Роберт Стен
История о стремлении к мечте

"Доброе утро, Майк!"

Я услышала веселый голос Леви, прежде чем заметила голову моего любимого бариста, появившуюся из-за стойки. Я позволила двери мягко закрыться за мной, чтобы колокольчики на венке не бились о стекло двери.

Леви встречал и обслуживал меня сотнями ранних утренних часов на протяжении многих лет. Я слежу за тем, чтобы он получал экземпляр каждой книги, которую я пишу. Я считаю, что меньшее, что я могу сделать, – это удовлетворить его любопытство готовым продуктом всего того, что он видит, как я печатаю. Над каждым проектом я работаю месяц за месяцем, кропотливо превращая слова в предложения, предложения в абзацы, а абзацы в главы, пока не рождается новая книга. Когда я долго пишу за своим домашним столом, у меня начинается лихорадка, поэтому кофейня стала моим вторым офисом.

Запах жареных зерен мгновенно заполнил мои ноздри, и я выдохнул, расслабив плечи. Чашка крепкого кофе или крепкий напиток были единственным средством, которое могло успокоить меня и вернуть в настоящий момент. Особенно в последнее время – казалось, что даже короткие утренние молитвы и прогулки уже не помогают.

К счастью, было еще и писательство. Когда я работал над книгой, я мог раствориться в другом мире. Но когда это было не так, я не мог вырваться из своего собственного без помощи выпивки или какого-то другого отвлекающего фактора. Я редко чувствовал себя полностью спокойным. В моем сознании не было времени на отдых. Я постоянно планировал, думал и переосмысливал.

Может быть, я не занималась спортом, не пила достаточно воды и не уделяла себе достаточно времени, прежде чем каждое утро бросаться к своему длинному списку дел? Кто знает… У меня не было идей.

Я верил, что именно так и бывает, когда ты ставишь перед собой цель и добиваешься большой мечты.

Когда вы берете на себя обязательство сделать что-то необычное, это не очень удобно. Вы оставляете себя уязвимым для неудач и критики. Вы постоянно делаете то, что заставляет вас напрягать ум, испытывать терпение и подрывает вашу уверенность. Я решил, что постоянное беспокойство – это часть процесса и означает, что я двигаюсь в правильном направлении.

Я хотел не просто развлекать людей, но и вдохновлять их. Я хотел вдохновлять читателей, как вдохновлял меня мой любимый автор Ог Мандино. Я хотел стать великим писателем. И я хотел стать мотивационным оратором, потому что Ог Мандино был мотивационным оратором.

Я был подавлен и бесцелен, когда нашел одну из его книг в тележке с подержанными книгами в местной библиотеке. Тогда я был двадцатипятилетним парнем и жил ради выходных, ненавидя понедельники, когда приходилось возвращаться в свою кабинку на работе, и лелея пятницы, когда я регулярно вырывался пораньше, чтобы успеть проскочить пробки и начать свои выходные. Именно тогда я наконец-то мог забыть о работе на два коротких дня.

Не знаю, что заставило меня взять в руки его книгу "Лучший способ жить". Потрепанная книга в мягкой обложке обошлась мне всего в доллар и навсегда изменила мою жизнь – чертовски выгодная сделка для полного преображения. Именно тогда я понял, что хочу стать писателем и оратором, хотя я страшно боялся публичных выступлений. На самом деле я так боялась, что бросила занятия по ораторскому искусству в колледже после того, как застыла во время трехминутной презентации и забыла остаток своей плохо подготовленной речи. Со свекольно-красным лицом и горящими ушами я выскользнула из класса и больше не возвращалась.

И все же, прочитав книгу Ога, я понял, что это то, чем я хочу заниматься – говорить и писать. . . Я должен был. Меня тянуло к этому с уверенностью, которую я до сих пор не могу объяснить.

Пожилой мужчина в комбинезоне и резиновых сапогах с высокими голенищами вошел в магазин и встал у меня за спиной, пока я ждал, пока Леви закончит обслуживать очередного клиента. Я оглянулся, наши взгляды встретились, и я кивнул, быстро вернув свое внимание к прилавку.

"Хороший день, не так ли?" услышала я его слова позади себя.

"Что… о, да". Я повернула голову через плечо, чтобы ответить, не глядя на него.

Черт, не надо было оглядываться.

Я не был уверен, говорил ли он о том, что сегодня канун Рождества, или же у него лично было хорошее начало дня и он хотел рассказать мне об этом, но в любом случае мне было неинтересно слушать. Я знал, как уклоняться от светских бесед с незнакомцами, и у меня это получалось. Отвечайте кратко и избегайте зрительного контакта – в конце концов, они поймут намек.

Человек в комбинезоне оставил меня в покое, и я снова погрузился в свои мысли.

Я за чем-то гнался. Иногда я забывал, что именно, но знал, что гонюсь за чем-то. Я хотел совершить великие дела в своей жизни. Я хотел оставить после себя наследие и оставить след в мире. Я боялся быть "никем". Все жаждут признания, даже если не признают его. Никто из нас не хочет существовать без того, чтобы его видели, слышали или помнили.

