Могучий Русский Динозавр № 5
Литературно-художественный журнал

* * *

Полное или частичное копирование материалов книги без разрешения правообладателя запрещено.

Андрей Иванов
На вокзале

Иллюстрация Екатерины Ковалевской

На поезда дальнего следования пассажиры тут собирались как на праздник – ещё бы, конечная станция у Полярного круга. Я тоже приехал заранее, часа за три. Приезжают люди из самых дальних посёлков, бывает и за пятьдесят, и за сто километров от станции, с вахты и из турпоходов. И чтобы застраховаться от рисков северной дороги, прибывают на вокзал за несколько часов до отправления поезда.

В волнении от того, что уезжаю отсюда из длительной, почти двухлетней командировки, навсегда, не мог нормально спать, просыпался каждые час-полтора, смотрел на часы в телефоне, сверялся с освещённостью улицы, хотя за плотные шторы свет проникал с трудом. В итоге посередине ночи сгрёб поклажу и выехал. Вообще, здесь на Севере почти всё трудно. Но я, несмотря на самые разные воспоминания, уезжал отсюда с лёгкой грустью.

Станция была современная, с просторными залами и уютными кафе, но в раннюю осень – а это время года самое прекрасное в тундре, нет мошкары и комаров, и ландшафт покрыт чудесной пестротой поочерёдного увядания деревьев и трав, а каждый вид имеет свой характер перехода из лета в зиму, одновременно в поле зрения до горизонта зелёные, жёлтые и красные цвета, а за ними синева широченной Оби – ещё не холодно, и все, стараясь уловить торопливое солнце, располагаются на площадке между вокзалом и путями.

Поезд ходит раз в два дня, по нечётным дням, в семь утра. Просторный – почти двадцать вагонов, места всем хватает. Даже подбирая по пути похожее на наше немалое количество северян и туристов, состав не переполняется. Как будто всасывает в себя людей, укладывает на полки и убаюкивает их тревоги, и на день-два помещает в пространство ожиданий и краткого умиротворения дороги. И время в пути начинает идти по-другому.

Я пристроил свои два больших баула, один маленький и большой квадратный пакет с подарком от начальства у стены вокзала. Выбрал место, которое не попадёт в тень в ближайшие часы, и устроился на одном из мест своего багажа. Пока донёс сюда всю поклажу, набрал некоторого раздражения от его неудобства. Вес был относительно невелик, но наличие незапланированного габаритного пакета нарушало весь рассчитанный алгоритм ношения накопленных в командировке пожитков. Подарком оказался большущий пятилитровый глиняный заварник – очевидно, передаренный. Я решил его в дороге кому-нибудь тоже передарить. Например, проводнице. Правда, насколько он будет ей полезен, большой вопрос. «В конце концов тоже передарит». С этой мыслью я исполнился внутреннего довольства. Вроде бы ничего не забыл, всё вовремя, и два дня можно ничего не делать.

Мне нравилось наблюдать за тем, как постепенно заполняется площадь, за готовящимися к дороге людьми. У каждого своя история, можно попробовать разгадать историю каждого, без цели, в качестве упражнения, игры. Вот группа громкоголосых вахтовиков. Собранные на несколько месяцев из разных географий и попавшие на Север по разным причинам, они рассказывают друг другу каждый свою, мало интересующую других историю. Но всех объединяет разговор про зарплату, переработки и свой, вахтовый юмор, не смешные для других доморощенные анекдоты. Вахтовики довольны – предвкушением пути домой и праздников на далёкой родине, подсчётом в уме заработанных денег. Я за них рад – они часть местной крови, от их движения и настроения зависит здесь многое.

Вот двое сидельцев, освободились с местной строгой зоны. Расстегнули рубахи, чтобы все видели их наколки, о чём-то хрипло разговаривают. Тоже смеются. Но в их глазах виден некоторый испуг от широко открывающегося перед ними нового мира, которого они неведомо сколько лет не видели. А мир уже другой – никого их наколки не пугают и не интересуют. И выставленные напоказ худосочные – кожа да кости – и бледные тела вызывают только сочувствие.

Попасть с этими товарищами в одну секцию плацкарта или по соседству мне не хотелось: будут беспредметные разговоры, выяснение нынешнего мирового порядка и его соответствия порядку тюремному, а если напьются, то и локальные непонятки, в общем, кильдим. Доводилось ездить на местных поездах, в которых половина путников были из освободившихся и оставшихся по месту – от привычки и от того, что многим было некуда – людей. Своеобразно. И ещё местные поезда идут по искривлённым мерзлотой рельсам медленно, километров тридцать – сорок в час, раскачиваются как бегемоты – так что уже скоро начинаешь погружаться в полусонный морок. Разговоры – качка – водка. Один из северных аттракционов.

Отошёл в туалет, и заодно погулять, размяться. Вещи оставил – здесь не своруют. Когда вернулся, на площади стало людно сверх моих ожиданий. Будущие пассажиры вынуждены были располагаться плотнее, чем они бы сделали это в обычных обстоятельствах. Вплотную к моим баулам уже была навалена гора рюкзаков и пара ровно таких же предметов багажа – «не перепутать бы при погрузке». Группа молодёжи, туристы, довольные и загорелые не хуже, чем с юга, обсуждали свежие приключения и передавали друг другу литрушку вермута. Пятеро ребят и две девушки светились молодым задором – от них можно было заряжать батарейки.

Я не успел присесть. Вдруг на площадь ворвались несколько кунгов силовиков, из них быстро высыпало под сотню бойцов. Они не только мгновенно оцепили пространство, но и расставили забор из привезённых с собой передвижных конструкций. Так, что все мы оказались в людском садке – нас поймали, как сигов. Сонное состояние у меня тут же пропало.

– Граждане, сохраняйте спокойствие! Проверка документов. Все… – возникла пауза, голос прокашлялся, – точнее, большинство из вас попадут на поезд, отбытие по расписанию.

Говорил молодой офицер, на затонированных погонах звание было не разобрать. Полковник же – это читалось и по возрасту, и в конституции человека, во всей фигуре и поведении – сразу отошёл в сторону, стал следить за нами опытным взглядом. Зачем-то, скорее по привычке, он то расстёгивал, то застёгивал кобуру.

В нескольких группах возникла какая-то внеплановая суета. Туда сразу рванулись бойцы, кого-то повалили, в паре мест состоялись даже короткие схватки. Это заняло не больше трёх минут. Я поднялся на цыпочки и увидел, что у некоторых из башибузуков нашли несколько ножей и пару пистолетов. «Ну да, поезд же, не самолёт». Владельцев оружия заковали в наручники и без разговоров, несмотря на сопротивление их окружения, увели в передвижную каталажку.

Проверяющие ходили по площади несколькими группами – для скорости и на случай новых непредвиденных ситуаций. Но больше никаких волнений не возникало. У некоторых групп проверяли в том числе вещи. Мам с детьми не трогали – только проглядывали их документы, и то не у всех.

Наша группа, а я невольно оказался причастным молодых туристов, стояла в самом конце процедуры. Из солидарности и отчасти из хулиганства я решил морально присоединиться к ребятам. Достал из багажа армейскую фляжку – я всегда брал спиртное в дорогу в ней, чтобы лишний раз не светиться перед попутчиками и коллегами – и хлебнул сорокаградусной. Ну и пусть, что утро – я же в дороге.

Старлей с двумя бойцами приблизились к нам. Туристы все сразу протянули ему паспорта.

– Ну, по очереди.

Служилый мне понравился – в меру строгий и в меру дружелюбный, без лишней агрессии, но хваткий. Пусть среднего роста – не смотрится богатырём, но заметно, что резкий и решительный, не заробеет. Как бывший военный, с первым военным образованием, я знал этот тип сослуживцев и командиров. Для себя я таких называл «перец» – кстати, не в плохом смысле.

Для начала офицер окинул всех оценивающим взглядом, заметил початую бутылку вина, показал глазами виновникам, что всё видел. Фляжку, которую я нарочно не убрал и оставил поверх баула, тоже заметил.

Он пролистывал паспорта ребят, осматривая каждую страницу. «Какая-то новая секретная мода сейчас! – подумал я. – Знают что-то, что мы не знаем!»

– Почему не служим? – нейтральным тоном спросил офицер мужскую часть туристов.

– Так мы студенты, – ответили ребята хором.

– Ну, скажем, пьяный студент уже не совсем студент, – рассуждал нейтральным тоном проверяющий, в процессе рассуждения его речь стала замедленной, при этом офицер успевал и осматривать документы, и оглядывать каждого проверяемого.

Парни молчали. А что они сейчас могли бы сказать?!

– Теперь вы, товарищ, – офицер повернулся ко мне только корпусом, не сдвигаясь с места (так, что мне пришлось подойти к нему). – Вы старший?

Он предположил, что я с группой туристов и в силу возраста их руководитель.

– Нет, просто попутчики.

– Пили?

Я понимал, что запах до него донесётся, есть ещё и другие признаки, которые знают полицейские. Не считая того, что врать в моём возрасте было бы мальчишеством.

