Алёна Берндт
Лесниковы байки. Волчья Тропа

Глава 1.

– А вот ты, Ляксей, говоришь, мол, какой такой Леший! Кто таков, и будто нет его вовсе. Сказки, дескать, дед сказывает, – говорил старый лесник, пробуя на палец свой порядком сточенный в лезвии кочедык.

Корзина, которую плёл дед Матвей, уже была наполовину готова, а вот дедов ученик, студент Алексей, приехавший погостить на лето, ещё только донышко заканчивал.

– А что, дедусь, никак ты того Лешего видал, – пряча улыбку, спрашивал Алексей, он уже знал, как упросить деда, чтоб тот рассказал новую историю, – Может и за руку с ним здоровался?

– Ну, скажешь тоже, за руку, – смеялся дед, – Человек Лешему не друг, а скорее лишняя забота, в лесу непрошенная. От человека Лешему одно только беспокойство, да забота. Не любит Леший человека, будь то охотник или грибник, или просто прохожий. А теперь ведь люди какие пошли? Все себя считают хозяевами в лесу, забывают, что лес этот стоял века, даже когда человека и не было ещё в этом мире. И если не будет людей на земле, лес так и будет стоять!

– А расскажи, дедусь, про Лешего. Ведь поди много чего знаешь!

– Как не знать, – покачал головой дед Матвей, – Когда почитай всю жизнь в лесу живёшь, всякого навидаешься.

Свежий летний ветерок шевелил занавеску на оконце, в масляной лампе весело приплясывал огонёк, словно бы подмигивая Алексею, от этого света на стенах играли причудливые тени, словно кино… вот идёт охотник по лесной тропе, за спиной ружьё и небольшой вещевой мешок, а за кустом лиса притаилась, с пышным хвостом....

– Ляксей, да ты никак заснул? – усмехнулся деде Матвей, – Ну, давай-кось уже и закругляться с корзинами, станем чаёвничать да спать. Расскажу тебе про Лешего, раз так просишь, про Волчью тропу расскажу…

Жил у нас на селе человек, когда село-то ещё большое было. Звали его Николаем, и был он знатный на всю округу охотник. Из тех, про кого говорят – белку в глаз бьёт, вот это про Николая Корчугова. Ну, летом, как и все здесь, другими делами занимался, рыбалил тоже, иной раз на́долго в тайгу уходил, за кряж Горбатый, то ли дела охотничьи там разведать, то ли поискать, чего земля-матушка дать может. Раз самородок золотой принёс, с детский кулак размером, сказал – в Лесиновке нашёл, это речка такая за кряжем, мелкая да быстрая, но сколь там потом не искали, не нашли больше золота, так, песка самую малость намыли, да и оставили сию затею. Может нарочно так охотник сказал, а сам место это, где самородок нашёл, в тайне решил удержать.

А Николай золото продал да дом справил, хороший, большой, и задумал хозяйку молодую в дом привести. Мать с отцом у него померли давно, один с детства жил, сперва соседи не бросили, со своими ребятами ро́стили, а после в ученье отдали. Отучился Николай камень благородить, да только не лежала видать душа у него к такому делу, купил ружьишко, стал охотой промышлять. Да вот видать Бог дал сироте, нашёл Николай тот самородок да в дело пустил.

Зимой засватал Катерину Ерофееву, девушку скромную, добрую, семья Ерофеевых большая была, детей восемь ртов, родители и не прочь одну-то пристроить, да и жених неплохой, чего бы не породниться. Сама Катерина за Николая шла своим желанием – парень видный, улыбчивый да весёлый. Свадьбу намеревались опосля Покрова́ играть, по осени, как заведено, а покуда сезон охотничий начался, Николай решил на Каркылаевскую заимку идти. Зимовать там намеревался, потому как малохожена та местность была, зверя там всякого водилось. А что, когда нет человека, зверю раздолье – непуган ходит, вольготно себя чувствует.

Вот и придумал Николай зиму на заимке зазимовать, зверя пушного добыть, а уж летом, как распутица кончится да дорога встанет, свезти меха в уездный город, меховщику тамошнему продать.

Ну, задуманное невесте своей обсказал, Катерине, просил молиться об нём да весны дожидаться. Погрустила Катерина, да что уж тут скажешь – знала, что охотничье дело такое, на месте такой человек сидеть не станет, его, как и волка, ноги кормят.

Подарила Катерина своему Николаю ладанку малую, на пряденой ею красной нити сама на шею повесила, молитву обережную шепча. А старый дед Ерофеев, который сам по молодости промышлял охотою, позвал к себе молодого охотника, огниво ему подарил, проверенное, надёжное, да сказал:

– Ты, Николай, как на Каркылаевскую заимку пойдёшь, по пути зверя не бей. Сперва до избушки доберись, обустройся там. О прошлое-то лето ходил туда Глухова Пантелея сын, крышу подправил, сказывал – стоит избёнка, ничего. А после, как соберёшься на охоту, поди сперва к озерку, есть там такое, не замерзает даже в лютую стужу. Вот там и оставь подношение Хозяину, помощи да пригляду к себе попроси, что на душу придёт, то и говори. Тут тебе и удача охотничья будет, и путь обратно торный ляжет.

Николай тогда посмеялся только про себя, но перечить старику не стал, чего только они не придумают, старые-то охотники! А баек сколь расскажут, только детворе и слушать-не переслушать, зимой, на печке лёжа.

Ну, собрался Николай, провианту какого нагрузил в нарточку, как его остяк один научил. Жил тут такой, остяк-охотник, шибко в охоте был удачлив, да вот только помер две зимы назад – провалился по весне в болото, простыл. Болел после долго, ну вот, не совладал с хворью, Царствие Небесное ему.

Простился Николай с Катериной да со всей семьёй Ерофеевых, другой-то родни не было, дом свой новый под их догляд оставил, да и ушёл раненько утром, не рассвело ещё.

А до Каркылаевской заимки пешим-то три дня пути, а с грузом, хоть и невеликим, и все четыре. Шёл Николай весь день, тело молодое, сильное, только позёмка позади завивается, скользят старые отцовские лыжи по серебристому снегу. Этак и за пару дней дойдёт, если путь сократит – теперь озеро Санадыш замёрзло, по льду можно, а не в обход.

Ну, как водится, темнать начало, стал Николай на ночёвку устраиваться. Возле Сайдагарки в аккурат оказался, а там отрог скалистый идёт, вот под ним ночевать хорошо – от ветра укрывает, хворосту набрать можно, чтоб всю ночь огонь сохранять. Вот Николай поел немного, снял овчину с нарты, обернулся, да протянувши ноги к огню, заснул.

На холоде-то долго не поспишь, огонь в костре гаснет, смотреть надобно, а то по утру можно и не проснуться, обнимет дед Карачун, и уж не отпустит. Сколь таких историй охотники да промыслы другие знают, как навсегда засыпал человек, да так его и находили – у потухшего костра, где уже черная зола инеем покралась. И всё будто спит, только не дышит…

Проснулся Николай, словно кто в бок толкнул, а огонь уж едва дышит, ещё бы немного… Поёжился зябко, хворосту побольше подкинул, заплясал огонь, веселее и на душе стало. Повесил котелок на огонь, травы достал на взвар, что Катерина ему приготовила, хлеба достал. И тут глядь, сидит неподалёку рысь около ели и на него смотрит. Беленькая такая, серые пятнышки по шубке, а на ушках белые кисточки! Ох и хороша!

Потянулся было охотник за ружьём, да сердце сжалось, жалко стало такую-то красавицу! Да и не поспеть и ружья взять – рысь, зверь чуткий, ежели что, и не приметишь, как она меж ветвей растаяла.

– Это ты меня что ли разбудила? – пошутил Николай, больше чтобы себя развлечь да проснуться, – Вот спасибо тебе! На-кось, хлебца тебе дам, вкусный! Да уж какой тебе хлеб, еда человеческая, тебе поди мяса хочется? Ну, держи!

Было у него с собой вяленого мяса немного, отрезал чуть да кинул от себя подальше, чтобы не боязно было зверю подойти. Думал, испугается рысь, убежит, ан нет, сидит, как сидела. Только голову набок склонила, глядит эдак по-доброму. После подошла, угощение подобрала и на сухую берёзу взобралась, глядит куда-то, вдаль.

– Ну, что там увидала? – спросил Николай, поднимаясь, – Мне тут из-за гряды не видать…

А самому от чего-то беспокойно стало, вот и стал он по большим валунам карабкаться, чтоб поглядеть туда, где рассвет рождается. Оглядел Николай небо и нахмурился…

– Что, ты тоже чуешь что буран идёт? Вот я гляжу… Видать, придётся поторапливаться! А всё одно до заимки не поспею дойти. Ну да ничего, не впервой буран в лесу пережидать. А ты ступай, у тебя поди домишко какой есть, вот и спрячься, покуда непогодь не пройдёт.

Собрался Николай поспешно и в путь, сколь-то может ещё пройдут, пока буран его настигнет. Ветер поднялся, загудело в вершинах сосен на каменистом кряже, солнце скрылось в плотном облаке снежной сизой тучи.

Спешит охотник, торопится, ему и осталось только Степешин лог перейти, а там уже лес. Высокие ели не дадут пропасть, ему ли не знать. Да только вот он, буран, нагоняет, он шибче идёт, куда охотнику до него. Скрыла Николая белая пелена, скрылся из виду лес, ничего не видать дальше пяти аршин.

Ничего, прикрыл лицо от ветра да снега, идёт вперёд бывалый охотник, да только конца-края Степешину логу не видать… а ведь он и не так и велик! Видать, заплутал в буране, кру́гом ходит!

Обессилел Николай, остановился. Вглядывается в снежную пургу, ничего не видать. В какую сторону идти? Кабы не пропасть тут, нехитро дело…

Глава 2.