И я наконец-то увидел способ добиться этого – если я смогу осуществить эту новую мечту, которая родилась во мне, я смогу стать кем-то. Я знал, что если через несколько лет меня не станет, а какая-то бедная заблудшая душа найдет одну из моих книг, и она изменит его жизнь… все это будет стоить того. Если кто-то найдет старую запись одной из моих речей и она поможет изменить его убеждения в положительную сторону, я повлияю на мир. Что может быть лучшей наградой, чем заслуга в изменении чьей-то жизни? Я не мог придумать ни одной. Это работа, от которой я бы не хотел уходить на пенсию. Так что именно это мне и нужно было сделать.

Я тоже был на верном пути. Я уже видел, как воплощаются в жизнь вещи, которые я когда-то только представлял. Много лет назад, когда я еще сидел в своей кабинке в маленькой типографии, в которой работал, я представлял себя стоящим на сцене перед большими аудиториями. Теперь я уже выступал с речами перед аудиториями в несколько тысяч человек. Я рисовал обложки книг со своим именем, представляя себя опубликованным автором. Теперь я уже написал и опубликовал несколько книг.

И все же даже после написания книг и выступлений на этих сценах мое уверенное, оптимистичное, вдохновляющее будущее казалось таким далеким. Я думал, что, когда достигну этих рубежей, у меня все получится. Я стану экстраординарной версией Михаила Виктора Иванова и никогда не оглянусь назад. А потом я помогу другим сделать то же самое. Я больше никогда не буду "никем". Люди знали бы мое имя. Люди ставили бы мне в заслугу свои преображения.

Но, как ни странно, произошло обратное. Чем большего прогресса я добивался, тем сильнее развивались мои страхи и появлялась неуверенность в себе. Чем на больших сценах я выступал, тем больше чувствовал себя самозванцем. Чем больше книг я продавала, тем сильнее меня сковывали ожидания и мнения людей обо мне; я боялась, что читатели, которые высоко оценивали мои работы, узнают меня настоящую и будут разочарованы. Я уже не был уверен, что хочу, чтобы мне что-то приписывали.

По какой-то загадочной причине мне стало казаться, что для достижения всего, чего я хочу, мне нужно найти и переключить какой-то секретный переключатель в своем сознании – наконец-то позволить себе признать, что я достоин и что я принадлежу к лучшим. Но я никак не мог найти этот выключатель.

Я чувствовала себя неуверенно, неквалифицированно – как будто я знала о себе меньше, чем раньше.

В прошлом, когда я жил ради выходных, жизнь казалась намного проще… Возможно, именно поэтому многие люди остаются самодовольными – по крайней мере, это удобно и безопасно, даже если ты гниешь в кабинке.

Возможно, именно поэтому я не спал. Я говорил людям, что сплю очень крепко, но это было преуменьшением и полуправдой. Проезжающая мимо дома машина или шелест листьев на ветру у окна моей спальни могли разбудить меня, и следующие несколько часов я проводил в мучениях.

Я лежал без сна, ворочаясь и размышляя, стал ли я всем тем, кем хотел стать, или просто трачу годы в погоне за какими-то фантазиями, пока моя жена и семья терпеливо ждут, когда я вернусь к реальности. Возможно, они надеялись, что в конце концов я всерьез займусь своими финансами, работой и будущим. Прошел ли я точку невозврата?

Может быть, мне стоит вернуться к своему старому боссу, попросить работу, сделать безопасную карьеру и завести семью, пока не стало слишком поздно. Может быть, если я брошу все это и успокоюсь, то смогу наконец выспаться. Так ли уж плоха эта сделка?

С годами, чем больше я узнавал о бизнесе выступлений и продажи книг, тем больше понимал, как далеко мне еще предстоит пройти. Я не был знаменит, и у меня не было агента. Для такого неизвестного, как я, не существовало коротких путей. Несмотря на мои успехи и невероятные возможности, которые открылись передо мной, мне предстояло еще многое сделать, прежде чем я смогу считать писательскую и ораторскую деятельность успешной карьерой. Мои выступления не были постоянными, а гонорары за книги не гарантировались каждый месяц.

К тому же все вокруг, казалось, двигались вперед по жизни. Рождались дети, росли пивные кишки, а мои некогда дикие и свободные друзья остепенились. Однажды утром я обнаружил на своей бороде один седой волос и весь день пребывал в депрессии. И все же я продолжал работать за ноутбуком, писать книги и ежедневно связываться со спикер-агентами, ставя все свои фишки на стол и делая ставку на свою мечту.

Если мне предстояло выступить с речью, ночи были изнурительно долгими. Я репетировал ежедневно по несколько часов, а когда наступала ночь, снова смотрел в потолок, чувствуя себя глупым и фальшивым, задаваясь вопросом, как мне вообще удалось получить этот ангажемент. Неужели это моя последняя возможность? Что, если я до смерти надоем аудитории? Что, если мой разум отключится, и я выставлю себя на посмешище, как это было в колледже? И вообще, место ли мне на одной сцене с другими ораторами?

Наверняка я был единственным докладчиком в программе конференции, который лежал без сна и сомневался в себе. Значит ли это, что я не следую своему истинному предназначению? Если это мое призвание, то почему, черт возьми, это так чертовски трудно? Мне казалось, что я иду не в том направлении, когда ночь была самой темной.

