Михаил Афанасьевич Булгаков
Призрачные истории
(Сборник прозы)

* * *

Полное или частичное копирование материалов книги без разрешения правообладателя запрещено.

* * *

Предисловие
Мистика в жизни и произведениях М. А. Булгакова

Не может быть, чтобы голос, тревожащий сейчас меня, не был вещим. Не может быть. Ничем иным я быть не могу, я могу быть одним – писателем.

Михаил Булгаков. Из дневника писателя, ночь, 6 ноября (24 октября по старому стилю) 1923 г.

Сегодняшний день открывает новые возможности для изучения творчества русского писателя Михаила Афанасьевича Булгакова. Книга, которую вы, уважаемый читатель, держите в руках, особенная. Она неповторима оригинальным подбором произведений, так как составлена из самых ярких повестей и рассказов, носящих мистический характер. Конечно, подобный отбор сделан составителями не случайно, а в связи с тем, что Булгаков считал себя писателем мистическим. Об одном из направлений своего творчества он не только поведал в откровенном письме другу, но даже написал в официальном обращении к правительству СССР: «Вот одна из черт моего творчества, и её одной совершенно достаточно, чтобы мои произведения не существовали в СССР. Но с первой чертой в связи все остальные, выступающие в моих сатирических повестях: чёрные и мистические краски (я – МИСТИЧЕСКИЙ писатель), в которых изображены бесчисленные уродства нашего быта, яд, которым пропитан мой язык, глубокий скептицизм в отношении революционного процесса…»[1].

Очевидно, это письмо ещё многие годы будет в центре внимания почитателей булгаковского таланта, поскольку оно раскрывает его художественные и гражданские взгляды. Оно написано в начале тридцатых годов, когда мистические темы уже полноценно заняли место в его сочинениях. Однако зрелое творчество Булгакова, и прежде всего роман «Мастер и Маргарита», нельзя анализировать изолированно от контекстов ранней прозы, в которой мистика была использована автором впервые. Именно в тот период писатель постепенно и очень осторожно начинает вводить в свои произведения инфернальные мотивы.

Мистические образы никогда не отпускали писателя, постоянно возбуждая его воображение. Так, из воспоминаний его сестры Надежды известно, что задумываться о дьяволе он начал ещё в очень раннем возрасте. Было ему тогда всего двенадцать лет. Проснувшись, он не стал балагурить с сёстрами, как это случалось обычно. За завтраком сидел загадочный и многозначительно улыбался, но, в силу своего неугомонного характера, не вытерпел и, подбежав к Наде, таинственно блестя глазами, сказал:

– Ты думаешь, я сегодня спал? Нет. Я был на приёме у сатаны!..

Видимо, мальчику приснился мистический сон, в котором ему явился сатана. Надежда не записала, что далее поведал ей брат. Однако то, что подобный сон не был единственным, становится понятным из дневниковых записей писателя.

В самом начале студенческих лет, когда он начал сочинять пьесы для домашнего театра, юный драматург завёл специальную тетрадь. В неё он собирал разнообразный материал о таинственных и необъяснимых случаях из собственной жизни, записывал черты, свойственные демоническим существам, встречаемым им в мифологии, фольклоре или увиденным во сне. Эту тетрадь он так и назвал: «О Дьяволе».

В 1921 году Булгаков переехал в Москву. С этого времени начинается новый этап его творчества, среди определённого круга исследователей названный «фельетонным». Писатель становится постоянным сотрудником газеты «Гудок», в которой им было создано более ста двадцати очерков, фельетонов и рассказов. В «Гудке» он участвует в создании четвёртой полосы, прославившейся своей острой сатирой. Вместе с ним трудились И. Бабель, В. Катаев, Ю. Олеша, И. Ильф и Е. Петров.

Булгаковские сочинения наполнены искромётной сатирой, гротеском, насмешливыми гиперболами, которые, как сказочные алмазы, играют причудливо-нереальными саркастическими красками. Но, в отличие от вышеназванных авторов, в образы растратчиков и прочих нечестивых москвичей наряду с реалистическими чертами писатель стал вносить фантастические, добавляя к ним ещё и абсурдистские штрихи. Тем самым он невольно отсылает нас к мистическим произведениям Гоголя, и это тоже неслучайно.

С детского возраста, а если точнее, с девяти лет от роду будущий писатель зачитывался Гоголем. Особенно любил «Мёртвые души». Повзрослев, он считал эту поэму авантюрным романом, а в 1932 году инсценировал её для Художественного театра. Михаил Афанасьевич считал Николая Васильевича своим учителем и особым образом боготворил, называя себя его литературным преемником. Скажу больше, между Булгаковым и Гоголем сложилась некая мистическая связь. В трудные моменты жизни он лицезрел любимого учителя, и это факт, а не досужий домысел. Гоголь являлся ему во сне или полусне, но чаще в видениях. Эти удивительные случаи писатель фиксировал в своём дневнике или делился воспоминаниями о них с близкими. Иногда видения были яркими, случалось, выглядели блёкло и длились недолго, но, так или иначе, с юных лет они присутствовали в жизни Булгакова, а главное, вопреки своей зыбкой неясности или даже некой нереальности, впоследствии могли оказаться судьбоносными.

В письме к другу и первому биографу П. С. Попову Булгаков упомянул один из мистических случаев, когда он воочию увидел любимого учителя[2]. Это неожиданное булгаковское видение Гоголя было связано с решением МХАТа возобновить пьесу «Дни Турбиных». Казалось бы, он должен быть рад этому долгожданному событию, но, к сожалению, после возвращения пьесы на сцену в жизни писателя случился нездоровый ажиотаж. В начале его стали со всех сторон поздравлять, причём делали это все подряд, в том числе и недоброжелатели; последние бестактно заглядывали ему в глаза и завистливо сулили большое обогащение. Писатель не знал, куда скрыться от подобных поздравлений. Однако по мере приближения к премьере проблемы нарастали, приобретая новые досадные детали: все кому не лень начали выпрашивать у него контрамарки, которые он получил в очень ограниченном количестве. Наиболее настырные требовали билеты в партер со словами: «Я смертельно обижусь, если не получу билета на премьеру».

От всей этой кутерьмы вместо радости у Булгакова, как он выразился, «свет померк в глазах». Далее случилось невероятное, о чём он откровенно поведал Попову: «Кончилось тем, что ко мне ночью вбежал хорошо знакомый человек с острым носом, с большими сумасшедшими глазами[3]. Воскликнул: „Что это значит?!“» Михаил Афанасьевич ответил видению: «Ты же сам сказал: „В голове кутерьма, сутолока, сбивчивость, неопрятность в мыслях…“» Свой горький ответ учителю он закончил словами: «Укрой меня своей чугунною шинелью!» Соглашаясь с просьбой, Николай Васильевич склонил голову и исчез.

Здесь надо заметить, что Гоголь почти в прямом смысле выполнил его просьбу: «укрыл» своего верного ученика. Случилось это после ухода Булгакова в мир иной. В доказательство данного мистического факта приведу воспоминания вдовы писателя Елены Сергеевны Булгаковой: «Я никак не могла найти того, что бы я хотела видеть на могиле Миши – достойного его. И вот однажды, когда я по обыкновению зашла в мастерскую при кладбище Новодевичьем, – я увидела глубоко запрятавшуюся в яму какую-то глыбу гранитную. Директор мастерской на мой вопрос объяснил, что это Голгофа с могилы Гоголя, снятая с могилы Гоголя, когда ему поставили новый памятник. По моей просьбе при помощи экскаватора подняли эту глыбу, подвезли к могиле Миши и водрузили». Так, под гоголевской Голгофой Булгаков навечно обрёл заветный покой.

Между Еленой Сергеевной и Михаилом Афанасьевичем было немало мистических моментов, повлиявших на их дальнейшую судьбу. Самой известной является история их знакомства. Она произошла в доме Нирнзее в Большом Гнездиковском переулке, дом 10, куда оба были приглашены к художнику Моисеенко[4]. Дело было на масленичной неделе в 1929 году.

В то время Булгаков был женат на Л. Белозерской. Она не смогла составить ему компанию, и по этой причине он решил остаться дома. Позже писатель вспоминал, что непонятно какая сила подтолкнула его и он всё же отправился к Моисеенко.

Изначально Елене Сергеевне не хотелось идти к художнику, и она была готова отказаться от визита, но узнав, что там будет Булгаков, приняла приглашение. Дело в том, что она любила современную литературу и к тому времени прочла почти всё, что он написал; «Роковые яйца» и «Белая Гвардия» произвели на неё сильное впечатление.

Отмечать Масленицу к Моисеенко собралось много гостей, все произвольно расселись за большим столом; остаётся тайной, каким образом Михаил и Елена оказались рядом. Когда Булгаков встретился взглядом с её глазами, то сразу понял, что перед ним не просто красивая женщина, сердцем он почувствовал, что она его долгожданная судьба. Елена Сергеевна вспоминала: «Это была быстрая, необыкновенно быстрая, во всяком случае с моей стороны, любовь на всю жизнь». По свидетельству обоих, их знакомство не обошлось без мистики. На правом рукаве кофточки Елены развязались какие-то завязочки, и она попросила Михаила Афанасьевича завязать их. Он завязал. Позже оба были убеждены, что случилось некое мистическое колдовство. С этого момента они и вправду оказались привязаны друг к другу до конца его жизни.

4 октября 1932 года они расписались, и Елена Сергеевна стала третьей женой Булгакова. Таким образом свершилось предсказание, которое писатель получил ещё в юности. Цыганка нагадала, что у него будет три жены[5]. Тогда он отнёсся к предвидению несерьёзно, но, встретив Елену, вспомнил о нём и очень обрадовался. Именно она стала его истинной музой и преданным другом. Елена Сергеевна рассказывала: «Когда мы стали жить вместе с Михаилом Афанасьевичем, он мне сказал однажды: „Против меня был целый мир – и я был один. Теперь мы вдвоём и мне ничего не страшно“».

Постоянно возникая, инфернальная тема не отступала, непрестанно сопровождая Булгакова по жизни. В 1923 году он закончил повесть «Дьяволиада» и стал пытаться опубликовать её. 26 октября он делает короткую запись в дневнике: «По дороге из „Гудка“ заходил в „Недра“ к П. Н. Зайцеву[6]. Повесть моя „Дьяволиада“ принята…» Чуть дальше по тексту он критически отмечает: «Повесть дурацкая, ни к чёрту не годная, но Вересаеву нравится». Как бы ни относился Булгаков к своим ранним произведениям, следует сказать, что многие из них, и в частности «Дьяволиада», представляются мне очень значимыми и художественно ценными.

