не получил от вас уведомления о получении оных – о чем прошу покорно для поверки наших счетов с книжниками.

Вы желали, чтобы я прислал что-нибудь вам для вашего альманаха[283]. Признаюсь, хотя я завален работою по четырем журналам и, кроме того, занимаюсь (между нами будь сказано) изданием моих сочинений, в нескольких отдельных томиках[284], для которых кое-что должен приделать новое, хотя сам беден – но с вами делюсь последним. Посылаю к вам пиеску, которую я берег для нового издания моего маранья, пиеску, к которой у меня особенно лежит отеческое сердечко, тем более, что она полюбилась другу моему А. С. Грибоедову, говорившему мне всегда правду в глаза. Надеюсь, что цензура ничего не помарает, потому что у нас эта статья была уже одобрена. Прошу вас об одном: ничего не переменять, сохранить мои знаки препинания, точки и проч. и, наконец, не ошибиться в поправках и перестановке слов, означенных сверху нумерами. Если бы присылка мне корректуры не остановила издания – славно было бы! – Я бы в тот же день отправил назад.

Если статья вам не понравится, благоволите отослать обратно – это меня нимало не оскорбит – но не сваливайте греха на цензуру, как случается с нашею братьею, журналистами. Во всяком случае, прошу вас покорнейше отвечать мне тотчас по получении сего письма и прислать окончание исторической критики[285], которое вы обещали.

Прошу вас покорно узнать, как зовут по имени и отчеству г. Ушакова, который украшает иногда наши журналы прекрасными своими произведениями. Я хотел бы войти с ним в переписку, но, не зная имени и адреса, – не могу это сделать[286].

Что делает добрый, милый, умный и ученый Строев, которого я люблю и который на меня сердится. Несколько присланных им малых, но дорогих статеек лежат у меня без употребления. Старая цензура запретила их. – Жду, что скажет новая[287]. – Новый комитет откроется в половине октября[288]. Обещают благоразумие – боюсь, чтоб конец этого слова не вышел с другим кратчайшим началом[289]. Впрочем, генерал Карбонье человек умный и добрый – мы надеемся, что он полюбит общее благо, славу Государя и отечества и защитит бедную литературу от невежественных когтей цензоров, на которых поныне не было ни суда, ни расправы, ни апелляции! Простите, почтеннейший и любезнейший Михаил Петрович. – Я с первого знакомства полюбил вас душевно и не изменюсь в чувствах – но вы вспоминайте почаще обо мне – и снабдите статьями для «Архива» – крайне обяжете!

Извините меня перед Строевым, что я не писал к нему. Мне писать письма – смерть. И это письмо – кража времени от журналов. Воспользовался головною болью, чтобы напороть к вам – и устал до смерти. Простите!

Весь ваш Ф. Булгарин

СПетербург. Сентября 27 дня 1826.

NB Что Полевой? Утолил ли злобу свою противу меня или все еще пышет местью и бранью?[290] Я для него служу фокусом, в котором сосредоточиваются все лучи его гнева и злобы противу целого мира! Удивительно! – Кто ни пишет противу – я все виноват.

NB NB Если б вам пришлось цензировать мою статью в Петербурге для вашего альманаха – в таком случае перепишите ее, но не подписывайте в рукописи моего имени, а имя тиснете после. Эта статья была одобрена старою цензурою. В новой цензуре у меня есть личный враг, вроде Полевого, Анастасевич[291], который, может быть, захочет мстить мне. Мои журналы не будут у него – но при случае он, верно, захочет потормошить меня.

О сем обстоятельстве уведомьте меня – где будете цензировать.

5

СПб.

Вспомните, почтеннейший, ту минуту, когда я предложил вам сотрудничество. Вспомните, что вы обещали доставлять нам оригинальные статьи по сороку рублей за печатный лист, и между прочим несколько переводов. Я сказал, что во всем полагаюсь на вашу деликатность и надеюсь, что вы не будете помогать нам одними переводами. Теперь, когда нам должно кончить расчет и условия, сосчитайте, почтеннейший, много ли вы прислали оригинального, исключая статьи о восточной словесности г. Ознобишина.

Удерживаюсь от всяких комментариев и честь имею объявить вам на ваше требование о возвращении ваших статей, как писать историю географии[292] и о первых метах Шлецера, что они находятся не у меня, а у Н. И. Греча. Он прямо отвечал мне, что начала статей без конца никогда не печатает, а потому ожидает от вас окончания оных. Он же прибавил, что статьи из Риттера о прозябаемых и проч. вовсе не намерен принимать в счет нашего условия, ибо [за] перевод из старой книги нельзя платить по сороку рублей, и то без нашего выбора. Для переводчика и та выгода, что мы поместили ее предварительно до выхода в свет книги[293]. Что касается до вашей статьи о русских[294], то должно сознаться, что издавать книгу и особенно[295] продавать отпечатанные листы почитаю я таким сотрудничеством, на которое я никогда не решился бы!

Но у всякого свои правила, и я, невзирая на все это, ожидаю от вас окончательного с нами расчета и желаю вам всяческих успехов на поприще журналиста[296], будучи готов содействовать вам всеми зависящими от меня средствами. Я уверен, что вы, будучи журналистом, станете требовать от своих сотрудников гораздо более твердости в слове и в исполнении обещаний. Вы видели, как я с вами поступал; на первое востребование сообщил вам мою статью для альманаха и вовсе не полагал, чтобы наше сотрудничество кончилось присылкою нескольких переводов из книг, вами переводимых. – Но дело сделано, я не ропщу и, будучи чужд всяких неприязненных чувствований, напротив того простираю вам руку для дружеского союза к общему благу на поприще словесности. Только по моей опытности и старшинству в летах осмеливаюсь дать совет, а именно, что аккуратность в денежных расчетах и добрая вера должны быть главными качествами журналиста, который примером своим должен водворять проповедуемую им нравственность и в молодых писателях возбуждать к себе уважение. Объявление ваше, как мне сказывал Кеппен, что вы будете платить по сту рублей за лист – есть несбыточное дело! Поживете, увидите. Извините за откровенность мою. Это господствующее качество моего характера. Я так взрос, так и состареюсь. Я не могу ничего носить на душе неприятного – что думаю, выскажу; душе легче, и я спокоен[297]. Этим я нажил себе врагов, но имею зато истинных, пламенных друзей. Уверяю вас честью, что я противу вас теперь ничего не имею и готов помогать вашему журналу. Да будет проклята зависть и ее поклонники! Будьте здравы!

NB. Портрет Шлецера сделан с гравир[овкой] в Геттингене и находится у Д. И. Языкова.

Ваш преданный Ф. Булгарин

29 ноября 1826

6

СПетербург 29 января 1827

Милостивый государь Михаил Петрович

Получив от вас громоносное письмо, в котором вы изволили писать, что приведены в негодование моею искренностью, я заблагорассудил замолчать. Ныне, когда вам угодно, чтобы я писал к вам, – принимаюсь за перо. Вы от меня изволите беспрестанно требовать статьи о Шлецере, хотя, кажется, я имел честь уже писать к вам, что я оной вовсе не получал. Мне кажется, что вы изволили послать оную к Н. И. Гречу, у коего она, без сомнения, хранится, в ожидании окончания. Получив ваше письмо, я немедленно сообщил ему, при моей просьбе отослать вам статьи, что он, вероятно, исполнил. Напрасно вы, милостивый государь, изволили сделать намек, во 2-м нумере вашего журнала, будто бы «Пчела» что-то прожужжала вам неприятное[298]. Объявление ваше напечатано, а Греч сделал примечание на счет г. Воейкова, который, быв с ним в сотрудничестве, обманул его обещанием содействия собратий своих, поэтов[299]. О выходе в свет вашего журнала также сказано было хорошо, а об особе вашей везде с надлежащим уважением[300]. К нам уже успели прислать несколько критик на «Московский вестник», а между прочими поэт, подписавшийся Калистратом Черемохиным из сельца Боевки, прислал жестокую вещь и уведомляет, что писал к вам под сим же именем. Но мы ничего не печатаем в предосуждение ваше, не для того, чтобы критики могли унизить достоинство вашего журнала, но для того именно, что при новорождающемся издании они могли бы произвесть неприятное впечатление и отвлечь некоторых наших старых читателей и почитателей от подписки, а мы сего вовсе не желаем, напротив того, сами рекомендуем и имеем на сие письменные доказательства. Итак, милостивый государь, прошу вас не считать ни меня, ни Николая Ивановича Греча в числе ваших противников или недоброжелателей, а напротив того, надейтесь как на верных сподвижников и союзников в одном общем деле, т. е. распространении истинного просвещения, нравственности и доставлении публике приятного и наставительного чтения. Я человек кабинетный, не мешаюсь ни в какие интриги и не буду никогда игралищем чужих страстей. Вредить вам не имею ни склонности, ни охоты, ни даже силы, ибо вы мне не помешаете, а в России для всех добрых людей просторно. Пример злобного и мстительного Полевого и родного брата его по Сатане Воейкова не должен бы увлекать никого. А потому будем жить в добром согласии и мире, что совершенно от вас зависит. Вы видите, как я живу с почтенным М. Т. Каченовским[301]. Воейков ввел Греча в недоразумения с ним, но я никогда ни словом, ни делом не тронул ученого мужа. Надеюсь, что вы вонмете гласу мира и не станете более намекать о нашем недоброжелательстве. У меня даже в проекте, собравшись с духом, намахать для вас статейку на зубок «Моск[овскому] вестнику»[302].

О перепечатках спрошу Греча при свидании, это по его части.

За сим, желая вам, милостивый государь, всевозможных успехов и большого числа подписчиков, прошу принять уверения в нелицемерном уважении и истинной преданности, с коими честь имею пребыть, милостивый государь, вашим покорным слугою Ф. Булгарин.

NB С избранием вас в корреспонденты Академии наук честь имею поздравить[303]. Весьма жаль, что не все избранные вошли в сие святилище прямым путем – некоторые из наших петербургских корреспондентов – влезли чрез передние – но это бывает всегда и везде – следовательно, надобно смеяться, а не сердиться. Где люди, там и слабости – а это не беда! Все наши журналы прошу получать от Ширяева.

7

Милостивый государь Михаил Петрович

Вы сами в письме хвалили «Янычара», посланного вам – а по выходе в свет «Лиры», упоминая о всех статьях, – умолчали о нем[304]. Это предсказывает мне, как вы примете мои Сочинения[305]. Бог с вами! Ругайте и браните! – Посылаю вам экземпляр и прошу откатать по совести. – Простите.

Желаю вам во всем успеха.

С истинным почитанием честь имею пребыть вашим покорным слугою Ф. Булгарин.

30 апреля 1827. СПб.

NB Если можно, поместите цену и объявление в журнале[306].

NB Экземпляр ваш у Ширяева[307].

8

Милостивый государь Михайла Петрович!

Принимаю с благодарностью предложение ваше сообщать в «Пчелу» горестные, но не менее того любопытные известия, и желаю вам усердно избежать бедствия, свирепствующего в древней Москве[308]. Горе! Вы страдаете, а мы плачем об вас!

Вы пишете об отношениях наших! Кто сделал эти отношения? Мы принимали вас всегда как брата, голубили, лелеяли, и я первый отозвался выгодно о первом вашем литературном детище[309]. Но вас увлекла злодействующая мне партия[310], которая при первом случае выдаст вас, если до сих пор не выдала. Те же самые герои, которые ругали вас, ругают меня и будут ругать каждого, кто им не поддастся. Гордость и невежество – вот их девиз.

Пользуюсь сим случаем, чтобы сказать вам, что я не питаю к вам ни ненависти, ни неприязни. В прошлом году я сам отозвался с похвалою о вашем «Вестнике»[311], невзирая, что меня там бранили беспощадно[312]. Я человек со страстями, это правда, но стараюсь быть справедливым и смело могу сказать, что не так дурен, каким изображают меня знаменитые

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

См., например: Письмо от читателя «Отечественных записок» к издателю «Северного архива» // Литературные листки. 1823. № 2. С. 25–26. Подп.: Архип Фаддеев; Письмо копииста Мирона Бульбулькина к издателям, о премудрости и суете мира сего // СП. 1831. № 196–198, 227, 228. Подп.: Архип Фаддеевич; Письмо жителя кометы Белы к жителю Земли // СП. 1832. № 255; Письмо гомеопата Прудеуса к знатоку египетских иероглифов Барону Брамбеусу: О дешевой премудрости // СП. 1833. № 286.

Вернуться

2

См., например: Письмо к приятелю о наводнении, бывшем в С.-Петербурге 7 ноября 1824 года // Литературные листки. 1824. № 21/22. С. 65–81; Об увеселениях столицы: Письмо в Либаву, к Ал[ексею] Никит[ичу] Пещурову, от 25 августа 1827 // СП. 1827. № 103; Письмо из Карлова на Каменный остров // СП. 1830. № 91; Письмо к В. А. Ушакову, из Дерпта в Москву, от 16 октября 1831 // СП. 1831. № 241–243; Письма о русской литературе. Письмо I (к В. А. Ушакову, в Москву) // Сын Отечества и Северный архив. 1833. № 1. С. 45–51; Письмо с дороги: ни о чем: (К доброму моему доктору Игн[атию] Як[овлевичу] Яроц[кому]) // СП. 1839. № 142; Tutti frutti: (Письмо Ф. Б. к Н. И. Гречу, за границу) // СП. 1843. № 132–134, 150, 151; Письмо к старым боевым товарищам // СП. 1851. № 282.

Вернуться

3

См.: Рылеев. Материалы для истории литературы // Русская старина. 1871. № 1. С. 64–113; Войнаровский, поэма в двух частях. Сочинение К. Ф. Рылеева // Там же. № 4. С. 485–524; «Насильный брак», рыцарская баллада 1845 г. [Е. П. Ростопчиной] // Там же. 1872. № 2. С. 296–299; Записка императора Николая Павловича барону Вревскому 1854 г. // Там же. 1872. № 11. С. 605–606; Персия и персияне. Донесение А. С. Грибоедова. 1827 г. // Там же. 1873. № 6. С. 799–814; [Записка графа Н. И. Панина о воспитании великого князя Павла Петровича. 1760 г.] // Там же. 1882. Т. 11. С. 315–320.

Вернуться

4

Из архива Ф. В. Булгарина / Сообщил Н. Пиксанов // Русская старина. 1903. № 12. С. 601–609; 1905. № 4. С. 204–215.

Вернуться

5

Из архива Ф. В. Булгарина (Письма к нему разных лиц) // Русская старина. 1901. № 2. С. 383–408.

Вернуться

6

Подробнее о библиотеке Булгарина и ее судьбе см.: Воробьева Н. П. О круге чтения Булгарина // Чтение в дореволюционной России. М., 1995. Вып. 2. С. 79–90.

Вернуться

7

См.: Генс Ю. Б. Заметки библиофила // Книга: исследования и материалы. М., 1990. Сб. 60. С. 225.

Вернуться

8

См.: http://russianestonia.eu/index.php?title=Булгарин_Вячеслав_Болеславович

Вернуться

9

Салупере М. Ф. В. Булгарин в Лифляндии и Эстляндии // Русские в Эстонии на пороге XXI века: прошлое, настоящее, будущее. Таллинн, 2000. С. 157.