– Наверное, это со вчерашнего, – я всё-таки смалодушничал, но такой смягчённый ответ позволял и мне, и ему не разматывать обстоятельства, хотя офицер при желании мог бы меня забрать, ну за что-нибудь.

– Учёный?

Взгляд офицера зацепился за дату моего рождения – он на секунду закатил глаза, очевидно, подсчитывал мой возраст.

– Почти. Да в основном в офисе, в тундре – периодически, – я решил ничем не козырять, да особо было и нечем.

По привычке ещё наших родителей я при разговоре с властью психологически вжался и, прежде чем сказать что-то, дополнительно прокручивал не только основной смысл своих слов, но и возможные вторые смыслы и подтекст, вольный или невольный. И ещё, зная себя в подпитии, свою склонность в этом состоянии к интеллектуальному озорству, я внутренне одёргивал себя, чтобы лишнего не шутить.

– А вы чего не служите? – офицер почему-то задерживался со мной больше, чем с другими, я только потом понял, что ему хотелось просто поговорить и, возможно, пришло облегчение от того, что рейд оказался в целом несложным.

– Не знаю. А что будет с теми, кого забрали?

– Кого на родину, кого – в армию. А кого и… туда, ну вы поняли.

Офицер оглянулся, и мы с ним вместе увидели, как с площади увели ещё несколько человек.

– Ладно, всего доброго!

– Да, до свидания! Спасибо!

Старлей сделал всего несколько шагов от нас и почему-то остановился. Обвёл взглядом округу – что-то его обеспокоило, а возможно, ему не хватало какой-то завершённости. Стоящих неподалёку бывших сидельцев уже проверила другая команда, но офицер снова подошёл к ним.

В их разговоре было слышно не всё: ветер уносил слова в сторону.

– …

– Да нас только что проверили. Вот, всё у нас в порядке, справка и всё остальное, – один из освободившихся от обиды, что их ни за что и непонятно в чём подозревают, завёлся и выплёскивал громким голосом накопившиеся у него за срок обиды. – Что же нас, опять?!

Человек вышагнул вперёд, не зная, чем он ещё может возразить догоняющему их с товарищем тяжкому прошлому, кроме слов протеста. Второй взял товарища за руку, останавливая порыв оправданного гнева.

– Ну ты, давай не напирай, – старлей показал своим бойцам на всякий случай изготовиться.

Возникла пауза. Все, не только наша группа, смотрели, чем закончится сцена.

– Давай, пакуй их!

Бойцы надели на наших соседей наручники – люди уже не сопротивлялись – и увели последних на сегодня арестантов в сторону каталажки.

Спецоперация закончилась, и забор стали быстро разбирать. После этого бойцы погрузились в машины, командиры же остались на перекур. Офицеры курили молча, видно было, что они ни о чём не разговаривают и даже не улыбаются.

Я взглянул на часы – до поезда оставалось ещё два часа, всё действо уложилось в половину театрального акта. «Надо же, помню продолжительность спектакля».

Тут моё и общее внимание привлекла мама с тремя детьми и с немыслимой горой поклажи. Мама средних лет со славянской северной внешностью, светловолосая, с правильными чертами лица, возможно, слишком правильными для красавицы, но определённо приятными постоянно передвигалась между собравшимися на площади, то говорила по телефону, то просто ходила. Старший – мальчик лет пятнадцати, высокий и нескладный, с баяном или аккордеоном на плече, то садился, то вставал, волнуясь чему-то своему. Девочка и второй мальчик были совсем маленькими, каждому года по четыре, ещё «р» не выговаривают. Девочка в ярком платье и по-цыгански пёстрой жилетке общается с соседней незнакомой тётей, что-то ей усердно рассказывает, жестикулируя ладошкой как взрослая. Младший мальчик же, почему-то с чертами коренных народов Севера, всё время сидит молчит. «Как это такие ровесники и такие разные? Ну мало ли».

Вдруг дети развернули на своём пятачке импровизированный балаган. Мальчики, в основном, конечно, старший, расставили баулы прямоугольником, обозначая сцену. Одну большую сумку он выдвинул вперёд и расстегнул молнию – это было для денег. Девочка взяла в руки флажок и запрыгала на месте.

Баянист рванул ряд и умело повёл довольно сложную мелодию. Вверх и вниз, вдоль разного настроения публики. Все с интересом повернулись к артистам. Я заметил, что мама так же безучастно к детям и даже не глядя в их сторону ходит по площади.

Основная мелодия оказалась частушечного склада, совсем задорная и разухабистая.

Девочка звонко вступила:

– Задал Митенька воплос —
И прощай лодной совхоз…
Говолили Митеньке:
«Не пизди на митинге!»

И жанр, и материал вызвали всеобщее одобрение. Дополнительной симпатии всем добавляла детская дикция, милая картавость и своё произношение ещё нескольких звуков. Все захлопали. Но тут же – в такт музыке – примолкли, чтобы не перебивать певицу. Та же голосила без надрыва и покрывала голосом всю площадь, доходило аж до гвардейской колонны.

Младший мальчик подтанцовывал с краю, невпопад приседая и исполняя неловкие детские коленца.

– Не ходите, девки, замуж —
Ничего холошего:
Утлом встанешь – глуди набок,
Киска вся взъелошена.

Народ грохнул. Многие уже смеялись до слёз. Самые догадливые приносили деньги в сумку.

Молодых артистов всеобщий восторг раззадорил ещё больше – баянист начал включать дополнительные переливы, сыграл кусочки популярных блатных песен, отчего старшее поколение пришло в особенный восторг. Девочка исполняла ковырялочку, пусть и сбиваясь:

– По делевне шёл Иван,
Был молоз тлескучий.
У Ивана он стоял —
Так, на всякий случай.

Мне тоже нравилось выступление – неподкупная искренность и чистота артистов не могла не зажечь. Может быть, добавлял к настроению алкоголь. Я отнёс им пару купюр.

Были ещё антракт и новые песни. В общем, время значительно ускорилось. Загодя по вокзалу объявили скорое по местным меркам прибытие поезда. Народ зашевелился, начали вставать, перекладывать сумки, провожающие, кто спешил, засобирались ехать на работу. Куряги закурили по одной и следом по новой.

Мама вернулась к детям, принесла им воды. Те завершили выступление.

Женщина подняла баул, который оказался весьма тяжёлым, в нём было, как окажется, на несколько килограммов мелочи. Она взяла сумку двумя руками и приподняла на уровень пояса. Ей вдруг позвонили, и, наверное, это был очень важный для неё звонок. Она оказалась вынуждена перехватить баул в одну руку и сделать дополнительное усилие, чуть рванув его вверх. Ручки у ветхой сумки оборвались, и казначейство бродячих артистов рухнуло на землю. Во все стороны рассыпались купюры и монеты, игрушки, гадальные карты, всякая непонятная мелочь. Бумажные стало разносить ветром по сторонам. Кто были по соседству, кинулись собирать деньги. Некоторые, чтобы отдать их владельцам.

Женщина не обратила особого внимания, как того, на мой взгляд и, вероятно, взгляд большинства, требовало это происшествие, а рявкнула в телефон.

– Не могу говорить! Новенький сбежал!

Я повернулся в сторону, где оставил фляжку. В груде нашего с туристами багажа сидел, сжавшись, мальчик, маленький артист. Он смотрел на меня расширенными глазами, а потом сильно зажмурился, готовый уже ко всему.

Арбен Кардаш
Полевой цветок

Иллюстрация Лены Солнцевой

Заира вышла, хлопнув изо всех сил тяжёлой бронированной дверью.

– Теперь, пожалуй, она не вернётся, – сказал Джирас, обращаясь к цветку, привезённому им с работы. – Это было единственное умное решение за всю её жизнь – заставить меня поставить эту дверь… – ему понравилось, как громко она хлопнула.

Молодой мужчина бессильно раскинул руки, словно внутри у него что-то надломилось, и одним движением кинул на диван своё отяжелевшее тело. Как будто бы скинул с плеч неимоверный груз, хотя где-то в глубине не исчезало чувство беспокойства, как червяк точит. Впрочем, это не помешало ему окончательно расслабиться и задремать…

Сегодня рабочий день Джираса выдался похожим на все остальные, ничем не примечательным и скучным. Но, собираясь домой, он принял неожиданное решение: забрать с собой растение.

У полевого цветка, название которого он не удосужился узнать, Джирас ножницами осторожно срезал прошлогодние сухие и тонкие листья, уныло свисавшие с края горшочка, и бросил в корзину для мусора под рабочим столом…

«Нет, мы с Заирой чужие друг другу люди, – думал Джирас, поливая зелёный росточек, проклюнувшийся из засохшей земли в горшочке на подоконнике. – Мы разные, не сошлись характерами. Не маленькая зарплата и не отсутствие у меня богатого дяди послужили причиной её постоянных недовольства и озлобленности. Просто она такая. Сердце у неё холодное, в нём нет места радости…»

Прошло более семи лет, как он женился на Заире.

С самого начала он почувствовал, что дни совместной жизни у них лишены радости, какой-никакой удовлетворённости, проходят впустую, но его долго не оставляла надежда, что в сердце жены пробудится любовь, у неё появится чувство уважения к мужу.