Повесть является острой и беспощадной сатирой на современную писателю советскую действительность. В ней он умело использовал скрытые аллюзии и даже применил элементы тайнописи, но главное, соединил две, казалось бы, совершенно несовместимые стихии – факт и вымысел, тем самым обнажив и усилив между ними контраст. Одним словом, при помощи неявных значений ему удалось затронуть рискованные темы и проблемы, обсуждение которых находилось под запретом.

Примерно полгода повесть ждала выхода в свет, и вот наконец её опубликовали в выпуске № 4 альманаха «Недра» (1924)[7]. Вначале публика и критики приняли повесть прохладно. Правда, литературный критик и публицист Е. И. Замятин в статье «О сегодняшнем и современном», опубликованной в № 2 журнала «Русский современник» за 1924 год, отметил: «Единственное модерное ископаемое в „Недрах“ – „Дьяволиада“ Булгакова. У автора, несомненно, есть верный инстинкт в выборе композиционной установки: фантастика, корнями врастающая в быт, быстрая, как в кино, смена картин – одна из тех (немногих) формальных рамок, в какие можно уложить наше вчера – 19-й, 20-й год».

Через год это произведение выходит отдельным изданием. Писатель впервые видит свою фамилию на обложке книги, он счастлив, но очень скоро настроение Булгакова меняется. В прессе появляются негативные рецензии. Самой существенной из них была статья главного редактора журнала «На литературном посту» и генерального секретаря РАПП[8] Л. Авербаха в газете «Известия» (20 сентября 1925 г.). В частности, он писал: «Булгаковы появляться будут неизбежно, ибо нэпманству на потребу злая сатира на Советскую страну, откровенное издевательство над ней, прямая враждебность. Неужели Булгаковы будут и дальше находить наши приветливые издательства и встречать благосклонность Главлита?» Вскоре после статьи весь тираж конфисковал ОГПУ[9]. Конфискация книги, разрешённой Главлитом, повлекла за собой огромный скандал в издательском мире середины 20-х годов XX века. И фамилию писателя, и его повесть на разные голоса стали поносить везде и всюду. Авторы ругательных статей дружно вторили Л. Авербаху в том, что в «Дьяволиаде» Булгаков глумится над прекрасной советской жизнью, рисуя её в самых чёрных красках. Кстати сказать, впоследствии Авербах послужил Булгакову прообразом критика Аримана в романе «Мастер и Маргарита».

Действие «Дьяволиады» происходит в точных временных рамках начиная с 20 сентября 1921 года и продолжается несколько дней. Автор сатирически описывает каждодневные советские будни. Правда, обилие неких неясностей превращает изображаемую в повести действительность в зловещую дьяволиаду. События, происходящие в повести, по большей степени вымышлены, хотя они достаточно похожи на то, что случалось тогда в московских учреждениях. Оговорюсь, что для создания «Дьяволиады», как, впрочем, и других ранних произведений, писатель нередко использовал письма трудящихся с жалобами в газету «Гудок». Конечно, он не впрямую инсценировал описываемые в письмах случаи, но, обобщая, употреблял в качестве документального материала.

«Дьяволиада» носит подзаголовок «Повесть о том, как близнецы погубили делопроизводителя». Это сатирическое произведение направлено против неразберихи и бюрократизма, чрезмерного количества ненужных людей во вновь образованных многочисленных конторах и учреждениях Москвы. Повесть злободневна и в наше время. Так, некоторая неразбериха, избыточное количество чиновников и сегодня отмечаются в иных московских учреждениях.

В повести служащий Главцентрбазспимата (Главной Центральной Базы спичечных материалов) Варфоломей Петрович Коротков из-за допущенной ошибки в документе был уволен с работы. При расчёте он получил зарплату не деньгами, а спичками. Однако, как он ни трудился, как ни чиркал спичкой о бок коробки, она не загоралась, как, впрочем, и все остальные спички. Далее происходят невероятные события: измученного неприятностями Короткова обуревает самообман, и он постепенно начинает терять себя.

В конце концов этот неудачливый делопроизводитель невольно превращается в некоего Колобкова, сильно напоминающего гоголевского «маленького человека». После беспрестанной погони по этажам его безумие нарастает. Вследствие этого он становится жертвой советской бюрократической машины, которая в его больном воображении ассоциируется с нечистой силой. Булгаков перемежает вымысел с реализмом так ловко, что трудно отличить, где заканчивается правда и начинается мистика.

При этом читатель словно бы со стороны видит чей-то тяжёлый дурной сон. Сон, в котором происходят странные, совершенно невероятные события, такие, которые никогда не могли бы произойти в настоящей жизни. В итоге воображаемая Коротковым инфернальная сила устраивает в учреждении страшную фантасмагорию, окончательно сведшую его с ума. Проигравший в столкновении с непонятной фантомной морокой и всевозможными химерами, герой в отчаянии бросается с крыши многоэтажного здания. Словом, в повести нарочито гротескно описаны все прелести молодого советского строя, о котором писатель был прекрасно осведомлён из собственного московского существования. Жил он тогда очень скудно и в поисках хотя бы небольшого заработка терпеливо бегал из одной редакции в другую.

Булгаковеды считают, что в «Дьяволиаде» писатель исследует источник того, что впоследствии будет названо «административным социализмом». Точно локализуя действие в пространстве, Булгаков воссоздаёт взаимоотношения между учреждением и одним из его служащих. Появление некой дьявольской силы подтверждает, что дело в повести не в личных пороках главного героя, не в изъянах его индивидуального мышления или жизненного опыта, а в определённой системе взглядов, которые были широко распространены в советской действительности тех лет.

Все без исключения события повести описаны с ярчайшей булгаковской иронией и приправлены колючим сарказмом. Интересно, что Ю. Олеша преподнёс Булгакову рецензию из «Звезды», где было сказано о «Дьяволиаде»: «Написано с большим юмором». Этот редкий случай положительного отзыва в прессе Булгаков даже зафиксировал в дневнике от 23 августа 1924 года.

Добавлю, что все соратники по «Гудку» высоко оценивали творчество Булгакова, находя в его рассказах и очерках разнообразные художественные достоинства, в том числе и мистического характера. Так, в книге «Алмазный мой венец», впервые опубликованной В. П. Катаевым в июньском номере «Нового мира» за 1978 год, Булгаков, выведенный им как «синеглазый», назван «писателем-пророком» и «демонической личностью».

Полагаю, что в «Дьяволиаде» Булгаков впервые попытался сделать набросок образа Воланда. Правда, к изображению сатаны он подошёл достаточно упрощённо, схематично. Если сказать точнее, писатель опустил внешность дьявола, но оставил в тексте его негативное влияние на человека и его окружение. Это своего рода проба пера на будущее, которую смело можно назвать первой черновой зарисовкой образа князя тьмы. Таким образом, со времени появления этой повести «дьявол» становится для Булгакова неким литературным приёмом.

Этот приём он использует и в научно-фантастической повести «Роковые яйца», опубликованной в 1925 году в альманахе «Недра». В том же году в сокращённом виде повесть напечатал журнал «Красная панорама», но уже под названием «Луч жизни».

Принято считать, что для повести «Роковые яйца» Булгаков заимствовал ряд сюжетных мотивов из фантастических произведений Г. Уэллса – романов «Машина времени», «Пища богов», «Остров доктора Моро» и др. Особо следует подчеркнуть перекличку с уэллсовским рассказом «Остров Эпиорниса» (1894), где герой на необитаемом острове выводит из яйца реликтовую птицу, от которой впоследствии приходится спасаться ему самому.

Фантастика повести «Роковые яйца» имеет ярко выраженную бытовую окраску. Так же как и в «Дьяволиаде», указаны точные даты, адреса и фамилии, описана широкая картина советской жизни первой половины 20-х годов XX века. Вопреки тому, что в повести излагаются неправдоподобные, откровенно фантастические события, Булгаков приводит настолько убедительные аргументы, оперирует такой массой деталей и живых примет советского времени, что события иному читателю могут показаться вполне реальными. Неслучайно с этим булгаковским произведением произошёл невероятный, можно сказать совершенно мистический случай.

Американские корреспонденты искренне поверили в существование «луча жизни» и напечатали репортаж о странных событиях в далёкой России; то есть они сообщили читателям о случае с «лучом жизни» как о реально произошедшем. Кстати сказать, эта публикация и последовавший за ней газетный ажиотаж вокруг волшебного луча сильно позабавили В. В. Маяковского, который как раз в это время путешествовал по Америке. Вернувшись в конце 1925 года из-за границы, поэт в интервью корреспонденту газеты «Заря Востока» рассказал, как в американской газете появилось сенсационное сообщение под заголовком «Змеиные яйца в Москве». Своей абсурдностью эта смешная история долго не отпускала Маяковского, и одно время он частенько вспоминал о ней даже на поэтических выступлениях[10].

Отмечу, что в «Роковых яйцах» Булгаков показал коммунистов как людей, неспособных к творческой мирной работе. Наиболее ярко эта неспособность изображена на примере деятельности бывшего комиссара Рокка. Из-за своего невежества он губит открытие профессора Персикова, изобретшего «красный луч», имеющий уникальные свойства. В результате глупых действий Рокка нарушился естественный ход природных процессов. Неуместная, откровенно бестолковая активность Рокка нарисована писателем с ярко выраженным оттенком дьявольщины.

Используя явный сказочный сюжет, Булгаков остроумно изображает никчёмную, совершенно беспомощную деятельность советского правительства во время куриного мора, тупую угодливость со стороны прессы и постоянную слежку за советскими людьми сотрудников ГПУ[11]. Отвлекаясь от темы, замечу, что один из псевдонимов, которым в то время Булгаков подписывался в «Гудке», выглядел так: Г. П. Ухов. Правда, этим псевдонимом он смог подписать не так много публикаций. Как-то редактор обратил внимание на булгаковский псевдоним, прочитал сам себе вслух: Гэ-Пэ-Ухов – и, естественно, просто остолбенел. Далее последовал сильнейший скандал. Булгакова даже хотели отлучить от газеты, но его публикации пользовались неизменным успехом, поэтому ограничились строгим выговором. После этой уморительной ситуации его тексты стали внимательно вычитывать, подвергая анализу самые простые слова. Да, Булгаков был остроумный человек, он любил и умел шутить!