Вернуться

10

Письмо от 13 ноября 1996 г. № 10/А-5524.

Вернуться

11

Тынянов Ю. Н. Литературный факт // Тынянов Ю. Н. Литературная эволюция: Избранные труды. М., 2002. С. 181.

Вернуться

12

С. 119 настоящего издания. В дальнейшем ссылки на него даются в тексте в скобках.

Вернуться

13

См.: Греч Н. И. Учебная книга российской словесности, или Избранные места из русских сочинений и переводов в стихах и прозе. СПб., 1819. Ч. 1. С. 52–195.

Вернуться

14

См.: Булгарин Ф. Письмо к А. Ф. Воейкову // Вестник Европы. 1821. № 7/8. С. 206–225.

Вернуться

15

См. об этом: Степанов Н. Л. Дружеское письмо начала XIX века [1926] // «Младоформалисты»: Русская проза / Сост. Я. Левченко. СПб., 2007. С. 32–53; Тодд III У. М. Дружеское письмо как литературный жанр в пушкинскую эпоху / Пер. с англ. И. Ю. Куберского. СПб., 1994. С. 11–12.

Вернуться

16

«Это господин Булгарин, редактор “Северного архива” и “Литературных листков”, и т. д.» (фр.).

Вернуться

17

и т. д. (лат.).

Вернуться

18

Мильчина В. А. Французский язык и критика перевода в статьях Булгарина из «Северной пчелы»: «словарная стратегия» // Ф. В. Булгарин – писатель, журналист, театральный критик: сб. статей. М., 2019. С. 167.

Вернуться

19

См. о подобной риторической стратегии Булгарина в нашей работе: Акимова Н. Н. От Сократа к Тациту: античность в «Воспоминаниях» Ф. В. Булгарина // Акимова Н. Н. Литератор Фаддей Булгарин: творчество, репутация, культурный миф. СПб., 2022. С. 447–470.

Вернуться

20

Булгарин цитирует последнюю фразу фрагмента сочинения Тацита «О жизни и характере Юлия Агриколы», которая завершает размышление о преследовании писателей и запрете книг: «…нескончаемые преследования отняли у нас возможность общаться, высказывать свои мысли и слушать других. И вместе с голосом мы бы утратили также самую память, если бы забывать было столько же в нашей власти, как безмолвствовать» (пер. А. С. Бобовича).

Вернуться

21

Сохранилось более двухсот писем Булгарина к Усову.

Вернуться

22

Усов П. С. Ф. В. Булгарин в последнее десятилетие его жизни (1850–1859 гг.) // Исторический вестник. 1883. № 8. С. 288.

Вернуться

23

Булгарин Ф. Ливонские письма. II (К Николаю Ивановичу Гречу) // СП. 1846. № 151. 9 июля.

Вернуться

24

Гинзбург Л. Я. О психологической прозе. Л., 1977. С. 44.

Вернуться

25

Комментарий Н. О. Лернера к процитированному письму (Русская старина. 1909. № 11. С. 357).

Вернуться

26

Греч Н. И. Учебная книга российской словесности… Т. 1. С. 56.

Вернуться

27

См.: Греч Н. И. Записки о моей жизни. М.; Л., 1930. С. 649.

Вернуться

28

Гинзбург Л. Я. Указ. соч. С. 20.

Вернуться

29

Переписка Н. И. Греча и Ф. В. Булгарина. С. 369.

Вернуться

30

Там же. С. 476.

Вернуться

31

См. об этом: Акимова Н. Н. Дружеская переписка в зеркале эпохи // Научные труды Санкт-Петербургской академии художеств. СПб., 2022. Вып. 63. С. 79–99.

Вернуться

32

понимаешь? (нем.).

Вернуться

33

См. примеч. 16.

Вернуться

34

и т. д. (лат.).

Вернуться

35

Каратыгин П. А. Записки. Л., 1929. Ч. 1. С. 309. См. об этой пословице, в том числе у Булгарина: Кошелев А. В. «Варвара мне тетка, а правда сестра»: стернианская пословица в русской литературе // Литературный факт. 2016. № 1/2. С. 237–244.

Вернуться

36

В. И. Даль приводит следующий вариант: «С твоим умом только в горохе сидеть пугалом» (Даль В. И. Толковый словарь живого великорусского языка. М., 1989. Т. 1. С. 382).

Вернуться

37

Вяземский П. А. Полн. собр. соч.: В 12 т. СПб., 1878. Т. 1. С. XXXV. Поясняя это свойство, «которое можно назвать погрешностью, а можно назвать его и избытком», Вяземский склонялся к последнему (Там же. С. LVII). Ср. также упоминание Булгарина в контексте размышлений Вяземского о «залихватском» начале в критике (Там же. С. XLIV) и признание самого Булгарина, что свои статьи он пишет «сплеча», «прямо набело» (с. 141).

Вернуться

38

Степанов Н. Л. Указ. соч. С. 39.

Вернуться

39

Дмитриева Е. Е. Эпистолярный жанр в творчестве А. С. Пушкина: Автореф. дисс. … канд. филол. наук. М., 1986. С. 7.

Вернуться

40

Паперно И. А. О двуязычной переписке пушкинской поры // Ученые записки Тартуского государственного университета. 1975. Вып. 358. С. 110.

Вернуться

41

Степанов Н. Л. Указ. соч. С. 51.

Вернуться

42

Гинзбург Л. Я. Указ. соч. С. 118.

Вернуться

43

См.: Грибоедов А. С. Полное собрание сочинений. СПб., 2006. Т. 3; Переписка Н. И. Греча и Ф. В. Булгарина // Рейтблат А. И. Фаддей Венедиктович Булгарин: идеолог, журналист, консультант секретной полиции: статьи и материалы. М., 2016. С. 327–484.

Вернуться

44

Воинские обычаи древних норманнов // СА. 1826. № 19/20. С. 261–274; № 21/22. С. 60–71. Подп.: С фр. К – ч. (Пер. с фр. из: Depping G.-B. Histoire des expéditions maritimes des Normands, et de leur établissement en France au dixième siècle. Paris, 1826. T. 1–2); Повести древних лет, яже содеяшася в Великом Новегороде. О посаднике Добрыне (Из древней рукописи) // Там же. 1827. № 6. С. 196–200. Без подп.

Вернуться

45

Кеппен П. И. Список русским памятникам, служащим к составлению истории художеств и отечественной палеографии, собранным и объясненным Петром Кеппеном / Напечатан иждивением его сиятельства графа Федора Андреевича Толстова. М., 1822.

Вернуться

46

См.: Описание славянских древностей в Сирмии (Из писем П. И. Кеппена к К. Ф. Калайдовичу) // СА. 1823. № 1. С. 18–33. Сирмия – равнинный регион между реками Дунай и Сава; сейчас находится на территории Сербии и Хорватии.

Вернуться

47

Калайдович имеет в виду следующие слова Булгарина в его «Объявлении» об издании СА с 1822 г.: «…издатель предлагает особам, сообщающим статьи в журнал его, безденежно отпечатывать в распоряжение их до двухсот экземпляров сих статей в особенности» (Сын Отечества. 1821. № 43. С. 143).

Вернуться

48

Имеется в виду упомянутая в примеч. 3 статья «Описание славянских древностей в Сирмии».

Вернуться

49

Эпиграф к СА гласил: Nihil agere quod non prosit. Peaedrus. Fab. XVII, что в переводе с латыни означает: «Трудись лишь с пользой. [Перевод М. Л. Гаспарова]. Федр. Басня XVII». Цитата из басни Федра «Деревья под покровительством богов», причем Булгарин не указал, что это номер басни в третьей книге его басен.

Вернуться

50

См.: Калайдович К. Библиографическое известие о Евангелии учительном, напечатанном в Заблудовье 1569 года первыми московскими типографщиками // СА. 1823. № 4. С. 318–326.

Вернуться

51

Книга «Апостол» была напечатана в Москве в 1563–1564 гг. Иваном Федоровым и Петром Мстиславцем.

Вернуться

52

Калайдович готовил к печати «Краткую записку князя Семена Ивановича Хари-Шаховского о современных происшествиях и собственной службе, с 1601 по 1650 год», но не опубликовал ее. «Домашние записки князя Семена Шаховского» без указания на публикатора были напечатаны в 1830 г. в «Московском вестнике» (Ч. 5. С. 61–73).

Вернуться

53

См.: Слово о полку Игоревом: историческая поэма, писанная в начале 13 в. на славенском языке прозою и с оной преложенная стихами древнейшего русского размера, с присовокуплением другого буквального преложения, с историческими и критическими примечаниями, критическим же рассуждением и родословной / [Перевод и комментарии Н. Ф. Грамматина]. М., 1823.

Вернуться

54

Краледворская рукопись – фальсификат, изготовленный чешскими литераторами В. Г. Ганкой и Й. Линдой и «найденный» в 1817 г., подложность которого была доказана в последней трети XIX в.

Вернуться

55

Речь идет о статье Калайдовича «Библиографическое известие о Евангелии учительном…», см. примеч. 7.

Вернуться

56

Имеются в виду подразделения Министерства духовных дел и народного просвещения.

Вернуться

57

Археолог и фольклорист З. Доленга-Ходаковский в 1819 г. приехал в Петербург и выдвинул идею обследования древних городищ, см.: Долуга-Ходаковский З. Я. Проект ученого путешествия по России, для объяснения древней славянской истории // Сын Отечества. 1820. Ч. 63–64. Он написал министру духовных дел и народного просвещения А. И. Голицыну два письма-прошения – 29 июня и 9 декабря 1819 г. В первом, как отмечалось в протоколе обсуждения их в Главном правлении училищ (20 января 1820 г.), Ходаковский «изъяснял, что он предпринял сделать историческую развязку, в какое время славянские племена везде и во всех отношениях сохраняли единообразие или, по крайней мере, разрешить вопрос, не было ли между ними такого единообразия до принятия нами христианского вероисповедания. Кроме сходства слов, собранных в словарях, которыми обыкновенно доказывается общее происхождение наше от язычествовавших славян и которые, однако ж, впоследствии различным образом в различных местах перепорчены, есть, по мнению Ходаковского, доказательства гораздо важнейшие и любопытнейшие, каковы, например, так названные городища, встречающиеся от реки Камы на запад до Эльбы и от Северной Двины до гор Балканских и Адриатического моря в таком числе, что оных почитать можно столько же, сколько было населенных славянами квадратных миль. Для наблюдения подобных предметов, служащих к объяснению существовавшего между всеми славянскими племенами единообразия, он путешествовал пять лет по всему пространству земель, обитаемых славянами, собирая всюду нужные для своей цели сведения» (РНБ. Ф. 558. Оп. 4. № 4. Л. 1 об. – 2). В этом же письме он критиковал карту расселения славян, помещенную в 9-м томе «Истории государства Российского» Н. М. Карамзина. Против Карамзина он выступал и в печати, см.: Ходаковский З. Разыскания касательно русской истории // Вестник Европы. 1819. № 20. С. 275–301. Несмотря на это Карамзин относился к Ходаковскому вполне лояльно. 29 декабря 1819 г. он писал И. И. Дмитриеву: «За поляка, который думал бранить меня в “Вестнике Европы”, я вчера (между нами) ходатайствовал у к[нязя] А. Н. Голицына: бедный мой критик не имеет ни гроша» (Письма Н. М. Карамзина к И. И. Дмитриеву. СПб., 1866. С. 278). Главное правление училищ на заседании 29 января 1820 г. постановило: «Просить г. Карамзина о сообщении мнения его по предмету, коим занимается Ходаковский, признает ли догадки его и заключения довольно основательными для предприятия тех изысканий, кои он предполагает. От Ходаковского же истребовать обстоятельнейшего плана, каким образом думает он произвесть в действо ныне свое предприятие, какой путь возьмет для путешествия, чем будет заниматься в продолжении оного, сколько времени могут разъезды его продолжаться и какого именно пособия испрашивает себе от правительства» (РНБ. Ф. 558. Оп. 4. № 4. Л. 2 об.). Голицын 22 февраля 1820 г. переслал Карамзину на рассмотрение два письма Ходаковского с просьбой о пособии, а не проект. На следующий день Карамзин отвечал: «Не говоря о его догадках и заключениях, опровергающих Нестора и меня смиренного, я думаю, что он окажет немалую услугу любителям нашей истории, если, осмотрев на месте ее памятники, в особенности городища, издаст их верное описание, вместе с Лексиконом славянских урочищ <…>» (цит. по: Францов В. А. Польское славяноведение конца XVIII и первой четверти XIX ст. Прага, 1906. С. CXVIII). После этого Ходаковскому было предложено подготовить план путешествия, который он представил Голицыну 18 марта. На этот план последовал в апреле одобрительный отзыв Главного правления училищ, написанный академиком Н. И. Фуссом, и 4 июля 1820 г. проект путешествия был утвержден Александром I. Путешествие должно было продлиться насколько лет. На год было ассигновано 3000 руб., с тем, что после первого года Ходаковский пришлет отчет, на основе которого будет решено, продолжать ли отпускать деньги. В путь Ходаковский отправился в августе 1820 г. Во время пребывания в Москве он обсуждал с Калайдовичем свои идеи, и Калайдович выразил сомнения, которые потом высказал в книге «Письма К. Калайдовича к А. Ф. Малиновскому об археологических исследованиях в Рязанской губернии, с рисунками найденных там в 1822 году древностей» (М., 1823). Это очень обидело Доленгу-Ходаковского. В марте 1821 г. он (согласно условиям) прислал предварительный отчет о путешествии, но на этот раз Фусс дал менее благоприятный отзыв. В письме Голицыну от 23 декабря 1822 г. Карамзин согласился с Фуссом, после чего в марте 1823 г. отпуск денег Ходаковскому был прекращен. В эти годы несколько его статей было помещено в СА («Письмо к издателю “Северного архива”» (1822. № 12. С. 465–471); «Известие о Гуляй-городе» (1823. № 4. С. 367–371); «Опыты изъяснения слова Князь, Ksiądz» (1824. № 11. С. 219–249) и др.).

Вернуться

58

См.: Калайдович К. О древних русских медалях // СА. 1823. № 3. С. 240–242; Он же. О портрете царя Феодора // Там же. С. 243–245.

Вернуться

59

Письма эти Калайдович не опубликовал. Они были напечатаны позднее: Акты, собранные в библиотеках и архивах Российской империи Археографическою экспедициею Императорской Академии наук. СПб., 1836. Т. 4. С. 75–87.

Вернуться

60

Имеется в виду Н. П. Румянцев.

Вернуться

61

См. книгу «Письма К. Калайдовича к А. Ф. Малиновскому об археологических исследованиях…», упомянутую в примеч. 14.

Вернуться

62

Речь идет о приложенном к указанному номеру листе с названием «Криптографическая надпись, изображенная на колоколе, находящемся в Савине Сторожевском Звенигородском монастыре» и неподписанной заметке Булгарина о надписи (с. 106–107) с сообщением, что надпись предоставлена для публикации палеографом и нумизматом Александром Ивановичем Ермолаевым (1780–1828).