Однако Заира так и не оттаяла, оставаясь неизменно холодной. Как бы ни старался пылкий молодой муж быть с ней нежным и предупредительным (даже посвятил ей несколько стихотворений!), у них не сложились отношения, связывающие мужчину и женщину, мужа и жену.

Первая брачная ночь… Джирас, овладев невестой, не ощутил никакой ответной тяги, никакой вспыхнувшей в ней от близости страсти. Девственная невеста как бы без всякого желания, с непонятной холодностью стала женщиной и женой. А Джирасу, в котором всё бурлило и пламенело, показалось, что над ним ехидно посмеялись… Но он ничем не проявил своего разочарования, к чему его обязывал жизненный опыт, да и опыт общения с женщинами тоже.

Он был лет на семь старше Заиры и с высоты своих лет связал поведение невесты в постели с тем, что это у неё впервые… «Не все цветы распускаются одновременно, – успокоил он себя. – У каждого цветка своя пора».

Тогда эта мысль ему понравилась, даже очень, но впоследствии, спустя годы, осознав, что обманулся, он пришёл к другому выводу: цветы могут засохнуть, не распустившись. Или, что хуже, ты и сорняк можешь принять за цветок…

Джирас надеялся, что у них появится ребёнок и внесёт радость и оживление в их тусклую жизнь. Такую же надежду лелеяла и Заира. Но прошло несколько лет, надежда угасала, а молодая женщина превратилась в настоящую фурию. Не пошутит, не приласкает – во всём она противоречит мужу, всякое его слово выводило её из себя. В редкие минуты прояснялось её лицо, но как только муж, пользуясь этим, пытался прощупать дорожку к её сердцу, она тут же возвращалась в своё обычное состояние.

Когда он предложил Заире вместе пойти на обследование к врачу, она согласилась – впервые за всю их совместную жизнь. Оказалось, что в отсутствии ребёнка виновна она…

После этого она как будто решила сделать жизнь мужа просто невыносимой. Спали они в разных комнатах своей двухкомнатной квартиры, что, впрочем, не мешало жене на каждом шагу третировать мужа.

Он немного запоздает, она принюхается: «Выпил?» – и, если даже не выпил, всё равно устроит скандал, а когда он ляжет спать, обшарит его карманы. В выходной он соберётся к друзьям, она, раскинув руки, станет в дверях:

– Знаю я, куда ты спешишь! Не отпущу!

– Хочешь – пойдём вместе!

– Делать мне больше нечего, как смотреть на ваши пьяные рожи!

Он, делая что-то по хозяйству, о чём-то спросит; она, взглянув исподлобья, отвернётся и ничего не ответит. Или пойдёт на кухню и, нарочно шумя и что-то громко напевая (хотя совсем не умеет петь), начнёт мыть посуду. Ему оставалось одно: пойти в ванную стирать свою одежду, чтобы успокоиться…

К ним перестали ходить друзья и родственники, так как не раз становились свидетелями сцен, устраиваемых Заирой. И опять Джирас успокаивал себя: «Хорошо, что у нас нет детей. Каково им было бы с такой матерью?»

Джирас стыдился соседей, ведь стены не могли скрывать то, что у них творилось. Он догадывался, что соседи знают о странных отношениях мужа и жены по тому, как с ним здоровались на улице, по обычным расспросам. Даже чувствовал, что его жалеют…

Он садился в своей комнате, оцепенев, предавался мыслям, пытаясь разобраться в своих отношениях с женой, понять её, и каждый раз не мог в чём-либо обвинить себя. Часто в голову приходила мысль о разводе, но Заире открыто об этом не говорил – совесть не позволяла. Он сделал ей предложение, и теперь разрушить семью ему казалось не по-мужски. Он понимал, что такой шаг спасёт его от безрадостной и бесцельной жизни, но хотел, чтобы этот шаг сделала Заира. Однако она, кажется, не думала о разводе. Вот и оставалось Джирасу сидеть, оцепенев, и думать, чувствуя себя несчастным…

Ему часто вспоминались слова руководителя его учреждения, Бенбеца[1]. Когда в коллективе разнёсся слух, что Джирас выбрал невесту и собирается её засватать, умудрённый жизнью Бенбец сказал: «Смотри, парень, не бери девушку из семьи, где нет отца или брата. Она не будет хорошей женой». Слова Бенбеца только рассмешили Джираса: не директор, а прямо ясновидящий, – у Заиры действительно не было ни брата, ни отца. Теперь Джирасу было не смешно, прав оказался шеф.

Поздно он понял, что поспешил со свадьбой. Отец с матерью настаивали: «Сыграем свадьбу, пока бабушка жива». Его женитьба, возможно, действительно продлила жизнь бабушке: теперь она не хочет умирать, не повидав правнука…

Наверное, он и сам не мог не поспешить, познакомившись с Заирой. Девушка с ладной фигуркой, с большими карими глазами, со свисающей на спину длинной чёрной косой приглянулась ему с первой же встречи. А ровный пробор её причёски всколыхнул его душу: он вспомнил фотографию матери в молодости с таким же пробором…

Они встретились в читальном зале библиотеки. Заира, затребовав нужную книгу, села позади Джираса. Спустя примерно час она спросила у него время. Тогда он и увидел её пробор. И впервые подумал, что ему пора жениться, ведь и родные настаивают… Он ответил и решил продолжить разговор, но Заира его не поддержала и ушла. И это Джирас счёл одним из достоинств девушки.

И в другой раз они встретились в читальном зале: он вежливо поздоровался, но не получил ответа. «Наверное, не услышала…» – подумал он. Не пытался заговорить; не понимал того, что читает, в голове крутилось: «Нельзя её упустить… Не из тех, кто ищет на стороне…»

Он запомнил, когда девушка ушла в первый раз. Когда приблизилось то время, он сказал: «Девушка, семь часов вечера!»

Заира громко рассмеялась, обнажив красивые белые зубы. Из библиотеки они вышли вместе. Джирас узнал, что Заира оканчивает университет и будет учительницей русского языка и литературы.

Остальные события промелькнули быстро.

Сыграли свадьбу. В учреждении, где он работал, пошли ему навстречу, помогли и родители: он купил двухкомнатную квартиру. Словом, новоиспечённая семья начала новую жизнь. Однако счастья в этой семье не оказалось.

На первых порах, охваченный всепоглощающей любовью, Джирас не вспоминал слова Бенбеца, не задумывался над тем, в какой же семье выросла Заира. Хотя и знал, что она живёт с матерью и двумя сёстрами, разведёнными с мужьями. Об отношениях её отца и матери он узнал уже после свадьбы.

Отец из-за постоянных скандалов в семье был лишён родительских прав. Детство Заиры нельзя было назвать безоблачным. Она не могла забыть, как отец за волосы протащил мать по двору, а потом замахнулся на неё топором за то, что мать поздоровалась с соседом… Трёх-четырёхлетняя Заира вцепилась в руку отца с криком: «Отпусти маму!» Отброшенная сильной рукой, она отлетела, как мяч, и головой ударилась об стену… После того случая она возненавидела отца и даже в случайно возникающих разговорах с матерью или сёстрами никогда не называла его отцом.

В поведении дочери что-то проглядывалось от характера ненавистного ей отца. Если случалось, что на улице или на базаре Джирас здоровался со знакомой женщиной, Заира набрасывалась на него: «Почему ты здороваешься с ней?!» Задумываясь о детстве Заиры, отрицательно повлиявшем на её психику в те далёкие годы, Джирас осознавал: ненависть маленькой девочки, направленная на отца, с возрастом, постепенно усиливаясь, распространилась на всех мужчин; Джирас же был одним из них. Другого объяснения их отношениям он не находил…

Скандалы в семье учащались. Последний был из-за бронированной двери.

– Зачем она нам? – возразил жене Джирас. – На что воры позарятся?

– Все устанавливают. Почему нам нельзя? Разве мы какие-нибудь бомжи?

– Случайно захлопнешь бронированную дверь, говорят, потом её ни за что не откроешь.

– Другие как-то открывают, значит, и ты откроешь. Или ты не мужчина? – Заира не могла не уколоть мужа.

Джирас привык и уже не всегда чувствовал уколы жены. И нежелание его иметь бронированную дверь было связано не с маленькой зарплатой, ещё и выплачиваемой с опозданиями, и не с обычным: «Я мужчина, я так хочу!»

Он видел: в городе все кому не лень устанавливают бронированные двери, тем самым отдаляясь друг от друга. Растёт недоверие между людьми, каждый пытается укрыться в собственной скорлупе. Как всё это могло ему нравиться?

Да, времена настали лихие. Люди, не сумевшие спасти державу, стремились каждый по отдельности превратить свой дом в крепость. Менялись на глазах: вчера были одни, сегодня стали другие. Джирас же не хотел меняться, хотел хранить верность неписаным традициям горцев, хотел защитить сами обычаи отцов. И он не понимал, как люди, поддаваясь неверию, могут обесценивать себя… А требование жены он всё-таки выполнил – в надежде, что она станет добрее, ласковее, откровеннее…

Была ещё одна причина всё усиливающемуся охлаждению отношений между мужем и женой, и она скрывалась в том самом полевом цветке, который Джирас сегодня привёз домой.