Я понял, что иногда то, от чего мы бежим, – это то, к чему мы должны двигаться. Но как я мог успешно вдохновлять людей, если перед каждым выступлением я все еще был так подавлен и считал, что, возможно, есть тысячи ораторов, более талантливых и комфортных, чем я? Разве это чувство когда-нибудь пройдет? Как я мог писать книги о принципах лучшей жизни, если сам с трудом жил в соответствии с ними?

Сомнения только усугубляли мое беспокойство.

Но я не могла перестать быть одержимой. Я хотел успеха больше всего на свете и думал, что если когда-нибудь сделаю перерыв в работе над своим бизнесом, то успокоюсь и потеряю темп. Поэтому я продолжала рассчитывать, прикидывать, надеяться, желать, молиться, постоянно размышляя о будущем и не замечая маленьких моментов, происходящих вокруг меня. Меня окружали невероятная семья и друзья, и все же большую часть времени я не мог присутствовать, когда мы были вместе.

Как я могу наслаждаться жизнью, если я еще не нахожусь там, где хочу быть? Я часто спрашивал себя.

Счастье придет позже. Я еще не продала миллион книг, как мечтала. Я не заполнил свой график выступлениями, как обещал себе, что сделаю это к настоящему времени.

И все же я была так готова покончить с ощущением, что у меня меньше квалификации, чем у всех остальных, занимающихся тем же, чем и я. Я ненавидела чувствовать себя самозванкой. В кои-то веки я просто хотела поспать восемь часов перед выступлением. Хоть раз я хотела смириться с тем, что кому-то не понравлюсь я, или мои книги, или моя речь. К этому моменту я должна была победить эти страхи.

Что, черт возьми, я делаю не так?

Я был уверен, что, достигнув своих целей, я перестану сомневаться в себе, мой разум обретет покой, и я буду доволен. Тогда, и только тогда, я смогу расслабиться и наслаждаться ленивыми вечерами и праздниками с семьей, не задумываясь о будущем. Тогда я стану успешным. I

Я знал, что еще не дошел до этого, и теперь не был уверен, что когда-нибудь дойду. "Как поживает знаменитый автор?" Леви улыбнулся, протягивая мне мой обычный напиток – средний брив с шестью шотами. Мне не нужно было делать заказ: Леви всегда начинал с моего напитка, когда видел, что я заезжаю на парковку.

"Готов к Рождеству, Майк?"

"Ага, ага", – ответил я и оглянулся, надеясь, что человек в комбинезоне не подслушал автора.

"Как насчет тебя, парень? Сделал покупки?" быстро спросил я.

"Ты знаешь это!"

Утром в канун Рождества я особенно волновался. Я ехал на поезде один и не проводил Рождество с женой или семьей. Волей-неволей в течение четырех дней буду только я и мои мысли. Мне нужно было время, чтобы подумать. Когда за несколько дней до этого я покупал билет из Ванкувера (штат Вашингтон) до станции "Чикаго Юнион", у меня не было никаких дел на Среднем Западе. Я планировал проехать на поезде туда и обратно и надеялся, что уединенное путешествие каким-то образом станет достаточным временем, чтобы привести в порядок свои мысли и свою жизнь или хотя бы немного прояснить ее и обрести покой. Боже, как же мне это было нужно.

***

Я наклонился и чмокнул Макензи в щеку.

"Спасибо за понимание. Я знаю, что сегодня Рождество, но последнее, что мне нужно, – это находиться среди людей. Никто, кроме меня, не поможет мне разобраться в этом деле… а мне нужно привести мысли в порядок. Возможно, у меня еще долго не будет возможности повторить такое путешествие".

"О, боже мой, конечно!" – воскликнула она. "Мне просто хотелось бы как-то помочь, но я знаю, что это то, что вам нужно сделать – мы просто сделаем Рождество супербольшим в следующем году". Моя самая преданная сторонница широко улыбнулась, а мое чувство вины за пропущенное Рождество только усилилось. Я не справился с этим годом; кто знает, насколько хуже мне будет в следующем году.

Я перекинул рюкзак через плечо и взял с заднего сиденья сумку. Затем я направился через парковку к Ванкуверскому вокзалу. Когда я проходил мимо поезда, меня испугало внезапное оглушительное шипение тормозов, сбрасывающих давление, и я подумал, что странно, что на платформе никого нет. Обычно ранним утром здесь было шумно.

Один

"Ваши глаза – это окно, через которое душа видит мир".

Я взглянул на свой телефон и увидел пару пропущенных сообщений. Черт, надо было проверить уведомления от Amtrak. Я пропустил обновленное время отправления после покупки билетов. Когда девушка за стойкой проверила мою бронь, она поспешила вывести меня за дверь и сообщила по рации, чтобы я успел на поезд, как раз вовремя. Теперь я знал, почему станция была пуста – все уже сели. Я был последним в поезде.

Моя остановка на кофе – попытка удержать хоть какое-то ощущение знакомости в это тревожное утро – едва не стоила мне поездки.

Я направился по проходу, проходя через один полный вагон за другим, протискиваясь через пассажиров, уже выстроившихся в очереди в туалеты, и останавливаясь, чтобы дать матери поднять с пола своих двух борющихся близнецов, чтобы я мог проскочить. Я прошел через вагон-бар, вагон наблюдения и по узким коридорам через спальные вагоны, расположенные в передней части поезда. В конце концов я нашел свою комнату – тесную, но уютную каморку вдоль левой стороны поезда, шириной примерно в четыре фута между окном и дверью в зал, где я стоял. Большое окно занимало почти всю длину комнаты, а две скамьи, стоящие друг напротив друга, можно было разложить в кровать. Я раздвинул шторы, закрывающие толстое стекло; я не хотел упустить вид, когда мы выезжали из Ванкувера в ущелье реки Колумбия.