Вернуться

63

Отклик на приложенный к номеру литографированный лист «Почерки знаменитых и известных особ» (список источников приведен на с. 104–105).

Вернуться

64

Окончание предложения в копии отсутствует.

Вернуться

65

Отмечены ошибки в статье В. Берха «Известие о Евангелии, напечатанном в 1575 году в Вильне» (с. 101–107).

Вернуться

66

Калайдович исправляет текст «Выписки из Псковской летописи (1473 года)» (с. 259–264).

Вернуться

67

Отмечена ошибка в предисловии П. А. Цеплина (подписанном Пр. Ц.) к публикации договора 1430 г. великого князя тверского Бориса Александровича с великим князем литовским Витовтом (с. 6).

Вернуться

68

У маршала Шавельского повета Антония Жуковского были сестры Варвара (вышедшая замуж за литовского подконюшего Павла Булгарина) и Екатерина (вышедшая замуж за подполковника Антония Парчевского). После смерти Жуковского, дети которого к тому времени умерли, по Литовскому статуту (своду законов, действовавших тогда в Великом княжестве Литовском) унаследовать должны были его сестры. Однако вдова Жуковского, вышедшая замуж за камер-юнкера графа Станислава Тышкевича, не отдавала имение. Поэтому в 1815 г. начался процесс, который затянулся надолго. Из-за него Булгарин приезжал на некоторое время в Петербург в 1816 г., вторично приехал в 1819 г. и на этот раз остался тут жить навсегда. Дело слушалось в Виленском суде в 1815 г., после апелляции перешло в Сенат, который рассматривал его в 1816 г. и вернул опять в Вильно. Вновь Сенат слушал это дело в 1822 г., потом оно перешло в Государственный совет, который вынес решение в пользу Булгариных и малолетнего Парчевского (его родители к тому времени умерли), которые должны были получить имения в Виленской и Могилевской губерниях. Император утвердил его 13 июня 1826 г. Однако исполнение решения на месте затягивалось, и Булгарины не могли получить свою долю. Павел Булгарин в 1829 г. умер, так и не получив наследство. В 1830 г. дело опять несколько раз слушалось в Сенате, а последний указ Сената по этому делу датирован январем 1831 г. (см. судебное дело (более 2000 листов), разысканное нами в фондах РГИА: Ф. 1347. Оп. 65. Ед. хр. 1070).

Вернуться

69

В Министерстве духовных дел и народного просвещения с начала 1823 г. обсуждался проект слияния «Журнала Департамента народного просвещения» и СА, согласно которому издаваемый Булгариным журнал должен был стать официальным и издаваться при министерстве, в задачу которого входили бы финансирование издания и его распространение. Он был одобрен в январе 1823 г. Главным правлением училищ, а потом и министром А. Н. Голицыным. 9 февраля 1823 г. Булгарин подал в министерство «Проект преобразования “Северного архива”», в котором детально описывались структура будущего журнала, права издателя, характер его цензурирования и финансирования. Он был уверен, что замысел вскоре будет реализован, однако обсуждение финансовой стороны издания надолго затянулось, а в мае 1824 г. поддерживавший проект Голицын был отправлен в отставку, и через несколько месяцев дело о преобразовании журнала было закрыто. Подробнее см.: Готовцева А. Г. «Мой “Архив” будет официальным журналом Министерства просвещения»: Об одном несостоявшемся журнальном проекте Ф. В. Булгарина // Вестник РГГУ. Сер.: Филологическте науки. Журналистика. Литературная критика. 2012. № 13. С. 43–56.

Вернуться

70

См.: Письма К. Калайдовича к А. Ф. Малиновскому об археологических исследованиях в Рязанской губернии, с рисунками найденных там в 1822 году древностей. М., 1823.

Вернуться

71

В конце 1822 г. Булгарин получил от И. Лелевеля рецензию на «Историю государства Российского» Карамзина и печатал ее в 1822–1824 гг. Подробнее см. в настоящем издании в переписке Булгарина с Лелевелем.

Вернуться

72

Имеются в виду Людмила и Николай Калайдович.

Вернуться

73

Обидевшийся Ходаковский написал большую статью, значительная часть которой посвящена полемике с Калайдовичем. Она была опубликована позднее, после смерти Ходаковского: Историческая система Ходаковского // Русский исторический сборник. М., 1838. Кн. 3. С. 3–109.

Вернуться

74

См.: Калайдович К. Ф. О древнем церковном языке славянском // Труды Общества любителей российской словесности. 1822. Ч. 2, кн. 4. С. 57–71; Капнист В. В. [Письмо A. A. Прокоповичу-Антонскому от 17 января 1823 г.] // Там же. 1823. Ч. 3, кн. 9. С. 337–339; Калайдович К. Ф. В ответ на замечания В. В. Капниста о древности языка русского перед славянским // Там же. С. 342–348.

Вернуться

75

Калайдович имеет в виду статью М. Т. Каченовского «Разыскания по поводу старинной золотой медали, недавно открытой» (Вестник Европы. 1822. № 4–6, 15) о некоем артефакте, найденном в Черниговской губернии, который он рассматривал как талисман, и свою статью «О древних русских медалях» (см. примеч. 15), в которой он (не называя Каченовского) выразил некоторое сомнение в подобной трактовке.

Вернуться

76

Имеется в виду А. А. Бестужев.

Вернуться

77

В Ржев с Н. П. Румянцевым Калайдович ездил летом 1822 г. Статью на эту тему он не опубликовал.

Вернуться

78

Булгарин употреблял слово «простите» в значении: «прощайте».

Вернуться

79

Окончание предложения в копии отсутствует.

Вернуться

80

Имеется в виду А. Ф. Малиновский.

Вернуться

81

В июне была опубликована статья Калайдовича «Азбука, составленная Василием Федоровичем Бурцовым» (СА. 1823. № 11. С. 314–327), а в июле подготовленная им публикация «Собственноручные письма Ломоносова и Сумарокова к историографу Миллеру» (Там же. 1823. № 14. С. 92–100). Первая статья начинается со следующих слов: «Написано по прочтении статьи, по сему предмету помещенной в № 6 “Северного архива” текущего года, где вместо азбуки Бурцова рассмотрена совершенно другая» (с. 314).

Вернуться

82

Окончание предложения в копии отсутствует.

Вернуться

83

То есть «Письма К. Калайдовича к А. Ф. Малиновскому…».

Вернуться

84

В том же месяце в СА (№ 10. С. 296–298) была помещена анонимная рецензия на книгу Калайдовича, где говорилось, что «она по всем отношениям заслуживает внимание любителя истории и место в каждой библиотеке» (с. 297).

Вернуться

85

См.: Древние грамоты / [Примеч. Ф. В. Булгарина] // СА. 1824. № 1. С. 14–18.

Вернуться

86

См.: Граф Коновницын // СА. 1822. № 18. С. 480–488; Московский купец Василий Алексеевич Плавильщиков, содержатель типографии, книжного магазина и библиотеки для чтения // Литературные листки. 1823. № 3. С. 37–39; Марина Мнишех, супруга Димитрия Самозванца // СА. 1824. № 1. С. 1–13; № 2. С. 59–73; № 20. С. 55–77; № 21/22. С. 111–137.

Вернуться

87

Имеется в виду существовавшее с 1804 г. при Московском университете Императорское общество истории и древностей Российских.

Вернуться

88

Речь идет о примечании Булгарина к присланному В. Б. Броневским тексту указа, опубликованного под названием «О лечительных водах, сысканных в Липецке».

Вернуться

89

См.: Туманский Ф. О. Собрание разных записок и сочинений, служащих к доставлению полного сведения о жизни и деяниях государя императора Петра Великого. СПб., 1788. Ч. 9.

Вернуться

90

В этом году Калайдович поместил в журнале Булгарина только один текст: Записка о выезде в Россию правнуков Андрея Михайловича Курбского // СА. 1824. № 19. С. 1–6.

Вернуться

91

Имеется в виду собиратель рукописей XI–XVII вв. и старопечатных книг Ф. А. Толстой.

Вернуться

92

А. Ф. Малиновский в течение длительного времени собирал материалы по истории театра в Москве, в его архивном фонде в РГАДА (Ф. 139) сохранились многочисленные выписки и копии документов по данной теме. Обобщающий труд он не написал, но опубликовал несколько статей: Записки, принадлежащие к истории российского театра // Собрание некоторых театральных сочинений с успехом представленных на Московском публичном театре. М., 1790. Ч. 2. С. 1–24; О российском театре // Русский вестник. 1808. № 1. С. 109–124 (расширенный вариант предыдущей). Последнюю Булгарин перепечатал в своем журнале: Историческое известие о российском театре (Из исторических записок А. М.) // СА. 1822. № 21. С. 179–190. Возможно, в письме имеется в виду «Записка о возникновении и развитии театрального искусства в Москве со времени Алексея Михайловича по 19 век» (РГАДА. Ф. 139. Д. 260), см. ее публикацию: Старикова Л. М. «Записка о возникновении и развитии театрального искусства в Москве со времени Алексея Михайловича по 19 век» А. Ф. Малиновского // Памятники культуры. Новые открытия: Письменность. Искусство. Археология. 1993 год. М., 1994. С. 51–64.

Вернуться

93

См.: Калайдович К. Ф. Иоанн, ексарх болгарский: исследование, объясняющее историю словенскаго языка и литературы IX и X столетий. М., 1824. В анонимном (возможно, булгаринском) отклике на книгу в журнале «Сын Отечества» книга была названа «важным, драгоценным сочинением», которое «займет первое место в числе книг исторических и филологических, вышедших у нас в течение нынешнего года» (1824. № 46. С. 266).

Вернуться

94

Летопись Несторова по древнейшему списку мниха Лаврентия / Издание проф. Тимковского. М., 1824.

Вернуться

95

Присланная Калайдовичем статья появилась в булгаринском журнале в следующем месяце: Записка о выезде в Россию правнуков Андрея Михайловича Курбского // СА. 1824. № 19. С. 1–6.

Вернуться

96

А. О. Корнилович дал для отдела статистики в СА большую статью «Известия об успехах промышленности в России, и в особенности при дворе Алексея Михайловича» (1823. № 1. С. 37–64).

Вернуться

97

Речь идет о «Собрании государственных грамот и договоров», издававшемся на средства графа Н. Н. Румянцева с 1813 г., см. ссылку на этот источник в указанной статье Корниловича (Там же. С. 57).

Вернуться

98

На записке адрес: «Его высокоблагородию Александру Осиповичу Корниловичу, г. штабс-капитану в Главный штаб Его Величества».

Вернуться

99

Письмо написано не ранее середины 1823 г., когда в СА был опубликован упоминаемый в тексте письма перевод Корниловича, и не позднее 1825 г., так как 14 декабря 1825 г. Корнилович был арестован. Скорее всего, его следует датировать февралем или мартом 1825 г., поскольку Корнилович, регулярно печатавший свои статьи и переводы в СА, после вышедшего в марте № 5 в журнале Булгарина не печатался.

Вернуться

100

См.: Бутурлин Д. П. Отрывок из второй части Военной истории походов россиян в XVIII столетии / [Пер. А. О. Корниловича] // Сын Отечества. 1823. № 27. С. 3–19; № 28. С. 53–69; № 29. С. 101–108.

Вернуться

101

Скорее всего, имеется в виду петербургский обер-полицмейстер И. В. Гладков. Н. И. Греч упоминает его, наряду с Магницким и др., среди ревностных сторонников религиозного благочестия (Греч. С. 384–385).

Вернуться

102

Корнилович по вероисповеданию был католиком, во время следствия по делу декабристов он показал, что бывал у причастия и исповеди ежегодно (Восстание декабристов: документы. М., 1969. Т. 12. С. 338).

Вернуться

103

Н. И. Греч в своих воспоминаниях, характеризуя Булгарина начала 1820-х гг. как умного и любезного человека, «способного к дружбе и искавшего дружбы людей порядочных», в то же время отмечал, что «он не пренебрегал знакомством и милостью людей знатных и особенно сильных. Умел он сойтись и с гнусным Магницким, и с сумасбродным Руничем, и с глупым Кавелиным, познакомился с лицами, окружавшими Аракчеева, пролез и к нему самому» (Греч. С. 667–668).

Вернуться

104

Вставка В. Е. Якушкина.

Вернуться

105

По мнению Н. И. Греча, у Корниловича «была страсть знакомиться и бывать в знатных домах, в кругу блистательной аристократии, у графини Лаваль, у Лебцельтерна (австрийского посланника) и пр.» (Греч. С. 509–510).

Вернуться

106

Вставка В. Е. Якушкина.

Вернуться

107

В письме к брату Михаилу от 4 января 1832 г. Корнилович писал: «Если будешь в Петербурге, постарайся познакомиться с Семеном Никол[аевичем] Корсаковым. Из всех наших ученых (я почти всех их знал), говорю решительно, он имеет самые основательные сведения в русской статистике и за пояс заткнет всех Германов и Арсеньевых с братиею. <…> Я с ним некогда жил очень хорошо и надеюсь, что, невзирая на мое несчастие, звание моего брата доставит тебе радушный прием в его доме» (Корнилович А. О. Сочинения и письма. М.; Л., 1957. С. 307).

Вернуться

108

Во время следствия по делу декабристов слова из письма Булгарина («тайно буду любить тебя») вызвали подозрение в причастности Булгарина к тайному обществу. 29 декабря 1825 г. Корнилович дал показания: «Я рассорился с Булгариным, он и говорит в своей записке, что явно мы будем в ссоре, но он не перестанет любить меня» (Восстание декабристов: документы. Т. 12. С. 328).

Вернуться

109

Имеется в виду Министерство духовных дел и народного просвещения.

Вернуться

110

господствующие (фр.).

Вернуться

111

Карамзин был высокого мнения об античных историках. Он писал: «Доселе древние служат нам образцами. Никто не превзошел Ливия в красоте повествования, Тацита в силе: вот главное!» (Карамзин Н. М. История государства Российского. М., 1989. Т. 1. С. 19). При этом он, правда, отмечал их слабые стороны: «Не будем суеверны в нашем высоком понятии о дееписаниях древности. Если исключить из бессмертного творения Фукидидова вымышленные речи, что останется? голый рассказ о междоусобии греческих городов: толпы злодействуют, режутся за честь Афин или Спарты как у нас за честь Мономахова или Олегова Дому. Не много разности, если забудем, что сии полу-тигры изъяснялись языком Гомера, имели Софокловы трагедии и статуи Фидиасовы. Глубокомысленный живописец Тацит всегда ли представляет нам великое, разительное? С умилением смотрим на Агриппину, несущую пепел Германика; с жалостию на рассеянные в лесу кости и доспехи легиона Варова; с ужасом на кровавый пир неистовых римлян, освещаемых пламенем Капитолия; с омерзением на чудовище тиранства, пожирающее остатки республиканских добродетелей в столице мира: но скучные тяжбы городов о праве иметь жреца в том или другом храме и сухой некролог римских чиновников занимают много листов в Таците» (Там же. С. 16).