Повесть «Роковые яйца» явилась одним из первых произведений советской фантастики, оказавших несомненное влияние на современников – А. Белого с его романом «Московский чудак» (1926), а также А. Н. Толстого, написавшего в 1927 году роман «Гиперболоид инженера Гарина», где в военных целях тоже были применены некие лучи.

Рассказ «№ 13. – Дом Эльпит-Рабкоммуна» был впервые опубликован в 1922 году в «Красном журнале для всех» в № 2. Он носит автобиографический характер. Речь в нём идёт о знаменитом доме по Большой Садовой, 10, ставшем первым московским жилищем Булгакова. По приезде в Москву он занял в нём крохотную комнатку в коммунальной квартире № 50. Затем ему повезло, и он переехал в квартиру № 34. Там ему досталось помещение побольше. К слову, в романе «Мастер и Маргарита» этот дом описан как № 302-бис. В нём, в 50-й квартире, писатель вначале поместил Стёпу Лиходеева и Мишу Берлиоза, а когда помещениями завладел Воланд со свитой, она превратилась в «нехорошую квартиру».

До революции это прекрасно оборудованное здание принадлежало табачному королю, владельцу фабрики «Дукат» Пигиту, где он проживал в больших удобных апартаментах. Дом был связан с именами Сурикова, Шаляпина, Конёнкова, Якулова и многих других выдающихся людей, для которых хозяин сумел организовать комфортную жизнь. После революции дом у Пигита конфисковали, его с семьёй отправили в коммунальную квартиру на окраину Москвы. Бывшие жильцы, бросив пожитки, разбежались кто куда, а в доме разместили одну из первых московских рабочих коммун.

При новой власти условия проживания резко изменились, а всё потому, что управление, а частично и обслуживание дома перешло в руки жильцов. Вот тут-то всё покатилось по наклонной плоскости. Печальные перемены не могли оставить Булгакова равнодушным, и он поведал о своём житье-бытье в этом доме в поэтической форме:

[12]

Через год разруха в доме усугубилась и сподвигла Булгакова к написанию рассказа «№ 13. – Дом Эльпит-Рабкоммуна». В нём Илья Давыдович Пигит превратился в Адольфа Иосифовича Эльпита, соответственно, дом получил новое название: дом Эльпита. С острой сатирой писатель изобразил, как рабоче-крестьянские жильцы стали осваивать буржуйские апартаменты. Наблюдающим за порядком в коммуне был некто Егор Нилушкин. Его личность Булгаков описал откровенно комически. Нилушкин грозно предупреждал новых жильцов дома: «Которые тут гадют, всех в 24 часа!»

Однако никого не пугали его выкрики. Уличённые в нарушениях товарищи знали, как поступать. Они платили Егору дань, а он не стеснялся, брал.

Интересно, что в коммуне проживала любопытнейшая героиня по имени Аннушка Пыляева. Придумывать её образ Булгакову не пришлось. Она была его соседкой вначале по этажу, а после – по подъезду и располагала комнатой в 48-й квартире. Судя по тому, что писатель сделал эту яркую представительницу люмпен-пролетариата героиней сразу нескольких произведений, она сильно попортила нервы не только ему, но и всему дому. Не зря же соседи окрестили её Аннушкой Чумой[13].

В рассказе о доме Эльпита Аннушка накуролесила так, что мало ни одному жильцу не показалось. Вопреки правилам, она установила буржуйку и придумала топить её паркетом, выломанным ею из пола собственной комнаты. В какой-то степени Аннушку понять можно. На дворе стоял мороз, а отопление в целях экономии отключили. Михаил Афанасьевич мистическим образом рисует разыгравшуюся на дворе стужу: «За чёрными окнами была бесовская метель, а в маленькой печечке танцевал огненный маленький принц, сжигая паркетные квадратики». Читая эти строки, невольно начинаешь дрожать не то от разгулявшейся бесовщины, не то от холода. Кстати сказать, проживая в доме Пигита, писатель и сам не раз был вынужден терпеть холод. Так, в январе 1922 года он отметил в своём дневнике: «Сильный мороз. Отопление действует, но слабо. И ночью холодно».

В одну из таких холодных ночей Аннушка Чума сильно замёрзла и, растопив буржуйку, решила немного согреться… Согрелась, а заодно напрочь спалила дом. Иными словами, в доме Эльпита всё произошло почти по А. Блоку:

Мы на горе всем буржуям
Мировой пожар раздуем…

В финале рассказа непутёвая булгаковская героиня оправдывала себя словами: «Люди мы тёмные. Тёмные люди. Учить нас надо, дураков…»

Замечу, Булгаков всегда писал о том, что было ему близко и понятно, что тревожило его сердце. Поэтому читать его рассказы надо не торопясь, главное – попробовать догадаться, что написано между строк. Так, главная тема данного рассказа связана с гибелью дома, где под гибелью писатель подразумевает разрушение прежнего мироустройства, а пожар символизирует катастрофу, которую принесла революция. Отсюда можно допустить, что пожар носит ярко выраженный апокалиптический характер. Неслучайно перед спасшимися жильцами в небе возникает видение зверя из бездны, напоминающее последние дни из Откровения Иоанна Богослова.

Добавлю, со всем ярким мистическим символизмом пожар перенесён писателем в роман «Мастер и Маргарита», где в конце повествования Бегемот, разливая керосин из своего любимого примуса, поджигает «нехорошую квартиру». Затем свита Воланда благополучно удаляется.

Рассказ «Спиритический сеанс» был опубликован в журнале «Рупор» в 1922 году, в № 4. Это довольно занятное повествование содержит пять небольших частей и эпилог, а начинается эпиграфом, заимствованным писателем из речитатива Мефистофеля в опере Гуно:

Не стоит вызывать его!
Не стоит вызывать его!

Мысль эпиграфа проста и соответствует старинной русской поговорке: «Не буди лихо, пока оно тихо». То есть, пока в жизни нет неприятностей, не стоит искать приключений на свою спину, тем более обращаться за этим к потусторонним силам. Ведь жизнь в одно мгновение может измениться, и можно получить множество проблем, из которых выбраться будет не так просто. Именно это и случилось с героями рассказа «Спиритический сеанс».

Это произведение, как и многие другие, создано на основе жизненных наблюдений Булгакова. Первая жена писателя Татьяна Лаппа рассказывала, что их соседи по дому увлекались оккультизмом и нередко устраивали у себя на квартире спиритические сеансы. Михаил Афанасьевич иронично относился к таким занятиям и не раз предупреждал, что заигрывать с потусторонними силами не следует. Однажды он решил подшутить над любителями общения с духами и вызвался участвовать в спиритическом сеансе. Когда выключили свет, зажгли свечи и сеанс начался, Булгаков под столом стал дотрагиваться мягким прутиком до коленок некоторых дам. Те, подумав, что это действия потустороннего духа, смертельно испугались и потребовали немедленно прекратить сеанс.

В булгаковском рассказе всё закончилось не так весело. Призывая духов, в частности духа императора Наполеона, участники спиритического сеанса хотели поинтересоваться у него: скоро ли придёт конец большевикам? Об этом они кричали на все голоса, тем самым приглашая духа явиться. Императора, как, впрочем, и иных духов они не дождались, зато на их зов явились красноармейцы. Они проводили спиритов в известное учреждение, дабы выяснить у них, что конкретно они имеют против советской власти.

Темы публикаций Булгакова тех лет разнообразны. Отовсюду в «Гудок» писали рабкоры, жаловались на беспорядки, царившие вокруг, на притеснения со стороны вышестоящих начальников и так далее. Жаловались вроде бы по «пустякам», но за каждым письмом стояла невесёлая жизнь человека. Так, рассказ «Приключения покойника», впервые опубликованный в «Гудке», был написан ровно сто лет назад в июне 1924 года, но и сегодня он, к сожалению, остаётся актуальным. Это было бы смешно, если бы не было так грустно – такой фразой можно охарактеризовать этот небольшой рассказ. В нём тяжело больной герой приходит к врачу, но тому до него нет дела. Доктор отправляет героя в другой кабинет, а там его отправляют далее по инстанциям. Несчастный так и не добивается необходимого лечения. В итоге он забегался по кабинетам до смерти. После кончины он является в очередной кабинет… вместе со своим гробом!

Смысл произведения глубокий, а объём столь невелик, что не отнимет у читателя и пяти минут времени. Безусловно, внимание читателя привлечёт название рассказа, тем более что он построен на так называемом чёрном юморе с добавлением характерных для писателя мистических элементов, что придаёт произведению особую изюминку.

Искромётное дарование Булгакова, его разящий смех, смешанный с горечью и печалью, пережили время не только в его знаменитых романах, но и в некоторых второстепенных вещах, создававшихся на злобу дня. Среди так называемых малых сатир писателя встречаются блестящие удачи. К ним я бы отнесла рассказ «Тайна несгораемого шкафа» (1926).

Одной из характерных черт в творчестве Булгакова середины 20-х годов XX века стала тема растраты казённых денег. Именно такой случай описан в рассказе «Тайна несгораемого шкафа». Он имеет подзаголовок «Маленький уголовный роман» и повествует о том, как товарищ Хохолков растратил профсоюзные деньги на молодую женщину. В качестве причины этого неблаговидного поступка растратчик называет свою всепоглощающую страсть к ней.

В «Тайне несгораемого шкафа» пародийно обыгрывается образ роковой женщины, напоминающей образ классической femme fatale из зарубежной литературы. Однако вместо исключительной героини с соответствующим именем, например Мадлен или Миранда, в рассказе роль фатальной женщины выполняет артистка местного театра по имени Маруська. Она, являясь своего рода посланницей дьявола, соблазняет Хохолкова, пытаясь сбить его с пути истинного, тем самым погубить его бессмертную душу.

В булгаковских рассказах нет числа сюжетным выдумкам и неожиданным поворотам действия. Более того, его смешные шаржевые зарисовки и карикатуры на безнравственных современников всегда узнаваемы. Он объединяет бытовые и мистические элементы, составляя неразрывное смысловое единство повествования. В совсем коротких литературных зарисовках ему удаётся сказать очень много. При этом места событий в рассказах хотя и фантастичны, но указаны писателем с учётом конкретной и знакомой ему московской топографии.