Несколько лет назад Заира увидела этот цветок у Джираса (он, конечно, понял: забежала, чтобы проверить, муж на работе или нет).

– Что это такое? – спросила она, разглядывая длинные тонкие листья, тянущиеся вверх по оконным стёклам.

– Просто растение, – ответил Джирас.

– Не похож на домашний цветок.

– Полевой цветок, – подтвердил Джирас. – Как называется – не знаю…

Он скрыл от жены, что сам придумал название для своего цветка.

– Откуда он у тебя? – спросила Заира, хотя знала, какой последует ответ.

– Чимназ дала. Я же тебе рассказывал…

Лицо Заиры помрачнело. Джирас знал: не потому, что вспомнила о безвременной кончине Чимназ.

– Выкинь его! Принадлежавшее покойникам не держат у себя.

– Это подарок, – возразил Джирас. – Она подарила, когда была ещё живая.

Заира ушла обиженная и дома не заговорила с мужем. «Хорошо, что обошлось без скандала», – успокоился Джирас.

С цветком и Чимназ связана отдельная история. Что-то Заира знала из этой истории, но не всё. Всё знал Джирас и хранил это в глубинах своего сердца, окутав нежностью и уважением. Вот отчего порой казалось, что сердце у него болит: он испытывал вину перед Чимназ. Чем больше охлаждались его отношения с Заирой, тем сильнее давало о себе знать это чувство.

Чимназ сидела в соседнем от Джираса кабинете.

Сегодня Джирас уже не сомневается, что в небольшом коллективе (около тридцати человек, большинство – женщины) только она могла додуматься принести полевой цветок с неизвестным названием и приучить его к домашним, точнее, рабочим условиям. Остальные женщины учреждения, попав под влияние наступившего лихолетья, перестали обращать должное внимание на растения в своих кабинетах; и даже на работу позволяли себе приходить неаккуратно. Директор, в коллективе за глаза прозванный Бенбецом, не имея возможности выплачивать вовремя работникам зарплату, не мог никого упрекнуть и на всё закрывал глаза.

Такое положение дел, казалось, устраивало всех.

В коллективе не стало прежней сплочённости. Товарищи на работе не видели друг друга неделями и месяцами, не знали, кто как живёт и чем занимается, вместе сходились через два-три месяца, в день выплаты хронически задерживаемой зарплаты. На эту зарплату невозможно было выжить: многие подрабатывали на стороне, но и привычную работу не решались бросить. Не оставляла надежда – а вдруг вернутся лучшие времена? Однако женщины перестали обращать внимание на цветы в кабинетах.

О заброшенных цветах позаботилась Чимназ: она собрала их и перенесла в свой кабинет, начала за ними ухаживать. И цветы ожили! Приходя на работу, если день выдавался погожий, Чимназ выносила горшки с цветами на просторную стеклянную веранду. Постороннему человеку, попавшему сюда, могло показаться, что здесь, в конце веранды, открыт цветочный магазин.

Однажды так и случилось.

– Цветы продаются? – спросил некий молодой человек.

– Да, – не растерялась Чимназ, белозубо улыбаясь. – Можете купить!

По звонкому смеху и ясной улыбке женщины молодой человек догадался, что ошибся.

– Берите! – удержала его Чимназ. – Я пошутила. Мы не продаём, мы их дарим.

Молодой человек походил возле цветов. Заглянул и в кабинет.

– Ого! – воскликнул он. – Да тут целый оазис. Какой можно забрать?

– Какой угодно, – Чимназ продолжала улыбаться и совсем расщедрилась. – Берите, сколько хотите.

У молодого человека в одной руке появился горшок с геранью, а в другой – кактус с длинными узкими отростками.

Джираса удивило, что незнакомец вот так просто взял цветы и ушёл. А Чимназ, видя его недоумение, весело прокомментировала:

– Один – жене, другой – тёще, – она засмеялась. – А какой – кому, сам догадайся.

– Нет, – не согласился Джирас. – Один – жене, другой – любовнице. А какой – кому, сама подумай.

– Вы, мужчины, не можете без любовниц, – Чимназ уже не улыбалась.

– Ну, пусть не любовница, – Джирас смягчил свои слова. – Пусть будет просто приятная женщина, которая нравится. Ну, любимая.

– Вот это другое дело… Главное, чтобы любимая…

В глубине глаз Чимназ, которая вновь заулыбалась, Джирас впервые заметил промелькнувшую печаль.

«Как, и у неё?.. Красивая женщина с семьёй и двумя детьми (хотя по её внешнему виду никто бы этого не предположил), умеющая подать себя с безупречным, для своего пола, достоинством, тоже заставляет себя скрывать в глубине глаз печаль?.. Наверное, я давно не заглядывал в глубины женских глаз… Жизнь, понимаешь. Что-то мы видим, но многое не замечаем. Что только не кроется в людских сердцах, особенно женских… А вот Заира не умеет, как Чимназ, скрывать то, что у неё в сердце…» – думал Джирас.

Незадолго до этого произошли и другие важные события.

Бенбец не желал, чтобы их учреждение, как и многие другие, рухнуло. Держался за должность – пусть возглавляемый им коллектив был мал, он дорожил им.

Несколько лет назад он вышел на пенсию, но продолжал работать. Он действительно походил на улитку: лысый, в больших очках с толстыми стёклами; лоб прорезан глубокими морщинами, над каждым глазом крупные с орешек бородавки; в светло-коричневом обвисшем костюме, ноги его плохо слушаются, ходит сгорбясь, выставив голову вперёд, – чем не улитка, у которой разбилась раковина? Но подобное сходство в коллективе подметили потом, прозвищем его наградили раньше, по другому поводу.

Бенбеца в советские времена откуда-то пригласили и поставили во главе учреждения. Чаще всего с языка директора слетало слово «улыбка». Но в его речевом аппарате с этим словом, как и со всеми русскими словами, происходило нечто невообразимое. Каждый раз, собирая в своём большом кабинете коллектив, он повторял, оголяя в улыбке свои золотые зубы: «В чалавеки самый дарагуй вещ – это улипка». Он желал, чтобы все сотрудники исполняли свои обязанности постоянно улыбаясь. За это над ним за глаза подтрунивали, но нельзя сказать, что его не любили.

Как-то после очередного совещания, когда все разошлись по своим кабинетам, Чимназ зашла к Джирасу и сказала:

– Девушки со мной согласны, все помирают со смеху, – она и сама мелодично смеялась. – Интересно, что ты скажешь.

– О чём? – удивился Джирас.

– Наш «улипка» ведь похож на «улитку»…

Джирас недолго соображал и тоже расхохотался.

– Особенно если без очков, – он вытер выступившие на глазах слёзы. – Правда, без раковины…

Как бы то ни было, прозвище не мешало коллективу относиться к своему руководителю с должным уважением. Особенно его ценили в наступившие годы неразберихи. Бенбец не растерялся, сумел удержать учреждение на плаву, сохранить коллектив, хоть и с потерями. Кто только ни пытался отобрать небольшое здание, в котором находилось учреждение! Начиная с министров и высокопоставленных милицейских начальников, кончая ворами и грабителями… Но Бенбец выстоял, словно «улитка» и без раковины была защищена стальным панцирем. На своих плохо гнущихся ногах, неспешными шагами он доходил до кабинетов высшей власти и там сумел доказать необходимость сохранения учреждения, найти покровителей. В конце концов, соперники вынуждены были оставить его в покое.

В коллективе же были уверены, что он и без высоких покровителей добился бы своего, потому что он, Бенбец, был таким: непонятливым в своих действиях, пронырливым, умеющим дёшево купить и дорого продать, к мулу приспособить седло коня, стричь шерсть с яйца, завязать зёрнышко узелком. В трудные годы такой покровитель казался даром, ниспосланным небом, и его нельзя было не ценить.

Бенбец и сам знал себе цену. Ему было известно его прозвище, но он не подавал виду. Он был спокоен: его уже никто не трогал, он сохранил своё учреждение, остался на своей должности, а до всего прочего ему не было никакого дела. Между коллективом и руководителем действовало неписаное соглашение: каждый делает, что хочет, но старается показать, что учреждение работает, требуемое исполняется без промедления. И получает зарплату, когда дают.

Бенбец не препятствовал тому, чтобы его работники подрабатывали на стороне – всё же человек имел доброе сердце.

Ещё директор любил отмечать праздники. Почти в каждый праздник он собирал коллектив вместе, организовывал весёлые застолья с песнями и плясками. Любил быть тамадой и открывал застолье привычными словами: «В чалавеки самый дарагуй вещ – это улипка». Тут же устанавливалась соответствующая атмосфера, вспыхивали шутки и смех, забывались заботы и начиналось… И в плохие времена Бенбец не отказывался от застолий. Джирас получил в подарок от Чимназ полевой цветок после одного из таких праздничных застолий, последнего, в котором она участвовала.