Я скинул пальто, засунул сумку под сиденье рядом с рюкзаком и направился к последнему вагону, когда поезд тронулся с места. Что-то в последнем вагоне в конце поезда привлекло мое внимание, и я хотел это выяснить.

Я открыла тяжелую деревянную дверь и увидела, что интерьер последнего вагона не соответствует дизайну остальной части поезда, который был ожидаемо современным, с USB-портами и лампами для чтения, встроенными в каждое из больших мягких сидений. Во всех вагонах были стандартные для Amtrak тиловые ковры и соответствующие шторы с белыми пластиковыми панелями, как и в моем номере. Однако вагон в конце состава выглядел так, словно принадлежал к другой эпохе, возможно, к гораздо более старому поезду.

Его обшитый панелями салон был отделан темным, элегантно вырезанным и отполированным деревом. Тусклые лампы Эдисона отражались от длинного узкого зеркала на потолке в месте соприкосновения округлых панелей, придавая автомобилю теплое свечение. Я посмотрел на свое отражение в потолочном зеркале и поправил бороду. И тут я заметил под ногами толстый ковер бутылочно-зеленого цвета. К моему удивлению, каким бы старинным ни выглядел салон, на нем не было ни единого пятна или потертой заплатки, как будто он был постелен совсем недавно, а не использовался с начала 1900-х годов, как я себе представлял.

Что это?

Вагон был разделен на две кабины. В первой, где я стоял, находился бар. Его подсвеченные полки были предназначены для хранения спиртного и тянулись до потолка по обе стороны от большого зеркала. Но эти полки были пусты. Шесть высоких табуретов, привинченных к полу, окружали барную стойку; их темно-зеленые бархатные сиденья совпадали с ковром и не имели никаких признаков износа, как будто табуретами, как и ковром, никогда не пользовались. На барной стойке и пустых полках не было ни пылинки.

Узкая дверь с маленьким овальным окошком на уровне глаз разделяла две каюты. Откинув занавеску в сторону, я смог заглянуть в последнюю каюту, когда приблизился к ней. Я оглянулся назад, размышляя, не попаду ли я в беду, забредя туда.

Может быть, этот вагон перевозят в музей? Он выглядел слишком элегантным и старинным, чтобы быть частью обычного пассажирского поезда, направляющегося в Чикаго. Я протиснулся в дверь, одной рукой все еще сжимая кофе. Внутри последней кабины стояли две одинаковые классические кушетки вдоль стен друг напротив друга и несколько дубовых стульев, обитых зеленым бархатом, как и барные табуреты.

Толстые хрустальные подносы для сигар и две тускло горящие старинные лампы стояли на каждом торцевом столике из красного дерева. Я пожалел, что со мной нет Макензи. Она бы сочла этот автомобиль романтичным; она обожает все, что связано с модой и дизайном начала 1900-х годов. Я чувствовал себя как в старом фильме и ожидал увидеть путешественников в костюмах-тройках, с карманными часами, в шляпах и курящих сигары. В своих поношенных кроссовках, любимой бейсболке, которую я купил у уличного торговца в Бостоне, толстовке и джинсах я был явно не на своем месте.

Я подошел к задней части хижины, отодвинул занавески с кистями, чтобы заглянуть в окно, и заметил золотую ручку. Я еще раз оглянулся, нет ли кого-нибудь поблизости, и потянул за нее.

К моему удивлению, она не была заперта, и я вдруг оказался на заднем балконе мчащегося поезда, а между мной и рельсами не было ничего, кроме стальных перил. Холодный зимний воздух, смешанный со снегом, вздымаемым поездом, мгновенно окутал меня, и я оглянулся на теплое свечение, исходящее из кабины.

Я что, на чертовом Восточном экспрессе?

Я осторожно толкнул дверь так, чтобы она казалась закрытой изнутри, но не стал ее закрывать на случай, если кто-то еще войдет в машину после меня. Я бы замерзла насмерть, если бы меня каким-то образом заперли. Натянув свитер потуже на шею и держась за перила, я смотрела, как Ванкувер исчезает за поворотом, а поезд громыхает вдоль реки Колумбия. Я заметил фары нескольких машин на шоссе № 14, когда мы ехали параллельно ему, пока оно не изогнулось и не начало подниматься, исчезая в горах. Было утро кануна Рождества, и люди наконец-то успокоились на несколько дней после хаотичных недель, предшествовавших праздникам. Кроме нескольких машин, дороги были пусты.

Я догадался, что остальные пассажиры поезда – это те, кто в последнюю минуту отправился в отпуск и, скорее всего, избегал поездок по снегу. В новостях сообщили, что многие горные перевалы в Вашингтоне, Айдахо и Монтане были закрыты из-за сильного снегопада.

Как было бы здорово, если бы этот домик был в моем распоряжении до конца поездки. Между этими видами и хижиной, я бы не отказался побыть один в такой невероятной роскоши.