Читаешь ранние публикации Булгакова и думаешь, насколько были несправедливы критики, упрекавшие его в поддержке всего буржуазного. Между тем его позиция очень определённа: блестящее перо Булгакова сражалось за новый быт и новую нравственность, против новоявленных буржуа, поднявших голову в период нэпа, против приспособленцев, против советского бюрократизма, против бескультурья, хамства и стяжательства. Герои, ситуации и сюжеты булгаковских повестей и рассказов не канули в небытие. Отмеченные высоким литературным мастерством писателя, они и сегодня живут, но уже другой жизнью, исторической. А главное – живёт булгаковский смех, отрицающий пошлость жизни и утверждающий её поэтические, созидательные, светлые силы.

Полагаю, раннюю прозу, как и знаменитые романы Булгакова, с неизменным интересом будут читать в любую эпоху, ведь актуальность и острота поднимаемых в повестях и рассказах вопросов вряд ли скоро изменится.

Галина Дербина, июнь 2024 г.

Дьяволиада
Повесть о том, как близнецы погубили делопроизводителя

I. Происшествие 20-го числа

В то время, как все люди скакали с одной службы на другую, товарищ Коротков прочно служил в Главцентрбазспимате (Главная Центральная База Спичечных Материалов) на штатной должности делопроизводителя и прослужил в ней целых одиннадцать месяцев.

Пригревшись в Спимате, нежный, тихий блондин Коротков совершенно вытравил у себя в душе мысль, что существуют на свете так называемые превратности судьбы, и привил взамен неё уверенность, что он – Коротков – будет служить в базе до окончания жизни на земном шаре. Но, увы, вышло совсем не так…

20 сентября 1921 года кассир Спимата накрылся своей противной ушастой шапкой, уложил в портфель полосатую ассигновку и уехал. Это было в одиннадцать часов пополуночи.

Вернулся же кассир в четыре с половиной часа пополудни, совершенно мокрый. Приехав, он стряхнул с шапки воду, положил шапку на стол, а на шапку – портфель и сказал:

– Не напирайте, господа.

Потом пошарил зачем-то в столе, вышел из комнаты и вернулся через четверть часа с большой мёртвой курицей со свёрнутой шеей. Курицу он положил на портфель, на курицу – свою правую руку и молвил:

– Денег не будет.

– Завтра? – хором закричали женщины.

– Нет, – кассир замотал головой, – и завтра не будет, и послезавтра. Не налезайте, господа, а то вы мне, товарищи, стол опрокинете.

– Как? – вскричали все, и в том числе наивный Коротков.

– Граждане! – плачущим голосом запел кассир и локтем отмахнулся от Короткова. – Я же прошу!

– Да как же? – кричали все и громче всех этот комик Коротков.

– Ну, пожалуйста, – сипло пробормотал кассир и, вытащив из портфеля ассигновку, показал её Короткову.

Над тем местом, куда тыкал грязный ноготь кассира, наискось было написано красными чернилами:

«Выдать. За т. Субботникова – Сенат».

Ниже фиолетовыми чернилами было написано:

«Денег нет. За т. Иванова – Смирнов».

– Как? – крикнул один Коротков, а остальные, пыхтя, навалились на кассира.

– Ах ты, Господи! – растерянно заныл тот. – При чём я тут? Боже ты мой!

Торопливо засунув ассигновку в портфель, он накрылся шапкой, портфель сунул под мышку, взмахнул курицей, крикнул: «Пропустите, пожалуйста!» – и, проломив брешь в живой стене, исчез в дверях.

За ним с писком побежала бледная регистраторша на высоких заострённых каблуках, левый каблук у самых дверей с хрустом отвалился, регистраторша качнулась, подняла ногу и сняла туфлю.

И в комнате осталась она, – босая на одну ногу, и все остальные, в том числе и Коротков.

II. Продукты производства

Через три дня после описанного события дверь отдельной комнаты, где занимался товарищ Коротков, приоткрылась, и женская заплаканная голова злобно сказала:

– Товарищ Коротков, идите жалованье получать.

– Как? – радостно воскликнул Коротков и, насвистывая увертюру из «Кармен», побежал в комнату с надписью: «Касса». У кассирского стола он остановился и широко открыл рот. Две толстых колонны, состоящие из жёлтых пачек, возвышались до самого потолка. Чтобы не отвечать ни на какие вопросы, потный и взволнованный кассир кнопкой пришпилил к стене ассигновку, на которой теперь имелась третья надпись зелёными чернилами:

«Выдать продуктами производства.

За т. Богоявленского – Преображенский.

И я полагаю – Кшесинский».

Коротков вышел от кассира, широко и глупо улыбаясь. В руках у него было четыре больших жёлтых пачки, пять маленьких зелёных, а в карманах тринадцать синих коробок спичек. У себя в комнате, прислушиваясь к гулу изумлённых голосов в канцелярии, он упаковал спички в два огромных листа сегодняшней газеты и, не сказавшись никому, отбыл со службы домой. У подъезда Спимата он чуть не попал под автомобиль, в котором кто-то подъехал, но кто именно, Коротков не разглядел.

Прибыв домой, он выложил спички на стол и, отойдя, полюбовался на них. Глупая улыбка не сходила с его лица. Затем Коротков взъерошил белокурые волосы и сказал самому себе:

– Ну-с, унывать тут долго нечего. Постараемся их продать.

Он постучался к соседке своей, Александре Фёдоровне, служащей в Губвинскладе.

– Войдите, – глухо отозвалось в комнате.

Коротков вошёл и изумился. Преждевременно вернувшаяся со службы Александра Фёдоровна в пальто и шапочке сидела на корточках на полу. Перед нею стоял строй бутылок с пробками из газетной бумаги, наполненных жидкостью густого красного цвета. Лицо у Александры Фёдоровны было заплакано.

– Сорок шесть, – сказала она и повернулась к Короткову.

– Это чернила?.. Здравствуйте, Александра Фёдоровна, – вымолвил поражённый Коротков.

– Церковное вино, – всхлипнув, ответила соседка.

– Как, и вам? – ахнул Коротков.

– И вам церковное? – изумилась Александра Фёдоровна.

– Нам – спички, – угасшим голосом ответил Коротков и закрутил пуговицу на пиджаке.

– Да ведь они же не горят! – вскричала Александра Фёдоровна, поднимаясь и отряхивая юбку.

– Как это так, не горят? – испугался Коротков и бросился к себе в комнату. Там, не теряя ни минуты, он схватил коробку, с треском распечатал её и чиркнул спичкой. Она с шипеньем вспыхнула зеленоватым огнём, переломилась и погасла. Коротков, задохнувшись от едкого серного запаха, болезненно закашлялся и зажёг вторую. Та выстрелила, и два огня брызнули от неё. Первый попал в оконное стекло, а второй – в левый глаз товарища Короткова.

– А-ах! – крикнул Коротков и выронил коробку.

Несколько мгновений он перебирал ногами, как горячая лошадь, и зажимал глаз ладонью. Затем с ужасом заглянул в бритвенное зеркальце, уверенный, что лишился глаза. Но глаз оказался на месте. Правда, он был красен и источал слёзы.

– Ах, Боже мой! – расстроился Коротков, немедленно достал из комода американский индивидуальный пакет, вскрыл его, обвязал левую половину головы и стал похож на раненного в бою.

Всю ночь Коротков не гасил огня и лежал, чиркая спичками. Вычиркал он таким образом три коробки, причём ему удалось зажечь шестьдесят три спички.

– Врёт, дура, – ворчал Коротков, – прекрасные спички.

Под утро комната наполнилась удушливым серным запахом. На рассвете Коротков уснул и увидал дурацкий, страшный сон: будто бы на зелёном лугу очутился перед ним огромный, живой биллиардный шар на ножках. Это было так скверно, что Коротков закричал и проснулся. В мутной мгле ещё секунд пять ему мерещилось, что шар тут, возле постели, и очень сильно пахнет серой. Но потом всё это пропало; поворочавшись, Коротков заснул и уже не просыпался.

III. Лысый появился

На следующее утро Коротков, сдвинув повязку, убедился, что глаз его почти выздоровел. Тем не менее повязку излишне осторожный Коротков решил пока не снимать.

Явившись на службу с крупным опозданием, хитрый Коротков, чтобы не возбуждать кривотолков среди низших служащих, прямо прошёл к себе в комнату и на столе нашёл бумагу, в коей заведующий подотделом укомплектования запрашивал заведующего базой, – будет ли выдано машинисткам обмундирование. Прочитав бумагу правым глазом, Коротков взял её и отправился по коридору к кабинету заведующего базой т. Чекушина.

И вот у самых дверей в кабинет Коротков столкнулся с неизвестным, поразившим его своим видом.

Этот неизвестный был настолько маленького роста, что достигал высокому Короткову только до талии. Недостаток роста искупался чрезвычайной шириной плеч неизвестного. Квадратное туловище сидело на искривлённых ногах, причём левая была хромая. Но примечательнее всего была голова. Она представляла собою точную гигантскую модель яйца, насаженного на шею горизонтально и острым концом вперёд. Лысой она была тоже как яйцо и настолько блестящей, что на темени у неизвестного, не угасая, горели электрические лампочки. Крохотное лицо неизвестного было выбрито до синевы, и зелёные маленькие, как булавочные головки, глаза сидели в глубоких впадинах. Тело неизвестного было облечено в расстёгнутый, сшитый из серого одеяла френч, из-под которого выглядывала малороссийская вышитая рубашка, ноги в штанах из такого же материала и низеньких с вырезом сапожках гусара времён Александра I.

«Т-типик», – подумал Коротков и устремился к двери Чекушина, стараясь миновать лысого. Но тот совершенно неожиданно загородил Короткову дорогу.

– Что вам надо? – спросил лысый Короткова таким голосом, что нервный делопроизводитель вздрогнул. Этот голос был совершенно похож на голос медного таза и отличался таким тембром, что у каждого, кто его слышал, при каждом слове происходило вдоль позвоночника ощущение шершавой проволоки. Кроме того, Короткову показалось, что слова неизвестного пахнут спичками. Несмотря на всё это, недальновидный Коротков сделал то, что делать ни в коем случае не следовало, – обиделся.

– Гм… довольно странно. Я иду с бумагой… А позвольте узнать, кто вы так…

– А вы видите, что на двери написано?

Коротков посмотрел на дверь и увидал давно знакомую надпись: «Без доклада не входить».

– Я и иду с докладом, – сглупил Коротков, указывая на свою бумагу.