Вернуться

112

Товарищество шубравцев (1816–1822; шубравец по-польски – плут, пройдоха) – объединение преподавателей Виленского университета, регулярно собиравшихся и в шутовской форме высмеивавших пороки польской шляхты (пьянство, увлечение картами, сутяжничество, суеверия и т. п.). Органом его была сатирическая газета «Wiadomośći brukowe» («Уличные известия»). О шубравцах см.: Бархатцев С. Из истории Виленского учебного округа // Русский архив. 1874. № 5. С. 1177–1189; Skwarczyński Z. Kazimierz Kontrym; Towarzystwo Szubrawców: dwa studia. Łódź; Wrocław, 1961. Об участии Булгарина в обществе, в которое он был принят в 1819 г., см.: Skwarczyński Z. Tadeusz Bułharyn a wileńskie Towarzystwo Szubrawców. Łódź, 1963.

Вернуться

113

Рецензия Лелевеля печаталась с конца 1822 г. по 1824 г.: Лелевель И. Рассмотрение «Истории государства Российского» г. Карамзина / Пер. с польск. // СА. 1822. № 23. С. 402–434; 1823. № 19. С. 52–80; № 20. С. 147–160; № 22. С. 287–297; 1824. № 1. С. 41–57; № 2. С. 91–103; № 3. С. 163–172; № 15. С. 132–143; № 16. С. 187–195; № 19. С. 47–53.

Вернуться

114

Булгарин писал тогда повесть «Освобождение Трембовли: историческое происшествие XVII ст.» (Полярная звезда <…> на 1823 год. СПб., 1823. С. 57–80) и исторический очерк «Марина Мнишех, супруга Димитрия Самозванца» (СА. 1824. № 1. С. 1–13; № 2. С. 59–73; № 20. С. 55–77; № 21/22. С. 111–137). В повести речь шла о вошедшем в Польше в легенду подвиге Анны Дороты Хшановской, жены командира небольшого гарнизона крепости в Трембовле капитана Хшановского, в 1675 г., во время Турецко-польской войны. В трудный момент, когда в крепости возникла нехватка продовольствия и воды и муж решил сдать крепость, она пригрозила покончить с собой, если он сделает это. Решимость Хшановской подняла боевой дух поляков, и они продолжали сражаться. В результате турки прекратили осаду. Булгарин так и не выяснил настоящее имя Хшановской, и в повести она фигурирует как Элеонора.

Вернуться

115

Речь идет о начале публикации рецензии Лелевеля в № 23 СА за 1822 г. Она предварялась обширным предисловием «К читателям от издателя Северного архива». Булгарин писал: «Знаменитому писателю должно быть приятно иметь критиком известного ученостию мужа. Слава Корнеля не только не затмилась от строгого суда Волтерова, но, напротив того, под защитою разборчивого мнения сделалась неприкосновенною для критиков недозрелых. Каждый отличный писатель, без сомнения, должен желать себе основательного критика, но признаюсь, что прискорбно и огорчительно видеть достойного и заслуженного литератора, обременяемого пристрастными суждениями людей, старающихся помрачить блеск его творений. Давно ожидали, чтоб истинные ученые и знатоки исторических наук занялись рассмотрением трудов Н. М. Карамзина. Ныне г. Лелевель предпринял сей подвиг и, по благосклонности своей к издаваемому нами журналу, избрал оный для помещения своего разбора на все доныне вышедшие томы Российской Истории. Мы будем помещать сей разбор в “Северном архиве” на 1823 год. – Польская словесность и отличные в оной писатели весьма мало известны российской публике; по сей причине и поставляем мы себе долгом познакомить наших читателей с г. Лелевелем и с учеными его трудами. Г. Лелевель бесспорно принадлежит к числу отличнейших историков в Европе и столько же приносит чести своему отечеству, сколько сам уважаем своими согражданами. Он родился в Варшаве около 1785 года и начал упражняться в науках под руководством покойного Фаддея Чацкого, мужа истинно ученого, великодушного покровителя наук и любителей оных. Г. Лелевель был в продолжение некоторого времени учителем истории в устроенной Чацким Кременецкой гимназии, а оттуда вызван Виленским университетом для преподавания там сей науки, вместо умершего профессора Гусаревского. Прожив несколько лет в Вильне, он снискал себе отличную славу многими весьма основательными историческими сочинениями и пробрел любовь и почтение своих слушателей благородным образом мыслей и ясностию в преподавании истории. В 1808 году, к общему сожалению, оставил он Вильну и переселился в Варшаву, где ему предложили звание профессора в новозаведенном университете и место при публичной библиотеке. Когда объявлен был конкурс для занятия кафедры истории при Виленском университете, то г. Лелевель, побуждаемый настояниями своих друзей, желавших прибресть его снова для литовского юношества, написал диссертацию, которая удостоилась одобрения университетской конференции. В прошлом 1821 году он возвратился в Вильну, где под благотворною эгидою великодушного Монарха Российского науки процветают более, нежели в других местах бывшей Польши. Г. Лелевель принят был жителями и студентами с восторгом, и первая его лекция представила в точности Академию афинскую». После подробного описания триумфа Лелевеля на первой своей лекции в Виленском университете, которое, по-видимому, было написано О. И. Сенковским, находившимся тогда в Вильне, шло перечисление выпущенных им книг и следующее заверение Булгарина: «Мы можем ручаться читателям нашим в том, что сочинения г. Лелевеля в общем мнении признаются исполненными основательной и здравой критики и что скромность, печать истинного таланта, отличающая г. Лелевеля в общественной жизни, украшает равномерно и его творения, и тем самым возвышает их достоинство. <…> Многие из сих сочинений переведены на немецкий и на латинский языки и заслужили похвалы в ученых ведомостях и литературных журналах в Германии и Англии» (СА. 1822. № 23. С. 402–405, 407).

Вернуться

116

и др. (лат.).

Вернуться

117

О реакции на публикацию рецензии см.: Galster В. О Lelewelowskiej krytyce «Historii» Karamzina // Galster В. Paralele romantyczne. Warszawa, 1987. S. 24–48; Козлов В. П. «История государства Российского» Н. М. Карамзина в оценках современников. М., 1989. С. 105–109, 112–113.

Вернуться

118

См.: Геерен А. Г. Взгляд на «Историю государства Российского» Н. М. Карамзина // СА. 1822. № 24. С. 486–506. Переводчиком, который в публикации не указан, был Н. И. Тургенев. В записке, посланной Булгарину 7 декабря 1822 г., он протестовал против намерения Булгарина сопроводить рецензию Геерена своими замечаниями, см.: Дневники и письма Н. И. Тургенева. Пг., 1921. Т. 3. С. 398.

Вернуться

119

См.: Московский уроженец А. М. Замечания одного из сотрудников Северного Архива на статью, помещенную в № 24 сего журнала на 1822 год под заглавием «Взгляд на Историю государства Российского, г. Карамзина (из Геттингенских ученых ведомостей)» // СА. 1823. № 1. С. 91–100.

Вернуться

120

Имеются в виду Вольное общество любителей российской словесности и Общество любителей словесности, наук и художеств, членом которых был Булгарин.

Вернуться

121

Письма О. И. Сенковского к Лелевелю были опубликованы в варшавской газете «Эхо» (Echo. 1878. № 41–72).

Вернуться

122

О. И. Сенковский путешествовал по Египту в 1820–1821 гг.

Вернуться

123

Рецензию Лелевеля переводил Булгарин при участии Сенковского.

Вернуться

124

См.: Ходаковский З. Разыскания касательно русской истории // Вестник Европы. 1819. № 20. С. 275–301. Ходаковский предъявлял Карамзину упреки в некритическом использовании иностранных источников, осовременивании прошлого, стремлении осюжетить и олитературить повествование в ущерб исторической точности.

Вернуться

125

Этот том вышел в следующем году: Karamzin N. M. Histoire de l’empire de Russie / Traduite par m. St.-Thomas. Paris, 1823. T. 9.

Вернуться

126

Речь идет о первом издании «Истории государства Российского» (8 т. СПб., 1816–1817), которое поступило в продажу в 1818 г. 9-й том вышел из печати в 1821 г., и, видимо, Лелевель его еще не получил или не успел прочесть.

Вернуться

127

Католическая пасха в 1823 г. приходилась на 30 марта. После этого письма Булгарин в примечании к одной из публикаций сообщил читателям следующее: «…издатель извещает читателей, что критический разбор Истории Государства Российского г. Карамзина непременно будет продолжаться и в сем году. По различным обстоятельствам, более по причине отдаленного местопребывания г. Лелевеля, которое затрудняет корреспонденцию, разбор сей не может быть напечатан в Северном Архиве прежде февраля или марта месяца текущего года» (СА. 1823. № 2. С. 197).

Вернуться

128

См.: Karamsin N. M. Histoire de L’Empire de Russie / Traduite Mm. St.-Thomas et Jauffret. Paris, 1819–1820. 8 vol.

Вернуться

129

Имеется в виду Казимир Контрым.

Вернуться

130

См.: Linde S. B. Słownik języka polskiego. Warszawa, 1807–1814. 6 t.

Вернуться

131

В объявлении об издании СА в 1823 г. Булгарин назвал Лелевеля среди авторов, предоставивших свои рукописи для публикации в этом году (СА. 1822. № 19. С. 81).

Вернуться

132

Ф. Н. Глинка состоял председателем Вольного общества любителей российской словесности с 1819 г. См.: Базанов В. С. Ученая республика. М.; Л., 1964. С. 118.

Вернуться

133

Лелевель был избран почетным членом Вольного общества любителей российской словесности 18 декабря 1822 г. См.: Базанов В. Указ. соч. С. 447.

Вернуться

134

«Это письмо без числа, но очевидно, что оно написано между первым и третьим письмом. В первом Лелевель обещал выслать вторую честь критики, при настоящем же посылает, в третьем же делает уже дополнения к высланной статье. Притом оно писано вскоре по выходе в свет декабрьской книжки 1822 года “Сев[ерного] архива”, в которой помещена биография Лелевеля, которую он пополняет и исправляет в настоящем письме. Кроме того, оно пролежало у автора почти месяц, вследствие получения письма Сенковского от 3 января 1823 г.» (Русская старина. 1872. № 8. С. 633. Примеч. С. Л. Пташицкого). Это значит, что письмо было послано в январе 1823 г.

Вернуться

135

См.: Zdobycze Bolesława Wielkiego // Tygodnik Wileński. 1816. № 27–34.

Вернуться

136

См.: O związkach królów polskich z niemcami i titule jich królewskim, do czasu podziału między synów Krzywoustego // Pamiętnik naukowy. Warszawa, 1819. T. 2. P. 178–187.

Вернуться

137

Имеются в виду Булгарин и Сенковский.

Вернуться

138

Имеется в виду предисловие к публикации рецензии Лелевеля: К читателям, от издателя Северного Архива // 1822. № 23. С. 402–407.

Вернуться

139

Конвикт – общежитие при учебных (преимущественно духовных католических) заведениях.

Вернуться

140

Благородная коллегия (лат.) – учебное заведение для дворян.

Вернуться

141

Пиары – католический орден, созданный в 1621 г. с целью обучения юношества. Название получил от школы, учрежденной основателем ордена, прозванной «Schola pia» («Набожная школа»).

Вернуться

142

См.: Badania starożytności we względzie geografji. Wilno; Warszawa, 1818.

Вернуться

143

Имеется в виду предисловие к публикации рецензии в № 23. Либо Лелевель ошибся, называя номер журнала, либо это ошибка публикатора.

Вернуться

144

См.: Uwagi nad Mateuszem herbu Cholewa polskim XII wieku dzieiopisem, a w sczególności nad pierwszą dzieiów iego xiegą. Warszawa; Wilno, 1811.

Вернуться

145

См.: Oświecenie i nauki w Polszczę aż do cżasu wprowadzenia do niej druku // Tygodnik Wileński. 1815. № 2–6; 1816. № 7–11; Jana Wincentego Bandtkie niektóre rozprawy w przedmiocie prawa polskiego // Ibid. 1816. № 14–17; Grobowy napis Bolesława Wielkiégo w Poznaniu // Ibid. 1816. № 18, 19; Zdobycze Bolesława Wielkiégo // Ibid. 1816. № 27–34; Winulska Sławiańszczyzna z Geografa Bawarskiego // Ibid. 1816. № 47–50.

Вернуться

146

Под № 7 в преамбуле значилась упомянутая в примеч. 34 книга.

Вернуться

147

См.: Odkrycia Karthagów i Greków na Oceanie Atlanckim. Warszawa, 1821.

Вернуться

148

В СА название книги Лелевеля переведено так: «Древняя история, от начала исторических времен до второй половины XVI столетия».

Вернуться

149

См.: Dzieje starożytne od początku czasów historycznych do drugiej połowy wieku szóstego ery chrześcijańskiej. Wilno, 1818.

Вернуться

150

См.: Waga T. Historia książąt i królów polskich krótko zebrana. Dla lepszego użytku powtórnie przejrzana i dodatkami pomnożona [przez Lelewela]. Wilno, 1818; Dodatek do Teodora Wagi Historyi książąt i królów polskich. Panowanie Stanisława Augusta. Warszawa, 1819.

Вернуться

151

См.: Geschichte des Russischen Reiches / Übersetzt von Fr. v. Hauenschild. Riga: Hartmann, 1820–1823. Bd. 1–3. Гауеншильд в 1822 г. был уволен от русской службы и после 3-го тома отказался от перевода последующих, которые переводили другие лица. Переведены в этом издании были не только основной текст, но и примечания.

Вернуться

152

См.: Richter W. M. Geschichte der Medicin in Russland. Moskwa, 1813–1817; рус. перевод: Рихтер В. М. История медицины в России: В 3 т. М., 1814–1820. В русском издании слова «прагматическая» нет.

Вернуться

153

Этот абзац из письма Лелевеля Булгарин вставил с небольшими изменениями в текст рецензии Лелевеля как примечание (СА. 1823. № 19. С. 73).

Вернуться

154

Эта статья, посланная в феврале (см. письмо № 6), была опубликована лишь в октябре и ноябре: Лелевель И. Рассмотрение Истории Государства Российского, соч. г. Карамзина: Статья 2 // СА. 1823. № 19. С. 52–80; № 20. С. 147–160; № 22. С. 287–297. В предваряющем публикацию примечании Булгарин писал, в частности: «Представляя читателям моим продолжение сей критики гораздо позже, нежели было обещано, я должен объяснить тому причины и объявить, что я виноват в промедлении без всякого умысла. Основываясь на письмах почтенного г. Лелевеля и на его обещании, известил я своих читателей о продолжении сей статьи, не предвидев, что разные занятия по службе и путешествие отвлекут почтенного сочинителя рецензии от скорого окончания предпринятого им труда. Ныне получил я от него обещание в том, что он непременно кончит оный, и твердо уверен, что почтенный Лелевель, столько же известный в Польше своими сведениями, как и нравственностию, не изменит своему слову и не подвергнет нареканию себя, издателя “Север[ного] архива” и своих соотчичей, ибо поступок гражданина всегда отсвечивается на его соотечественниках» (№ 19. С. 52–53). Однако на самом деле публикация перевода рецензии задержалась по той причине, что Булгарин в это время был занят участием в процессе своего родственника (см. примеч. 25 к переписке Булгарина с К. Ф. Калайдовичем).