…Новый год отмечали, как и все остальные праздники, в кабинете Бенбеца. В тот раз Чимназ выглядела красивее всех женщин. Когда она появилась в кабинете в отливающем серебром длинном платье, подчёркивающем красивые формы, с распущенными длинными чёрными волосами, – Джирас впервые почувствовал в её красоте нечто божественное. Привыкший обращаться с ней по-товарищески, позволяя себе лишь осторожные комплименты, – в этот раз он потерял дар речи. Он уже сидел, когда Чимназ возникла в дверях. Опять ему показалось, что в глазах её светится печаль, беспокойная, от кого-то или из-за чего-то скрываемая. А ещё, что в этих глазах мгновенно вспыхнул и погас свет, относящийся только к нему.

Он не ошибся.

– Я сяду рядом со своим соседом, – бесцеремонно обратилась Чимназ к сотруднику, сидевшему возле Джираса. – Ты не можешь разлучить соседей по кабинетам, коллега.

– Такой красавице как не уступить? – сотрудник встал и подал ей свой стул.

В тот день Чимназ нельзя было узнать, она пела и танцевала. Вставила в магнитофон кассету, которую принесла сама, – раздалась мелодия, берущая за душу. Чимназ пригласила на медленный танец Бенбеца. Тот даже забыл про обязанности тамады, вновь и вновь включая понравившуюся мелодию, долго не отпускал Чимназ… Бенбец медленно кружился в танце, Чимназ не противилась, каждый раз принимала его приглашение с улыбкой. «Она делает это в отместку кому-то, – думал Джирас. – Кому же, мужу? Разлад в семье?» Бенбец показывал золотые зубы, зажмурившись, склонял лысую голову к груди Чимназ, покачивающейся в танце. Джирасу хотелось встать, подойти к ним, врезать кулаком в очки Бенбецу, который был на голову ниже партнёрши. Но он поступил по-другому.

– Авторитарный режим ушёл в небытие, шеф, – пошутил он, подходя.

Оторвал его от Чимназ и сам стал танцевать с ней. И тени неудовольствия не появилось на лице Бенбеца.

– Я ничуть не против демократии, – поддержал он шутку и пригласил на танец сразу двух женщин.

Задвигался, обняв их за талии, склоняя голову к груди то одной, то другой… Чимназ улыбалась. Когда в кабинете стало тесно от танцующих пар, она спокойно опустила голову на плечо Джирасу, отчего ему показалось, что у него остановилось сердце. Он перестал чувствовать своё тело, словно они были двумя лепестками посреди безлюдного луга, полного цветов. В голове не осталось никаких мыслей… Когда-то им владело драгоценное желание, впоследствии забытое; теперь оно вернулось и может сбыться. И не было никаких ошибок, и та жизнь, где допускались ошибки, была не его жизнью, то был дурной сон. Настоящая его жизнь только начинается, и нет границ его счастью… Но танец завершился.

Застолье продолжалось до вечера, но подошло к концу, и всем показалось, что эти часы пролетели очень быстро. Джирас, как зачарованный, пришёл к себе в кабинет. Не совсем осознавая это, он чего-то ждал… Или он обманывает себя под действием выпитого?

Да, он выпил, и ему только казалось, что Чимназ, как в танце, плавно покачиваясь своим гибким красивым телом, улыбалась, глядя на него…

Но она на самом деле зашла в кабинет к нему. Не дождавшись со стороны Джираса ни слова, ни движения, Чимназ с лёгким упрёком сказала:

– Обними же меня, Джирас! Не бойся…

Только теперь, услышав слова, слетевшие с её красивых пухлых губ, Джирас понял, что всё происходит наяву, и выпитое тут ни при чём. Он растерялся ещё больше.

– Здесь ещё люди, нас увидят… Нехорошо… У нас семьи, Чимназ! – пытался оправдаться он.

В этот момент он ненавидел себя. «Трусливый дурак…»

– Нет, Джирас, у нас не семьи, а бездонные ямы… Мы несчастные люди – и ты, и я…

Она вплотную подошла к Джирасу, обняла его, погладила по голове и в долгом поцелуе прижалась к его губам. Оборвав поцелуй, она уставилась на Джираса своими глазами, полными слёз, и сказала:

– Мы ничего не делаем для своего счастья. И не стараемся хоть что-нибудь делать…

Чимназ ушла. Она долго не появлялась на работе. Джирас слышал, что она лежит в больнице с раком печени. Хотел навестить, но как он мог? После того, что у них было… «Ещё подумает, что я не хотел, потому что знал о её болезни… Она знает о моей семье, наверное, думает, что и я знаю о её проблемах…» Нет, даже признавая свою вину перед ней, он не решился навестить Чимназ.

Однажды она сама неожиданно появилась в его кабинете – высохшая, с поблёкшим лицом. Она ничем не напоминала ту Чимназ, что веселилась на новогоднем празднестве. Разве что глаза, правда, как будто увеличившиеся, оставались прежними. И печаль в этих глазах она уже не хотела или не могла скрывать.

Чимназ держала в руках горшок с цветком. Джирас вскочил:

– Чимназ, ты!..

– Это тебе на память обо мне, – она не дала ему договорить. – Береги. Я ухожу.

– Как уходишь? Увольняешься с работы?

– Как все уходят… – она поставила горшок с цветком на подоконник. – Поливай чаще. Это полевой цветок. Как называется, не знаю. С горы за нашим селом. Будешь ухаживать, привыкнет к домашним условиям. Даже зацветёт. Вот не знаю только, как называется.

– Я придумаю ему название.

Чимназ улыбнулась, больше ничего не говоря, и вышла из кабинета.

Как узнал Джирас, все цветы, которые Чимназ собрала в своём кабинете, она обратно раздала женщинам учреждения. После этого её никто не видел.

Ещё через полтора месяца пришла весть о её кончине. «Я ухожу… – вспомнил Джирас. – Как все уходят…»

В его сердце, казалось, навсегда засело чувство неисправимой вины перед Чимназ. Ему оставалось одно: не забывать о её просьбе. И он не забывал. Каждый день, приходя на работу, поливал цветок. Он хорошо рос, украшая окно. Длинные узкие листья, увядшие осенью, Джирас осторожно срезал ножницами, а весной с нетерпением дожидался новых ростков… Но тот не зацветал.

«Может быть, он и не должен цвести, – думал Джирас. – Может быть, Чимназ просто так сказала, что он цветёт, чтобы я ждал? Чтобы я не забывал её, постоянно нёс в себе вину перед ней?»

И вот опять он вспомнил слова Чимназ: «Будешь ухаживать, привыкнет к домашним условиям. Даже зацветёт…» Подумал: «Наверное, она держала его дома и знает… Но ведь рабочий кабинет – не дом», – неожиданно пришло в голову.

Тогда Джирас и решил отвезти полевой цветок домой, хотя и знал, что Заира разозлится…

…Джирас очнулся от сердитого стука в дверь кулаком.

– Кто там? – он вышел в прихожую.

– Открой! – потребовал сердитый голос Заиры.

– Я и не закрывал. Дверь захлопнулась, – Джирас тщетно попытался открыть её. – Замок заклинило намертво. Позови кого-нибудь из коммунальной службы.

– Я никого не позову! – Заира стукнула в дверь ногой и стала спускаться по лестнице к выходу. Он понял это по стуку каблуков.

* * *

На этом можно было поставить точку и завершить рассказ, потому что автор не считает нужным ещё что-либо сообщать об отношениях Джираса и Заиры, о том, как сложилась судьба их семьи.

Разве что читателю интересно будет узнать, как они поступили с захлопнувшейся бронированной дверью.

Джирас снял её и выбросил. Поставил другую.

Более важное событие в его жизни произошло однажды весной, буйно вошедшей в свои права: на полевом цветке выросли длинные, как шнуры, усики, расползшиеся по всему окну, и на них распустились мелкие жёлтые цветочки.

А ещё Джирас, копаясь в разных красочных энциклопедиях по флоре, узнал, что полевой цветок, оставшийся ему от Чимназ, называется просто осотом.

Николай Гиливеря
Верность

Иллюстрация Кладбище Джо

1

Её лакированные чёрные туфли в грязи. Дождь сегодня льёт беспощадно. Она стоит без зонта. В голову приходит мысль, что обычно дождь начинает лить во время похорон только в кино. Очень странно наблюдать такое явление в жизни. Хотя, честно сказать, и эта реальность ощущается просто сном. Глаза её красные, она много плакала.

Слёз больше нет. Всё когда-то заканчивается. По правую руку стоит муж. По левую – мама. Больше никто не пришёл на похороны её годовалой доченьки. Совсем малышка. Маленький гробик закрыт. Невозможно смотреть на ангела, когда его грудь не колышется спокойным морем.

Она думает о том, что никто ни в чём не виноват. Сначала она гневила Бога, проклиная всех святых, а потом вдруг решила, что существование таковых находится под очень большим вопросом. Она выкинула все иконы вместе с нераспечатанными вещами дочки.