Лысый квадратный неожиданно рассердился. Глазки его вспыхнули желтоватыми искорками.

– Вы, товарищ, – сказал он, оглушая Короткова кастрюльными звуками, – настолько неразвиты, что не понимаете значения самых простых служебных надписей. Я положительно удивляюсь, как вы служили до сих пор. Вообще тут у вас много интересного, например, эти подбитые глаза на каждом шагу. Ну, ничего, это мы всё приведём в порядок. («А-а!» – ахнул про себя Коротков.) Дайте сюда!

И с последними словами неизвестный вырвал из рук Короткова бумагу, мгновенно прочёл её, вытащил из кармана штанов обгрызенный химический карандаш, приложил бумагу к стене и косо написал несколько слов.

– Ступайте! – рявкнул он и ткнул бумагу Короткову так, что чуть не выколол ему и последний глаз. Дверь в кабинет взвыла и проглотила неизвестного, а Коротков остался в оцепенении, – в кабинете Чекушина не было.

Пришёл в себя сконфуженный Коротков через полминуты, когда вплотную налетел на Лидочку де Руни, личную секретаршу т. Чекушина.

– А-ах! – ахнул т. Коротков. Глаз у Лидочки был закутан точно таким же индивидуальным материалом с той разницей, что концы бинта были завязаны кокетливым бантом.

– Что это у вас?

– Спички! – раздражённо ответила Лидочка. – Проклятые.

– Кто там такой? – шёпотом спросил убитый Коротков.

– Разве вы не знаете? – зашептала Лидочка. – Новый.

– Как? – пискнул Коротков. – А Чекушин?

– Выгнали вчера, – злобно сказала Лидочка и прибавила, ткнув пальчиком по направлению кабинета: – Ну и гу-усь. Вот это фрукт. Такого противного я в жизнь свою не видала. Орёт! Уволить!.. Подштанники лысые! – добавила она неожиданно, так что Коротков выпучил на неё глаз.

– Как фа…

Коротков не успел спросить. За дверью кабинета грянул страшный голос: «Курьера!» Делопроизводитель и секретарша мгновенно разлетелись в разные стороны. Прилетев в свою комнату, Коротков сел за стол и произнёс сам себе такую речь:

– Ай, яй, яй… Ну, Коротков, ты влопался. Нужно это дельце исправлять… «Неразвиты»… Хм… Нахал… Ладно! Вот ты увидишь, как это так Коротков неразвит.

И одним глазом делопроизводитель прочёл писание лысого. На бумаге стояли кривые слова: «Всем машинисткам и женщинам вообще своевременно будут выданы солдатские кальсоны».

– Вот это здорово! – восхищённо воскликнул Коротков и сладострастно дрогнул, представив себе Лидочку в солдатских кальсонах. Он немедля вытащил чистый лист бумаги и в три минуты сочинил:

«Телефонограмма.

Заведующему подотделом укомплектования точка. В ответ на отношение ваше за № 0,15015 (б) от 19-го числа запятая Главспимат сообщает запятая что всем машинисткам и вообще женщинам своевременно будут выданы солдатские кальсоны точка Заведующий тире подпись Делопроизводитель тире Варфоломей Коротков точка».

Он позвонил и явившемуся курьеру Пантелеймону сказал:

– Заведующему на подпись.

Пантелеймон пожевал губами, взял бумагу и вышел.

Четыре часа после этого Коротков прислушивался, не выходя из своей комнаты, в том расчёте, чтобы новый заведующий, если вздумает обходить помещение, непременно застал его погружённым в работу. Но никаких звуков из страшного кабинета не доносилось. Раз только долетел смутный чугунный голос, как будто угрожающий кого-то уволить, но кого именно, Коротков не расслышал, хоть и припадал ухом к замочной скважине. В три с половиной часа пополудни за стеной канцелярии раздался голос Пантелеймона:

– Уехали на машине.

Канцелярия тотчас зашумела и разбежалась. Позже всех в одиночестве отбыл домой т. Коротков.

IV. Параграф первый – Коротков вылетел

На следующее утро Коротков с радостью убедился, что глаз его больше не нуждается в лечении повязкой, поэтому он с облегчением сбросил бинт и сразу похорошел и изменился. Напившись чаю на скорую руку, Коротков потушил примус и побежал на службу, стараясь не опоздать, и опоздал на пятьдесят минут из-за того, что трамвай вместо шестого маршрута пошёл окружным путём по седьмому, заехал в отдалённые улицы с маленькими домиками и там сломался. Коротков пешком одолел три версты и, запыхавшись, вбежал в канцелярию, как раз когда кухонные часы «Альпийской розы» пробили одиннадцать раз. В канцелярии его ожидало зрелище совершенно необычайное для одиннадцати часов утра. Лидочка де Руни, Милочка Литовцева, Анна Евграфовна, старший бухгалтер Дрозд, инструктор Гитис, Номерацкий, Иванов, Мушка, регистраторша, кассир – словом, вся канцелярия не сидела на своих местах за кухонными столами бывшего ресторана «Альпийской розы», а стояла, сбившись в тесную кучку у стены, на которой гвоздём была прибита четвертушка бумаги. При входе Короткова наступило внезапное молчание, и все потупились.

– Здравствуйте, господа, что это такое? – спросил удивлённый Коротков.

Толпа молча расступилась, и Коротков прошёл к четвертушке. Первые строчки глянули на него уверенно и ясно, последние сквозь слезливый, ошеломляющий туман.

ПРИКАЗ

§ 1. За недопустимо халатное отношение к своим обязанностям, вызывающее вопиющую путаницу в важных служебных бумагах, а равно и за появление на службе в безобразном виде разбитого, по-видимому, в драке лица, тов. Коротков увольняется с сего 26-го числа, с выдачей ему трамвайных денег по 25-е включительно.

Параграф первый был в то же время и последним, а под параграфом красовалась крупными буквами подпись:

«Заведующий Кальсонер».

Двадцать секунд в пыльном хрустальном зале «Альпийской розы» царило идеальное молчание. При этом лучше всех, глубже и мертвеннее молчал зеленоватый Коротков. На двадцать первой секунде молчание лопнуло.

– Как? Как? – прозвенел два раза Коротков, совершенно как разбитый о каблук альпийский бокал. – Его фамилия Кальсонер?..

При страшном слове канцелярские брызнули в разные стороны и вмиг расселись по столам, как вороны на телеграфной проволоке. Лицо Короткова сменило гнилую зелёную плесень на пятнистый пурпур.

– Ай, яй, яй, – загудел в отдалении, выглядывая из гроссбуха, Скворец, – как же вы это так, батюшка, промахнулись? А?

– Я ду-думал, думал… – прохрустел осколками голоса Коротков, – прочитал вместо «Кальсонер» «кальсоны». Он с маленькой буквы пишет фамилию!

– Подштанники я не одену, пусть он успокоится! – хрустально звякнула Лидочка.

– Тсс! – змеёй зашипел Скворец. – Что вы?

Он нырнул, спрятался в гроссбухе и прикрылся страницей.

– А насчёт лица он не имеет права! – негромко выкрикнул Коротков, становясь из пурпурного белым, как горностай. – Я нашими же сволочными спичками выжег глаз, как и товарищ де Руни!

– Тише! – пискнул побледневший Гитис. – Что вы? Он вчера испытывал их и нашёл превосходными.

«Д-р-р-р-р-р-ррр», – неожиданно зазвенел электрический звонок над дверью… и тотчас тяжёлое тело Пантелеймона упало с табурета и покатилось по коридору.

– Нет! Я объяснюсь. Я объяснюсь! – высоко и тонко спел Коротков, потом кинулся влево, кинулся вправо, пробежал шагов десять на месте, искажённо отражаясь в пыльных альпийских зеркалах, вынырнул в коридоре и побежал на свет тусклой лампочки, висящей над надписью: «Отдельные кабинеты». Запыхавшись, он стал перед страшной дверью и очнулся в объятиях Пантелеймона.

– Товарищ Пантелеймон, – заговорил беспокойно Коротков. – Ты меня, пожалуйста, пусти. Мне нужно к заведующему сию минутку…

– Нельзя, нельзя, никого не велено пущать, – захрипел Пантелеймон и страшным запахом лука затушил решимость Короткова, – нельзя. Идите, идите, господин Коротков, а то мне через вас беда будет…

– Пантелеймон, мне же нужно, – угасая, попросил Коротков, – тут, видишь ли, дорогой Пантелеймон, случился приказ… Пусти меня, милый Пантелеймон.

– Ах ты ж, Господи… – в ужасе обернувшись на дверь, забормотал Пантелеймон, – говорю вам, нельзя. Нельзя, товарищ!

В кабинете за дверью грянул телефонный звонок и ухнул в медь тяжкий голос:

– Еду! Сейчас!

Пантелеймон и Коротков расступились; дверь распахнулась, и по коридору понёсся Кальсонер в фуражке и с портфелем под мышкой. Пантелеймон впритруску побежал за ним, а за Пантелеймоном, немного поколебавшись, кинулся Коротков. На повороте коридора Коротков, бледный и взволнованный, проскочил под руками Пантелеймона, обогнал Кальсонера и побежал перед ним задом.

– Товарищ Кальсонер, – забормотал он прерывающимся голосом, – позвольте одну минуточку сказать… Тут я по поводу приказа…

– Товарищ! – звякнул бешено стремящийся и озабоченный Кальсонер, сметая Короткова в беге. – Вы же видите, я занят? Еду! Еду!..

– Так я насчёт прика…

– Неужели вы не видите, что я занят?.. Товарищ! Обратитесь к делопроизводителю.

Кальсонер выбежал в вестибюль, где помещался на площадке огромный брошенный орган «Альпийской розы».

– Я ж делопроизводитель! – в ужасе облившись потом, визгнул Коротков. – Выслушайте меня, товарищ Кальсонер!

– Товарищ! – заревел, как сирена, ничего не слушая, Кальсонер и, на ходу обернувшись к Пантелеймону, крикнул: – Примите меры, чтоб меня не задерживали!

– Товарищ! – испугавшись, захрипел Пантелеймон. – Что ж вы задерживаете?

И не зная, какую меру нужно принять, принял такую, – ухватил Короткова поперёк туловища и легонько прижал к себе, как любимую женщину. Мера оказалась действительной, – Кальсонер ускользнул, словно на роликах скатился с лестницы, и выскочил в парадную дверь.