Вернуться

155

Z. В. über die halbe Zeile «Jgor heiratete die Olga» macht er 65 Zeilen. (Schl[özer]. Нестор. 1 Th[eil]. Р. III). На это у Шлецера есть некоторое основание, и он приводит отталкивающие примеры, где справедливо подшучивает (III Theil. Р. 63–64): «Artig und beinahe rürend ist’s zu lesen, wie lebendig… darstelt… mahlt… und mahlt nicht blos, sondern moralisirt und polemist anch»[2128]. Шлецер требовал от посредственного и худого писателя, чтобы говорил в его вкусе безвкусно и запинаясь. Между тем живость, художественное перо, нравственный и политический характер необходимы хорошему писателю, хотя под неловким пером они и делаются обоюдоострым мечом в руках бешеного, который убивает правду.

Вернуться

156

Булгарин передал это место так: «Теперь, обращаясь к моему предмету, я должен утвердительно сказать, что почти все писатели привыкли сообщать древности цвет и краски своего времени. Самые отличные историки не избегнули сего недостатка; а более прочих подвергнулись оному те, которые слишком старались блеснуть красотою изложения и повествования. Холодные критики весьма заботятся, чтобы истина не потеряла своего цвета от блестящих выражений наподобие Тита Ливия, и даже знаменитый Шлецер крайне не любил в истории чувствительных порывов и живописных картин. Мы должны однако ж заметить, что живость изображения, при всех критических дарованиях Шлецера, тон его и образ изъяснения вовсе не исторические, и он всегда более склонен оскорбить историческое достоинство, нежели воздать оному должную похвалу. По нашему мнению, историк обязан напитаться духом древности, но он должен излагать давно минувшие события языком и формами современными: это одно из главнейших и притом труднейших обязанностей писателя. В отношении к Карамзину всякий беспристрастный читатель согласится со мною, что он заслуживает полную благодарность и похвалу, ибо, читая его Историю, невольно переносишься в протекшие века и, так сказать, дышишь воздухом древности» (№ 22. С. 289–290). Характерный пример «смягчения» текста Булгариным: «резкий (opryskliwy) Шлецер» превратился в «знаменитого Шлецера».

Вернуться

157

В журнале это место передано так: «…начала Российского и Польского государства не так изображены и не столь близки к истине, как нам кажется» (Там же. С. 295–296).

Вернуться

158

Профессор Виленского университета И. Н. Лобойко вспоминал, что «Лелевель [занимался] русскою палеографиею, сам гравировал и печатал facsimile образцы почерков» (Лобойко И. Н. Мои воспоминания. Мои записки. М., 2013. С. 163).

Вернуться

159

Здесь и далее о своей переписке с Сенковским Лелевель пишет в шубравском (шутовском) духе; под старым шубравцем он явно имеет в виду себя.

Вернуться

160

М. А. Троц (Трок) выпустил четырехтомный словарь, первые два тома которого представляли собой франко-немецко-польскую часть (1744–1747), третий – польско-франко-немецкую (1764), четвертый – немецко-польскую (1772): Troc M. A. Nouveau dictionnaire françois, allemand et polonois, enrichi de plusieurs exemples de l’histoire polonoise, des termes ordinaires des arts et des remarques de grammaire les plus nécessaires avec une liste alphabétique des poetes, et de meilleurs, livres polonois. 2 t. Leipzig, 1744–1747; Nowy dykcyjonarz, to jest mownik polsko-niemiecko-francuski z przydatkiem przysłów potocznych, przestróg gramatycznych, lekarskich, matematycznych, fortyfikacyjnych, żeglarskich, łowczych i inszym naukom przyzwoitych wyrazów. Lipsk, 1764; Vollständiges deutsches und polnisches Wörter-Buch, welches die gebräuchlichsten Wörter und Redens-Arten, auch vornehmsten Kunst- und Handwerks Wörter enthält. Zupełny niemiecki i polski mownik mający najwięcej zażywane słowa i zwykłe mówienia kształty, tudzież przed ni ej sze słowa w sztukach i rzemiosłach, jako ostatnia część polskiego mownika M. A. Trotza, wydany przez Stanisława Nałęcz Moszczeńskiego. Leipzig, 1772.

Вернуться

161

Имеется в виду письмо Сенковского от 13 января 1823 г. Он писал: «А вот что лехи, а не лахи, не славяне или шловаки, против этого я делаю заявление городу (аллюзия на латинское выражение Urbi et orbi (Городу и миру), т. е. Риму и всему миру, к общему сведению. – А. Р.), потому что есть еще на земле народ, который называется на своем языке лех, носит одежду без малейшего отличия от польской (1) (во фраках, сюртуках синего цвета с малиновым воротником), имеет основные черты характера, соответствующие польской шляхте, ногти, бородавки, шею (2) и т. д. Через несколько недель я пришлю вам небольшое сочинение, сейчас делаю словарь языка лехов (3), который легче всего составить из Троца и словаря Линде, из которого видно, что слова собственно польские, как пан, женщина, хам, кмет, мозг, кнут, жупан, кунтуш, сапоги, шапка, топор [pan, kobieta, cham, kmiot, mózg, bizun, żupan, kontusz, czyżmy, czapka, topór] и т. д. взяты из этого языка <…>» (Jabłonowski A. Orientalista Sękowski w korespondencyi z Lelewelem // Jabłonowski A. Pisma. Warszawa, 1913. T. 7. S. 80–81. Перевод наш).

Вернуться

162

И. Н. Лобойко печатался в «Дзеннике виленьском», см.: Groby olbrzymie na Żmudzi i inne zabytki starożytności tego kraju // Dziennik wileński. 1823. T. II. № 6. S. 145–157. Он также поместил в этом журнале фрагменты из писем к нему на научные темы З. Доленги-Ходаковского, П. И. Кеппена, Н. П. Румянцева и А. Гиппинга.

Вернуться

163

В упомянутом в примеч. 53 послании Сенковский писал: «Спасибо тебе за сообщение надписи около орла (то есть изображения польского герба. – А. Р.), найденного в Кременце. Она написана криптографическими буквами, что было в XVI веке очень модно на Руси. Надеялся ее расшифровать, однако сейчас потерял ключ от бюро, в которое его положил, и поэтому до сих пор ничего не сделал. Тут нужно искать слова “король (Karol), Литва, князь” и т. п. Я бы предположил, что это герб Витольда» (с. 80).

Вернуться

164

См. примеч. 25 к переписке Булгарина с К. Ф. Калайдовичем.

Вернуться

165

Булгарин поступил в Сухопутный кадетский шляхетский корпус в 1798 г. и окончил его в 1806 г.

Вернуться

166

Речь идет о газете «Русский инвалид».

Вернуться

167

См. примеч. 26 к переписке Булгарина с К. Ф. Калайдовичем.

Вернуться

168

Имеется в виду К. Контрым. Булгарин называет его отцом метафорически, подчеркивая свое уважение к нему.

Вернуться

169

О, горе мне (в значении: О, боже мой) (идиш).

Вернуться

170

Китайка – хлопчатобумажная легкая ткань, ввозившаяся в Россию в XVIII – начале XIX в. из Китая.

Вернуться

171

Поклюс (Пекло) – один из трех главных литовских богов, распорядитель смерти, властелин преисподней и определитель участи в загробной жизни. Его изображали в виде седобородого, бледного и тощего старика. Таков был в Обществе шубравцев псевдоним Контрыма, о нем и идет речь здесь.

Вернуться

172

В письме Сенковский кратко сформулировал те наблюдения, которые вскоре изложил в выпущенном в 1824–1825 гг. в Варшаве подготовленном им двухтомном издании «Collectanea z dziejopisów tureckich rzeczy do historyi polskiey służących: z dodatkiem objaśnień potrzebnych i krytycznych uwag» («Выборка из сочинений турецких историков, касающихся польской истории, с прибавлением необходимых пояснений и критических замечаний»). В откликах на книгу Сенковского обвиняли в необъективности, поскольку он признавал достоверными все недоброжелательные по отношению к Польше сообщения турецких авторов (см., например, рецензии: Dziennik Warszawski. 1825. № 1; Biblioteka Polska. 1825. T. 2).

Вернуться

173

Поэт и журналист Францишек Гжимала в Обществе шубравцев имел прозвище Гурхо. Он издавал в Варшаве журналы «Sybilla Nadwiślańska» («Сивилла Надвислянская»; 1821) и «Astrea» («Астрея»; 1821–1825).

Вернуться

174

Письмо Булгарина датировано по старому стилю, то есть 1 февраля по новому стилю.

Вернуться

175

Лелевель имеет в виду следствие в Виленском университете в 1823 г. по делу тайного общества филаретов.

Вернуться

176

Это не совсем так. И. Н. Лобойко оказывал Лелевелю содействие в работе над рецензией. Например, он писал З. Я. Доленге-Ходаковскому 8 декабря 1822 г. следующее: «Лелевель занимается рецензиею над Историею Карамзина. Скажите нам, в каком номере Вестника Европы напечатана ваша рецензия на первый его том» (РНБ. Ф. 588. Оп. 4. Ед. хр. 78).

Вернуться

177

Имеется в виду З. Я. Доленга-Ходаковский. Он писал И. Н. Лобойко 29 января 1822 г. об «Истории государства Российского»: «Сию Историю, во всех веках единообразную, всегда нежную, постоянно легкую, можно занимательно читать при алтаре в Книдосе и в собрании прелестей, нежели привязать к земле России, угрюмой и по характеру жителей, и по закону климата. Это прекрасный шар воздушный, который высоко парит, не касаясь ногами Земли и всех мест, достопамятных происшествиями, ибо география отечественная является всего менее известною для г. Карамзина и всего менее употребительною» (цит. по: Козлов В. П. Указ. соч. С. 89, с уточнениями и дополнениями по автографу: РНБ. Ф. 440. Оп. 1. № 4. Л. 12 об. – 13).

Вернуться

178

Лелевель в рецензии на «Историю» Карамзина писал: «…чувствительность везде управляет его [Карамзина] умом и сердцем; он негодует или сострадает, утешается или жалуется, и в различных движениях души испещряет повествование нравственными изречениями. <…> Особенно французские писатели любят сей род изложения, который не только что позволен в истории, но даже сообщает оной приятность, если сии изречения и рассуждения употреблены с умеренностию, как советуют все авторы, писавшие о том, каким образом должно излагать Историю». Тут Лелевель сделал сноску, в которой писал: «Требуя от историка глубокого и поучительного рассмотрения предмета, мы не хотим, чтоб он часто прерывал свое повествование собственными размышлениями и рассуждениями. Blair H. Lectures on rhetoric and belles lettres. Basil, 1820. T. III. Р. 50» (СА. 1823. № 19. С. 75–76).

Вернуться

179

Абу-Симбел (также Эбсамбул) – археологический памятник на юге Египта, обнаруженный в 1813 г. Он состоит из двух огромных пещерных храмов, высеченных на склоне горы фараоном Рамзесом II в XIII в. до н. э. Сенковский видел его во время путешествия по Египту и описал в следующем очерке: Краткое начертание путешествия в Нубию и верхнюю Эфиопию (Отрывок из дневных путевых записок Иосифа Сенковскаго) // СА. 1822. № 1. С. 70–113; очерк в том же году был издан на польском языке: Wyiątek z opisu podrózy do Nubii i wyższej Etiopii. СПб., 1822. Однако про пропасть в нем ничего нет. Лишь в 1835 г. Сенковский опубликовал подробное описание поездки: Эбсамбул. Нубийские сцены // Библиотека для чтения. 1835. Т. 8. С. 219–244; Т. 9. С. 69–110. Здесь он писал, что снаружи вход в храм засыпан песком, а когда отрывают узкий проход в него, то внутри пол оказывается довольно далеко; поэтому он провалился в эту «пропасть». Лелевель мог слышать рассказ о посещении храма от самого Сенковского, когда тот после длительного пребывания на Востоке вернулся в 1821 г. в Вильно и лишь затем, через несколько месяцев, отправился в Петербург.

Вернуться

180

как нечто метафизическое, которое существует только в истории (фр.).

Вернуться

181

Имеется в виду А. Н. Голицын.

Вернуться

182

Н. М. Лонгинов заведовал благотворительными и учебными заведениями, состоявшими под покровительством императрицы Александры Федоровны, супруги Николая I. Молодой она названа в отличие от императрицы Елизаветы Алексеевны, вдовы Александра I.

Вернуться

183

Речь идет о журнале «Dziennik Wileński», выходившем под редакцией А. Марциновского.

Вернуться

184

Имеется в виду «Журнал Департамента народного просвещения».

Вернуться

185

недобросовестностью (фр.).

Вернуться

186

В 1823 г., когда было написано комментируемое письмо, он назывался «Nouvelles annales des voyages, de la géographie et de l’histoire».

Вернуться

187

Среди опубликованных сочинений О. И. Сенковского такой работы нет, возможно, имеется в виду книга, упомянутая в примеч. 64.

Вернуться

188

Летты (латгалы) – восточно-балтское племя, населявшее восток современной Латвии.

Вернуться

189

Булгарин неточно цитирует сатиру «Певец в Беседе славянороссов» (1813), которая была написана К. Н. Батюшковым при участии А. Е. Измайлова. В оригинале: «Холуй Анастасевич!» (Батюшков К. Н. Сочинения / Ред., ст. и коммент. Д. Д. Благого. М.; Л., 1934).

Вернуться

190

На полях написано: «Прибавить».

Вернуться

191

Ср.: СА. 1823. № 19. С. 67–68.

Вернуться

192

На полях написано: «Поприбавлять».

Вернуться

193

Имеется в виду Нарушевич.

Вернуться

194

Ср.: СА. 1823. № 19. С. 70–71.

Вернуться

195

На полях написано: «Весь этот абзац прибавить». Булгарин абзац прибавил, но опустил последнее предложение вставки. См.: СА. 1823. № 19. С. 78–80.

Вернуться

196

В переводе Булгарина (СА. 1823. № 20. С. 150) выделенных курсивом слов нет.

Вернуться

197

Ср.: Там же. С. 159–160.

Вернуться

198

В журнале «рыцарская честь была известна русским» вместо «Рюрикам» (см.: СА. 1823. № 22. С. 288).

Вернуться

199

«В письме от 2 апреля 1823 г. Сенковский затрагивает вопрос о происхождении лехов и славян; при этом он просит Лелевеля прочесть письмо до конца с таким же хладнокровием, с каким он разбирает Карамзина. Вот некоторые любопытные места: “В твоем прошлом письме ты говоришь, что лехи славяне пришли от Хвалынского озера. Не знаю, что ты подразумеваешь под Хвалынским озером, я же под этим не могу ничего иного подразумевать, как Каспийское море… знаю, однако, что некоторые наши писатели, наполовину расслыша это название, относили его совершенно неправильно к Азовскому морю… Вероятно, не зная этого, ты употребил Хвалынское озеро в значении Азовского моря, так как я предпочитаю полагать, что ты хочешь вывести славян с берегов Азовского моря, а не Каспийского…

Но все факты опровергают мнение, будто славяне жили вблизи Черного моря… Скифы никогда не были славянами, сарматы тоже… Все северное прибрежье Черного и Азовского морей, равно как Волгу и Каспийское море, заселяли испокон веков народы угрского, турецкого и курдского племени и никогда среди них не было никакого славянина. Каким же образом могли оттуда явиться лехи славяне? А если лехи пришли с Азовского моря, то они никогда не были славянами. – Впрочем, излишни длинные доказательства, следует только оставить некоторое предубеждение, чтобы убедиться, что польское дворянство и крестьяне принадлежат к двум различным племенам.