Надолго приступил буран, понял Николай, что не выйти ему к лесу, только хуже заплутает, а так и до беды недалеко. По краю Степешина лога овраг идёт, со снежными наростами, и не почуешь сперва, что по снежной «крышке» идёшь, а поедет она, и окажешься на дне оврага…

Огляделся охотник, придётся видать пережидать буран в открытом поле, а тут ведь и огня не развести, даже малого…

Вдруг смотрит Николай – рысь сидит неподалёку, та самая. Да глядит на него, склонив голову, и хвостом по снегу метёт. Близко подошла, чуть не у самой нарточки сидит.

– Что, понравилось тебе мясцо? – усмехнулся Николай, – Виш, буран какой меня в пути застал. Мне бы только до ельника старого добраться, там пережидать сподручнее. Да не видать ничего… Может, ты ведаешь, в какую сторону идти мне?

Николай говорил больше для того, чтоб себя как-то ободрить, ведь хоть и бывал он и не в такой переделке, а всё же страшно пропадать… дома Катерина ждёт, жизнь свою молодую тут сложить жалко, за просто так.

А рысь встала и пошла, мягко ступая пушистыми своими лапками по снегу, ну вот, подумал Николай, вовсе один теперь тут останется. Но рысь остановилась, обернулась на него, словно спрашивая, мол, чего ты возишься, идёшь или нет? Сколько, дескать, тебя ждать-то!

Николай нарточку свою подцепил скоренько, и пошёл за рысью вслед. А та отбежит чуть, да дожидает, пока путник её нагонит, буран всё гуще метёт, снег лицо Николаю сечёт, глаза застилает. Долго шли, Николай уже подустал и задумался, может зря он этой пушистой ведунье доверился? Но тут прямо перед ним встал тёмной стеной высокий еловый лес, спасение!

Рысь сидела у широких еловых юбок и смотрела на Николая, чуть прищурившись и разметая снег пышным своим хвостом.

– Спасибо тебе! – сказал Николай, – Довела, не дала сгинуть! Обещаю тебе, никогда ни одной рыси не убью, всех твоих сородичей почитать буду, как свою родню! Сейчас вот устроюсь на отдых, и мяска тебе дам, не убегай покуда далеко-то!

Рысь тряхнула ушами и повела головой, а потом исчезла среди густых еловых ветвей. Николай огляделся. Определить, в какой части Степешина лога он оказался, было невозможно, придётся пережидать буран, чтобы к озеру свернуть.

Он снял лыжи и стал устраивать себе укрытие – выбрав три большие ели, стоявшие стволами близко друг к другу, он стал переплетать их ветви меж собой, делая себе этакую хвойную крышу. Скоро убежище было готово, Николай нарубил лапника на подстилку и достав из-за пазухи кусок сухой бересты, стал разводить огонь.

Тоненькая струйка дыма появилась над хворостом, огонь пусть и нехотя, но разгорался, Николай протянул к нему озябшие руки. Теперь-то не пропадёт, никакой буран не страшен – еловую крышу уже припорошило сверху, и в его укрытии потеплело, а скоро и костёр разгорится, ничего, справится.

Нестерпимо хотелось пить, и Николай навесил котелок, нужно подкрепить силы. Высунулся из своего укрытия, нет ли поблизости его пушистой помощницы, он достал из поклажи мясо и хлеб, но рыси нигде не было. Тогда Николай стал разогревать себе ужин на костре, запах привлечёт её, чай уж и придёт.

А на тот случай, что еще и хищник какой учует поживу, Николай приготовил ружьё. Буран бушевал не на шутку, там, в вершинах елей бесновался ветер, а здесь, внизу, в устроенном Николаем укрытии было тихо.

Николай завернулся в овчину, привалился к нартам и задремал. Судя по всему, коротать ночь ему придётся здесь, а до заимки он доберётся лишь на четвёртый день пути. Ну да ничего, он привышный к такому. А там, на старой Каркылаевской заимке, возле родника банька есть, по-чёрному топится, да зато как жар держит – все кости жаром проберёт!

Утром буран ушёл, рассвет занимался с востока тонкой ниточкой вызолотив краешек неба над оврагом. Николай вышел из-под деревьев и огляделся, воздух был прозрачен, но теперь приморозило. Оно и хорошо, идти удобнее по такому снегу, чем по рыхлому «одеялу»!

Охотник узнал местность, рысь привела его как раз туда, куда нужно, здесь, за Степешиным логом как раз и начиналась тропа к озеру Санадыш. Пора собираться, и так уж заспался, может и поспеет до ночи на заимку дойти, ежели хорошим ходом пойдёт.

Ушедший буран покрыл лёд замёрзшего озера белой накидкой, искрящейся в лучах морозного зимнего солнца. По переметённой пустоши резво шёл охотник, под его лыжами взвивалась снежная пыль, половина пути была уже позади.

Николай не знал усталости, глядя на простёршееся перед ним заснеженное озеро. Удача ему благоволит, он благополучно переждал неожиданную непогодь, а впереди уже показались сопки, теперь оставалось только их миновать, и откроется ему таёжный простор.

Ранние зимние сумерки застали Николая уже у сопки, он остановился на короткую передышку. Небо было чистым, кое-где уже загорались звёзды, значит и устраивать себе ночлег нет резону – до заимки ходу оставалось часа на три-четыре, скоро выйдет луна и в её свете путь будет видно, как днём.

Зимнее безмолвие было привычным для Николая, много времени он провёл в тайге, но сейчас огляделся кругом, надеясь увидеть свою нежданную пушистую помощницу. Но рысь так далеко не пойдёт – за озеро, у неё свои владения….

По знакомым приметкам Николай легко шёл к Каркылаевской заимке, над лесом взошёл месяц и провожал его своим светлым ликом освещая путь. Вот и последняя сопка, за нею тайга уже не имела края, и вот как раз под боком невысокой сопки, прозванной в народе Каркылай, и угнездилась небольшая избушка, почти наполовину теперь занесённая снегом. Почерневшая труба торчала из снежной шапки, а чуть ниже, у ручья, который вытекал из незамерзающего даже в сильный мороз родника, стояла и та самая вожделенная Николаем банька.

Ручеёк спускался ниже, к круглому как блюдце озерку, охотники прозвали его «Лисий глаз», потому что вода в нём была янтарного цвета от опадающей в озеро листвы.

Усталость сразу навалилась, как только завидел Николай избушку, всё же столько шёл без отдыха. Ясная ночь и небесный звёздный купол простёрлись далеко над тайгой, до самого края, месяц висел над сопкой и от его света блистало озерцо.

– Эх, – вздохнул довольно Николай, и заскользил по склону к избушке.

Вскоре над трубой завился дымок, Николай уж орудовал лопатой, разгребая дорожку к бане и навесу с дровами. Каждый, кто здесь на заимке бывал, запас дров оставлял после себя, и под лежанкой в избушке, и под навесом. Таковы были негласные традиции. А на полочке у печи лежало огниво и мешочек с солью.

Закончив кидать снег, Николай остановился, оглядывая озерцо и небо за лесом. Рассвет бы ещё далеко, и спешить было уже некуда, завтра он выспится, будет обустраиваться здесь на долгую зимовку, вот тогда и баньку себе справит, наварит горячей каши, а то в дороге соскучился по горячему-то.

Родник звенел в обледеневших бережках, бежал среди высоких елей в низину, нёс прозрачную свою воду в Лисий глаз. Николай вдруг приметил, что на широкой ветви сидит… она! Его знакомица, пушистая рысь, шубка её серебрится в ярком свете месяца.

– Пришла? – усмехнулся Николай, – Ишь ты, красавица! Остереглась бы ты, так близко к людям подходить. Эдак любой охотник тебя обидеть сможет! Как завидишь человека, убегай подальше!

Рысь глядела на охотника, склонив голову набок, кисточки на ушках чуть подрагивали, будто слушала и всё понимала.

– Ну, ступай. И я спать лягу, устал дюже, да и продрог в дороге. Вот теперь и кожух просушу, у горячей-то печки!

Николай махнул рукой нежданной гостье, и та исчезла среди еловых ветвей. В избушке уже потеплело, небольшая, на совесть сработанная умелыми руками печь хорошо отдавала тепло, в закопчённом горшке булькала каша… но вот на душе у Николая стало от чего-то тревожно.

Глава 3.

Утром ударил мороз, Николай вышел из тёплой избушки и выдохнул, пар от дыхания заклубился и поднялся вверх. Небо было чистым, белёсое солнце зажигало на снегу разноцветные искры, и даже родник журчал тише, видать и его прихватило стужей.

В самый раз банька-то будет, подумал Николай и затопив почерневшую от сажи банную печь, взял вёдра и пошёл по воду. В воздухе пахло дымком и вениками, Николай натаскал побольше воды в старую, потемневшую от времени банную кадку, подбавил пару вёдер снега, обливаться после пару, а потом пошёл к озерку. Там рос можжевельник, Николай его вместо веника берёзового приспособил уже давно, зимой тут их взять негде. Запасали, конечно, иногда тутошние обитатели, кто летом рыбалить здесь налаживался, да большого запаса не держали. Ничего, мочало свежее Николай с собой прихватил, а веник можжевеловый не хуже берёзового всю грязь отдерёт…

В таких приятных, размеренных думах шёл охотник к озерку, нацепив на ноги снегоступы, чтобы не проваливаться в пышный снег.

Лисий Глаз темнел своей водой посреди белоснежного простора, над озером поднимался пар, а ветви деревьев, обрамляющих берега, были покрыты бахромой искристого инея. Намётанный глаз охотника приметил несколько звериных троп, они спускались к самой воде, видать, на водопой приходили, зимой-то с этим туго.

Вот и хорошо, подумал Николай, за добычей далеко и ходить не придётся – вон, сколько натоптано. Хотя, зверь, он соображает о таком, быстро учует, что охотник тут объявился, осторожней станет и дальше в лес уйдёт. Ну да ладно, сегодня пока ещё отдых у Николая, путь непростой был, до сей поры кости от холода ломит.