– Пит! Пит! – закричала за стёклами мотоциклетка, выстрелила пять раз и, закрыв дымом окна, исчезла. Тут только Пантелеймон выпустил Короткова, вытер пот с лица и проревел:

– Бе-да!

– Пантелеймон… – трясущимся голосом спросил Коротков, – куда он поехал? Скорей скажи, он другого, понимаешь ли…

– Кажись, в Центроснаб.

Коротков вихрем сбежал с лестницы, ворвался в шинельную, схватил пальто и кепку и выбежал на улицу.

V. Дьявольский фокус

Короткову повезло. Трамвай в ту же минуту поравнялся с «Альпийской розой». Удачно прыгнув, Коротков понёсся вперёд, стукаясь то о тормозное колесо, то о мешки на спинах. Надежда обжигала его сердце. Мотоциклетка почему-то задержалась и теперь тарахтела впереди трамвая, и Коротков то терял из глаз, то вновь обретал квадратную спину в туче синего дыма. Минут пять Короткова колотило и мяло на площадке, наконец у серого здания Центроснаба мотоциклетка стала. Квадратное тело закрылось прохожими и исчезло. Коротков на ходу вырвался из трамвая, повернулся по оси, упал, ушиб колено, поднял кепку и под носом автомобиля поспешил в вестибюль.

Покрывая полы мокрыми пятнами, десятки людей шли навстречу Короткову или обгоняли его. Квадратная спина мелькнула на втором марше лестницы, и, задыхаясь, он поспешил за ней. Кальсонер поднимался со странной, неестественной скоростью, и у Короткова сжималось сердце при мысли, что он упустит его. Так и случилось. На пятой площадке, когда делопроизводитель совершенно обессилел, спина растворилась в гуще физиономий, шапок и портфелей. Как молния, Коротков взлетел на площадку и секунду колебался перед дверью, на которой было две надписи. Одна золотая по зелёному с твёрдым знаком: «Дортуар пепиньерок», другая чёрным по белому без твёрдого: «Научканцуправделснаб». Наудачу Коротков устремился в эти двери и увидал стеклянные огромные клетки и много белокурых женщин, бегавших между ними. Коротков открыл первую стеклянную перегородку и увидел за нею какого-то человека в синем костюме. Он лежал на столе и весело смеялся в телефон. Во втором отделении на столе было полное собрание сочинений Шеллера-Михайлова, а возле собрания неизвестная пожилая женщина в платке взвешивала на весах сушёную и дурно пахнущую рыбу. В третьем царил дробный непрерывный грохот и звоночки – там за шестью машинами писали и смеялись шесть светлых, мелкозубых женщин. За последней перегородкой открывалось большое пространство с пухлыми колоннами. Невыносимый треск машин стоял в воздухе, и виднелась масса голов, – женских и мужских, но Кальсонеровой среди них не было. Запутавшись и завертевшись, Коротков остановил первую попавшуюся женщину, пробегавшую с зеркальцем в руках.

– Не видели ли вы Кальсонера?

Сердце в Короткове упало от радости, когда женщина ответила, сделав огромные глаза:

– Да, но он сейчас уезжает. Догоняйте его.

Коротков побежал через колонный зал туда, куда ему указывала маленькая белая рука с блестящими красными ногтями. Проскакав зал, он очутился на узкой и темноватой площадке и увидал открытую пасть освещённого лифта. Сердце ушло в ноги Короткову, – догнал… пасть принимала квадратную одеяльную спину и чёрный блестящий портфель.

– Товарищ Кальсонер, – прокричал Коротков и окоченел. Зелёные круги в большом количестве запрыгали по площадке. Сетка закрыла стеклянную дверь, лифт тронулся, и квадратная спина, повернувшись, превратилась в богатырскую грудь. Всё, всё узнал Коротков: и серый френч, и кепку, и портфель, и изюминки глаз. Это был Кальсонер, но Кальсонер с длинной ассирийско-гофрированной бородой, ниспадавшей на грудь. В мозгу Короткова немедленно родилась мысль: «Борода выросла, когда он ехал на мотоциклетке и поднимался по лестнице, – что же это такое?» И затем вторая: «Борода фальшивая, – это что же такое?»

А Кальсонер тем временем начал погружаться в сетчатую бездну. Первыми скрылись ноги, затем живот, борода, последними глазки и рот, выкрикнувший нежные теноровые слова:

– Поздно, товарищ, в пятницу.

«Голос тоже привязной», – стукнуло в коротковском черепе. Секунды три мучительно горела голова, но потом, вспомнив, что никакое колдовство не должно останавливать его, что остановка – гибель, Коротков двинулся к лифту. В сетке показалась поднимающаяся на канате кровля. Томная красавица с блестящими камнями в волосах вышла из-за трубы и, нежно коснувшись руки Короткова, спросила его:

– У вас, товарищ, порок сердца?

– Нет, ох нет, товарищ, – выговорил ошеломлённый Коротков и шагнул к сетке, – не задерживайте меня.

– Тогда, товарищ, идите к Ивану Финогеновичу, – сказала печально красавица, преграждая Короткову дорогу к лифту.

– Я не хочу! – плаксиво вскричал Коротков. – Товарищ! Я спешу. Что вы?

Но женщина осталась непреклонной и печальной.

– Ничего не могу сделать, вы сами знаете, – сказала она и придержала за руку Короткова. Лифт остановился, выплюнул человека с портфелем, закрылся сеткой и опять ушёл вниз.

– Пустите меня! – визгнул Коротков и, вырвав руку, с проклятием кинулся вниз по лестнице. Пролетев шесть мраморных маршей и чуть не убив высокую перекрестившуюся старуху в наколке, он оказался внизу возле огромной новой стеклянной стены под надписью вверху серебром по синему: «Дежурные классные дамы» и внизу пером по бумаге: «Справочное». Тёмный ужас охватил Короткова. За стеной ясно мелькнул Кальсонер. Кальсонер – иссиня-бритый, прежний и страшный. Он прошёл совсем близко от Короткова, отделённый от него лишь тоненьким слоем стекла. Стараясь ни о чём не думать, Коротков кинулся к блестящей медной ручке и потряс её, но она не поддалась.

Скрипнув зубами, он ещё раз рванул сияющую медь и тут только в отчаянии разглядел крохотную надпись: «Кругом, через 6-й подъезд».

Кальсонер мелькнул и сгинул в чёрной нише за стеклом.

– Где шестой? Где шестой? – слабо крикнул он кому-то. Прохожие шарахнулись. Маленькая боковая дверь открылась, и из неё вышел люстриновый старичок в синих очках с огромным списком в руках. Глянув на Короткова поверх очков, он улыбнулся, пожевал губами.

– Что? Всё ходите? – зашамкал он. – Ей-богу, напрасно. Вы уж послушайте меня, старичка, бросьте. Всё равно я вас уже вычеркнул. Хи-хи.

– Откуда вычеркнули? – остолбенел Коротков.

– Хи. Известно откуда, из списков. Карандашиком – чирк, и готово – хи-кхи. – Старичок сладострастно засмеялся.

– Поз… вольте… Откуда же вы меня знаете?

– Хи. Шутник вы, Василий Павлович.

– Я – Варфоломей, – сказал Коротков и потрогал рукой свой холодный и скользкий лоб, – Петрович.

Улыбка на минуту покинула лицо страшного старичка. Он уставился в лист и сухим пальчиком с длинным когтем провёл по строчкам.

– Что ж вы путаете меня? Вот он – Колобков В. П.

– Я – Коротков, – нетерпеливо крикнул Коротков.

– Я и говорю: Колобков, – обиделся старичок. – А вот и Кальсонер. Оба вместе переведены, а на место Кальсонера – Чекушин.

– Что?.. – не помня себя от радости, крикнул Коротков. – Кальсонера выкинули?

– Точно так-с. День всего успел поуправлять, и вышибли.

– Боже! – ликуя воскликнул Коротков. – Я спасён! Я спасён! – И, не помня себя, он сжал костлявую когтистую руку старичка. Тот улыбнулся. На миг радость Короткова померкла. Что-то странное, зловещее мелькнуло в синих глазных дырках старика. Странна показалась и улыбка, обнажавшая сизые дёсны. Но тотчас же Коротков отогнал от себя неприятное чувство и засуетился.

– Стало быть, мне сейчас в Спимат нужно бежать?

– Обязательно, – подтвердил старичок, – тут и сказано – в Спимат. Только позвольте вашу книжечку, я пометочку в ней сделаю карандашиком.

Коротков тотчас полез в карман, побледнел, полез в другой, ещё пуще побледнел, хлопнул себя по карманам брюк и с заглушённым воплем бросился обратно по лестнице, глядя себе под ноги. Сталкиваясь с людьми, отчаянный Коротков взлетел до самого верха, хотел увидеть красавицу с камнями, у неё что-то спросить, и увидал, что красавица превратилась в уродливого, сопливого мальчишку.

– Голубчик! – бросился к нему Коротков. – Бумажник мой, жёлтый…

– Неправда это, – злобно ответил мальчишка, – не брал я, врут они.

– Да нет, милый, я не то… не ты… документы.

Мальчишка посмотрел исподлобья и вдруг заревел басом.

– Ах, Боже мой! – в отчаянии вскричал Коротков и понёсся вниз к старичку.

Но когда он прибежал, старичка уже не было. Он исчез. Коротков кинулся к маленькой двери, рванул ручку. Она оказалась запертой. В полутьме пахло чуть-чуть серой.

Мысли закрутились в голове Короткова метелью, и выпрыгнула одна новая: «Трамвай!» Он ясно вдруг вспомнил, как жали его на площадке двое молодых людей, один из них худенький, с чёрными, словно приклеенными, усиками.

– Ах, беда-то, вот уж беда, – бормотал Коротков, – это уж всем бедам беда.

Он выбежал на улицу, пробежал её до конца, свернул в переулок и очутился у подъезда небольшого здания неприятной архитектуры. Серый человек, косой и мрачный, глядя не на Короткова, а куда-то в сторону, спросил:

– Куда ты лезешь?

– Я, товарищ, Коротков, Вэ Пэ, у которого только что украли документы… Все до единого… Меня забрать могут…

– И очень просто, – подтвердил человек на крыльце.

– Так вот позвольте…

– Пущай Коротков самолично и придёт.

– Так я же, товарищ, Коротков.

– Удостоверение дай.

– Украли его у меня только что, – застонал Коротков, – украли, товарищ, молодой человек с усиками.