Небо посветлело до серого, когда солнце поднялось где-то высоко над снежными тучами. Через несколько минут стало невыносимо стоять на балконе в тонкой толстовке и футболке. С таким же успехом можно было остаться без рубашки. Я осторожно прошла через последний вагон, убедилась, что никто не видел, как я вышла, и направилась в свой номер.

Я потягивал кофе и ел сэндвич, закинув ноги на противоположное сиденье в своей комнате, наблюдая за тем, как за окном разворачивается ущелье реки Колумбия. За свою жизнь я проезжал через ущелье не менее тысячи раз – это было одно из самых красивых мест во всей Америке, и нам, жителям Тихоокеанского Северо-Запада, повезло, что оно находится у нас на заднем дворе. Но я никогда не видел его с поезда, и, когда снег покрывал скалы, утесы и бесконечные горы вечнозеленых деревьев, я не мог не восхититься его красотой. За эти годы я привык к ней и воспринимал как должное. Когда зубчатые скалы возвышались над головой, исчезая высоко в утреннем тумане, я просто сидел и делал долгие глубокие вдохи.

Это то, что мне было нужно – побыть в одиночестве и насладиться красотой природы.

Поразительно было вдруг осознать, что простое созерцание чего-то столь мирного и безмятежного приводит мой разум в состояние покоя. Как будто моя душа высохла, и я оживлял ее, просто глядя на то, что в кои-то веки не вызывало тревоги, беспокойства или неуверенности. Я часто слышал поговорку "глаза – это окно в душу", но никогда не слышал, чтобы кто-то говорил о том, что глаза – это окно, через которое душа воспринимает мир.

В последнее время я получаю одно письмо с отказом за другим. Получать больше "нет", чем "да", – необходимая часть процесса развития практически любого бизнеса, карьеры или погони за мечтой, особенно когда пытаешься пробиться в конкурентную отрасль. Но просмотр этих писем с утра не приносил мне никакой пользы.

Будь то мероприятие, на котором я выступала, спикерское агентство или книготорговец, мне постоянно напоминали, что я недостаточно хороша. По крайней мере, именно так я это интерпретировал. День за днем, месяц за месяцем, год за годом я видела или слышала страшное "к сожалению" в каждом многословном электронном письме или телефонном звонке.

"К сожалению, вы не прошли отбор".

"К сожалению, мы больше не принимаем новых талантов".

"К сожалению, в данный момент мы не заинтересованы в представлении вашей книги".

Я слышал их все, но продолжал отправлять предложения и донимать людей.

Я также не помогала себе тем, что постоянно просматривала социальные сети и видела успехи авторов и спикеров, которые были там, где я хотела быть. Это напоминало мне, что я отстаю еще больше. Я делаю недостаточно, часто думала я, поэтому я удваивала усилия и отправляла больше запросов, но отказы, конечно, донимали меня.

В редкие моменты, когда я надолго отрывался от шума и суеты, мир казался более нормальным, я чувствовал контроль над своей жизнью и не ощущал себя таким уж неудачником. Не знаю, почему я не помнил, что нужно чаще делать перерывы; просто сосредоточив взгляд и внимание на вещах, которые давали мне покой, надежду и радость, я снова чувствовал себя целым.

Я снова вдохнул и медленно выдохнул, пропуская дыхание через нос, пока поезд ехал вдоль реки, входя и выходя из одного туннеля за другим. Я не мог поверить, насколько сильно физическое тело реагирует на мысли и только на мысли. Теперь я понял, что дышу неглубоко и теряю сон, казалось, целую вечность только потому, что постоянно нахожусь в своей голове, размышляя о чем-то.

Я потянулся под сиденье и достал из рюкзака свой дневник. Я перелистывал многолетние заметки, наблюдения, мечты и планы, нацарапанные и датированные на первых страницах старого блокнота, пока не нашел чистую страницу. Возможно, это были не новые идеи, но они были новыми для меня.

Глаза – это не только окно в душу, но и окно, через которое душа видит мир. Как может душа быть умиротворенной, если перед ней только негатив и неудачи? И как душа может испытывать негатив и разочарование, если она размышляет обо всем хорошем, подлинном и позитивном, несмотря на хаос? Это одна из тех вещей, которые можно обнаружить, только предоставив себе пространство для размышлений.

Я не могла позволить себе снова проехать так долго, не дав своей душе время расцвести вдали от хаоса.

Остаток дня я провела в своей комнате до вечера, выходя только для того, чтобы пообедать, сходить в туалет и размять ноги, когда поезд останавливался в Паско и Спокане. Я захватил с собой несколько книг и планировал почитать позже в тот день в вагоне наблюдения, но обнаружил, что все места заняты. Я решил, что позже возьму напиток и почитаю в уникальной кабине в конце поезда, если она еще не заперта.

Я надеялся, что так и будет.

Уже начало темнеть, и снова пошел снег, когда я направился в бар. Мы прибудем в Сандпойнт через час, и я хотел выпить до того, как люди начнут выходить и садиться. Я заплатил за свой двойной Old Fashioned и осторожно направился к последнему вагону с книгой Ога Мандино "Лучший способ жить", засунутой в подмышку. Я читал эту книгу десятки раз и все еще носил ее в рюкзаке, куда бы ни пошел. Ее фиолетовая мягкая обложка была порвана и обесцвечена, но чудом осталась целой. Та самая, которую я купил за доллар много лет назад. Я надеялся, что перечитывая ее, смогу вернуть те сильные чувства возможности, которые она когда-то зажгла во мне. Она была мне нужна.

