Анастасия Хорус
21 день

Предисловие

Все события в данном произведении вымышленные.

Любое сходство с реальными людьми, местами и событиями случайны.

Некоторые материалы взяты из открытого доступа.

Автор не претендует на истину в последней инстанции.

Мнение автора может не совпадать с мнением читателя.

Убедительная просьба, не воспринимать прочитанное как инструкцию по выживанию!

1 Во тьме

Нечем дышать!

Душно!

Кто-нибудь, откройте окно! Иначе я сейчас задохнусь!

Да впустите же воздух!»

Пытаюсь разлепить немые губы и закричать сквозь сон, но… почему-то не могу. Я принял попытку еще раз, но так и не смог совершить задуманное. Только спустя несколько минут понял, что мой рот плотно залеплен скотчем. Именно этот чудовищный факт, заставил меня окончательно проснуться, а не спёртая, давящая на лёгкие, духота. Хотя она определенно поспособствовала пробуждению.

У меня ощущение, что я не открывал глаз вовсе: слишком темно – ни зги не видно. До моих ушей донесся слабый хриплый стон – удивился на мгновение от того, что это мой собственный голос! Такой слабый и немощный, подобно умирающему от туберкулеза.

В самом деле мои губы стягивает скотч, а во рту языком нащупываю мокрый кусок ткани.

«Это… это какая-то шутка? Что? Что произошло со мной?»

Лежу на чем-то теплом, шерстяном, но жестком как на голых камнях. Будто бросили подстилку в углу, хотя я не удивлюсь, если так оно и есть.

Подрываю свое тело, и тут же жалею об этом – в полуприсяди от столь резких движений у меня сразу же закружилась голова, и я качнулся вперед. Внутренние органы скручивает от болевого спазма. к горлу подходит омерзительная горьковатая рвота, если я не сдержусь, то захлебнусь в ней… Быстрым движением, скованных? Рук я нащупываю смятые краешки скотча и резко дергаю за них. Кожа и губы неприятно жжет – наверняка вместе со скотчем отлепилось несколько моих редких волосинок на лице. Я сплевываю мокрый кусок ткани, а вместе с ней и содержимое желудка. Нескольких спазмов оказалось достаточным, чтобы я почувствовал себя легче. Мне вообще всё равно попало ли что-то на меня, или возле меня. Я с жадностью глотаю тяжелый горячий воздух! Дышать через рот все же легче.

А вот теперь… Теперь я оказался перед иной преградой – гораздо пугающей, чем тошнота или нехватка воздуха.

Я связан. Не веревками, иначе я бы не услышал лязгающего звона металла. Дергаю руками вправо – в оглушающей непроглядной тьме этот звук ударил по моим ушам громче, чем церковные колокола рядом с моей пятиэтажкой.

Пытаюсь раздвинуть руки в стороны – не могу. Нащупываю пальцами шероховатые разгоряченные, то ли от моего собственного тела, то ли от комнатной температуры, железные оковы. Они ощущаются ржавыми, однако я совершенно не могу понять степень их разрушаемости, но одно ясно точно – своими силами я их никогда не разорву.

В процессе пальпации своего тела я осознал еще несколько неприятных фактов: на шее болтается ошейник, но из той же «оперы» – он железный, а цепь с середины ошейника тянется к звеньям у запястий. и все бы ничего, но я никак не могу полностью опустить руки вниз – ошейник начинает сдавливать горло, врезаясь зубчатыми неровными краями в кожу.

Цепь, что тянется между ошейником и моими руками короткая, но увесистая. Судя по всему я сейчас выгляжу как богомол. Ноги мои также в кандалах, но эти оковы сдавливают лодыжки. Видать не было моего размера. Уверен, на мне зияют гематомы. Я двинул ногами имитируя шаги, чтобы оценить степень допустимого передвижения – мне доступны лишь коротенькие шажки. Бежать не смогу.

Есть и третья цепь, которая обернута вокруг то ли трубы, то ли балки – понять точно не смог. Именно она пристегнута позади ошейника – самая внушительная, звенья которой прочнее наручных и нашейных. Видимо, кому-то показалось недостаточным, чтобы просто сковать мои движения. Надо посадить на привязь, как пса. Для полного комплекта не хватает маски Ганнибала Лектера.

Ладно! Раз я способен иронизировать над ситуацией, значит, панике пока не поддался. Это радует.

И всё же, насущный вопрос – какого лешего? Это прикол какой-то? Я же ведь…

«А где я?»

– Эй… кто-нибудь тут есть? – хриплю я.

Будь я проклят, это точно мой голос? Почему он такой вялый и осевший, как у больного ковидом?