– С усиками? Это, стало быть, Колобков. Беспременно он. Он в нашем районе специально работает. Ты его теперь по чайным ищи.

– Товарищ, я не могу, – заплакал Коротков, – мне в Спимат нужно к Кальсонеру. Пустите меня.

– Удостоверение дай, что украли.

– От кого?

– От домового.

Коротков покинул крыльцо и побежал по улице.

«В Спимат или к домовому? – подумал он. – У домового приём с утра; в Спимат, стало быть».

В это мгновение часы далеко пробили четыре раза на рыжей башне, и тотчас из всех дверей побежали люди с портфелями. Наступили сумерки, и редкий мокрый снег пошёл с неба.

«Поздно, – подумал Коротков, – домой».

VI. Первая ночь

В ушке замка торчала белая записка. В сумерках Коротков прочитал её.

«Дорогой сосед!

Я уезжаю к маме в Звенигород. Оставляю вам в подарок вино. Пейте на здоровье – его никто не хочет покупать. Они в углу.

Ваша А. Пайкова».

Косо улыбнувшись, Коротков прогремел замком, в двадцать рейсов перетащил к себе в комнату все бутылки, стоящие в углу коридора, зажёг лампу и, как был в кепке и пальто, повалился на кровать. Как зачарованный, около получаса он смотрел на портрет Кромвеля, растворяющийся в густых сумерках, потом вскочил и внезапно впал в какой-то припадок буйного характера. Сорвав кепку, он швырнул её в угол, одним взмахом сбросил на пол пачки со спичками и начал топтать их ногами.

– Вот! Вот! Вот! – провыл Коротков и с хрустом давил чёртовы коробки, смутно мечтая, что он давит голову Кальсонера.

При воспоминании об яйцевидной голове появилась вдруг мысль о лице бритом и бородатом, и тут Коротков остановился.

– Позвольте… как же это так?.. – прошептал он и провёл рукой по глазам. – Это что же? Чего же это я стою и занимаюсь пустяками, когда всё это ужасно. Ведь не двойной же он в самом деле?

Страх пополз через чёрные окна в комнату, и Коротков, стараясь не глядеть в них, закрыл их шторами. Но от этого не полегчало. Двойное лицо, то обрастая бородой, то внезапно обриваясь, выплывало по временам из углов, сверкая зеленоватыми глазами. Наконец, Коротков не выдержал и, чувствуя, что мозг его хочет треснуть от напряжения, тихонечко заплакал.

Наплакавшись и получив облегчение, он поел вчерашней скользкой картошки, потом опять, вернувшись к проклятой загадке, немного поплакал.

– Позвольте… – вдруг пробормотал он, – чего же это я плачу, когда у меня есть вино?

Он залпом выпил пол чайного стакана. Сладкая жидкость подействовала через пять минут, – мучительно заболел левый висок, и жгуче и тошно захотелось пить. Выпив три стакана воды, Коротков от боли в виске совершенно забыл Кальсонера, со стоном содрал с себя верхнюю одежду и, томно закатывая глаза, повалился на постель. «Пирамидону бы…» – шептал он долго, пока мутный сон не сжалился над ним.

VII. Орган и кот

В десять часов утра следующего дня Коротков наскоро вскипятил чай, отпил без аппетита четверть стакана и, чувствуя, что предстоит трудный, хлопотливый день, покинул свою комнату и перебежал в тумане через мокрый асфальтовый двор. На двери флигеля было написано: «Домовой». Рука Короткова уже протянулась к кнопке, как глаза его прочитали: «По случаю смерти свидетельства не выдаются».

– Ах ты, Господи, – досадливо воскликнул Коротков, – что же это за неудачи на каждом шагу. – И добавил: – Ну, тогда с документами потом, а сейчас в Спимат. Надо разузнать, как и что. Может, Чекушин уже вернулся.

Пешком, так как деньги все были украдены, Коротков добрался до Спимата и, пройдя вестибюль, прямо направил свои стопы в канцелярию. На пороге канцелярии он приостановился и приоткрыл рот. Ни одного знакомого лица в хрустальном зале не было. Ни Дрозда, ни Анны Евграфовны, словом – никого. За столами, напоминая уже не ворон на проволоке, а трёх соколов Алексея Михайловича, сидели три совершенно одинаковых бритых блондина в светло-серых клетчатых костюмах и одна молодая женщина с мечтательными глазами и бриллиантовыми серьгами в ушах. Молодые люди не обратили на Короткова никакого внимания и продолжали скрипеть в гроссбухах, а женщина сделала Короткову глазки. Когда же он в ответ на это растерянно улыбнулся, та надменно улыбнулась и отвернулась. «Странно», – подумал Коротков и, запнувшись о порог, вышел из канцелярии. У двери в свою комнату он поколебался, вздохнул, глядя на старую милую надпись: «Делопроизводитель», открыл дверь и вошёл. Свет немедленно померк в коротковских глазах, и пол легонечко качнулся под ногами. За коротковским столом, растопырив локти и бешено строча пером, сидел своей собственной персоной Кальсонер. Гофрированные блестящие волосы закрывали его грудь. Дыхание перехватило у Короткова, пока он глядел на лакированную лысину над зелёным сукном. Кальсонер первый нарушил молчание.

– Что вам угодно, товарищ? – вежливо проворковал он фальцетом.

Коротков судорожно облизнул губы, набрал в узкую грудь большой куб воздуха и сказал чуть слышно:

– Кхм… я, товарищ, здешний делопроизводитель… То есть… ну да, ежели помните приказ…

Изумление изменило резко верхнюю часть лица Кальсонера. Светлые его брови поднялись, и лоб превратился в гармонику.

– Извиняюсь, – вежливо ответил он, – здешний делопроизводитель – я.

Временная немота поразила Короткова. Когда же она прошла, он сказал такие слова:

– А как же? Вчера то есть. Ах, ну да. Извините, пожалуйста. Впрочем, я спутал. Пожалуйста.

Он задом вышел из комнаты и в коридоре сказал себе хрипло:

– Коротков, припомни-ка, какое сегодня число?

И сам же себе ответил:

– Вторник, то есть пятница. Тысяча девятьсот.

Он повернулся, и тотчас перед ним вспыхнули на человеческом шаре слоновой кости две коридорных лампочки, и бритое лицо Кальсонера заслонило весь мир.

– Хорошо! – грохнул таз, и судорога свела Короткова. – Я жду вас. Отлично. Рад познакомиться.

С этими словами он пододвинулся к Короткову и так пожал ему руку, что тот встал на одну ногу, словно аист на крыше.

– Штат я разверстал, – быстро, отрывисто и веско заговорил Кальсонер. – Трое там, – он указал на дверь в канцелярию, – и, конечно, Манечка. Вы – мой помощник. Кальсонер – делопроизводитель. Прежних всех в шею. И идиота Пантелеймона также. У меня есть сведения, что он был лакеем в «Альпийской розе». Я сейчас сбегаю в отдел, а вы пока напишите с Кальсонером отношение насчёт всех и в особенности насчёт этого, как его… Короткова. Кстати: вы немного похожи на этого мерзавца. Только у того глаз подбитый.

– Я. Нет, – сказал Коротков, качаясь и с отвисшей челюстью, – я не мерзавец. У меня украли все документы. До единого.

– Все? – выкрикнул Кальсонер. – Вздор. Тем лучше.

Он впился в руку тяжело задышавшего Короткова и, пробежав по коридору, втащил его в заветный кабинет и бросил на пухлый кожаный стул, а сам уселся за стол. Коротков, всё ещё чувствуя странное колебание пола под ногами, съёжился и, закрыв глаза, забормотал: «Двадцатое было понедельник, значит, вторник, двадцать первое. Нет. Что я? Двадцать первый год. Исходящий № 0,15, место для подписи тире Варфоломей Коротков. Это значит я. Вторник, среда, четверг, пятница, суббота, воскресенье, понедельник. И понедельник на Пэ, и пятница на Пэ, а воскресенье… вскрссс… на Эс, как и среда…»

Кальсонер с треском расчеркнулся на бумаге, хлопнул по ней печатью и ткнул ему. В это мгновение яростно зазвонил телефон. Кальсонер ухватился за трубку и заорал в неё:

– Ага! Так. Так. Сию минуту приеду.

Он кинулся к вешалке, сорвал с неё фуражку, прикрыл ею лысину и исчез в дверях с прощальными словами:

– Ждите меня у Кальсонера.

Всё решительно помутилось в глазах у Короткова, когда он прочёл написанное на бумажке со штампом:

«Предъявитель сего суть действительно мой помощник т. Василий Павлович Колобков, что действительно верно. Кальсонер».

– О-о! – простонал Коротков, роняя на пол бумагу и фуражку. – Что же это такое делается?

В эту же минуту дверь спела визгливо, и Кальсонер вернулся в своей бороде.

– Кальсонер уже удрал? – тоненько и ласково спросил он у Короткова.

Свет кругом потух.

– А-а-а-а-а… – взвыл, не вытерпев пытки, Коротков и, не помня себя, подскочил к Кальсонеру, оскалив зубы. Ужас изобразился на лице Кальсонера до того, что оно сразу пожелтело. Задом навалившись на дверь, он с грохотом о́тпер её, провалился в коридор, не удержавшись, сел на корточки, но тотчас выпрямился и бросился бежать с криком:

– Курьер! Курьер! На помощь!

– Стойте. Стойте. Я вас прошу, товарищ… – опомнившись, выкрикнул Коротков и бросился вслед.

Что-то загремело в канцелярии, и соколы вскочили, как по команде. Мечтательные глаза женщины взметнулись у машины.

– Будут стрелять. Будут стрелять! – пронёсся её истерический крик.

Кальсонер вскочил в вестибюль на площадку с органом первым, секунду поколебался, куда бежать, рванулся и, круто срезав угол, исчез за органом. Коротков бросился за ним, поскользнулся и, наверно, разбил бы себе голову о перила, если бы не огромная кривая и чёрная ручка, торчащая из жёлтого бока. Она подхватила полу коротковского пальто, гнилой шевиот с тихим писком расползся, и Коротков мягко сел на холодный пол. Дверь бокового хода за органом со звоном захлопнулась за Кальсонером.

– Боже… – начал Коротков и не кончил.