Это была одна из редких книг, в которой Ог писал о своей личной жизни, а не о типичной вдохновляющей беллетристике.

Ог рассказал о том, как во время Второй мировой войны он летал на тяжелом бомбардировщике B-24 Liberator и был вторым пилотом вместе с актером Джеймсом Стюартом. Вернувшись с войны, Ог стал неудачливым продавцом страховок, а затем алкоголиком, из-за чего от него ушли жена и ребенок. Ветреной ночью в Кливленде он заметил в витрине ломбарда пистолет и решил купить его, чтобы покончить с собой, но ломбард был закрыт. Вместо этого он укрылся от холода в публичной библиотеке и там, чтобы его не выгнали, читал книги таких авторов, как Наполеон Хилл, У. Клемент Стоун, и многих других вдохновляющих классиков.

Книги меняют жизнь. Тысячи успешных людей на протяжении всей истории приписывали свой успех прочитанным книгам, и хотя я был далек от того, к чему стремился, я могу без сомнения сказать, что чтение изменило и мою жизнь.

Эта книга, личная история Ога, много лет назад впервые зажгла мою мечту писать и выступать. Я сидел в своем рабочем кабинете и неоднократно перечитывал книгу, и во мне что-то шевелилось. Иногда это доводило меня до слез. Как будто сам Бог подталкивал меня, заставляя мечтать, верить в то, что я способен на гораздо большее, чем писать скучные строки кода для небольшой типографии, которая ценила свою прибыль выше сотрудников. Но мысль о том, чтобы покинуть стабильную зарплату, казалась такой недосягаемой.

В то время я молил об ответах, искал цель и желал чего-то лучшего в своей жизни. Ответы пришли, когда я заметил это название в библиотеке, возможно, так же, как Ог поступил с книгами, которые изменили его жизнь в той библиотеке, где он нашел убежище. Точно так же я мечтаю, чтобы мои книги однажды нашла та заблудшая душа, ищущая лучший способ жить.

Подойдя к антикварному вагону, я обрадовался, что вокруг нет пассажиров, и еще раз оглянулся, чтобы убедиться, что никто не наблюдает за мной дальше по вагону. Я потянул за ручку. Все еще не заперто! Я проскользнул в вагон, прошел мимо старого бара и осторожно закрыл за собой разделительную дверь между двумя кабинами, как раз в тот момент, когда почувствовал, что поезд медленно движется к станции Сандпойнт.

Вскоре поезд тронулся с места и уже оставлял Сандпойнт позади в ветреных сумерках, когда я услышал, что дверь в вагон открылась. Я тихо поставил виски на тумбочку, прижимая к себе раскрытую книгу, которую читал, и подошел к разделительной двери, чтобы заглянуть в овальное окно. Бородатый старик с тростью держался за барный стол, с любопытством осматривая его, как и я в то утро.

На нем была черная ветровка, мокрая от тающих на плечах хлопьев, и кепка дальнобойщика с золотым шитьем спереди – я сразу узнал кепку. Он был ветераном Второй мировой войны.

Два

"Вы будете чувствовать себя испуганным и неквалифицированным".

Я догадался, что старик в конце концов выйдет из машины, и на цыпочках прокрался по зеленому ковру к дивану, но как раз в тот момент, когда я занял свое место и устроился поудобнее, дверь перегородки распахнулась.

"Как дела?" сказал я, стараясь говорить как можно дружелюбнее, но в то же время так, как будто я принадлежал к этому месту. Скорее "Чем могу помочь?", чем "Здравствуйте".

"О!" Он выглядел ошеломленным, явно ожидая, что машина будет пустой. "Какая необычная машина", – сказал он. "Я уделил минуту, чтобы полюбоваться ею; надеюсь, я вас не отвлекаю".

"Абсолютно нет", – ответила я. "Я сам обнаружил это только сегодня. Это напоминает мне фильм, который я недавно смотрел про "Восточный экспресс". Единственная неприятная особенность – бар пуст. Мне пришлось балансировать своим напитком всю дорогу сюда. И я не пролил ни капли!" Я улыбнулся и поднял свой полупустой бокал.

Он улыбнулся мне в ответ, взявшись обеими руками за рукоятку трости. "Да, это хорошая вещь; вы же не хотите пролить ничего из этого".

Я указал на занавешенную дверь в задней части каюты: "Там тоже есть балкон, но я бы не советовал выходить туда. Там довольно холодно".

Он проигнорировал меня и, отпустив одной рукой трость, потянулся к дивану прямо напротив меня. Я отложила книгу и вскочила, чтобы помочь, но он уже сел. "О, я в порядке", – простонал он. "Я все еще могу о себе позаботиться".

Я нервно рассмеялся и сел напротив него. Я никогда не чувствовал себя полностью расслабленным рядом со стариками. Я очень уважал их – так меня воспитали. Поэтому я никогда не хотел говорить слишком много, сутулиться или говорить что-то, что могло бы выставить меня глупцом или панком-всезнайкой. Это были люди с жизненной мудростью, поэтому я знал, что нужно держать язык на коротком поводке. Для русских старшинство – это все. Мой отец всегда говорил моим братьям и мне: "Никогда не проявляй неуважения к тому, кто старше тебя, даже если он старше всего на год".