На другое утро проснулся Николай отдохнувшим и полным сил. Было ещё совсем ранёхонько, даже ниточка зари не занималась за лесом. Пора и за дело приниматься, отдохнул, всё в избёнке приготовил, в баньке отпарился.

Николай надел чистую рубаху и под руку нитка попалась, на которой ладанка Катеринина висела. Улыбнулся, вспомнив Катины синие глаза, с грустью глядели они на Николая, долгая разлука им предстояла, томилась от этого девичья душа…

Ничего, оглянутся не поспеет его Катюша, придёт весна, и пока стоит ещё путь, Николай вернётся с промыслом домой. Меховщик в уезде хорошую плату даёт за шкуры, здесь добытые, потому как заповедные тут места, сытый зверь ходит, хороший мех на зиму оправляет.

Приготовил заряды, ружьё проверил, провианту брать не стал – нынче далеко не пойдёт, проверит вокруг озера, чьи следы имеются, кого ему в первую добычу удача прочит. От чего-то томило душу чувство, словно позабыл он что-то… Поскрёб Николай в затылке, да уж очень хотелось поскорее на охоту пойти, так и не припомнил ничего.

Следов вкруг озерка-то было много, и лисьи, и лось ходил, большой, судя по следу. Он хоть и без надобности для Николая, а всё ж… Есть-то ведь чего-то надо до весны, охотник тем и кормится, на сухарях до весны не протянуть.

Удачлив был Николай в те дни, месяца не прошло, а добычи у него было уже много, лисье семейство ему попалось, соболей добыл да белок, ну да это так, по мелочи. Передохнуть решил охотник, да и зверь ушёл дальше от Каркылаевской заимки, теперь за добычей на день-два дальше придётся в тайгу ходить, ну да и это дело привычное. А ежели так дело пойдёт, то и весны Николай ждать не станет – жадность для охотника гиблое дело, потому – как набьёт столько, чтоб нарточку свою утянуть мог, тут домой и отправится. Катерина обрадуется, коли он раньше оговорённого срока домой вернётся!

Да вот только не всякий охотник со своим азартом справиться может… Вот и Николай, вроде уж и по́лно, довольно добычи ему, а всё думается – остаться ещё, покуда удача такая выпала. Когда ещё так-то повезёт?

Хоть и устал уж сам, ноги чуть застудил, когда на два дня в тайгу дальше ходил… А всё кажется – ничего, еще немного, и довольно будет. Как-то остался Николай в избёнке, два дня решил себе отдыху дать, шибко ноги ломило, всё казалось, что и у печи не может он согреться, уж ни банька не помогает, ни Катины травы на взвар. Ничего, вот дома окажется, там и пройдёт всё!

Вышел Николай из избушки, ночью снегу намело, чуть не по самую крышу избёнку занесло, труба торчит, да шест высокий, что охотник приладил, с тряпицею на конце – чтоб ветер определять. Небо облаками затянуто, видать снова снег будет, подумал Николай, хорошо, что остался в избе, по такой погоде в тайге бродить…

Глядит охотник, а на тропке, что к роднику вела, сидит она, знакомица Николаева, кисточками на ушках поводит, а сама в его сторону и не глядит.

– Пришла? Поди голодно тебе стало здесь, зверя-то я распугал чутка, – усмехнулся Николай, а рысь всё в сторону глядит, туда, где дорога домой ему была…

Вынес Николай мяса вяленого большой кусок, лося-то он не зря два дня выслеживал, кинул рыси, а та как на него глянула… Будто человек – сердито и с жалостью, фыркнула и тряхнула головой. Не тронула угощения, ушла, в три прыжка оказалась у высокого ельника и скрылась, как небывало.

Вздохнул Николай, тоскливо стало как-то… Да что, и немудрено, уж сколь времени он тут один, а ведь душа человека завсегда к живому тянется. Но ему, охотнику, одному в тайгу ходить, дело привычное.

На другое утро снова пошёл Николай в тайгу, в этот раз к большому озеру Санадыш отправился, он там приметил бурую лису, вот и хотел её для Катерины добыть. Да только в этот раз удача от него отвернулась, никакого зверя, как вымер лес… А когда назад на заимку вернулся – тут новая напасть! Разорена избушка, клеть холодная вся поломана…

Видать по следам – шатун баловал, видать обеспокоил его Николай как-то, вот тот и встал посередь зимы. Мяса солёного, что Николай в клети припас, не осталось почти, а шкуры… вся добыча охотника попорчена! Клочья вокруг избушки раскиданы, далеко видать, как по снегу ошмётки валяются.

Заругался Николай, и такая злость душу его обуяла! Нет, чтоб проверить, может что из шкур и уцелело от когтей медвежьих, так вместо того кинулся Николай по следу медвежьему, отплатить обидчику! Только позёмка вслед стареньким лыжам завивается!

Остановился Николай, след медвежий за сопку идёт, да и снег повалил, скоро вовсе приметы скроет… А тут ещё и на поваленном стволе «подружка» его сидит, уши прижала, рычит на него, шерсть на холке так и ходит буграми.

– Что?! – крикнул Николай, – Что глядишь этак?! Вся добыча моя пропала, зря я что ли тут лишения терпел, мёрз да сухарям счёт вёл, чтоб хватило?! Уйди! Иначе и твою шкуру прихвачу, на шубу да варежки!

Повернулся спиной и зашагал прочь, рык за спиной громче стал, грозно этак и тоскливо… Не нашёл тогда Николай шатуна, следы замело – снег крупными хлопьями шёл, густо, и скоро стало всё пышным одеялом укрыто.

Решил Николай возвращаться к избушке, надо ведь ещё заимку, зверем разорённую, в порядок привести. Но тут глядит – никак берлога? Уж не его ли обидчик там? Не бывало такого, конечно, чтоб шатун так быстро обратно укладывался, не человек ведь это… Ну дак что, не зря ведь Николай заряды на медведя готовил!

Знал охотник, как медведя из берлоги поднимать, все опасности учёл! Будет ему шкура медвежья, а после и до обидчика своего доберётся, недолго ему тут бродить. Тем более, если уж раз на заимку наведался такой зверь, то в покое не оставит теперь, так и будет промышлять, и до охотника доберётся!

Не так всё оказалось, как Николай замыслил, поднял он из берлоги вовсе не шатуна, а медведицу с медвежонком… Мать своё дитя всегда станет защищать истово, что зверь, что человек!

Досталось Николаю, плечо раненая медведица сильно ему порвала, бок через кожух когтями достала, думал охотник, тут ему и конец будет за то, что медвежонка первым убил…

Кричал сам Николай, раненая медведица рычала в неистовом горе, а позади Николая взвился снег, из этой позёмки выскочила рысь да не поспела, всё было кончено. Рухнул мертвый зверь, придавила медведица Николаю ногу большой своей головой…

Ничего, не впервой ему раны-то от звериных когтей лечить! Только от чего же так худо, словно звенит всё кругом, гул прошёл по лесу волной, и отразился от сопок. Или это ему показалось? Померк свет в глазах Николая, только и увидел перед собой ушки с кисточкой, да глаза, будто человечьи, полные боли и тоски…

Глава 4.

Пришёл в себя Николай, тело уже застыло на снегу-то лежать. Кое-как выпростался из-под медвежьей туши и осмотрелся. Снег вокруг был красным от крови, и хоть не привыкать было охотнику, а в этот раз вдруг стало муторно.

Однако нельзя лежать, можно и навсегда тут остаться! Николай достал из кармана чистую тряпицу и скинув кожух кое-как перевязал себе плечо. Нужно вернуться в избушку за нартами, разделать туши на месте и уволочь на заимку. Там и займётся добычей, когда чуть отлежится. Сейчас мороз, ничего не сделается… Поторапливаться надо, зимние сумерки ранние, а небо всё заволокло снежными сизыми тучами.

Собрав последние силы и пошатываясь, Николай отправился на заимку, ничего, вроде бы и получше. Зря он за шатуном погнался, глупо поступил, думал Николай, из сил только выбился, а тот никуда не денется, сам придёт. Да и медведица…

Ладно, теперь он не станет петлять по лесу, Николай свернул на лёд замёрзшего озера, этак он быстрее на своей заимке окажется. Да и обратно тоже этим путём пойдёт, к вечеру управится, ничего.

Лёд озера чуть потрескивал под лыжами охотника, Николай знал – в этом месте тёплые ключи, но лёд стоит, морозы-то были нешуточные! Вот и показалась разорённая шатуном заимка, Николай чертыхнулся, вот же, пакостник, столько трудов насмарку!

Поспешать надобно, некогда горевать, Николай подцепил нарты и заскользил обратно, стараясь двигаться шустрее, чтоб не замёрзнуть. Нестерпимо хотелось пить, он хватил горсть снега, но много нельзя – от снега пуще захочется пить. Вот окончит дела и заварит себе хвойного взвара, как его старый остяк, раны омоет, болеть меньше будут.

Вот и добыча его, Николай без труда нашёл ту поляну, где медведицу поднял со спячки. Никакой хищник пока не поспел тронуть Николаеву добычу, и охотник порадовался этому. Приметил только, тишина какая разлилась по лесу, словно всё живое ушло куда-то от гиблого места, только где-то вдалеке протяжно и тоскливо выл волк.

Кое-как заволок Николай тушу на нарточку свою, из сил совсем выбился, разделывать уже на заимке станет. Хорошо ещё, видать молодая была та медведица, не шибко крупная, хоть и с этой едва справился раненый охотник. Сверху медвежонка положил, шапка будет, как меховщик уездный обычно говорит.

Дёрнул Николай нарточку – тяжело. Ну да что толку жаловаться, поспешать надобно, снова снег пошёл, всё сильнее засыпало округу, да и сумерки сгустились раньше обычного. Ничего, это сперва тяжко, а потом покатится нарточка, шибче дело пойдёт.