Очень жалею, что я не знаком с твоими исследованиями о славянах и вовсе не знаю твоего об этом вопросе мнения. Одно меня беспокоит, что, пожалуй, мы слишком разошлись и впали в две крайности”. Удовлетворяя желанию Сенковского, Лелевель послал ему через Булгарина два свои рассуждения о славянах, прося его высказать свое мнение. Но Сенковский отказался быть судьею в этом вопросе, ссылаясь в письме от 5 января 1824 г. на то, что он славянством не занимался специально и что сам Лелевель, посылая ему свои статьи, заранее знал, что они с его стороны вызовут “невольное восхваление его исследований и серьезной критики”» (Иоахим Лелевель как критик «Истории государства Российского» соч. Карамзина. № 9. С. 79–80).

Булгарин мог сам отказаться от публикации продолжения рецензии, или его запретила цензура. Это могло быть связано с тем, что в 1823–1824 гг. работал Комитет для рассмотрения дела о беспорядках, происшедших в Виленском университете, и 14 августа 1824 г. император утвердил его заключение, по которому Лелевель был уволен из университета и должен был покинуть Вильно. Публикация его критической рецензии на издаваемую по императорскому распоряжению «Историю государства Российского» могла быть расценена как неблагонамеренный поступок. Но отношения с Лелевелем Булгарин продолжал поддерживать. Например, в 1827 г. Лелевель выступил посредником между Булгариным и графом Юзефом Залусским (см.: Федута А. И. Письма прошедшего времени. Минск, 2009. С. 23). Позднее, видимо, у Булгарина было намерение продолжить публикацию рецензии. 20 июня 1828 г. М. Малиновский, который жил в квартире Булгарина, писал Лелевелю, что «Булгарин обрел новую к ней [рецензии] страсть» (цит. по: Там же. С. 65). Однако присланное Лелевелем окончание в СА так и не появилось. Впоследствии полный текст рецензии был опубликован на польском под названием «Сравнение Карамзина с Нарушевичем»: Lelewel J. Porównanie Karamzina z Naruszewiczem // Lelewel J. Polska, dzieje i rzeczy jej. Poznań, 1865. T. XVIII, tom drugi. S. 199–319. См. также научное переиздание с обстоятельным комментарием Нины Ассородобрай: Lelewel J. Dziela. Warszawa, 1964. T. 2. Pt. 2. S. 588–628. Часть рецензии, которая не была помещена в СА, составляет более трети ее объема.

Вернуться

200

«[Письмо] означено неверно польским издателем 1825 годом: вместо 1825 года следует читать 1823 г.; это будет очевидно, когда мы сопоставим его с письмом Лелевеля от 25 ноября 1823 года. Оно и есть прямой ответ на письмо, неверно помеченное 1825 годом. Русский переводчик сделал еще одну ошибку, поставив вместо ноября – апрель. По нашим соображениям письмо относится к 15 ноября 1823 г.» (Там же. С. 80).

Вернуться

201

Имеется в виду О. И. Сенковский.

Вернуться

202

априори; здесь: до прочтения (лат.).

Вернуться

203

Речь идет об Институте восточных языков при Министерстве иностранных дел, который был основан в 1823 г. с целью подготовки переводчиков и дипломатов для дипломатических миссий в Персии, Турции и Египте. 9 октября 1823 г. О. И. Сенковский отправил профессору Виленского университета И. Н. Лобойко письмо с просьбой подобрать 10 студентов и выпускников Виленского университета для изучения восточных языков в Петербурге (текст письма см.: ГАРФ. Ф. 109. СА. Оп. 2. Ед. хр. 21). После следствия по делу кружка филаретов в Виленском университете император 14 августа 1824 г. утвердил приговор. Там говорилось, в частности, как вспоминал Лобойко: «Казеннокоштных студентов, изъявивших по приглашению моему желание под руководством профессора Сенковского посвятить себя изучению восточных языков, отправить в Казанский университет» (Лобойко И. Н. Указ. соч. С. 194).

Вернуться

204

В переводе Нарушевич и Карамзин названы «славянскими писателями» (СА. 1823. № 19. С. 57).

Вернуться

205

В переводе Булгарина было следующее: «Истина искажается по следующим причинам: 1) чрез сообщение прошедшему времени характера времен настоящих; 2) когда писатель увлекается чувством народности; 3) от привязанности к своей религии; 4) от ослепления политическими мнениями».

Вернуться

206

Лелевель, видимо, завершая письмо, еще не прочел текст своей рецензии в № 22. Слово «окончание» в начале публикации относилось ко второй статье рецензии, а в конце ее говорилось, что, рассмотрев «общий состав» книги Карамзина, автор приступит к «частной критике» ее.

Вернуться

207

Имеется в виду Даниил Романович, князь галицкий (1205–1264, с перерывами), король Руси (1253–1264).

Вернуться

208

«Civitas, многолюдное селение, главный город округи или по-нынешнему город (Burg), имел поблизости castrum, castellum, крепость, за́мок, т. е. грод, в котором пребывали чиновники, управляя городом и округою; сей грод или град служил убежищем и защитою гражданам в военное время» (СА. 1824. № 2. С. 92).

Вернуться

209

См.: Софийский временник, или Русская летопись с 862 по 1534 год / Издал Павел Строев. М., 1820–1821. 2 ч. Книга была выпущена на средства графа Н. П. Румянцева.

Вернуться

210

Даже в Софийском часто говорится о городе, построенном у места.

Вернуться

211

Речь идет о тексте конца XIII в. по истории Галицко-Волынского княжества в XIII в., который сейчас условно называют Галицко-Волынской летописью. Сохранились Ипатьевский, Хлебниковский и Погодинский списки рукописи; первые два из них опубликованы: Полное собрание русских летописей. СПб., 1908. Т. 2: Ипатьевская летопись; Галицко-Волынская летопись: Текст. Комментарий. Исследование / Сост. Н. Ф. Котляр, В. Ю. Франчук, А. Г. Плахонин под ред. Н. Ф. Котляра. СПб., 2005.

Вернуться

212

Публикация перевода была продолжена в августе (№ 15, 16) и завершена в октябре (№ 19).

Вернуться

213

Лелевель имеет в виду статью М. Погодина «Нечто против опровержений г. Лелевеля» (Вестник Европы. 1824. № 5. С. 14–23). В ней Погодин писал об ошибочности мнения Лелевеля, что первым местопребыванием Рюрика на Руси был Новгород, а не Ладога (как писал Карамзин). Погодин опирался на статью К. Ф. Калайдовича «Разыскание о пришествии Рюрика в Ладогу» (Труды Общества истории и древностей российских. М., 1815. Ч. 1. С. 114–129), замечая, что «г. Лелевель не упоминает об нем, ссылаясь между тем на многие книги, которые считаются у нас классическими в одних книжных лавках и в журнальных по отношениям объявлениях» (с. 14). Лелевель дал развернутый аргументированный ответ Погодину в заключительном разделе своего отзыва, но он не был опубликован в СА, так как Булгарин не завершил публикацию рецензии (см. в полном польском тексте: Lelewel J. Porównanie Karamzina z Naruszewiczem // Lelewel J. Polska, dzieje i rzeczy jej. Poznań, 1865. T. XVIII, tom drugi. S. 304–309).

Вернуться

214

А. А. Бестужев писал в статье «Взгляд на русскую словесность в течение 1823 года», что в «Северном архиве» Булгарина «Критика Леллевеля на Историю государства Российского была приятным и редким феноменом в областях словесности; беспристрастие, здравый ум и глубокая ученость составляют ее достоинство» (цит. по: «Полярная звезда», изданная А. Бестужевым и К. Рылеевым / Изд. подгот. В. А. Архипов, В. Г. Базанов и Я. Л. Левкович. М.; Л., 1960. С. 270).

Вернуться

215

Упомянутый в примеч. 102 Хлебниковский список хранится сейчас в Российской национальной библиотеке, бывшей Императорской публичной библиотеке.

Вернуться

216

Видимо, Лелевель упоминал книгу И. В. Нехачина «Новое ядро российской истории, от самой древности россиян и до нынешних дней благополучнаго царствования Екатерины II Великия» (М., 1795).

Вернуться

217

Пташицкий писал: «Напечатав в октябрьской книжке “Северного архива” за 1824 г. последнюю часть критики, Булгарин отметил, что “будет продолжение”, и прибавил: “я не имею более подлинника критики г. Лелевеля. Но он обещал мне доставить продолжение”. – Из письма Сенковского от 18 (30) июня 1825 г. видно, что Лелевель прислал продолжение критики вместе с письмом к Булгарину. <…> Вот важнейшие места: “Твою статью о Карамзине я давно отдал Булгарину, но твое второе письмо еще лежит у меня… Он теперь живет где-то в деревне, а в городе у него нет квартиры; в типографию Греча отдавать не хочу, так как там все теряют. <…> Когда ты долго не присылал ему начатой рецензии, он часто приходил в отчаяние, прибегал ко мне, говорил, что ты лишил его чести, сердился, проклинал поляков, но я смеялся… И действительно, когда я теперь дал ему твою статью, то нет уже другого человека, более ученого, более честного, более хорошего, чем ты, и если б я теперь в шутку сказал бы что против тебя, то выцарапал бы мне глаза… Итак, будь твердо уверен, что Булгарин не остынет к тебе, за это могу ручаться, но придет в отчаяние всякий раз, как только опоздаешь со своею статьею”. 3 марта 1826 г. Сенковский тоже упоминает о критике: “Рецензию Карамзина я сам теперь перевожу на русский язык, ты должен извинить, что так опоздали, виной этому не я, не издатель, а обстоятельства. Греч опасно заболел, и Булгарин остался сам писателем, издателем и корректором в трех журналах и никаким образом не мог заняться твоими статьями”. Несмотря, однако, на все эти уверения Сенковского, критика больше не появилась; она прекратилась на статье, помещенной в ноябре 1824 г.» (Русская старина. 1872. № 9. С. 85–87).

Вернуться

218

Профессор Виленского университета И. Н. Лобойко писал в воспоминаниях: «Адмирал Александр Семенович Шишков, сделавшись министром народного просвещения, обращался со мною по-прежнему искренно. Если бы я предвидел поражение невинно исключенных из университета виленских профессоров, я непременно предварил бы Шишкова принять их сторону и действовать в их защиту; но я был в тех мыслях, что следствие Новосильцова касалось только одних студентов, а что оно по окончании не угрожало им никакою опасностию, в этом я не сомневался. Но дело кончено, и поправить его было невозможно. Я вознамерился, по крайней мере, представить министру скоропоспешность, необдуманность и несправедливость этого приговора. Я знал, что Шишков не оскорбится моею смелостию, ибо не он этому виною. Министр, выслушав меня терпеливо, дал точно такой ответ, какого я ожидал: “Я всему этому, что вы говорите, верю. Но что мне было делать против двух сильных противников; я в следствии не участвовал. При допросе был один Новосильцов; его мнение поддерживал Аракчеев. Мог ли я им противоречить?” После этого силился я доказать министру, сколько теряют любимые его науки от этого изгнания и что все мои надежды на то, что я мог бы сделать в союзе с Лелевелем, Даниловичем и Бобровским для русской филологии, древней русской и славенской словесности – рушились.

Я напоминал министру, что имя Лелевеля и Даниловича приобрело уже уважение в русской литературе. Лелевель напечатал в “Сыне Отечества” разбор на первые два тома Карамзина “Истории”, сличив ее с “Польскою историею” Нарушевича и показав, с какой точки смотрел на историю тот и другой; что этот разбор привел в восхищение многих знатоков и в том числе графа Сергея Григорьевича Строгонова, бывшего попечителем Московского университета; что Лелевель занимается русскою палеографиею и сам гравировал и печатал многие образцы русских документов, из разных веков <…>. Министр не скучал моею беседою и заключил ее сими словами: “Даниловичу я дам место в Харьковском университете, но прочим помочь я не могу”» (Лобойко И. Н. Указ. соч. С. 196–197).

Вернуться

219

Возможно, речь идет о следующей книге: Teodora Wagi Historya książąt i królów polskich: krótko zebrana, dla lepszego użytku znacznie przerobiona i pomnożona / [Przez Joachima Lelewela]. Wilno, 1824.

Вернуться

220

Булгарин хотел вступить в Королевское общество друзей наук (существовало в Варшаве в 1800–1832 гг.). 14 марта 1828 г. М. Малиновский писал Лелевелю: «Господин Тадеуш Булгарин упрашивает Вас соизволить назвать ему способы стать членом Королевского общества друзей наук. Он хотел бы прислать в библиотеку общества 5 томов своих произведений и по экземпляру издаваемых им газет. Если же претендент должен подать просьбу, соизвольте прислать ее форму. Впрочем, я б посчитал, что общество поступило бы весьма хорошо, предоставляя ему эту честь, в особенности потому, что господин Булгарин является наилучшим русским прозаиком и сам его величество император с удовольствием читает его произведения и вознаграждает автора» (цит. по: Федута А. И. Указ. соч. С. 54). Лелевель выступил посредником, см.: Федута А. И. Указ. соч. С. 66, 84. 3 октября того же года Малиновский сообщал Лелевелю: «Булгарин с огромной благодарностью принял доказательство памяти Вашей о его членстве, которого жаждет, как гриб дождя. Он посылает Вам 2 экземпляра своих сочинений в шитой обложке – один для общества, второй – для председателя» (Там же. С. 85). Имеются в виду «Сочинения Фаддея Булгарина» (СПб., 1827–1828. Т. 1–5). Президентом (председателем) общества был Ю. У. Немцевич.

Вернуться

221

Письмо Булгарина Немцевичу см. в кн.: Kraushar A. Towarzystwo warszawskie przyjaciól nauk. 1800–1832. Kraków; Warszawa, 1905. Кs. 3. S. 464.

Вернуться

222

См.: Булгарин Ф. В. Димитрий Самозванец: исторический роман. СПб., 1830. Ч. 1–4.

Вернуться

223

Булгарин дважды сослался в романе на следующую книгу: Dzieje Polski Joachim Lelewel potocznym sposobem opowiedział. Warszawa, 1829.

Вернуться

224

См.: Булгарин Ф. В. Иван Выжигин: нравственно-сатирический роман. СПб., 1829. Ч. 1–4. Известны следующие переводы романа на польский язык: Jan Wyżygin, romans satyryczny oryginalnie napisany w języku rossyjskim przez przekład Jana Godziemby Radeckiego. 4 t. Wilno, 1829; Jan Wyżygin: Satyryczno-moralna powieść, podług 2 popr. wyd. tłum. z rosssyjsk. S. M. 4 t. Warszawa, 1830; Jan Wyżygin. Romans obyczajowy, przekł. z rossyjskiego. Warszawa, 1830. Польские библиографы раскрывают криптоним переводчика как Станислав Мацкевич, а не как Микульский.