В нашей семье этот урок усвоили очень быстро. Из восьми мальчиков и пяти девочек в семье я – ребенок номер шесть. Если я хоть раз заговорил со старшими братьями или сестрами, они отшлепали меня, а потом папа дал бы мне еще один шлепок, даже если бы я считал себя оправданным.

Я был потрясен, когда впервые увидел, как американские дети разговаривают со своими учителями. Я не мог поверить, что им сходит с рук, когда они говорят со взрослыми. А потом у меня хватило глупости тоже попробовать. Моим учителем в пятом классе был мистер Коцубас, один из самых добрых учителей в моей жизни, но, пытаясь произвести впечатление на друзей, однажды на уроке я нагрубил ему. Друзья посмеялись, но когда я вернулся домой, мой брат предупредил меня, что мистер Коцубас звонил, и я подумал, что моя жизнь кончена.

К моему удивлению, отец не проронил ни слова. Да ему и не нужно было. Его взгляд, которым он одарил меня, когда я вошла на кухню в тот вечер, сказал мне больше, чем любые слова или порка ремнем. Этот урок остался со мной на всю жизнь. Публичное унижение отца, человека, которого я глубоко уважал и любил, было для меня достаточным наказанием. Несколько недель я чувствовал себя ужасно.

Я взглянул на старика, а затем снова на свою книгу, не зная, представиться ли мне или притвориться, что читаю. Его глаза блуждали от ковра к плотным голубым шторам и зеркалу на потолке. "Великолепно, прямо как поезд, на котором я однажды ехал мальчишкой".

"Да?" Я загнула уголок страницы, чтобы отметить свое место, и закрыла книгу. "Это определенно из другого времени. Я бы не отказался проехать на ней до самого Чикаго".

Старик продолжал смотреть по сторонам. Я ожидал, что он подробнее расскажет о своем детском воспоминании, но он этого не сделал. Я посмотрел на надпись, вышитую на его фуражке, и подумал, уместно ли будет спросить его, где он служил. Мой дед, в честь которого меня назвали, воевал в рядах Красной армии во время Второй мировой войны. Он попал в плен на окраине Ленинграда, города, который сегодня называется Санкт-Петербургом. Он был одним из тех русских подростков, которых отправили в бой, чтобы они без винтовки атаковали фашистское окружение. В то время в русской армии не хватало оружия, поэтому ему дали пачку из пяти патронов и приказали идти в атаку, надеясь найти винтовку где-нибудь по дороге. В течение девятисот дней нацисты держали Ленинград в окружении, чтобы заморить голодом три миллиона мирных жителей и солдат, оказавшихся в городе. Однако в конце концов, после почти миллиона убитых русских, им так и не удалось захватить город. Сегодня мы знаем об этом как о "Блокаде Ленинграда".

Но моему дедушке не посчастливилось стать частью победы: он попал в плен после ночи, проведенной в грязи и уклоняясь от снайперов, а затем провел четыре года в концентрационном лагере Дахау. В конце концов американские солдаты освободили его лагерь и освободили его самого.

Рассказы за обеденным столом были моим любимым занятием в детстве. После ужина мы узнавали от родителей о "старых временах". Мы с братьями и сестрами собирались вокруг обеденного стола и слушали, как папа рассказывает нам о том, как мы росли при коммунистическом правительстве, и все истории, которые дедушка рассказывал ему о войне и концентрационных лагерях. Мы были прикованы к нему, даже во время тех историй, которые слышали уже тысячу раз. Мой отец всегда делал их приятными. Иногда он останавливался посреди рассказа и плакал, глядя на стол, что казалось вечностью, а потом медленно помешивал чайной ложкой и возвращался к рассказу. Он лучший рассказчик из всех, кого я знаю.

Тогда я жаловался на это, но сейчас я рад, что в доме не было телевизора, когда мы росли. Я до сих пор рассказываю эти истории в своих выступлениях, потому что ничто так не укрепляет жизненные принципы, как хорошая история.

Я снова посмотрел на старика, но остановился, решив не спрашивать о его шляпе. Он смотрел на меня, на мой стакан с виски и на мою книгу.

"Куда вы направляетесь, молодой человек?" – спросил он глубоким, напряженным голосом.

Я подумал, не выдумать ли мне что-нибудь, чтобы не объяснять ветерану, который, несомненно, пережил настоящие неприятности, свои проблемы из первого мира.

"Вообще-то я лечу в Чикаго и обратно". Я проболталась. "Просто… просто мне нужно было ненадолго отвлечься от всего, и я подумала, что это даст мне время подумать".

Старик поднял брови. "На Рождество?"

Я кивнула, слегка смутившись. Я надеялась, что он не будет больше лезть не в свое дело. Скорее всего, он подумает, что я просто очередная современная размазня, озабоченная своими маленькими "проблемами".

Он продолжал смотреть на меня, опираясь обеими руками на трость. Я неловко помешал свой напиток и сделал глоток. Наконец он спросил, по-прежнему не отрывая взгляда: "Это потому, что вы не знаете, куда направляетесь? Или потому, что не знаете, справитесь ли вы с тем, что от вас требуется, чтобы добраться туда?"