Пошёл Николай, пошёл, потянул, наклоняясь вперёд и покатились. Вот уже с пригорка пошёл, ничего. Идёт охотник, метель ему сопутствует, подпевает, да след заметает. Час идёт Николай, уже должна заимка показаться, а впереди только тайга да белый снежный ковёр, дорожка стелется, словно тропа…

Идёт, едва дышит уже, а остановиться не может, в глазах уже темнеет, того и гляди упадёт замертво. А тропа меж елей вьётся, вьётся меж высоких елей, и словно сама ведёт обессиленного охотника всё дальше и дальше, не отпускает и заставляет ускорить шаг.

Потемнело в глазах у Николая и от страха занялась душа, когда понял он, что не в силах остановиться! Неведомая сила захватила его, и тропа эта имеет конец… там Николая и поджидает его смерть, и наступит это очень скоро, потому что он уже совсем обессилел. Рукавицы он потерял, и руки окоченели от холода, хотя кожух и промок от пота, вверх поднимался пар от прерывистого, хриплого дыхания человека.

– Хозяин!… Прости! – из последних сил закричал Николай, вспомнив, как рассказывал ему когда-то старый остяк-охотник про Хозяина леса и его Волчью тропу, которая убить может, а может и к счастью вывести, смотря что заслужил.

– Прости! Алчность меня обуяла, позабыл я, что деды да прадеды нам заповедали! – хрипел Николай, он понимал, что вот-вот испустит дух, – Прости…

Ему казалось, что деревья пролетают мимо него так быстро, что сливаются в одну синюю игольчатую полосу, а снег начинает гореть под ногами голубовато-белым пламенем. Мир померк, словно ночь упала сверху на Николая, скрыв всё вокруг.

Неожиданно он остановился, словно споткнувшись о невидимую преграду, и тут же рухнул, хватая ртом воздух. Отдышавшись, он огляделся и не понял, где он находится. Он стоял на берегу небольшого озера, окружённого стеной высоких елей, ледяная поверхность озера блистала в свете взошедшего на синий небосвод месяца.

Николай отёр лицо. Как же он теперь? Что будет делать, ведь нет у него при себе ничего, чтобы хоть как-то в лесу заночевать… Но это… это ничего! Он справится, есть в кармане старое огниво, что дед Ерофеев дал!

Он кое-как пришёл в себя, стараясь успокоить бешено колотящееся в груди сердце, и снова огляделся окрест. В этот раз он углядел на противоположном берегу озера, самой кромки леса, мерцали отблески костра.

Надежда вспыхнула в душе Николая! Там люди, огонь горит ярко, видимо, охотники ночуют, такие же, как и он сам. Сбросив нарточку, Николай задумался…. Оставить здесь? Нарточку жаль, сколько она ему служила верно, крепкая, ладно сработанная! Волочь за собой через озеро не так и тяжело, вон какой лёд гладкий. Дойдёт, что уж!

Ноги дрожали от усталости, нестерпимо хотелось пить, он совершенно обессилел, но и озеро было небольшим, изгибалось меж берегов, и Николай ступил на лёд, подтягивая за собой ношу. Лёд под ним потрескивал, кое-где темнели пятна, видать горячие ключи били из земли, но вскоре Николай увидел перед собой берег, и костёр горел прямо под огромной елью, у огня виден был силуэт крупного человека, он сидел на корточках, протянув руки к костру. Заслышав шаги Николая, человек поднялся, вышел к берегу и приложил руку ко лбу, закрываясь от света костра и вглядываясь в темноту ночи.

– Человек добрый, не страшись, худого я не сделаю, – задыхаясь, прохрипел Николай, – Я… сам не ведаю, где оказался, и как попал сюда… Охотник я, вот, добыча есть, ружьё… Нет ли у тебя водицы испить?

– Да знамо дело, как тут ты оказался, – сказал человек, – Так же, как и другие прочие попадают сюда, так и ты. Вода есть, поди вон к огню…

Человек этот был сложения богатырского. Высокий, широкоплечий, с большими ладонями, он в своей меховой парке с капюшоном и сам немного походил на медведя. Черноволосая голова на крепкой шее, ну чисто медведь.

– А что за добыча у тебя, охотник? – спросил человек, наливая из висевшего над огнём котелка взвар в большую берестяную кружку, – И как звать тебя? На, испей.

Николай трясущимися руками принял кружку, а сам махнул рукой в сторону оставленной на берегу нарточки, дескать, там всё… сил нет, опосля уж…

– Николаем меня звать, на Каркылаевской заимке я зимовал, охотой промышляю. А скажи, мил человек, где я теперь?

– На Каркылае, говоришь? – удивился человек, – Так это вёрст десять отсюда, коли не больше будет. Как же ты… нешто шёл?

– Шёл, – кивнул Николай, напившись взвару, который придал ему сил и ясности в голове, – Сам не ведаю, как это всё приключилось. Ты вот послушай…

– Постой! – сказал вдруг человек и поднялся, – А ну, добычу свою покажи!

Он пошёл на берег озера, к нарточке, Николай за ним едва поспевал, не понимая, чего пристало ему поглядеть, добыча как добыча…

Страшный рёв пронёсся над незнакомым Николаю озером. Это рычал человек, увидев, что лежит на нарточке у Николая…

– Ты! Ты! Да знаешь ли ты, что натворил?! – голос человека стал похож на звериный рык, и сам он, скинув с головы меховой капюшон, всё больше становился похож… на медведя.

Николай отшатнулся, споткнулся о нарточку и та покатилась за ним, он ступил на лёд озера, поскользнулся и упал на колени, больно стукнувшись и лязгнув зубами. Человек наступал на него, страшно рыча, вместо рук явились когтистые лапы, а Николай только и мог, что отползать дальше по льду, встать он не мог.

– Сгинешь здесь за то, что натворил! – крикнул человек и пнул Николая огромной своей ногой.

Тот отлетел в сторону, туда, где стояла нарточка и темнело большое пятно на льду, ключ… Лёд затрещал, но выдержал, Николай задохнулся от этого крепкого удара ногой и страха.

– Стой, Аркынай! – раздался звонкий окрик.

Николай, ошалев, словно в бреду, увидел стоявшую на берегу девушку. Она была в серебристой короткой шубке, отороченной белым мехом, и вся сияла в свете месяца. Как будто он видел её ранее…. Когда? Где?

– Стой! – снова крикнула девушка, но в этот миг лёд под Николаем лопнул, словно выстрел разнёсся над озером.

Николая обожгло, он провалился в ледяную воду вместе с нарточкой своей, только и успев взмахнуть руками… над головой мелькнул месяц, словно отражение в воде.

Глава 5.

Николай открыл глаза и вскрикнул… Это что же, ему всё приснилось?

Он лежал на большой деревянной кровати с резными спинками, в окно лилась широкая дорожка солнечного света, лучи скользили по лицу Николая, по его груди, которая была туго перемотана полотняной повязкой.

Окно было растворено настежь, лёгкий тёплый ветерок приносил запахи скошенного луга и речного горячего песка. Птичьи трели звенели совсем по-летнему, и Николай подумал – сколько же он лежит здесь… И где он оказался?

Оглядевшись кругом, он понял, что находится в доме, сложенном из брёвен такого обхвата, каких он не встречал никогда в жизни. На дощатом дубовом столе возле окна стояла масляная лампа, рядом – глиняная крынка, покрытая белой тканью.

Николай попробовал пошевелить руками и ногами. Всё тело его болело, мягкая перина под ним ласково обнимала, но даже несмотря на это он ещё ощущал тот холод… Закрыв глаза, он будто снова ощутил пронзающую всё его тело боль, и обжигающую ледяную воду, больно сдавило грудь, словно нож вонзился в самое сердце. Провалившаяся нарточка тянула его вниз, на дно, во мрак. Он тонул, и сейчас вдруг понял, почему вокруг него это всё – лето, незнакомый дом… Он просто-напросто умер!

Дверь открылась, вошла женщина в средних годах, высокая и черноволосая. На ней была шитая зелёным шёлком рубашка и синий сарафан, чёрная коса обёрнута вокруг головы и украшена тонкой синей лентой. Она несла в руках небольшой чугунок, прихватив его рушником.

– Давай-кось, поглядим тебя, – сказала она грудным, чуть низковатым голосом, и поставила чугунок на стол.

– Где я? – просипел спросил Николай, – Я… умер?

– Да покуда жив ты, Николай. Хоть и застыл сильно, да и пораненный… Но это ничего, заживёт.

– А как ты, матушка, знаешь, как меня звать? – Николаю было больно говорить, каждый вдох давался с трудом, горло словно ободрали ему, саднило, – Тебя саму как звать, матушка?

– Марьей зови. Говорить тебе не надобно, помолчи. Сейчас раны твои погляжу, а после накормлю тебя.

Сильными руками ворочала Марья охотника, сняла повязку и оглядела раны, которые оставила Николаю убитая им медведица. Теперь вот ему ни добычи, ни нарточки не осталось, даже ружьё – всё в озере потонуло… И сам он… как тут оказался, если теперь здесь лето?

Марья положила на раны примочки, потрогала прохладной ладонью лоб Николая и нахмурилась. Он и сам чуял, как наливается жаром тело, голова стала тяжёлой и от света, проникающего в растворенное окно, заболели глаза. Есть не хотелось, Марья это тоже поняла и принесла тёплое питьё, оно было терпким и освежающим, и напившись, Николай провалился в сон.

А как и не спал будто, в горячке снова мерещилось ему, как уходит под ногами лёд, и мёртвая, чёрная вода поглощает его… как опускается он на самое дно, ещё не мёртвый, но уже и не живой. Не в силах двинуть ни рукой, ни ногой, ложится Николай на чистое песчаное дно, рядом со своей нарточкой, и как раз в лицо ему глядит и скалится убитая им медведица.

– За что же ты, и дитя моё, и меня…, – открыв пасть, сказала ему вдруг медведица, изо рта её вырвались пузырьки воздуха и взвились вверх, туда, где зиял провал во льду, в него глядел теперь месяц, окружённый рябью на поверхности воды.