Хотя вера ею и утрачена, священник всё же присутствует. Он зачитывает непонятные слова на непонятном языке. Скорбящие молчат, каждый думает о чём-то своём.

Наступает тишина. Маленький гробик опускают в приготовленную яму, прямиком во тьму. Три крупных детины. Молодые парни начинают привычно закапывать. Они набрасывают горку с расчётом на то, что земля ещё осядет.

Поминок не будет. Могильщики и священник расходятся без лишних слов. Муж и бабушка идут в сторону машины. Молодая женщина всё стоит и смотрит на надгробную плиту. Её окликает муж: «Оля, пойдём в машину, заболеешь».

Ещё мгновение она колеблется, но потом покорно идёт следом. Дверь за ней захлопывается. Слышно тихое журчание мотора. Пейзаж за окном начинает меняться. Появляются дома и беготня понапрасну суетящихся живых.

Эти дни были долгими и мучительными. Теперь всем нужно хорошенько выспаться.

2

Вот я, Оля. Больное отражение смотрит на меня вопросительно. Уже полдень, а я всё не могу заставить себя элементарно почистить зубы и умыться.

Моя грудная клетка вздымается при вдохе. Я ещё так молода, но чувство, что пожила уже непозволительно долго. Нет целей. Всё вот так вот просто случается. Счастье слишком хрупкое, оно держится на невидимых нитях, что неподвластны контролю.

Андрей ушёл на работу. Молодой прораб опять начудил на объекте, а Андрей… Он ведёт себя так… Хотя нет, он пытается вести себя как обычно. Перед уходом улыбается. Я знаю, он делает такое усилие ради меня, но без него и безо всего этого – спокойней.

Я смотрю на отражение и задаю себе вопрос: кто я? Когда я думаю о муже, появляется вопрос: кто мы? Просто люди? Ещё одни авантюристы этой планеты, которым немного не повезло?

Моя доченька… Я совсем не знаю её. Не успела узнать, а чувство, будто вся жизнь просто удалилась. Хлоп, и нет больше её. Нет ничего.

Я хотела бы научить её хорошим словам. Хотела бы научить ходить, бегать, ездить на велосипеде. Хотела бы сказать, как сильно я люблю её, но всё, что у меня есть – горстка вопросов и память.

«Кто мы?» и «кто я?» сплетаются, несмотря на то, что понятия эти говорят совсем о разном. Я – Оля. Мне двадцать один год. Мы – Андрей и моя бледная тень, не желающая мириться с обстоятельствами. Невозможно смириться с таким, но и сделать я ничего не могу. Хоть волком вой, хоть ругайся молитвами, хоть плачь крепкими оскорблениями!..

Мне не забыть её личика, её маленьких пальчиков, её улыбки, когда поутру она видела меня, всю такую растрёпанную и сонную… Я не хочу жить так. Не хочу ещё лет пятьдесят вспоминать и мечтать о том, что могло бы быть, если бы не эта нелепая случайность. Я не хочу, чтобы дочь моя была неотмщённой.

У меня есть вино и таблетки от бессонницы. Колёса Андрея, всё законно, всё по рецепту. Я видела, как в кино можно очень просто [ЦЕНЗУРА] с собой. Я проглочу упаковку и буду запивать кровью Христа, не уследившего за одним из своих ангелов. Банально всё это до крайности, но что поделать?

Мною движет не столько подавленность, сколько желание. Есть два варианта событий. Первый, самый простой: я умру, и больше ничто меня не будет мучить. Второй вариант: если сказка окажется реальностью, я окажусь на «том свете». Я смогу обнять свою дочку, поцеловать на прощание, а затем воткну припасённый нож в грудь виновного, обрекая себя на вечные истязания в аду.

3

Ольга просыпается от сильного потока рвоты. За окном стемнело. Она всё извергает из себя желчь вперемешку с вином. Ей очень больно. Желудок, словно ещё немного – и вылезет наружу. По щекам текут слёзы, а в тишине квартиры слышно только её блеяние.

Оля приподнимает взгляд. Ноги мужа прямо под носом. Голова его где-то вдалеке, очень размытое такое очертание, смотрит на Олю, такую жалкую и неопрятную.

Сильные руки больно сжимают подмышки. Её безжизненное тело взмывает вверх, теряя твёрдую опору. Эти руки начинают трясти хрупкую женщину. Глаза Андрея заплаканы. Даже при таком освещении заметна пунцовость. Он трясёт свою жену, вместе с тем начиная орать: «ТЫ ДУРА? ТЫ ДУРА? Я СПРАШИВАЮ, ТЫ ДУРА? ДУРА, ДУРА!»

Руки мужа сбрасывают тело жены на диван. Андрей громко наворачивает круги, с его губ срываются подобия стонов. Ещё через время Оля слышит звонок в дверь. Люди в белом кладут её на носилки, а затем её разум снова проваливается в беспамятный сон.

4

– Ты точно этого хочешь?

– Да.

– Мне кажется, ты ещё не готова.

– Уже год прошёл. Моё решение окончательно. Я думала, что ты тоже за.

– Несомненно, я за, но ведь у нас нет проблем со здоровьем. Мы спокойно можем зачать ребёнка сами, своими…

– Я тебе уже всё объяснила, давай не будем мусолить один и тот же вопрос.

– Как скажешь, но я всё равно не понимаю, почему тебе так важно усыновить кого-то.

– Тебе повторить, да?! Ты глупый и старый тормоз. Я смотрю, ты хочешь ещё раз послушать то, что я и так тебе говорила тысячу раз!

– Да, хочу! Будь так благосклонна к своему мужу!

– …Хорошо. Анечка была моей малышкой, единственной… она ею и останется. Я не хочу снова проходить этап материнства, не хочу видеть в кровном ребёнке некую замену… не хочу обрекать ребёнка на свой печальный взгляд, я не хочу жить в прошлом. Пойми же… А в детском доме много брошенных деток, и кому-то из них мы можем подарить дом. Я знаю, что по-настоящему мы не станем ему мамой и папой, но зато сможем стать ребёнку любящими дядей и тётей. Разве так плохо дать брошенному человеку второй шанс, скажи мне?

– Нет… не плохо. Прости, просто мы по-разному смотрим на ситуацию. Приёмный – так приёмный. Ну что, идём? Думаю, нас заждались. Сейчас вроде как раз все резвятся на площадке.

– Да.

Андрей и Оля вышли из машины. На улице стояла солнечная погода. Из приёмной супругов проводили к директрисе. Сначала прямо по коридору. По обе руки детские рисунки. Налево. Снова коридор. Ещё рисунки. На их фоне женщина рассказывала о детях и приюте. На некоторых воспитанниках делала особый акцент.

Оля не слушала. Обстановка наводила на неё тоску, очень гармонично смешиваясь с меланхолией. Ей даже почудился плач Анечки.

Внутренний двор.

Распахнулась дверь. Детская симфония голосов встряхнула Олю, выводя из ступора. Андрей, как обстоятельный человек, начал задавать много юридических вопросов по усыновлению.

Оля отделилась, прячась вдали под козырёк. Окружающие звуки смешались. Она начала смотреть на всех детей по очереди. Вот две маленькие девчушки сидят в песочнице, лепят куличики, молчат – нет улыбок на их лицах. Дальше четверо пацанят пинают мяч. Судя по всему, это даже не игра, а так: ты мне – я тебе. Чуть в стороне ребята постарше. Сидят на лавке, перебрасываясь блатными словечками. Неопрятные, наглые… Один из них заметил взгляд Оли, затем что-то сказал парням, те начали ржать. Ещё девочки…

Тут Оля поймала себя на мысли, от которой ей стало тошно на душе: «Какая мерзость, я будто пришла в мясной магазин и выбираю, чего же мне хочется – свинины, может, куриных ножек или куриных сердечек? Тьфу ты! Ну ты и сука, Оля. Грязь. Но, с другой стороны, а как понять, какой ребёнок твой? Они все одинаково брошены и одиноки. Они озлоблены и замкнуты. Никто не заинтересован в тётке, которую они сравнивают с тварями, отказавшимися от них. Отобрали у них самое главное – любовь и надежду. А теперь пришёл покупатель. Как же всё грязно…»

Появилось желание развернуться и уйти. Просто отказаться от своей идеи. Олина нога начала разворачиваться в сторону мужа и женщины в пиджаке. Уже был сделан шаг, но на периферии зрения, на самой дальней лавке, она заметила неподвижный силуэт, словно подражающий каменной статуе. И действительно, там сидел парнишка. Вроде взрослый, по крайней мере, в сравнении с другими детьми.

При ближайшем рассмотрении стало ясно, мальчику на вид лет шестнадцать. Хорошо сложен, зелёные глаза уставились в одну точку. И больше ничего. Сейчас он походил на хищника во время изнурительной охоты.

Оля подошла тихо и встала сбоку. Сначала она молчала, ждала, что паренёк хотя бы повернёт голову в её сторону, но он упорно игнорировал гостью. Оля не выдержала:

– Привет.

– Здравствуйте.

– Почему один сидишь?

– А с кем мне сидеть?

– Ну, с другими ребятами, например… поиграть там.