Я смотрел на свои кроссовки сквозь золотисто-коричневую жидкость в бокале, поражаясь тому, как точно старик угадал мою дилемму. Надо отдать должное этому поколению: если им что-то интересно, они не стесняются спрашивать. Они не пытаются обойти частную жизнь, комфорт или чувства людей.

"Думаю, последнее, сэр", – ответил я. "Я определенно знаю, куда направляюсь. Я просто не знаю, смогу ли я туда добраться. …или стоит ли мне туда идти. …и вообще, место ли мне там".

"Тогда вы, должно быть, работаете над чем-то важным… достаточно важным, чтобы пропустить Рождество с семьей". Он постукивал пальцами по своей трости и следил за моей реакцией.

"Да, сэр, можно сказать, что это важно. По крайней мере, для меня это так".

Старик только кивнул.

"Я мотивационный оратор, а еще я писатель. Но я не просто пытаюсь развлечь людей, как это делают многие мотивационные ораторы; я хочу изменить жизнь… как мой любимый автор". Я взял в руки книгу Ога.

"Дело в том, что я тоже уже нахожусь на верном пути. Это… …это не то, что я только начинаю, понимаешь?"

Старик никак не отреагировал. Он просто ждал, что я продолжу. Чтобы не молчать больше, я продолжил говорить.

"С тех пор как я начала работать пару лет назад, у меня появилось несколько невероятных возможностей выступить на сценах, о которых раньше можно было только мечтать". Я щелкнула ногтями по стакану с виски, а затем нервно рассмеялась, надеясь, что он как-то понял.

"Проблема в том, что я все еще боюсь. Я боюсь каждый раз. Я чувствую себя самозванкой и ненавижу это чувство.

"Я думал, что это уже пройдет, тем более что я делал это уже много раз. Так что теперь я часто задаюсь вопросом, должна ли я этим заниматься. Может быть, я не создан для этого, а может быть, я пошел на эту мечту только потому, что хотел сделать что-то крутое".

Я отпил виски и посмотрел на старика. Должно быть, спиртное уже подействовало на меня, потому что я болтал с этим человеком о неуверенности в себе, о которой редко упоминал даже Макензи.

"Не знаю", – пожал я плечами. "Может, это не то, что я должен делать".

Он начал улыбаться, но тут же снова выпрямился и подождал мгновение, чтобы убедиться, что я закончила, прежде чем заговорить, возможно, не желая усугублять мою неуверенность в себе.

"Во-первых, я могу с уверенностью сказать, что вы на правильном пути. Любящие работать люди не чувствуют давления, потому что их босс и телегид составляют их расписание за них".

"Хм, это правда", – ухмыльнулся я.

"А во-вторых, дайте себе чертову передышку", – усмехнулся он, подняв ладонь. "Я здесь не для того, чтобы судить. Нет нужды оправдываться перед стариком".

Я смутился, поняв, что нарушил свое правило болтать лишнее. После еще одной минуты молчания старик сел чуть прямее.

Слышали ли вы, как оратор говорит, что может выйти на сцену и "говорить о чем угодно часами, не нервничая"?

Я кивнул и выдохнул, радуясь, что он продолжает разговор. "Да, сэр, это так, и я завидую такой уверенности".

"Ну, не стоит". Его кустистые белые брови сошлись вместе. "Тот, кто встает перед группой людей и якшается с ними, не имея ничего важного сказать, обычно не тот человек, которого стоит слушать". Он приподнял шляпу за козырек, чтобы поправить ее, на мгновение обнажив лысый, покрытый синяками скальп.

"Я видел этих так называемых ораторов, даже проповедников, которые держат аудиторию в плену в течение шестидесяти минут, пытаясь на ходу придумать, что сказать, чтобы заполнить время… повторяя себя снова и снова. 'Мне не нужно готовиться. Все у меня в голове", – говорят они, а потом продолжают и продолжают, так ничего толком и не сказав".

Он погладил бороду, прежде чем продолжить. "Вы можете говорить о пустяках, когда пьете кофе с другом, но не будьте случайными, когда вам предоставляется возможность выступить перед аудиторией".

Я вздохнул. "Очень верно, сэр. Я, конечно, отношусь к этому серьезно, может быть, даже слишком серьезно. Возможно, именно поэтому она так сильно меня преследует".

Он поднял брови, растягивая морщинистую кожу вокруг глубоко посаженных глаз, и указал на меня кривым пальцем: "Если вы небрежны в разговоре в течение одного часа, вы потратили один час впустую. Но сколько часов жизни вы потратили впустую, выступая перед тысячной аудиторией?" Он подождал, пока я пойму, о чем идет речь.

"Одна тысяча часов", – ответил я.

"Умный человек", – ответил он.

Я был приятно удивлен, увидев, что он понимает всю важность и искусство публичных выступлений, поскольку я очень высоко ценю это занятие. То, что большинство людей считают "природным талантом" или "даром" выступать на сцене, на самом деле является результатом тонны закулисных усилий и подготовки оратора, по крайней мере хорошего.

Несколько мгновений мы сидели молча, слегка покачиваясь в такт движению поезда, проносящегося через Скалистые горы. Я смотрел на их слабые очертания в окно через плечо старика, прежде чем он снова заговорил. "Иногда Уинстону Черчиллю требовалось несколько часов, чтобы написать несколько предложений в своих речах".

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.