Кричал Николай, метался в бреду, потому что нестерпимо больно было от того, как разрывает его грудь ледяная вода, и страшно от того, как скалится ему в лицо медведица, а её медвежонок ревёт и подмигивает уцелевшим глазом…

Просыпался Николай от того, что заботливые руки Марьи обтирали испарину с его лба, давали попить, а карие её глаза глядели на него с жалостью. После он засыпал, но снова чудны́е картины являлись ему…

Будто солнечный свет заливает всю его кровать, а у стола стоит девушка… Её светлые, золотистые волосы были заплетены в причудливую косу, перекинутую на высокую грудь. Одета девушка было тоже чудно́ – её светлое, словно серебряное платье богато расшито узорами, и вся она словно соткана из морозного инея. Она глядит на него, и укоризненно качает головой.

– Что ж ты, Николай… ведь дано тебе было довольно добычи, хоть и не просил ты, а мы тебя приветили, не обидели ничем, помогали. Как ты отплатил?

В двери показалась огромная фигура человека, и Николай признал его – это был тот, что сидел у костра. Именно его видел Николай перед тем, как провалился под лёд!

– Ирвил, – сердито и гулко прогудел голос этого человека, он отразился от потолка и стен, – Почему ты спасла его? Его надо убить! Он преступил… Я желаю мщения за жизни моего рода, погубленные им! Твой брат рассудил бы так!

– Аркынай, – голос девушки звучал ласково и повелительно, она глядела на Николая и глаза её наполнились слезами, – Ты же сам видишь, что ему предстоит. И он ещё не исполнил то, что должен! Потому и пошёл он Волчьей тропой, а она его к тебе привела. И ты исполни то, что назначено тебе свыше.

Высокий человек, похожий на медведя, глядел на Николая сердито и скалил зубы, словно хищник, лицо его было тёмным от злости, собранные в хвост длинные коричневые волосы делали его ещё больше похожими на зверя. Он снова окинул Николая взглядом чёрных глаз и скрылся в дверном проёме, пригнув свой рост.

– Видишь, что ты наделал, – шелестел голос девушки, которую назвали Ирвил, – Сколько горя ты принёс этому народу… и теперь никто из них тебе никогда не поможет. Смотри…

И перед Николаем возникло другое видение. Он видел много людей, они собрались на широкой поляне перед озером, стояли, склонив скорбно головы. Все они, и взрослые, и дети, имели крепкое сложение и коричневые волосы. Мужчины несли на себе кожаные нагрудники, удивительной выделки, у некоторых на поясе висели короткие ножны.

Посреди поляны был сложен большой погребальный костёр, пламя ещё не охватило политые смолой брёвна… на устроенном для погребения ложе Николай увидел женщину и ребёнка. Одеты они были в светлые платья, последнее их пристанище было украшено белыми цветами…

Николай понял, это он их убил… но ведь… это была медведица! Не человек! Не женщина и ребёнок, а звери! Как же это получилось? Ведь если бы он знал… то никогда, никогда!..

– Им назначено было три года прожить там, и вернуться сюда, – сказала ему Ирвил, она не оставляла его, всегда была рядом, – Не тебе было нарушать этот порядок, и потому тебе дано было по твоей нужде, ни больше, ни меньше! А ты не смог совладать, ты убил тех, кто должен был жить!

– Я не хотел! – Николаю было так больно, как никогда в жизни, и вовсе не телесная боль его терзала, нестерпимо болела душа, – Обуяла злость меня, я не хотел… не желал такого! Я хочу всё исправить! Как это сделать? Помоги мне!

Сильно и яростно вспыхнул погребальный огонь. Люди стояли, опустив головы, дети прижимались к материнским коленям, но никто не плакал. Ни стона, ни горестных слов не было слышно, только ревел огонь, унося ввысь россыпи искр. Огонь отражался в синей озёрной воде…

Снова видел Николай кровать и комнату, стол у окна и лампу, которая горела тоненьким огоньком. За окном виднелся кусочек тёмного ночного неба, усыпанного звёздами, а возле стола сидела Марья, в её пальцах мелькала иголка. Рядом с нею на скамье сидел Аркынай, он глядел на Николая сердито сдвинув кустистые брови.

– Лучше будет, если ты дашь ему умереть! Потому что я всё равно его убью!

– Это не нам с тобой решать, – мягко отвечала Марья, – Не нам…

Николай почувствовал, как по его щекам бегут на подушку слёзы запоздалого осознания и раскаяния.

Глава 6.

Николай проснулся, словно из омута вынырнул. Вокруг царила темнота, он посмотрел в окно и увидел звёздные россыпи, над лесом висела полная, огромная луна, заливая жемчужным светом широкий луг и озёрную гладь.

Кое-как поднявшись, он спустил с кровати ноги и прикрыл глаза, потому что всё вокруг него вдруг завертелось. Подождав, когда в голове проясниться, Николай оглядел комнату. На столе стояла кружка с водой, и он выпил всю, потом заглянул в крынку, там был отвар каких-то трав, он выпил и его.

Сил прибавилось, в голове прояснилось, и Николай стал думать о том, что же с ним произошло, и где он оказался…

«Наверное, я умер, – думал он, – Этот человек, похожий на медведя, убил меня… и теперь мне всё мерещиться. Остяк мне рассказывал, легенда есть у них про Арка, человека-медведя, который хранит этот край…И теперь, после смерти, он наказывает меня…»

Николай немного озяб, в окно веяло утренней прохладой с озера, за лесом небо уже светлело, гасли звёзды – с востока катился рассвет. Звонко запел горластый петух, и Николай удивился – вот же, и на том свете есть петухи да куры, надо же, диво какое.

В доме послышались шаги и в комнату вошла Марья. Увидела сидящего у окна Николая, она заулыбалась.

– Ну, гляжу сдюжил ты, Николай. Отступила болезнь, теперь силы набираться будешь.

– Марья, благодарствуй за заботу. Кабы не ты, и вовсе худо мне пришлось. Только скажи ты мне Бога ради… где я? Я помер и попал на тот свет? Почему… ведь была зима, я провалился под лёд… и оказался здесь, где лето…

– Давай-ка, ложись сперва, окутайся. Ты слаб ещё, нельзя тебе. Не знаю, как тебе ответить, – покачала головой Марья, – Ты себя чувствуешь мёртвым?

– Н… нет… я не знаю… но как же… лето?

– Лето, – согласилась Марья, – Ирвил пожалела тебя. Брата своего не послушала, bАркыная тоже упросила, оставить тебя в живых, а он ведь убить тебя хочет. И сейчас не смирил гнев… да разве можно такое простить? Прав он – всё тебе дадено было, благоволил тебе Ирбис, гор и тайги хозяин, а ты чёрным злом ему отплатил. Зверя стал бить без счёту и нужды, хотя дано тебе было, сколько надобно, и удача была при тебе. Потому и пришёл на заимку к тебе шатун, рассердил ты хозяина неблагодарностью своей, да алчностью – всё тебе было мало. Всё у тебя и забрали, всю добычу – в науку. А потом и вовсе зло тебя обуяло… Анийян убил, и сыночка её… Им ведь своя жизнь назначена была, а ты решил, что можешь вершить – кого жизни лишать.

– И… что теперь со мной будет?

– Не знаю… я и сама здесь оказалась… свои у меня грехи. Только после, когда меня отпустили, не захотела я возвращаться. И мне позволили здесь остаться, теперь вот тебя выхаживаю… Может и ты не захочешь обратно.

– Как же, у меня там Катерина… как она без меня? Я только… дом у нас новый, свадьбу играть собрались.

– Ладно, что судить-рядить. Не тебе теперь своей судьбой распоряжаться, и коли позволят искупить да вернуться – так тому и быть.

– Я не знал… что это люди… медведица та, – пробормотал Николай, – Охотник тем и кормится, испокон веков так пошло! За что же меня-то?

– Вот в том и дело – когда поймёшь, за что, тогда может и вернёшься. Видать, судьба такая у тебя, и не дано людям знать, что боги им уготовали.

Пришло утро, Николай вышел из комнаты, где провёл в болезни невесть сколько времени, и осмотрелся. Лежал он в небольшой светёлке, а сам дом был большим, с высоким потолком и большой расписной печью. Широкий дубовый стол, гладкий, был покрыт льняной дорожкой, на которой стоял медный самовар. Всё как у людей, вот только одно – угла красного с образами, как у всех добрых людей – в избе не было.

Марья указала ему на стоявшую у края стола кружку, рядом лежала краюха хлеба. Николай почувствовал голод, и вмиг всё съел и выпил. Молоко было парным, вкусным, давало силы и напомнило Николаю его далёкое детство, когда родители были ещё живы, и матушка доила добрую и спокойную Белуху…

– Марья, давай работы какой, – сказал Николай, – Не зря ж ты меня выхаживала, пора и мне за добро отплатить.

– Баню поди затопи, тебе отпариться надо, – улыбнулась Марья, – Повезло тебе, Николай, что цел-невредим остался… мороз, он никого не щадит.

Николай оглядел двор. Ничего приметного в нём и не было – двор как двор, позади дома огород посажен, куры ходят, всё как в обычной деревне, в какой двор ни загляни. И баня была обычная, принялся Николай воду носить, печку затопил, руки-то соскучились по работе. Потом присмотрел, что ещё во дворе мужицкого догляду требует, всё переделал.

К вечеру во двор прибежали двое парнишков, черноглазых и крепеньких, словно боровички, увидев Николая во дворе, притихли, и поглядывали на него с опаской, прокрались к крыльцу и шмыгнули в дом, где Марья управлялась у печи, налаживая горшки в печь.

Николай приглядел в амбаре кое-какой инструмент в ящике, достал оттуда короткий, порядком уже сточенный ножик, потом подобрал в дровнике пару деревяшек. Резать-то его научили, дядька у него был мастер на это дело, в семье которого Николай после смерти родителей жил. Поколдовал над деревяшками недолго, и появились тут же коник небольшой, и медведь, чуть поболе. После пошёл Николай в дом, знакомиться.