Вернуться

225

Г. Бучинский перевел на польский язык ряд русских книг, в том числе «Историю государства Российского»: Historya panstwa rossyiskiego M. Karamzina / Przeł. G. Buczyński. Warszawa, 1824–1830. T. 1–12.

Вернуться

226

Вскоре после выхода русского издания были изданы два перевода на польский язык: Dymitr Samozwaniec. Warszawa, 1830. 4 t.; Dymitr Samozwaniec, romans historyczny / [Przekład Kar. Korwella]. Wilno, 1831. T. 1.

Вернуться

227

Речь идет о следующей анонимно напечатанной статье: Обозрение иностранных колоний в Новороссийском крае // СА. 1823. № 19–21; 1824. № 3, 4, 6–9. Название варьировалось. Статья предварялась следующим примечанием Булгарина: «Мы приятнейшим долгом поставляем себе изъявить пред публикою душевную нашу благодарность Петру Александровичу Муханову, равно как и неизвестному сочинителю, за сообщение сей драгоценной статьи. Невозможно требовать более точности, занимательности и наблюдательного духа от статистического обозрения. Почтенный автор имеет полное право на признательность своих соотечественников, а особенно любителей отечественной статистики. Мы просим его от имени читателей нашего журнала продолжать свои труды и обогащать “Северный архив” превосходными своими произведениями».

Вернуться

228

Публикация статьи была завершена в мае 1824 г. Продолжения ее в СА не было.

Вернуться

229

«Чем тебя я огорчила?» – первая строка популярной песни, в основе которой стихотворение А. П. Сумарокова без названия (1770). У Сумарокова было «Чем тебя я оскорбила?».

Вернуться

230

См.: Речь, говоренная в заседании Общества истории и древностей российских при Императорском Московском университете 14 июня 1823 г. действительным оного членом Павлом Строевым // СА. 1823. № 19. С. 1–27.

Вернуться

231

П. М. Строев помогал В. Д. Сухорукову в работе над историей донских казаков. См.: Барсуков Н. Указ. соч. С. 80–94.

Вернуться

232

Булгарин опубликовал статью Сухорукова «Краткое историческое известие о бывшем на Дону городе Черкаске» (СА. 1823. № 20. С. 87–109; статья сопровождалась обширным примечанием Булгарина, содержавшим в том числе письмо к нему Сухорукова). Позднее журнал «Сын Отечества», с которым Булгарин был тесно связан, напечатал статью Сухорукова «Замечания на некоторые места статьи [И. Т. Радожицкого], помещенной в 41-м № Отечественных записок (с. 345–375), “Дорога от реки Дона до Георгиевска, на пространстве 500 верст”» (1823. № 40. С. 317–328), а Булгарин, поддержав Сухорукова, поместил (под криптонимом А. Ф.) в СА «Краткие замечания на критику г. Сухорукова и антикритику г. Радожицкаго: Письмо к издателю» (1824. № 6. С. 335–346).

Вернуться

233

Следующая публикация Строева в СА состоялась в 1825 г.: Строев П. М. Об издании выписок из хронографов // СА. 1825. № 7. С. 298–304.

Вернуться

234

Строев продолжил сотрудничество с Булгариным; в СА были опубликованы следующие его статьи и публикации исторических источников: «О византийских источниках Нестора» (1826. № 11. С. 217–224), «Бракосочетание царевича Алексея Петровича» (1826. № 23/24. С. 161–164), «Две грамоты, хранящиеся в Сийском Антониевом монастыре» (1827. № 1. С. 25–31), «Два собственноручных письма Петра I к Петру Андреевичу Толстому» (1827. № 8. С. 335–336), «Четыре жалованные грамоты» (1827. № 13. С. 3–20).

Вернуться

235

На обороте записки: «Высокоблагородному Павлу Михайловичу Строеву».

Вернуться

236

Пожалуйста, уж не отдавай другому путешествия, а то введешь меня впросак.

Вернуться

237

См.: Цикулин Д. И. Необыкновенныя похождения и путешествия русского крестьянина Дементия Иванова Цикулина в Азии, Египте, Восточной Индии с 1808 по 1821 год, им самим описанные / [Примеч. А. С. Грибоедова] // СА. 1825. № 8. С. 348–362; № 9. С. 47–67. В сноске к публикации указано: «Рукопись сия сообщена нам из Москвы почтенным П. А. Мухановым».

Вернуться

238

Мафусаил – библейский персонаж, который, как сказано в Библии, прожил 969 лет.

Вернуться

239

После резкого разговора с Булгариным Рылеев порвал с ним отношения, но возобновил их в марте того же года после хвалебных рецензий Булгарина на его «Войнаровского» и «Думы» (СП. 1825. № 32, 37. 14, 26 марта).

Вернуться

240

Имеется в виду книга подписчиков.

Вернуться

241

П. А. Муханов с 1823-го по май 1825 г. находился в Киеве, но конец 1824-го и начало 1825 г. провел в Москве.

Вернуться

242

Имеется в виду изданный Булгариным театральный альманах «Русская Талия» (СПб., 1825).

Вернуться

243

Речь идет о будущей (с сентября этого года) жене Булгарина Елене фон Иде и ее тетке Е. И. Видеман, которую в семье звали Тантой.

Вернуться

244

Имеется в виду журнал «Московский телеграф».

Вернуться

245

Упомянутые письма не сохранились.

Вернуться

246

В объявлении об издании журналов СА и «Литературные листки» Булгарин писал: «Исключая стихотворений, никакие переводы не будут иметь места в “Литературных листках”» (СА. 1823. № 19. С. 83). Полевой по этому поводу, не называя Булгарина, в «Письме издателя к N. N.» замечал: «…забавно читать объявление о литературном журнале и находить обещание издателя, что журнал будет наполняться не переводными статьями, но русскими оригинальными сочинениями! У нас, едва начавших писать и учиться, детей в литературе, возможно ли это?» (с. 10). В № 2 (а не первом, как пишет Булгарин) в «Обозрении русской литературы в 1824 году» говорилось: «В прошлом году появлялись статьи о нравах. <…> Лучшие принадлежат гг. Булгарину и Бестужеву: первый описывал нравы и причуды горожан; второй рисовал бивуачную жизнь русских воинов. Жаль, что г. Булгарин занимался небольшим светом или ограничивался более общими взглядами» (Московский телеграф. 1825. № 2. С. 143).

Вернуться

247

Несмотря на это заявление, Булгарин вскоре вступил в длительную ожесточенную полемику с Полевым, см. подробнее в примеч. 26 к переписке Булгарина с Полевым.

Вернуться

248

Издатели альманаха «Мнемозина» вели острую полемику с Булгариным и Гречем. См.: Кюхельбекер В. Ответ господину С….. на его разбор I части «Мнемозины», помещенный в XV № «Сына Отечества» // Мнемозина. М., 1824. Ч. 2. С. 159–164; Кюхельбекер В. Разговор с Ф. В. Булгариным // Мнемозина. М., 1824. Ч. 3. С. 157–177; Одвск. [Одоевский В. Ф.] Прибавление к предыдущему разговору, или Замечания на статью, напечатанную в № 38 «Сына Отечества» под названием «Журнальные статьи» // Там же. С. 178–189; Короткий ответ кн. Одоевскаго г-ну Булгарину // Мнемозина. М., 1825. Ч. 4. С. 227–228; Замечания на письмо к изд. Л.л. госп. – ий – ова // Там же. С. 229; С…. [Сомов О. М.] [Рец. на: Мнемозина. М., 1824. Ч. 1] // Сын Отечества. 1824. № 15. C. 31–37; Греч Н. Отзыв 3-й книжке «Мнемозины» // Сын Отечества. 1824. № 52. С. 267–272; Ж. К. Письма на Кавказ // Сын Отечества. 1825. № 1. С. 58; Ф. Б. [Рец. на: Мнемозина. М., 1824. Ч. 2] // Литературные листки. 1824. № 15. С. 73–83; —ий – ов. Господину издателю «Литературных листков» // Литературные листки. 1824. № 21/22. С. 90–100; Ф. Б. [Булгарин Ф. В.] Ответ г. Кюхельбекеру / Там же. С. 110–113; Ф. Б. Ответ кн. В. Ф. Одоевскому // Там же. С. 113–121; Ф. Б. Невероятныя небылицы, или Путешествие к средоточию земли // СА. 1825. № 10–12.

Вернуться

249

В начале издания «Московского телеграфа» Воейков положительно отозвался о нем, но вскоре стал регулярно критиковать его.

Вернуться

250

Речь идет о следующей эпиграмме Кюхельбекера 1824 или 1825 г. на Булгарина, которая не была пропущена цензурой:

Пан Тадеуш
Тадеуш, убедясь, что брань его не жалит,
Переменил теперь и тактику, и речь:
Чтобы Талантина упечь,
Талантина в своем журнале хвалит;
Не может ничего он фонарем прижечь,
То хоть надеется, что, прислужась, засалит!

(Кюхельбекер В. К. Избранные произведения: В 2 т. М.; Л., 1967. Т. 1. С. 207).

В эпиграмме имеется в виду опубликованный в начале сентября 1824 г. в журнале «Литературные листки» (№ 16) памфлетный диалог «с ключом» «Литературные призраки», в котором Грибоедов под именем Талантина был противопоставлен невежественным и не признающим необходимости высокой цели в поэзии А. А. Дельвигу, Е. А. Баратынскому и др. Он был негативно воспринят Грибоедовым, который написал Булгарину письмо о разрыве отношений, но вскоре вновь сблизился с ним. Есть тут также намек на полемическую рубрику «Литературных листков» «Волшебный фонарь».

Вернуться

251

Филимонов познакомился и сблизился с Н. А. Полевым в 1820 г. Они часто встречались, стали совладельцами водочного завода, но в 1824 г. Филимонов разорвал с ним все отношения. См.: Николай Полевой: материалы по истории русской литературы и журналистики тридцатых годов / Ред., вступ. ст. и коммент. Вл. Орлова. Л., 1934. С. 131–135, 149, 151, 185. Булгарин в записке о Филимонове, представленной в III отделение в 1827 г., писал, что В. С. Филимонов «обольстил свояченицу издателя “Московского телеграфа”, Полевого, и увез ее из дому, обещая жениться» (Видок Фиглярин. С. 213).

Вернуться

252

Имеется в виду А. О. Корнилович.

Вернуться

253

В рукописи автор был назван Ципулиным. См.: Грачева И. В. Загадки «Необыкновенных похождений и путешествия» рязанского крестьянина // Вестник Рязанского государственного университета имени С. А. Есенина. № 2 (51). С. 141–149.

Вернуться

254

Жоконд – персонаж «Неистового Роланда» Ариосто (песнь 28), который объехал Италию, Францию, Фландрию, Англию, но Муханов, скорее всего, был знаком с ним по французской комической опере Н. Изуара «Жоконд, или Искатели приключений» (1814; слова Ш.-Г. Этьена) по сказке Ж. Лафонтена.

Вернуться

255

Имеются в виду издания Греча и Булгарина: журналы «Сын Отечества» и СА, а также газета СП.

Вернуться

256

Письмо М. В. Ломоносова И. И. Шувалову (от 19 января 1761 г.) не печаталось в изданиях Булгарина. Его предоставил для публикации в альманахе «Урания. Карманная книжка на 1826 год» (М., 1826) брат Петра Муханова Павел.

Вернуться

257

Имеются в виду Кюхельбекер и генерал А. П. Ермолов. Кюхельбекер с осени 1821 г. служил в кавказской канцелярии последнего, но после пощечины офицеру и дуэли с ним в апреле 1822 г. был вынужден подать прошение об отставке по болезни.

Вернуться

258

Генерал-бас – сокращенный способ цифрового обозначения нот указанием на интервалы от самого низкого (басового) регистра.

Вернуться

259

Имеются в виду Булгарин и Н. Греч.

Вернуться

260

В ноябре 1824 г. Муханов обратился к начальнику Главного штаба А. И. Хатову с частным письмом, в котором сообщил о своем намерении издавать с 1825 г. военный журнал, а также написал попечителю Московского учебного округа кн. А. П. Оболенскому. Тот сообщил об этом министру народного просвещения А. С. Шишкову, который направил запрос к начальнику Главного штаба. В итоге за обращение к начальству с частным письмом и за официальное сношение с посторонним ведомством без предварительного согласия своего начальства Муханову был сделан выговор. Сестра Муханова Елизавета вышла замуж за князя В. М. Шаховского 30 января 1825 г.

Вернуться

261

сердечность, доброта (нем.).

Вернуться

262

Имеется в виду альманах «Русская старина» (СПб., 1824), изданный А. О. Корниловичем и В. Д. Сухоруковым.

Вернуться

263

Статью на эту тему нам не удалось найти в «Московском телеграфе».

Вернуться

264

Здесь «оседлость» в значении: принадлежность к тому или иному сословию, к той ли иной социальной группе.

Вернуться

265

См.: Барсуков Н. Указ. соч. СПб., 1888–1910. Кн. 1–22 (по указателю); Русский архив. 1882. Кн. 3. С. 79–80, 99, 103, 120.

Вернуться

266

Имеются в виду объявления о выходе альманаха «Урания. Карманная книжка на 1826 год для любительниц и любителей русской словесности, изданная М. Погодиным» (М., 1826). Объявление в СП не печаталось, но появилась панегирическая рецензия Булгарина на альманах (1826. № 7. 16 янв.), в которой, в частности, о повестях М. П. Погодина автор писал: «Мы давно не видели оригинальных русских повестей, написанных с такою остротою, замысловатостью, легкостью и занимательностью».

Вернуться

267

Речь идет о возможной публикации в издаваемом Булгариным и Н. И. Гречем журнале СА.

Вернуться

268

Письмо написано на листе с черной каймой (в связи со смертью Александра I). На обороте надпись: «Его высокоблагородию милостивому государю Михаилу Петровичу Погодину. В Демута трактир в № 66 и 67».

Вернуться

269

Это был перевод из книги И. Ф. Г. Эверса «Kritische Vorarbeiten zur Geschichte der Russen» (1814), которая вскоре вышла в переводе Погодина: Предварительные критические исследования Густава Еверса для российской истории. М., 1825–1826. Т. 1–2.

Вернуться

270

См.: Делибюрадер [Ознобишин Д. П.] О духе поэзии восточных народов и рассмотрение статьи «Московского телеграфа» под заглавием «Новейшие исследования и сочинения касательно восточной литературы» // Сын Отечества. 1826. № 4–8.

Вернуться

271

Булгарин имеет в виду себя и Н. И. Греча, вместе с которым он издавал газету СП и журналы СА, «Сын Отечества» и «Детский собеседник».

Вернуться

272

Имеются в виду журналы «Библиотека для чтения» (1822–1823) и «Новая библиотека для чтения» (1824), выходившие в качестве приложения к «Сыну Отечества». Их редактировали братья Александр Максимович (1792–1872), Владислав Максимович (1798–1873) и Дмитрий Максимович (1788–1844) Княжевичи. Журнал состоял в основном из переводов и выходил дважды в месяц.