– Игры – скучная затея.

– Тебе сколько лет?

– В этом году семнадцать.

– Понятно.

– …сигареты есть?

– Да, но тебе ещё нельзя.

– Бросьте, вы сами, небось, начали курить лет в пятнадцать. Угадал?

– Не угадал, в четырнадцать.

– Тем более.

– Справедливо. Держи пачку, только, пожалуйста, не пались.

– И не думал. Спасибо. А вы тут что, решили кого-то себе забрать?

– Да, думала…

– Кого-то уже присмотрели?

– Только тебя.

– Меня не надо. Я уже через год отправлюсь в свободное плавание…

– Разве не хочешь семью?

– У меня есть семья.

– А почему тогда ты здесь?

– Они погибли. А вы со своим муженьком никогда не сможете их заменить.

– Я знаю, что не сможем.

– Тогда зачем меня брать? Вокруг полно мелких, они будут рады.

– Ты уже взрослый, с тобой меньше мороки. Может, мамой и папой мы тебе не станем, но я могу предложить тебе дружбу. За дядю и тётю мы можем сойти, как думаешь?

Мальчик повернул голову и серьёзно посмотрел в глаза Оли:

– Может быть. Скорее да, чем нет.

– Меня Оля зовут. А тебя?

– Костя.

– Очень приятно.

– Типа взаимно…

– Может, ты всё-таки подумаешь над предложением? У нас хорошая квартира. Ты получишь образование, да и вместе, я думаю, нам будет веселее.

– Я подумаю.

– Обещаешь?

– Обещаю.

Костя и Оля пожали друг другу руки, как старые приятели. Затем женщина вернулась к Андрею, который до сих пор говорил с директрисой.

– Можно поинтересоваться, что вы дали Косте?

– Жвачку.

Андрей с подозрением глянул на жену, но ничего не сказал.

– Костя очень необщительный мальчик. Я удивлена, что он вам вообще ответил.

– Мы с ним мило поболтали, мне он кажется очень славным.

– Как вам наша Анечка? Вон та девочка в розовом платьице. Она у нас совсем недавно… Очень смышлёная девочка.

– Тут все детки милые. Плохих детей не бывает.

– Вам уже кто-то приглянулся…

– Да.

– И?

– Мы приедем через пару дней. Да, Андрей?

Муж только кивнул. Он уже понимал, что Оле приглянулся именно Костя. Он бы и рад поднять этот вопрос, сказав, что, может, всё-таки взять девочку, но, зная жену… Одним словом – бесполезная затея.

Всё это странно, но, с другой стороны, мальчик – тоже хорошо. Из него можно воспитать мужчину, да и будет с кем смотреть футбольные матчи. Андрей даже и рад, но раскрываться не будет. Наоборот. Скажет своё «нет», чтобы получить от жены близость, которой стало очень мало в их жизни. Приходится крутиться и изворачиваться…

Договорившись о следующей встрече, супруги сели в машину и поехали домой, где Оля начнёт доказывать мужу свою правоту и объяснять, почему он должен согласиться…

5

Дверь квартиры плавно открылась. Три пары ног показались в проёме, но никто не стал проходить первым.

– Ну, чего стоишь? Заходи в свой новый дом, – подала голос Оля, смотря на Костю с улыбкой.

Мальчик неуверенно зашёл. Начал осматриваться. У его новых дяди и тёти – роскошная квартира. Такой свежий ремонт. Натяжные потолки. Охристые цвета согласуются друг с другом. Необычная планировка. Прихожая маленькая, безо всяких коридоров, а дальше сразу внушительная гостиная с белым диваном. А если посмотреть налево, то открывается зонированная (декоративной стенкой) кухня. На противоположной стороне две спальни. Первая, которая справа, комната Андрея и Оли. А та, что слева, теперь Костина. Мальчик вроде был в восторге, но вёл себя достаточно сдержанно, изредка делая комплименты по поводу интерьерных решений.

Андрей улыбался, с радостью рассказывая, что да как было сделано. Костя ему уж очень нравился. Очень приятное, такое необычное чувство – иметь (хоть и не родного) сына. «Умный мальчишка, а если ещё и вложить в него силы… далеко пойдёт», – думал про себя Андрей, рассказывая, как пользоваться индукционной плитой.

Костя раскладывает свои вещи. Костя первый раз обедает в новом доме. Костя спит в новой кровати. Костя ходит в школу. Костя приносит хорошие оценки. Костя заводит хомяка. Костя хоронит хомяка. Костя просит книжные полки. Костя много читает. Костя едет с отцом на рыбалку. Костя отмечает своё восемнадцатилетие. Костя оканчивает школу. Костя напивается у друзей. Костя наказан, за него переживали. Костя поступает на скульптора. Костя отращивает волосы. Костя декламирует стихи Бодлера. Костя летом подрабатывает в продуктовом магазине. Костя курит в комнате запрещённые вещества. Костя оканчивает первый курс. Костя сдаёт на права. Костя получает машину на двадцатилетие. Костя приводит домой девушек каждую неделю. Костя готовит вкусное харчо. Костя едет отдыхать с Олей и Андреем в Турцию. Костя ломает руку в драке с хулиганами. Костя записывается в спортивный зал. Костя оканчивает третий курс. Костя работает подмастерьем у известного художника. Костя пишет портрет Оли. Костя пишет портрет Андрея. Костя празднует свой двадцать третий день рождения. Костя оканчивает учёбу. Костя лепит голову Оли на манер Венеры Милосской. Костя рассказывает, что скульптор, вероятно, ваял её с проститутки. Костя пишет стихи. Костя декламирует свои стихи. Костя проводит последнее лето в беззаботной скуке.

6

Вечер. В доме прохладно. Работают кондиционеры. Дверь в комнату Кости приоткрыта.

Оля успела поужинать и помыть посуду. Ей становится скучно, хочется поговорить. Андрей вернётся из командировки только послезавтра. Звонить ему нет смысла, да и не особо хочется, если честно.

Она видит приоткрытую дверь. «Значит, можно войти». Тихо прокрадывается, заглядывая в тонкую щель.

На кровати лежит Костя. Кроме домашних шорт, на нём ничего нет. Он лежит на спине, а его взгляд устремлён в потолок. Длинные волосы закрывают щёки и часть губ. Мускулистые руки сцеплены в замок над головой.

– Не помешаю? – тихо спрашивает Оля.

– Нет. – Костя словно ждал её появления.

– На меня тут скука набросилась, не против поболтать? Ну, или можем просто молча посидеть.

– Не против, даже за.

– Как у тебя дела? Выглядишь квёлым. Извини, если личное.

– Ты сама прекрасно знаешь, всё идёт своим чередом. А тоска… она у всех, в той или иной степени.

– И что тебя мучает?

– Я сам себя мучаю. И ты мучаешь себя.

– Интересное заявление. А я-то себя чем мучаю?

– Я не хочу говорить такое вслух.

– Раз начал, то говори. К тому же, раз ты знаешь мою тоску, дай и мне её узнать.

– Ты правда хочешь?

– Сказала же, что хочу, выкладывай.

– Не знаю… Но мне кажется, что Андрей не для тебя. Ты устала.

– В смысле? Он ведь мой муж, твой дядя. Как я могу устать от него?

– Да я глупость сморозил, проехали.

– Нет, не проехали. Начал – заканчивай.

– Ладно. Ты избегаешь с ним близости, это слышно и видно по Андрею. А когда он тебя целует, ты немного, еле так заметно, кривишь рот. Непроизвольно, разумеется. Андрей хороший человек, один из лучших, кого я встречал, да и ты согласишься со мной, но он не для тебя. Ты с ним, как комнатное растение. Вы разные. И я говорю это только потому, что ты попросила.

– Да с чего ты!.. С чего ты взял, что у нас нет близости?

– По мужчине видно.

– Костя, ты несёшь бред. Ты это понимаешь?!

– Пусть будет так. Прости, если обидел.

– Ты! Ты… меня не обидел, просто ошарашил.

– Прости.

– Проехали. Знаешь, скажу тебе честно, ты отчасти прав, наверное. Андрей хороший мужчина, заботливый муж, но чувство всегда такое, будто он далеко. Будто я… Да, будто комнатное… наверное…

Оля обмякла на стуле, что стоял у изголовья Костиной кровати. «Действительно, мальчишка-то прав…» – повторял внутренний боязливый голосок.

– Не расстраивайся, всё наладится, – подал голос Костя, обняв Олю за плечи.

– Как-то просто неожиданно ты сказал то, что я боялась сказать сама себе столько лет.

– Так и бывает. Вроде взгляда со стороны.

– Раз мы выяснили мою тоску. Может, для честности, скажешь теперь про свою?

– Я не думаю, что ты захочешь это услышать.

– Но всё же я хочу.

– Настаиваешь?

– Да, настаиваю.

– Уверена?

– Уверена!

– Точно?

– Да, точно! Костя, блин!..

Костя резко вскочил на колени, поцеловав женщину в губы.

– Я люблю тебя. Это и есть моя тоска.

Оля со звериным взглядом оттолкнула Костю.