– Ну вот, уже и баня поспела, – сказал он Марье, мальчишки сидели у стола и пили молоко, а увидав его присмирели, притаились.

– Ну, пострелята, допивайте, сейчас вас сперва отпарю, после и Николай наш пойдёт, – Марья ласкового погладила мальчишек по головам, – Ему опосля хвори надобно косточки отпарить. Ну, Николай, вот погляди, это мои ребята, Василёк и Федюнька.

– Нате-ко, вот вам по игрушке сладил, – сказал Николай и улыбнулся, увидев, как заблестели ребячьи глаза, – опосля получше сделаю, пока-то по-быстрому вот сострогал.

– Благодарствуй, дяденька, – сказал робко Василёк, он был постарше, – Как ладно ты умеешь, вот бы и мне так научиться.

– Ну, было бы старанье, коли захочешь, так я тебя и научу, – сказал Николай, мир да лад между ними был установлен.

После бани, когда все в благостном настроении сидели у самовара, Марья рассказывала мальчишкам сказку, а те клевали носами.

– Умаялись за день, пострелята. Ну, подите спать, – Марья отправила ребят, а сама налила себе чай в блюдце.

День угасал за лесом, с востока шла на деревню ночь, устилая небосвод синим покровом и зажигая одну за одной бусины звёзд.

– Это твои что ли? – спросил Николай, кивая на светёлку, куда мальчишки ушли.

– Ну, теперь мои. Отец ихний по весне пропал, рыбалил на большой воде, да сгинул, потонул видать. А зимой мать не уследила, с устатку заснула, самой ведь всё приходилось теперь делать, вот по дрова в лес сама пошла, вернулась уставши сильно. А ночью печка угар дала, вот и… теперь я им и за мать, и за отца.

Заснул Николай быстро, и спал в ту ночь без сновидений, а рано утром, когда рассвет только занялся, тронула его Марья за плечо, склонившись над ним:

– Вставай, Николай. Нынче пора дело справлять, коли ты решишься… Аркынай скоро придёт за тобой.

Николай поднялся, беспокойно стало на сердце, что ему предстоит сделать, какое наказание ему назначат за содеянное?

Глава 7.

Аркынай пришёл, когда чуть рассвело, одет он был в рубаху плотного сукна, поверх неё кожаная безрукавка, крепко зашнурованная по бокам. Сапоги тоже были с грубыми накладками – защищали ногу, и вообще по его виду можно было угадать, что он вовсе не по лугу гулять собрался.

Он вошёл в дом, пригнувши свой рост в двери, его плечи загородили собой весь проём. Он снял с широкого своего плеча мешок и сбросил его на скамью, хмуро глянув на сидевшего у стола Николая,

– Здравы будьте, – буркнул он, и обратился к Марье, – Что, как ты, сладилась с Улейкой-то? Придёт она?

Марья кивнула головой, но говорить ничего не стала, поставила кружку для Аркыная и налила горячего душистого взвара.

– А ты… коли хочешь жить, придётся тут работать! – сердито бросил Аркынай Николаю, – И может статься, что работа такая тебе не по нутру будет. А может и сгинешь, коли не сдюжишь её, работу такую! Хотя, душегуб ты проклятый и есть, может и верно Ирвил сказала – тебе такое исполнить судьбою и назначено! Вон, одёжу тебе принёс подходящую, оденься.

– Что же… пойдёте к ней? – вздохнула Марья, – Уж ведь сколь туда ходили, и сколь не вернулось оттудова… сказать страшно. А Николай только от лихоманки оправился, а ты уж его на такое тянешь. Обождал бы хоть немного, дал бы ему сил набраться.

– Жалко тебе его?! – сердито хмыкнул Аркынай, – Быстро ты Анийян позабыла, и мальчонку ейного, что от руки этого душегубца страшную смерть приняли!

– Ты, Аркынай, видать забывать стал, каково это – человеком жизнь проживать, – голос Марьи вдруг стал строг и сердит, – Гляди, кабы ты своей кровожадностью на себя беду не навлёк… Анийян я никогда не позабуду, никогда! Но крови просить за её душу тоже не стану!

Аркынай вздрогнул всем своим крепким телом, лицо его потемнело, и он погасил свой горящий злостью взор, каким глядел на Николая. Взял со стола кружку и стал большими глотками пить обжигающий взвар, потом поставил кружку и не глядя на Николая, сказал:

– Одевайся, я тебя на дворе ожидаю. А ты, Марья, не страшись, не дозволю я сам, чтобы с ним худое приключилось.

Николай оделся в принесённую Аркынаем одежду, и теперь на нём была рубаха сурового сукна, поверх неё такой же нагрудник, защищавший грудь и спину. Штаны он заправил в такие же сапоги как у Аркыная.

– На, возьми, вдруг да пригодиться тебе, – Марья подала ему кожаную истёртую перевязь, на ней были ножны, а в них крепкий тесак, ручка его была гладкой, словно знала много суровых ладоней, но взяв тесак в руку, Николай почуял, как тот лёг в неё, словно родной.

– Благодарствуй, Марья! Дай тебе, Господь, всякого блага, и душе твоей – радости.

Она протянула Николаю заплечный мешок, куда прежде положила обёрнутую в чистый рушник половину каравая и баклагу с водой.

– Ничего не страшись, Николай. И знай – та, к кому вы теперь идёте, сама в вечном страхе живёт. В нём её погибель.

Аркынай оглядел вышедшего на двор Николая и одобрительно кивнул, потом махнул рукой и зашагал широкими шагами в сторону леса, который стоял за околицей деревни высокой стеною. Николай едва поспевал за ним, но всё же пытался ещё разглядеть деревенские избы, мимо которых они шли. Все они были из такого же бревна, как и дом Марьи, Николай никогда не видал брёвен такого охвата… вот бы вызнать, где такие растут! Резные коньки и ставёнки украшали избы, над воротами у многих была прибита широкая доска, а на ней вырезаны незнакомые Николаю слова. Хотя грамоте он разумел, и писать, и читать в школе при деревенской церковке их обучили, но этих слов он разобрать не мог. Да и идут они слишком быстро, Аркынай своего шага не сбавлял, а Николай за ним чуть не бегом бежал, уже и дышать стало тяжко, сказалась и болезнь, и то, что в кровати много лежал.

Лес встретил их прохладой и птичьими трелями, радовались лесные обитатели летнему утру и поднимающемуся на небосвод горячему солнышку. Впереди показалась едва приметная тропа, и Аркынай на неё свернул, он шёл, не оборачиваясь на своего спутника, и это было немного обидно Николаю… хотя, ему ли обиду держать?

Дошли до небольшой полянки, была она круглая, словно блюдце, и такая зелёная, сочная трава покрывала её, будто шёлк…ветерок волной проходил по траве, приглаживая её своею рукой, и Николаю вдруг так захотелось прилечь на эту траву, понежиться, вдохнуть свежий запах утренней росы…Он шагнул туда, но сильная рука Аркыная ухватила его за плечо.

– Стой! Не то сгинешь там, безвременно и страшно. Да, мы к ней и идём, но нам к ней другим путём добираться надобно.

– К кому мы идём? – не понял Николай, голова его гудела, и он был сердит от того, что прилечь ему не дали.

– К Алмысе идём. Знаешь ли, кто она такая? Алмыса раньше ведуньей была, сильной, ведала такое, что никому не было дано. Помогала всем, и людям, и учийнаям, что среди миров живут, всем… А после озлилась за то, что человек её дитя сгубил, обманом к ней в дом пришёл, и сгубил. Есть предание, что кровь такого существа от любой хвори избавляет, вот он и хотел. И стала ведунья с той поры Алмысой, страшной, чёрного зла набралась. Является перед людьми в облике пригожей девицы, наслаждение сулит, да там и сгинет тот человек, который перед чарами не устоит. Заманивает к себе прохожего, вот ты и сам хотел на «ведьмино блюдо» улечься, ей на потеху и отправился бы. Что, али не знал такого? Нешто мать сказов этих тебе не баяла на ночь?

– Сиротой я рос, – ответил Николай, – У сродников в семье, а там у тётушки столько забот было с нами, не до сказов ей было. Да и нам тоже, где всех прокормить, то и мы в работах сызмала были.

Ничего не ответил Аркынай, только чуть нахмурил брови свои, да рукоять короткого меча сжал. Потом покрутил головой словно принюхиваясь. Николай тоже потянул носом воздух и почуял, как понесло тленом, гнилой плотью, словно открылось вонькое болото, на дне которого сгинуло много живого, и там осталось. Он видал такое, осушали как-то болото чёрное на Гнилых Пласкунах за Сайдагаркой, чтоб гать проложить….

– Что, чуешь что-то? – спросил Аркынай, он во все глаза глядел на Николая, – Нам такого не дадено, сам я не могу путь к ней отыскать, а ты, видать, сможешь! Слушай! Три седмицы назад ушла девчоночка одна, от подружек в лесу отбилась. Наши поняли, что приманила её Алмыса, в помощницы себе готовит, да только если станет такая помощницей… всем нам здесь худо придётся, и не только здесь. Чёрный мор на мир людей падёт, никого не пощадит, а мы золой серою по ветру развеемся. Надо нам отыскать Алмысу, избу её, и девчонку вызволить, по-доброму, али по-худому, а вызволить. Самим пусть сгинуть, а её спасти. Понял ли? Готов ли?

– Готов, – сказал Николай, дух охотника будто снова вернулся к нему, и он точно знал, куда надо идти, – Вон туда идём!

Они спустились с пригорка, и солнечный день вдруг померк для них. Всё окружило туманом, хотя, когда они стояли на пригорке, никакого тумана сверху и в помине не было видать! Теперь же он окружил их, плотным облаком стлался от самых ног. Где ступишь, там разойдётся туман, покажутся под ногой замшелые камни… эхом отражаются шаги, видать идут они сами по узкой лощине.