В грандиозном ящике с запылёнными медными трубами послышался странный звук, как будто лопнул стакан, затем пыльное, утробное ворчание, странный хроматический писк и удар колоколов. Потом звучный мажорный аккорд, бодрящая полнокровная струя и весь жёлтый трёхъярусный ящик заиграл, пересыпая внутри залежи застоявшегося звука:

Шумел, гремел пожар московский…

В чёрном квадрате двери внезапно появилось бледное лицо Пантелеймона. Миг, и с ним произошла метаморфоза. Глазки его засверкали победным блеском, он вытянулся, хлестнул правой рукой через левую, как будто перекинул невидимую салфетку, сорвался с места и боком, косо, как пристяжная, покатил по лестнице, округлив руки так, словно в них был поднос с чашками.

Ды-ым расстилался по реке-е.

– Что я наделал? – ужаснулся Коротков.

Машина, провернув первые застоявшиеся волны, пошла ровно, тысячеголовым, львиным рёвом и звоном наполняя пустынные залы Спимата.

А на стенах ворот кремлёвских…

Сквозь вой и грохот и колокола прорвался сигнал автомобиля, и тотчас Кальсонер возвратился через главный вход, – Кальсонер бритый, мстительный и грозный. В зловещем синеватом сиянии он плавно стал подниматься по лестнице. Волосы зашевелились на Короткове, и, взвившись, он через боковые двери по кривой лестнице за органом выбежал на усеянный щебнем двор, а затем на улицу. Как на угонке полетел он по улице, слушая, как вслед ему глухо рокотало здание «Альпийской розы»:

Стоял он в сером сюртуке.

На углу извозчик, взмахивая кнутом, бешено рвал клячу с места.

– Господи! Господи! – бурно зарыдал Коротков. – Опять он! Да что же это?

Кальсонер бородатый вырос из мостовой возле пролетки, вскочил в неё и начал лупить извозчика в спину, приговаривая тоненьким голосом:

– Гони! Гони, негодяй!

Кляча рванула, стала лягать ногами, затем под жгучими ударами кнута понеслась, наполнив экипажным грохотом улицу. Сквозь бурные слёзы Коротков видел, как лакированная шляпа слетела у извозчика, а из-под неё разлетелись в разные стороны вьющиеся денежные бумажки. Мальчишки со свистом погнались за ними. Извозчик, обернувшись, в отчаянии натянул вожжи, но Кальсонер бешено начал тузить его в спину с воплем:

– Езжай! Езжай! Я заплачу.

Извозчик, выкрикнув отчаянно:

– Эх, ваше здоровье, погибать, что ли? – пустил клячу карьером, и всё исчезло за углом.

Рыдая, Коротков глянул на серое небо, быстро несущееся над головой, пошатался и закричал болезненно:

– Довольно. Я так не оставлю! Я его разъясню.

Он прыгнул и прицепился к дуге трамвая. Дуга пошатала его минут пять и сбросила у девятиэтажного зелёного здания. Вбежав в вестибюль, Коротков просунул голову в четырёхугольное отверстие в деревянной загородке и спросил у громадного синего чайника:

– Где бюро претензий, товарищ?

– 8-й этаж, 9-й коридор, квартира 41-я, комната 302, – ответил чайник женским голосом.

– 8-й, 9-й, 41-я, триста… триста… сколько бишь… 302, – бормотал Коротков, взбегая по широкой лестнице. – 8-й, 9-й, 8-й, стоп, 40… нет, 42… нет, 302, – мычал он, – ах, Боже, забыл… да 40-я, сороковая…

В восьмом этаже он миновал три двери, увидал на четвёртой чёрную цифру «40» и вошёл в необъятный двухсветный зал с колоннами. В углах его лежали катушки рулонной бумаги, и весь пол был усеян исписанными бумажными обрывками. В отдалении маячил столик с машинкой, и золотистая женщина, тихо мурлыча песенку, подперев щёку кулаком, сидела за ним. Растерянно оглянувшись, Коротков увидел, как с эстрады за колоннами сошла, тяжело ступая, массивная фигура мужчины в белом кунтуше. Седоватые отвисшие усы виднелись на его мраморном лице. Мужчина, улыбаясь необыкновенно вежливой, безжизненной, гипсовой улыбкой, подошёл к Короткову, нежно пожал ему руку и молвил, щёлкнув каблуками:

– Ян Собесский.

– Не может быть… – ответил поражённый Коротков.

Мужчина приятно улыбнулся.

– Представьте, многие изумляются, – заговорил он с неправильными ударениями, – но вы не подумайте, товарищ, что я имею что-либо общее с этим бандитом. О нет. Горькое совпадение, больше ничего. Я уже подал заявление об утверждении моей новой фамилии – Соцвосский. Это гораздо красивее и не так опасно. Впрочем, если вам неприятно, – мужчина обидчиво скривил рот, – я не навязываюсь. Мы всегда найдём людей. Нас ищут.

– Помилуйте, что вы, – болезненно выкрикнул Коротков, чувствуя, что и тут начинается что-то странное, как и везде. Он оглянулся травленым взором, боясь, что откуда-нибудь вынырнет бритый лик и лысина-скорлупа, а потом добавил суконным языком: – Я очень рад, да, очень…

Пёстрый румянец чуть проступил на мраморном человеке; нежно поднимая руку Короткова, он повлёк его к столику, приговаривая:

– И я очень рад. Но вот беда, вообразите: мне даже негде вас посадить. Нас держат в загоне, несмотря на всё наше значение (мужчина махнул рукой на катушки бумаги). Интриги… Но-о, мы развернёмся, не беспокойтесь… Гм… Чем же вы порадуете нас новеньким? – ласково спросил он у бледного Короткова. – Ах да, виноват, виноват тысячу раз, позвольте вас познакомить, – он изящно махнул белой рукой в сторону машинки, – Генриетта Потаповна Персимфанс.

Женщина тотчас же пожала холодной рукой руку Короткова и посмотрела на него томно.

– Итак, – сладко продолжал хозяин, – чем же вы нас порадуете? Фельетон? Очерки? – закатив белые глаза, протянул он. – Вы не можете себе представить, до чего они нужны нам.

«Царица небесная… что это такое?» – туманно подумал Коротков, потом заговорил, судорожно переводя дух:

– У меня… э… произошло ужасное. Он… Я не понимаю. Вы не подумайте, ради Бога, что это галлюцинации… Кхм… ха-кха… (Коротков попытался искусственно засмеяться, но это не вышло у него.) Он живой. Уверяю вас… но я ничего не пойму, то с бородой, а через минуту без бороды. Я прямо не понимаю… И голос меняет… кроме того, у меня украли все документы до единого, а домовой, как на грех, умер. Этот Кальсонер…

– Так я и знал, – вскричал хозяин, – это они?

– Ах, Боже мой, ну конечно, – отозвалась женщина, – ах, эти ужасные Кальсонеры.

– Вы знаете, – перебил хозяин взволнованно, – я из-за него сижу на полу. Вот-с, полюбуйтесь. Ну, что он понимает в журналистике?.. – Хозяин ухватил Короткова за пуговицу. – Будьте добры, скажите, что он понимает? Два дня он пробыл здесь и совершенно меня замучил. Но, представьте, счастье. Я ездил к Фёдору Васильевичу, и тот наконец убрал его. Я поставил вопрос остро: я или он. Его перевели в какой-то Спимат или чёрт его знает ещё куда. Пусть воняет там этими спичками! Но мебель, мебель он успел передать в это проклятое бюро. Всю. Не угодно ли? На чём я, позвольте узнать, буду писать? На чём будете писать вы? Ибо я не сомневаюсь, что вы будете наш, дорогой (хозяин обнял Короткова). Прекрасную атласную мебель Луи Каторз этот прохвост безответственным приёмом спихнул в это дурацкое бюро, которое завтра всё равно закроют к чёртовой матери.

– Какое бюро? – глухо спросил Коротков.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Письмо Булгакова Правительству СССР от 28 марта 1930 года. Цитирую по книге: Булгаков М. А. «Мне нужно видеть свет…»: дневники, письма, документы. СПб.: Азбука, 2022. С. 319. – Прим. авт.

Вернуться

2

Письмо Булгакова П. С. Попову от 25 января 1932 года – там же, с. 368–371. – Прим. авт.

Вернуться

3

Писатель имел в виду Гоголя. – Прим. авт.

Вернуться

4

Дом был возведён в 1913 году по проекту архитектора Э. К. Нирнзее. Он же стал его первым владельцем, поэтому строение получило его имя. Весной 1922 года на первом этаже этого девятиэтажного дома разместился филиал берлинской редакции газеты «Накануне», активным автором которой стал Булгаков.

Одно время в этом же доме находилась редакция журнала «Россия», её Михаил Афанасьевич описал в повести «Дьяволиада». Позже Большой Гнездниковский переулок станет местом знакомства мастера и Маргариты. – Прим. авт.

Вернуться

5

Первой женой М. А. Булгакова была Татьяна Лаппа, второй – Любовь Белозерская. – Прим. авт.

Вернуться

6

Эти полушутливые поэтические наблюдения о первом булгаковском жилище сохранились в его письме к сестре Н. А. Земской от 23 октября 1921 года. Булгаков М. А. «Мне нужно видеть свет…»: дневники, письма, документы. СПб.: Азбука, 2022. С. 35–36. – Прим. авт.

Вернуться

7

Популярный в своё время литературный альманах «Недра» стал выходить в Москве с 1922 года. П. Н. Зайцев заведовал редакцией. – Прим. авт.

Вернуться

8

Российская ассоциация пролетарских писателей. – Прим. ред.

Вернуться

9

Объединённое государственное политическое управление при Совете народных комиссаров СССР. – Прим. ред.

Вернуться

10

На афишах выступлений В. Маяковского тех лет под заголовком «Моё открытие Америки» (Москва, 1925, декабрь; Ленинград, 1926, январь – февраль и др.) есть пункт «Змеиные яйца в Москве». – Прим. авт.

Вернуться

11

Государственное политическое управление при НКВД РСФСР. – Прим. ред.

Вернуться

12

Ватерклозет. – Прим. авт.

Вернуться

13

Её неприятный, но яркий персонаж кочевал из книги в книгу: из рассказа «№ 13. – Дом Эльпит-Рабкоммуна» в «Самогонное озеро», затем в «Театральный роман» и напоследок – в роман «Мастер и Маргарита», где Аннушка Чума пролила у трамвая подсолнечное масло, что привело к гибели М. Берлиоза. – Прим. авт.

Вернуться