– Блядь, Костя, какого чёрта? Ты же ребёнок! Я ведь тебе мать приёмная, чтоб тебя!

– Мне двадцать четыре. И ты сама попросила, сама захотела! У нас разница в шесть с половиной лет, и я тебе сразу сказал, что ты мне не мать и никогда ею не будешь!

– Ты на моих глазах взрослел!

– Ты тоже взрослела на моих глазах.

– Короче, Костя… Я пошла, а ты подумай над своей детской выходкой.

Оля было направилась к выходу, но Костя схватил её за руку. От такой наглости она влепила ему увесистую пощёчину, но он только крепче сжал женщину в объятиях. Он начал лизать ей шею, начал раздевать её, пока она вяло пыталась отбиваться. В какой-то момент рука скользнула Оле в промежность, и взаимность желания стала очевидна. Да. Она хочет его, уже давно, но это неправильно. Грязно! Так не должно быть. У неё есть муж. Она не шлюха какая-то. Да и, в конце концов, Костя – усыновлённый сын. И это самый главный факт, который её коробит.

Её сопротивление окончательно сошло на нет. Полуобморочная Оля окончательно сдалась, отдавшись своим подавляемым чувствам. Она начала отвечать на поцелуи. И вот уже женская энергия раздевает объект желания, облизывая его с ног до головы. Их обнажённые тела танцуют на полу. От наслаждения Оля задыхается, а когда всё заканчивается, быстро собирает свои вещи и выбегает из комнаты, всё повторяя: «Это неправильно, это неправильно. Больше такое не повторится».

7

Андрей вернулся, и всё стало как прежде. Оля кинулась мужу на грудь, поцеловав в щёку. Костя пожал приёмному отцу руку. Семейство село обедать. Только один секрет связывал Костю и Олю невидимой нитью. Они поклялись никогда не рассказывать о своей связи ни одной живой душе. И хоть Костю такой вариант не устраивал, но деваться ему было некуда.

Этой ночью он слышал её стоны. Фантазия рисовала болезненные образы обнажённого тела в руках человека, к которому он испытывал тёплые и благородные чувства.

Костя всё чаще стал ночевать у друзей, реже попадаясь на глаза супругам. А в редкие часы, когда Андрея не было дома – он очень искренне любил Олю.

Лето подходило к концу. Ясные дни становились всё короче. Осень вот-вот должна была вступить в свои законные права.

Вечер. Ужин. Три фигуры за столом.

– Послезавтра я уезжаю, – сказал Костя между делом.

– Отдохнуть куда? – поинтересовался Андрей.

– Нет, насовсем. Мне один знакомый написал. У его отца своя дизайнерская студия. Мне предложили работу. Деньги приличные, не могу отказаться.

– А где студия находится, далеко? – спокойным голосом спросила Оля, с повисшим над головою волнением.

– Далеко.

– Так где именно?

– Пока секрет. Как буду на месте – напишу вам. Но можете не переживать, буду навещать по возможности.

– Как-то всё это неожиданно… – нашлась Оля, уткнув взгляд в свою тарелку.

– Да, знаю. Но что поделать?

– Я горжусь тобой, Костя, – искренне сказал Андрей, сжав руку парня.

– Спасибо. Правда, спасибо вам двоим. Вы мне стали очень близкими людьми. Я думаю, без вас у меня ничего бы не вышло. А так, вы стали моим стартом и моим тёплым домом.

Андрей горделиво улыбнулся. До конца ужина больше никто не проронил ни слова.

Ночь. Андрей и Оля лежат в своей постели и тихо разговаривают:

– Как быстро бежит время. Не правда ли, дорогая?

– Да, очень…

– Я горжусь Костей. Хоть и не родной сын, а чувство, будто… будто свой, чего душой кривить? Не знаю, как выразить. Надеюсь, у него всё получится.

– Я тоже надеюсь…

– Оль…

– Да.

– Как думаешь, вот скажи мне…

– ?

– Может, нам ещё раз попробовать? Я про ребёночка. Я очень хочу ребёночка, Оль…

– Ох, Андрюш… я не знаю. Я тоже много думала об этом.

– Правда?!

– Не кричи… Правда.

– И что ты!.. Прости… И что ты надумала? Только честно, без загадок. – Оживился Андрей.

– Я думаю, что хотела бы попробовать ещё раз…

– Так это замечательно!

– Да знаю, знаю. Тише, не горлань, Костю разбудишь.

– Хорошо… Добрых снов, Оль.

– Добрых снов.

– Я люблю тебя.

– Я тебя тоже, – ответила Оля.

«Я хочу ребёночка, но не от тебя», – произнесла она уже про себя, а затем, сделав вид, что спит, погрузилась в свои мысли, которые пугали, раздирая сердце на куски.

8

День. Оля проснулась поздно. Сколько сейчас? Полвторого. Пора позавтракать, а затем серьёзно поговорить с обезумевшим Костей. Тяжело поверить, что так спокойно он может взять и уехать.

Она вышла из комнаты. Большая спортивная сумка стояла в коридоре. Одетый Костя сидел за столом и ел оливки прямо из банки, цепляя их пальцами.

– Доброе утро… день, – поприветствовал он Олю и снова уставился на банку.

– Костя, какого чёрта?!

– В смысле?

– Вот всё то, что ты вчера сказал.

– Я сказал правду.

– А как же я?

– ?..

– Ты бросаешь меня. Зачем говорить, что любишь, а затем бежать?

– А сама ты не догадываешься?

– Нет, объяснись.

Костя резко поднялся с места, ударив кулаком по столу.

– А разве так тяжело догадаться? Мне мучительно слышать, как он тебя трахает! Для тебя моя любовь – явление временное, параллельное. А я понял, что хочу тебя всю навсегда, либо никак не хочу, ясно?!

– Ясно. Ведь нет никакой студии, да?

– Нету, но это неважно, мне просто нужно раствориться.

– Костя, пожалуйста. – Оля сделала два шага в его сторону.

– Слушай, не надо меня мучить. Моё самое большое желание – взять тебя с собой, но ты ни за что не поедешь! Ты слишком привыкла к этому дому, привыкла к Андрею. Ну а что ты хочешь от меня? Я не собираюсь всю жизнь любить тебя урывками.

– Ты даже не спросил меня…

– Вот сейчас спрашиваю: ты со мной?

– Костя…

– Ты со мной?!

– Я… я не знаю, послушай…

– Значит, так. Знай: ты самое дорогое, что у меня было. Я люблю тебя вне зависимости от твоего решения.

– Костя…

– НО! Остаться я никак не могу. Давай поступим так. Я буду ждать тебя в машине двадцать минут. Если ты решишься, то бери, что успеешь, и мы уедем с тобой далеко и навсегда. Если нет, то будь просто счастлива. Хотя бы попытайся.

– Я не могу, вот так…

– Я всё сказал.

На этом Костя обулся, взял свою сумку и исчез за дверью.

9

Вечер. Андрей вернулся с работы. Позвал Костю, позвал Олю. Никого. Неужели спят или вышли прогуляться? На обеденном столе белый квадратик. Похоже, записка, но зачем? Можно было и эсэмэской.

Андрей берёт записку. Читает. Ещё раз читает. И ещё, и ещё, и ещё. Он перечитывает её, оглядываясь по сторонам, затем снова перечитывает.

Дрожащими руками он набирает Олин номер, но в ответ незнакомый голос вторит: «Абонент недоступен, оставьте сообщение после сигнала или перезвоните позднее…»

Голова Андрея повисает. В груди горит. Мышцы сокращаются от безутешных всхлипов. В красивой квартире стонет мужчина, и нет покоя ему. Ну как так?

Кирилл Комаров
Анисья

Иллюстрация Екатерины Ковалевской

– Не пойду. Ни за что не пойду, – повторял Глобычев, твёрдо зная, что пойдёт. Он уже почти не рассчитывал закончить «Водовороты времени», но хотя бы рассказ, жалкий рассказ он заполучить хотел. А для этого нужна была идея. Нет, не чеховская, конечно, сейчас не до хорошего. Так – Ремарк. Поковыряться в тщедушном сюжете, разогнать клавиатуру. А потом… О, потом можно и замахнуться… Как раньше… Писать ночью, редактировать днём, забывая про еду и гигиену. Но идеи не случалось, и гигиена торжествовала.

Глобычев давно поужинал и уже лёг. Он знал, что всё равно придётся встать и одеться, чтобы пойти, но лёг. Сон мог стать его единственным защитником, но даже не приблизился к нему. Глобычев пытался думать о чём-нибудь толковом, приятном. Он вспомнил, как сильно, хорошо писал когда-то, как три года назад задумал «Водовороты времени» – новаторскую полупоэтическую драму, в которой главы должны были чередоваться: одна в стихах, другая в прозе. Заканчивалось всё поэтическим протостихотворением «Эпиложный финал». Заканчивалось… Закончиться «Водовороты времени» могли бы при условии хоть какого-то начала. А начало вместе с идеей обитало в далёкой безыдейной эмиграции…

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Бенбец (лезг.) – улитка.

Вернуться