Аркынай сжимал в руке свой короткий меч, а Николай держался за ручку тесака, та словно сил ему давала, будто все, кто держали её когда-то, давали теперь ему свои силы и храбрость.

Вскоре туман расступился, и впереди показалось болото, не топь, хожее болото, и кочки крепкие виднелись, и тропа торная шла меж чёрной болотной воды.

А на небольшом островке стояла покосившаяся изба, почерневшие от времени или от болотного испарения стены растрескались, и казалось, вот-вот раскатятся.

Старый плетень, невесть для чего устроенный на этом островке, тоже был чёрным и едва стоял, чудом удерживая на себе полусгнившие бараньи головы, в глазницах которых копошились черви.

Возле избы, на небольшом чурбачке сидела рыжеволосая девчонка лет двенадцати. Она что-то монотонно напевала и щипала серые перья с мёртвой птицы. Птичья голова мерзко болталась из стороны в сторону, и Николай приметил, что голова эта была с человечьим лицом…

Глава 8.

– Тише ступай, – прошептал Аркынай Николаю в самое ухо, они притаились на большой кочке, под ногами чавкала чёрная болотная жижа, – Зарянка покуда не взяла всей силы у Алмысы, нас не чует, а вот ежели та сама объявится… Туго нам придётся! Мне дали старики откуп, да вот только боюсь я, не примет его Алмыса, Зарянка ей шибче нужна. Зачаровала она её уже, слышишь, как поёт! А вот когда она душу живую сама погубит, тут и не станет больше нашей Зарянки, новая Алмыса родится! Эх, нам бы её только выманить, хоть бы вон туда, на твердь земную…

Николай молча смотрел, как ловко девчонка, которую Аркынай назвал Зарянкой, щиплет перья, скидывая их в мешок. Он уже понял, что оказался он в неведомом месте, куда простому человеку путь заказан. И не просто так его сюда привели силы неведомые, а за дела его, за помыслы нехорошие, и теперь либо сгинет он здесь, либо исполнит то, что в наказание ему назначено.

– Слушай, чего скажу, – зашептал Николай, – Я сейчас пойду к ней, скажу, что заплутал, и попрошу путь мне указать до деревни. Выманю её туда, куда ты сказываешь, а ты уж там поджидай, да не медли. Чую я, добром она с нами не пойдёт, коли всё этак, как ты говоришь.

– Ладно, давай попробуем так, – кивнул Аркынай, – На вот, яблоко. Подай ей в благодарность, ежели укажет путь тебе, как только она его возьмёт, тут и прозреет. Да только ты в оба гляди, куда она тебе дорогу станет указывать, потому как зло в ней сейчас… в топь тебя завести может да сгубить. Она сейчас и сама поскорее хочет стать той второй Алмысой, потому сгубит тебя, не пожалеет!

Уговорились обо всём, и Аркынай тихо сполз с кочки, погрузившись по самую грудь в чёрную жижу и стал пробираться туда, где они с Николаем уговорились встретиться. Николай проводил его взглядом, тягучие круги медленно расходились от широкой груди Аркыная, он расталкивал собой сучья и болотную ряску, осторожно проверяя путь перед собой толстой палкой. Уверившись, что Аркынай добрался до небольшого островка и спрятался там за густой осокой, Николай поднялся и стал перебираться с кочки на кочку, втыкая свою палку рядом, и поглядывая на плетень, за которым сидела Зарянка.

– Доброго дня тебе, хозяюшка, – Николай добрался до большого островка, где стояла изба и поклонился поднявшейся ему навстречу девчонке, – Ох, заплутал я видать! Скажи хоть, где это я очутился? Шёл со своего дома, к сродникам попасть надобно. Година там у нас, вот и иду. Думал, в ночь пойти – так поскорее до места доберусь, да видать и свернул куда, в болото забрался, сам не знаю, как здесь очутился.

– У тётушки моей ты оказался, – сказала девочка и посмотрела на Николая, а у того душа захолодела от этого взгляда, глаза были бездонны и черны, черны до самых ресниц…

– Ох, устал бродить по болоту, – Николай кое-как справился со страхом, чтобы голос его не дрожал, – Покажи хоть, добрая душа, как мне на торную дорогу отсюда выбраться?

Девочка отёрла руки о передник, оставив на нём кровавые полосы, потом оглядела Николая с ног до головы. Отодвинула ногой мешок с перьями и пошла в сторону покосившейся старой избы, у самого крыльца остановилась и махнула Николаю рукой:

– Ну, идём, укажу тебе, как к людям выйти. Только давай, дяденька, поскорее, некогда мне! Тётушка меня накажет, коли не поспею в срок все дела управить.

Всё сталось, как и загадывали Николай с Аркынаем, девочка повела Николая в самую топь, туда, где простёрлась чёрная жижа, редкий пучок болотной травы виднелся тут и там… Но Николаю вдруг увиделось вовсе другое!

Перед ним стоял крепкий, добротный терем. Высокое крыльцо и ставни на окнах были украшены искусной резьбой, конёк украшала диковинная птица. Двор был чисто выметен, разная домашняя птица ходила у сарая, свежий, недавно слаженный плетень окружал подворье, и на нём вовсе не бараньи головы были, а горшки глиняные сушились, как у всех хозяек бывает.

Девочка стояла перед ним в нарядном платье, синий фартук по низу был вышит мелким узором, а глаза… Обычные девчачьи глаза глядели теперь на Николая, озорные и любопытные.

– Вон туда ступай, дяденька, – указала девочка, и там не было никакой топи, торная и езженая дорога протянулась совсем недалеко, а от двора к ней тянулась жёлтая хоженая тропка, – По дороге налево ступай, там до мельницы дойдёшь, дядюшка мой там мельником, дальше тебе укажет, куда идти. Уж к вечеру до деревни доберёшься!

– Благодарствуй за помощь, – Николай так обрадовался, он сейчас и сам уверился, что идёт он в деревню, по какой-то срочной надобности, и ему непременно нужно поскорее оказаться на этой дороге.

Широкая езженая колея вела в обе стороны, у края дороги камень большой лежал, мхом весь порос, вдали даже пыль чуть клубится, словно кто-то совсем недавно здесь проехал. Николай ступил было на тропку за плетень, девочка с доброй улыбкой глядела на него и крутила ленточку в косице. Тут Николай вспомнил, что есть у него для девчонки гостинец, которым можно отплатить девочке за помощь! Как оказалось у него в кармане яблоко, он теперь не вспомнил, но оно было, вот, красный бочок, налитое, словно глянь на просвет, и увидишь семечки внутри…

– А на-кось тебе гостинчик, за помощь, красавица, – Николай достал яблоко из кармана и протянул его девочке.

Он глядел ей прямо в глаза, улыбался и протягивал подарок, а девочка будто не могла отвести своих глаз от его взора, и протянула руку… Как только яблоко оказалось в девчоночьей ладони, будто гул прошёл кругом них, морок спал, и Николай увидал, что стоит он по пояс в болотной топи, рядом с ним на большой кочке клубок змей завивается, штук пять аспидов уже пустились к нему по болотной жиже.

А девочка стоит перед ним как раз на том самом небольшом островке, где они и уговорились встретиться с Аркынаем! Девочка испуганно озиралась кругом, морок спал, и теперь глаза её были голубыми полными слёз и ужаса. Яблоко выпало из её руки и покатилось, дрожь прошла по земле, откуда-то выскочил Аркынай, и с прытью, нежданной для его медвежьей фигуры, набросил на девочку меховую накидку.

Она тут же ослабла, ноги её подкосились, глаза закатились. Аркынай подхватил её и плотнее обернул накидкой. Махнул рукой Николай, с опаской озираясь вокруг, и тот уже ступил ему навстречу, как вдруг…

Тонкий заунывный вой раздался отовсюду, уши заложило, а внутри… так стало тоскливо, что захотелось тут же ступить в самую топь! И пусть сомкнётся над тобой черная вода, скроет навеки от всякого зла, от боли и тоски…

Николай увидел, как упал без чувств Аркынай, но девочку из рук не выпустил, накидка плотно укрывала её хрупкую фигурку. Обернувшись, Николай снова увидел перед собой широкий чистый двор, и высокий терем.

На крыльце стояла молодая женщина, её красивое лицо было добрым, она с улыбкой глядела на Николая и повела плечом. Светлая коса, перекинутая на плечо, доставала чуть не до самых пят девушки, в ней была заплетена зелёная, в цвет сарафана лента. Высокая грудь и тонкий девичий стан манили, невыносимо щемило в груди у Николая, он понял, ни на какую другую он и глядеть теперь не желает! Хочет обладать этой женщиной, всегда, навечно!

– Здравствуй, добрый человек, – сказала она, и голос её зазвучал, словно живительный ручеёк, – Зачем ты ко мне пожаловал? Али помощь какая нужна тебе? Да я и сама вижу… без вины тебя виноватым назначили! Заманили в своё медвежье логово, ставят в вину то, чем испокон веков человек жил, и предки его на много веков охотой промышляли! Не первый ты, да и не последний, кто охотой живёт, да детей своих ро́стит! Не верь им, не верь! Не сделал ты ничего худого, всего-то и охотой кормился! А они морок на тебя наслали, будто не медведица то была, а человек… Не может такого быть, а ежели бы и могло – как тебе, смертному человеку, о таком чуде ведать? Ничем ты не виноват! Хотят взять у тебя все силы, хотят взять душу! Но я тебя спасу! Не дам тебе сгинуть, не дам натянуть на тебя медвежью шкуру! Хочешь ли ты моей помощи?

– Да… хочу, помоги мне…,– задыхаясь от делания обнять её, прохрипел Николай, – Всё, что хочешь сделаю для тебя…

– Вон, видишь, на пеньке нож лежит, каким девчонка кур била? Возьми его!