Вернуться

273

Литература, строго говоря (фр.).

Вернуться

274

На коронацию, провести которую планировали в июне, но из-за смерти 4 мая вдовствующей императрицы Елизаветы Алексеевны перенесли на 22 августа, Булгарин не ездил. В СП описанию коронации была посвящена статья Н. Д. Иванчина-Писарева «Чувствования московского жителя» (1826. № 107. 7 сент.).

Вернуться

275

Письмо написано на листе с черной каймой.

Вернуться

276

Перевод статьи датского профессора Й. Л. Расмуссена «Исторический и географический опыт о торговле и сношениях арабов и персов с Россией и Скандинавией» в изданиях Греча и Булгарина не печатался, он был опубликован позднее в журнале «Русский зритель» (1828. Ч. 2. № 7/8. С. 137–180).

Вернуться

277

В дальнейшем Ознобишин поместил в «Сыне Отечества» (под тем же псевдонимом) комментированный перевод макамы Харири «Караван» (1826. № 11) и статью «Несколько замечаний на статью Геерена о “Рамайяне” и на перевод оной, помещенный в № 4 “Московского вестника”» (1827. № 7).

Вернуться

278

Греч Н. И. Пространная русская грамматика. СПб., 1827. Т. 1.

Вернуться

279

Погодин М. Нечто о святых изобретателях славянской грамоты, Кирилле и Мефодии // СА. 1826. № 4. С. 348–357; П – н [Погодин] М. О казарах (Из Эверсовых исследований) // Там же. 1826. № 6. С. 107–128.

Вернуться

280

Шлецер А. Л. Изменения людей / Пер. с нем. М. П – н [М. П. Погодин] // Детский собеседник. 1826. № 1. Это фрагмент из книги Шлецера «Vorbereitung zur Weltgeschichte für Kinder» (1779); рус. перевод: Шлецер А. Л. Введение во всеобщую историю для детей / Пер. с нем. [М. П. Погодина]. М., 1829–1830. Ч. 1–2.

Вернуться

281

Присланные Погодиным письма Суворова не были опубликованы в изданиях Булгарина и Греча.

Вернуться

282

В СА в 1826 г. были напечатаны сделанный М. Погодиным перевод с немецкого статьи «Восточные известия о руссах» (№ 14/15), его статья «Критический разбор сочинения г-на N о жилищах древних руссов» (1826. № 16–20) и перевод из книги Эверса «Нечто о казаках» (№ 23/24. Подп.: М. П.).

Вернуться

283

Погодин собирался издать альманах «Урания» и на 1827 г., однако не осуществил этот замысел. Присланную Булгариным повесть «Янычар, или Жертва междоусобия» он передал С. Е. Раичу и Д. П. Ознобишину, которые напечатали ее в своем альманахе «Северная лира на 1827 год» (цензурное разрешение 1 ноября 1826 г.).

Вернуться

284

Булгарин Ф. В. Сочинения. СПб., 1827–1828. 5 т.

Вернуться

285

Имеется в виду статья «Критический разбор сочинения г-на N о жилищах древних руссов».

Вернуться

286

В. А. Ушаков печатался в 1824 г. в булгаринском журнале «Литературные листки» (№ 9/10, 19/20), правда, под криптонимом В. У. и с пометой «(Сообщено)», в СП в 1825 и 1826 гг. и в «Сыне Отечества» в эти же годы. Булгарин познакомился с ним в 1816 г. в Варшаве, но потом долго не общался. См. также первое письмо Булгарина к В. А. Ушакову в настоящем издании.

Вернуться

287

Вскоре в СА была помещена статья П. М. Строева «Дополнение к статье “О византийских источниках Нестора”» (1826. № 19/20) и две публикации архивных документов (1826. № 23/24; 1827. № 1).

Вернуться

288

22 апреля 1828 г. был утвержден и 22 мая 1828 г. опубликован новый цензурный устав, в соответствии с которым были изменены принципы комплектования цензурных комитетов.

Вернуться

289

Булгарин имеет в виду слово «безумие».

Вернуться

290

См. примеч. 26 к переписке Булгарина с Н. А. Полевым.

Вернуться

291

Булгарин в своих отзывах об исторических работах В. Г. Анастасевича отмечал допущенные неточности и ошибки: Ляшкевич С. [Булгарин Ф. В.] Замечания на статью, напечатанную в 36 книжке «Сына Отечества» под заглавием «Краковские памятники», сочиненную В. Анастасевичем // Сын Отечества. 1822. № 39. С. 267–272; Ф. Б[улгарин]. Возражения на ответ г. Анастасевича, помещенный в 41 книжке «Сына Отечества» // Сын Отечества. 1822. № 45. С. 217–226.

Вернуться

292

Статья Погодина «Мысли, как писать историю географии (Из переписки о разных предметах). Письмо первое» была опубликована в «Московском вестнике» (1827. № 5. С. 59–66), причем продолжения у нее не было.

Вернуться

293

Речь идет о следующей публикации: Риттер К. О царстве прозябаемых в Европе / Пер. М. П – н // Сын Отечества. 1826. № 17. С. 50–62; № 23/24. С. 312–342. Это была часть книги: Риттер К. Карты, представляющие: 1. Главные хребты гор в Европе, их связь и мысы. 2. Высоту гор в Европе, предел прозябений и разных слоев воздуха на оных, сравнительно с жарким поясом. 3. Распространение диких деревьев и кустов по Европе. 4. Распространение экономических растений по Европе. 5. Распространение диких и домашних млекопитающих животных по Европе. 6. Величину, народочислие, населенность и распространение народных племен по Европе: с объяснением / Пер. с нем. [М. П. Погодина]. М., 1828.

Вернуться

294

Имеются в виду статья «Критический разбор сочинения г-на N о жилищах древних руссов», упомянутая в примеч. 18, и далее следующая книга: Нейман И. Е. О жилищах древнейших руссов / Соч. г-на N [И. Е. Неймана] и критич. разбор оного; [предисл. М. Погодина]. М., 1826.

Вернуться

295

Здесь «особенно» в значении «отдельно».

Вернуться

296

С 1827 г. по 1830 г. Погодин издавал журнал «Московский вестник».

Вернуться

297

Все сие написано для того, чтобы вы молчания не приняли за знак согласия.

Вернуться

298

В заметке «Ответ издателя на письмо к нему, помещенное в 1 книжке “Московского вестника”» М. Погодин туманно писал: «Скажу теперь несколько слов о плане нашего журнала в дополнение к сделанному объявлению, которое иные назвали недостаточным, другие педантическим, третьи (см. “Северную пчелу” 1826 № 156)… но оставим их!» В СП в указанном номере было опубликовано объявление Погодина об издании с 1827 г. «Московского вестника», содержавшее сообщение, что «в издании сего журнала участвует преимущественно А. С. Пушкин». К этим словам было сделано следующее примечание: «Некоторые из иногородных наших подписчиков поручили нам подписаться на журнал, издаваемый А. С. Пушкиным. Наудачу, мы выписали для них журнал, издаваемый г. Погодиным, в котором наш первоклассный поэт обещал участвовать преимущественно. Впрочем, просвещенные и привычные читатели журнальных объявлений и журналов знают, что значит преимущественное участие поэтов в журналах. О сем можно справиться в объявлении о “Сыне Отечества” на 1821 год и в книжках сего журнала в течение 1820 и 1821 годов. Изд.». Примечание Греча было направлено главным образом против Воейкова, поскольку тот был принят в соредакторы «Сына Отечества», так как обещал активное сотрудничество своих «знаменитых друзей»: Жуковского, Пушкина, Вяземского, Баратынского и др. (см. примеч. 17 к переписке Булгарина с Н. А. Полевым), однако эти обещания исполнены не были. Пушкин же свое обещание сдержал: в 1828–1829 гг., когда «Московский вестник» был органом любомудров, он действительно почти не печатался в других периодических изданиях.

Вернуться

299

Греч так писал о своих отношениях с А. Ф. Воейковым: «Я принял его в 1820 году в товарищи [по редактированию “Сына Отечества”], не знав его лично, не имев понятия о его познаниях и способностях, по рекомендации приятелей и по печатным его трудам, прошедшим чрез несколько корректур, и прекратил сие товарищество [в середине 1821 года], лишь только представилась к тому возможность» (Греч Н. Ответ г. Воейкову // СП. 1827. № 11. 25 янв.).

Вернуться

300

После выхода первого номера «Московского вестника» Н. Греч в заметке «О новых журналах», перечислив помещенные там материалы, писал: «Трудно судить о журнале по первой его книжке; кажется, однако, что этот журнал будет ученый. Предоставляем времени и просвещенной отечественной публике решить достоинство оного и желаем усердному, благонамеренному и трудолюбивому издателю всех возможных успехов!» (СП. 1827. № 6. 13 янв.).

Вернуться

301

В начале 1820-х гг. М. Т. Каченовский был журнальным союзником Булгарина. Булгарин поместил в его журнале «Вестник Европы» «Письмо к А. Ф. Воейкову» (1821. № 7/8. С. 206–225), посвященное книге Н. Греча «Учебная книга российской словесности <…>», и статью «Антикритика (ответ г. Воейкову)» (1823. № 7. С. 165–195), где защищал свою критическую статью (в № 7 «Сына Отечества» за 1823 г.) о втором издании подготовленной Воейковым книги «Собрание образцовых русских сочинений и переводов» от опубликованной в «Русском инвалиде» (1823. № 66) «Антикритики» Воейкова (письма Каченовского Булгарину 1822–1824 гг. см.: РНБ. Ф. 865. Оп. 1. Ед. хр. 137; Русская старина. 1903. № 12. С. 602–609). Позднее, в 1829 г. в «Вестнике Европы» был помещен (без подписи) резко отрицательный отзыв Н. И. Надеждина на роман Булгарина «Иван Выжигин» (№ 10, 11), после чего в СП появились выпады против Каченовского (1829. № 92, 128. 1 авг., 24 окт.).

Вернуться

302

В «Московском вестнике» Булгарин не печатался.

Вернуться

303

Погодин 29 декабря 1826 г. был избран членом-корреспондентом Петербургской академии наук.

Вернуться

304

См. рецензию Погодина на альманах «Северная лира на 1827 год»: Московский вестник. 1827. № 5. С. 86–88. Подп.: —нъ.

Вернуться

305

Отзыв о «Сочинениях» Булгарина в «Московском вестнике» был предельно негативным. С. П. Шевырев писал следующее: «…теплота чувства или мысли, которая роднит душу читателя с писателем, совершенно отсутствует в сочинениях г. Булгарина. Главный их характер – безжизненность: из них вы не можете даже определить образа мыслей в авторе. Слог правилен, чист, гладок, иногда жив, изредка блещет остроумием, – но холоден. “Марина Мнишек” из исторических отрывков и военные рассказы, оживленные воспоминаниями о беспечной жизни воинов, могли бы быть перепечатаны; прочие же пиесы, как, напр[имер], послужные списки о некоторых частных лицах, почтенные именем воспоминаний, бесцветные статьи о нравах и бесхарактерные повести, писанные с целию доказать весьма известные нравственные правила, напрасно воскресли из двудневных листов “Сев[ерной] пчелы” и забытых книжек многих журналов. Г. Булгарин, кажется, завладел монополиею в описании нравов; но писатель без своего воззрения на мир, без глубокомыслия, с одними только обветшалыми правилами, без проницательности; без иронии, никогда не успеет в этом роде. У г. Булгарина вы не найдете светлой, разнообразной, пестрой картины современных обычаев и характеров; он смотрит на них не своими глазами, a сквозь стекло чужеземных писателей, не русские нравы описывает, a переделывает чужие на русские, подражая в этом случае нашим комикам» ([Шевырев С. П.] Обозрение русской словесности за 1827 год // Московский вестник. 1828. № 1. С. 77–78).

Вернуться

306

Эта просьба не была выполнена, но в журнале не помещались аналогичные сведения и по другим изданиям.

Вернуться

307

В 1827 г. выпадов против Булгарина в «Московском вестнике» не было, и его отношения с Погодиным продолжали оставаться хорошими. Когда в конце этого года Погодин приехал в Петербург, Булгарин дал в честь его обед, на котором присутствовал и Пушкин.

Вернуться

308

Речь идет об эпидемии холеры в Москве. Погодину по указанию генерал-губернатора Д. В. Голицына было поручено редактировать «Ведомости о состоянии города Москвы», информирующие о распространении холеры и о борьбе с ней. «Ведомости…» выходили с 23 сентября 1830 г. по 6 января 1831 г., а извлечения из них перепечатывались в СП с 4 октября 1830 г. по 9 января 1831 г. В СП было помещено два анонимных неофициальных материала об эпидемии в Москве, которые, возможно, принадлежат Погодину: «Перечень письма из Москвы, от 11 ноября» (1830. № 140. 22 нояб.) и «Письмо москвича к приятелю в Петербург, о холере» (1830. № 142. 27 нояб.).

Вернуться

309

Булгарин имеет в виду свою положительную (хотя и не без замечаний) рецензию на книгу Погодина «О происхождении Руси» (М., 1825) в СП (1825. № 87. 21 июля).

Вернуться

310

Булгарин имеет в виду, по-видимому, С. П. Шевырева, И. В. Киреевского, П. А. Вяземского и др. близких им литераторов.

Вернуться

311

По-видимому, речь идет об анонимной заметке «Словцо о бранолюбивых журналах» (СП. 1829. № 122. 10 окт.), где сказанное о «Московском вестнике» очень условно можно назвать похвалой. Автор заметки, обвинив в невежестве, безвкусии и «площадной брани» «Вестник Европы», «Атеней» и «Галатею», писал о «Московском вестнике»: «Нам весьма жаль, что г. Погодин, молодой человек с любовью к познаниям и с познаниями, увлекается приманками этого бранолюбивого трио. Его “Московский вестник” был бы иначе принимаем, если б он шел своим путем, не пленяясь геростратовскою славою “Вестника Европы” с братьею».

Вернуться

312

См., например, напечатанное без подписи «Обозрение русских литературных журналов» С. П. Шевырева (1828. № 8. С. 404–434) или его же (тоже анонимную) рецензию на альманахи (1828. № 2. С. 190).

Вернуться

2128

Например, из половины строки «Игорь женился на Ольге» у него получается 65 строк. (Шлецер. Нестор. 1 часть. С. III.) … (III том. С. 63–64): «Приятно и почти трогательно читать, как живо… излагает… отделывает стиль… и не просто отделывает стиль, а морализирует и полемизирует» (нем.). См.: Нестор. Russische Annalen in ihrer Slavonischen GrundSprache: verglichen, von SchreibFelern und Interpolationen möglich gereinigt, erklärt, und übersetzt, von August Ludwig von Schlözer. Göttingen, 1802–1809. Teile 1–5. Рус. перевод: Нестор: Руские летописи на древле-славенском языке / Сличенные, переведенные и объясненные Августом Лудовиком Шлецером / Пер. с нем. Дмитрия Языкова. СПб., 1809–1819. 3 т.