Николай взял нож, рукоятка его легла в руку, как влитая, приятно обожгла ладонь, вместе с этим пришло ему, что вот сейчас он сделает то, что просит красавица, и будет навеки счастлив!

– Ступай к нему! Убей медведя, принеси мне его сердце! – говорила та, – А если два сердца дашь – навеки стану твоей!

Николай пошёл обратно к тому месту, где остался Аркынай. Там лежал огромный медведь, на морде его шерсть была с проседью, он едва открывал пасть, задыхаясь… Николай понял, что тот умирает. А рядом с ним корчилось в судороге какое-то чёрное, бесформенное чудище, мерзкое и страшное…

«Сердце… дать сердце…, – билось у Николая в голове, и он занёс нож над медвежьей грудью, – Дать сердце! Не в первый раз медведя свежевать!»

Глава 9.

Медведь уж старый, подумалось Николаю, сердце у него уже не вкусное, он для своей красавицы достанет другое… нежное, молодое! Вот это косматое рядом со старым медведем лежит, никак медвежонок-трёхлетка? Как раз!

Николай усмехнулся, душа запела, всё сделает сейчас, и счастлив будет до конца своих дней! А на крыльце терема стоит она, чудной красоты девица, и манит его, зовёт, скорее, скорее…

Он размахнулся, крепко сжав в руке клинок, и глянул в медвежью морду. Что-то… что-то знакомое было в этих карих, сердитых медвежьих глазах, но… ведь этого не может быть? Сердце гулко стукнуло, в голове загудело, что же такое, почему ему кажется, что он не сможет убить медведя?

– Убей его! Убей скорее! – кричала девица с крылечка, – он хочет разлучить нас, навечно заберёт меня у тебя! Убей!

Голос девицы вдруг стал неприятен Николаю, рука с клинком задрожала, он перевёл взгляд на корчившееся рядом с медведем непонятное чудище, никак не мог разглядеть, что за зверь такой. Вроде и похож на медведя, а вроде и нет…

Николай вдруг увидал валяющееся рядом с кустом осоки яблоко… такое сочное, такое румяное, что не было силы сдержать себя, так хотелось откусить того яблока, чтобы сладкий сок брызнул во все стороны. Никуда медведь не денется, ему и так помирать, вот сейчас съест Николай яблоко, и сделает всё, привычною рукою.

Но только прикоснулся Николай к румяному плоду, как ожгло его огнём, сильно, будто ударило что-то по голове. Обернувшись, он увидел Аркыная, которого свили по рукам и ногам то ли верёвки, то ли змеи. Он пытался освободиться и закрывал собой закутанную в меховую накидку девочку. Но крепки были те путы! Николай всё понял!

Глянув в сторону, он увидел, что держит в руке кривой ржавый клинок, он был весь в засохшей крови, ошмётки плоти свисали с рукояти. Николай отбросил его в сторону, и глянул туда, где стоял чудный терем…

На островке стояла покосившаяся кривая изба, поросшее мхом крыльцо почти сгнило, только несколько чёрных досок ещё держались. У завалины свились в клубок гады, а у плетня валялась полусгнившая баранья туша, в вывалившихся из распоротого брюха кишках копошились черви.

На крыльце корчилась и бесновалась ведьма… от её вида Николая пробрал ледяной ужас до самого донышка сердца! Скошенная в бок нижняя челюсть щёлкала и болталась на жилах, голова была большой, покрытой кровавыми коростами, а на бледной коже меж них болтались серые пучки длинных волос. Глаза ведьмы косили то к носу, то расходились в разные стороны, рваный балахон не скрывал усохшей морщинистой плоти, костлявые, синюшные руки в зелёных пятнах завершали длинные и скрюченные, как серпы, пальцы с когтями.

– Убей его! Убей скорее! – кричала ведьма страшным голосом, каждое слово отдавалось в теле Николая болью, – Что же ты медлишь?! Убива-а-а-й!

– Я… я… сейчас, – задыхаясь и хрипя бормотал Николай

Спрятав за пазуху яблоко, он размахнулся ножом, и Аркынай перед ним закрыл глаза. В один взмах ржавый клинок отрубил головы гадов, опутавших руки Аркыная. Рука была верна охотнику, не зря про него шла по округе молва, что крепок духом он, и рукою!

Ведьмы взвыла и ринулась с крыльца, но взмахи быстро рубили! Раз! Раз! Аркынай зарычал, словно медведь, и толкнул Николая своей мощной рукой. Николай отлетел в сторону, но тут же вскочил, пытаясь закрыть собой хоть девочку. Он решил, может в злобе Аркынай не понял, что Николай избавился от морока и хочет их спасти!

Но Аркынай встал на пути ведьмы, выставив вперёд себя рогатину, которую наскоро приготовил, пока они шли по болоту до ведьминого обиталища.

Алмыса взвыла, она стояла у своего плетня, и вдруг… словно вывернулась наизнанку, конечности вытянулись, перевернулись. Спина её оказалась внизу, голова откинулась и страшные челюсти обозначились желвами. Складки на щеках раскрылись, обнажая три пары черных выпуклых глаз.

– Дай мне яблоко, скорее! – крикнул Аркынай, Николай выхватил сочный плод и кинул его, тот ловко поймал яблоко и насадил на рогатину.

Ведьма, уже скользившая на своих конечностях по болотной жиже, замерла. Глаза её уставились на это яблоко, а то словно светилось изнутри странным, волшебным светом, таким чудесным посреди вонючего гиблого болота…

– Дай… Дай его мне…, – прошамкало чудовище, – Отдай, человек-медведь, и я тебя не трону! Оставлю тебе твою жалкую жизнь!

– Если бы ты сразу отдала мне девочку, я бы дал тебе его! – проревел Аркынай, – А ты захотела напиться крови! И за то останешься здесь в заточении, в своей гнили, покуда Высшие не дозволят тебе выйти и не освободят тебя!

Аркынай стал опускать рогатину к болотной воде, та вогнулась, словно спасаясь от света, идущего от яблока, взметнулась тягучими волнами, захлестала стоявшую посреди топи Алмысу.

– Нет! Нет! Не-е-е-т! – страшно закричала ведьма, от её крика зашумел бор, который остался далеко позади, на краю болот.

Туман взметнулся, ведьма страшно выла, от её воя внутри всё выкручивало, и Николай закрыл руками уши девочки, а сам зажмурил глаза, казалось, что и они сейчас лопнут!

Аркынай закричал от боли, потому что десятки гадов впились в его ноги, выпрыгивали из чёрной воды, вцепляясь в руки, шею, куда только могли добраться, минуя кожаный нагрудник. Он взмахнул рогатиной и со всей силы воткнул её в болотную жижу. Николай увидел, как из глаз и ушей девочки потекла чёрная кровь, и от ведьминого крика сознание покинуло его.

Последнее, что он увидел – туман стал чёрным и скрыл ведьму, встав плотной стеною. Крик оборвался, а змеи, облепившие Аркыная, осыпались с него, как сухие ветки.

– На-кось, испей, – голову Николая приподняли, в рот полилась вкусная, живительная влага, травяной взвар давал ему силы, прогонял боль.

Охотник открыл глаза, перед ним на корточках сидел Аркынай, его огромная ладонь заботливо придерживала затылок Николая, он поил его из своей баклаги. Они были уже под деревьями, болото виднелось за молодым невысоким ельником, а над ними раскинулся высокий хвойный шатёр. В этом месте они оставили свою ношу прежде, чем ступить на топь. Была уже ночь, черничное небо было сплошь усыпано бусинами звёзд, и от их света Николаю стало так хорошо… В низинке пела звонкая речка, перекатывая по камням хрустальную воду. Рядом разгорался костёр, спасённая ими девочка спала, укутанная меховой накидкой, и ночной лес был весь наполнен живыми звуками.

– Аркынай, – хрипло просипел Николай, в груди всё болело, – А… ведьма… сгинула? Мы её погубили?

– Нет, Николай, – вздохнул Аркынай и покачал головой, – Алмысу так просто не сгубить. Но мы заперли её там, на чёрной топи, и пока она не найдёт, как оттуда выбраться, её можно не бояться.

Аркынай подал Николаю баклагу, а сам стал подкидывать в костёр сухого хворосту. Он морщился от боли, и Николай разглядел, что вся его рубаха на руках и шее в пятнах крови. Огонь разгорелся ярче, и Николай поднялся, руки-ноги ещё тряслись, но в голове уже прояснилось, жизнь возвращалась к нему.

– Аркынай, давай я тебе раны омою, что тебя аспиды-то изранили, – сказал он, доставая из своего мешка баклагу с водой, которую ему положила в дорогу Марья.

– да чай не помру, не боись, – сказал Аркынай, и снова невольно поморщился.

– Давай, сымай нагрудник свой, промыть хоть и то полегче станет.

Аркынай развязал завязки и скинул нагрудник, под рубахой вся его кожа была изорвана, Николай качал головой и омывал раны рушником, в который Марья краюху им завернула.

– Ну вот, этак-то получше будет, – Николай кивнул, и сел на небольшое брёвнышко, поближе к костру.

Аркынай оделся и сел рядом с ним. Николай отломил половину краюхи подал ему, они ели душистый свежий хлеб и молча глядели в огонь.

– А я думал, убьёшь ты меня там, на топи-то, – сказал тихо Аркынай, – Думал, всё… ошиблась Ирвил, что силы в тебе есть такое сдюжить… А ты ничего, крепок оказался! Молодец! Спасибо тебе. Может и права Ирвил, дана тебе на это воля Высших, и сможешь ты многое исправить.

– Да что я… это всё яблоко то… волшебное, – смутился Николай.

– Да никакое оно не волшебное. Обычное яблоко. Всё зависит от того, в чьих оно руках! – покачал головой Аркынай и впервые посмотрел на Николая этак по-доброму.

Николай ничего не стал больше выспрашивать. И так немало ему для раздумья, вот и глядит в огонь задумчиво, жуёт Марьин хлеб.