Замираю. Прислушиваюсь – ни одного звука, будто я вакууме. Похоже, я нахожусь в некоем глухом ветронепроницаемом помещении, но как я мог попасть в столь невыгодное положение? Верчу головой, в надежде хоть что-либо разглядеть. Напрягаю слух до невозможного.

– Эй! – стараюсь придать своему голосу выше ноток, но получился в очередной раз слабый полустон-полухрип.

– Выпустите меня отсюда… Пожалуйста…

До чего же жалким звучит мой голос! Но это хотя бы громче, чем было.

Как же меня мутит! у меня сейчас дикое желание разораться во все горло, но я в рот словно воды набрал, и было бы хорошо, если оно и впрямь так было, а не в переносном смысле – во рту сухо, что горло раздирает как хочется пить! Вдобавок эта мучительная духота… еще чуть-чуть, и я готов вновь отрубиться…

Сильно дергаю руками в сторону – звенья лишь противно скрипнули, натянулись. Чуда не случилось.

На ощупь придвигаюсь назад и натыкаюсь на стену. в лопатки неприятно врезались выпирающие кирпичи.

Думай – разберись – вспомни. в мельчайших подробностях с самого начала, что случилось до этого? Только так я пойму, как я оказался в столь плачевном положении!

«Меня зовут Ангелов Игорь Сергеевич. Люди очень часто ставят ударение на первую букву в моей фамилии, и мне приходится их поправлять, указывая на вторую гласную. Первого ноября мне исполнилось двадцать лет. в этом году я закончил третий курс по специальности: «Математическое и программное обеспечение компьютерных технологий».

Следует признаться, что предпоследний год обучения дался мне тяжким невыносимым трудом и сопровождался мучительной бессонницей. в силу увеличения объема преподаваемого материала, я поспевал как мог, лишь бы сдать автоматом сессию. Вдобавок, меня измотала работа в «вейп-шопе», в котором мне приходилось трудиться за тот неполный объем часов, который я выпросил у своего начальника. Зря, наверное? Все равно получал меньше, чем те ребята, которые работали полный день, а не какие-то жалкие шесть часов до закрытия магазина.

Тяжелым год выдался не только из-за учебы… Я чувствовал, что эмоционально выгораю и был готов свихнуться от не самых радужных событий в моей жизни. Чтобы окончательно не сорваться на своих близких друзьях, решил, так сказать сменить обстановку…»

В кромешной тьме оглядываюсь вдруг вокруг себя и горько усмехаюсь.

«Сменил, а? Ладно, о чем это я? Два месяца назад, а может быть и три? Точно не помню, но я познакомился с девушкой по имени Рената. Милая, задорная; смеялась с мемов, что я кидал ей. Она живет в приморском небольшом городке, где-то в шести часах езды на электричке от моего родного города.

Так и закрутилось у нас: иду с учебы – пишу ей. с работы – тоже пишу. Созванивались, общались по мессенджеру, в общем-то ничего особенного… Рената оказалась приятным собеседником, но я не рассматривал эту девушку для отношений. Я от прошлых-то не отошел ещё…»

Пока я раздумывал, вспоминал, казалось, столь незначительные детали я понемногу осознавал… Мысль – одна лишь мысль пронзила меня, но я… Я не готов поверить в неё! Часть меня всё еще отторгала произошедшее – и я, Господи, как же хочу, чтобы это всё просто оказалось пранком, вышедшим из под контроля!

Морщусь. Кажется начинаю паниковать. Слишком рано. Тише. Успокойся. Ты здесь в одиночестве. Никто пока бензопилой не угрожает – есть время все тщательно обдумать.

Делаю медленный глубокий вдох… Да как же здесь не хватает воздуха-то, а!

«Рената давно предлагала приехать к ней. а я что? Сессию закрыл досрочно; дома бесконечные скандалы с мамой и вечными разборками с её собутыльниками! а Егор с Нютой…? у них своя жизнь, а я итак чувствовал себя третьим лишним.

В общем, не видел причин отказывать. Давно хотел познакомиться в живую, заодно развеяться. к тому же лето выдалось на редкость жарким – в начале июля солнце не хило так палило, а на побережье вовсю начался сезон.

Так что я взял билет и ранним утром сел в электричку. Маму предупредил, но я не думаю, что она была способна хоть что-то разобрать с бодуна. Вике правда сказал, куда я, и как скоро вернусь. Она заплакала.»

Сжимаю кулаки до трясучки, вдавливаясь спиной в кирпичный угол. Одного только воспоминания об её истерике заставило возненавидеть самого себя. Я оставил её!

Черт, учитывая мое нынешнее положение, думать о сестре совсем не выносимо! Как наяву вдруг ощущаю её маленькие худые ручки, обвивающие мою шею. Она стучит по моей спине и плачет беспрерывно, умоляя, чтобы я взял её с собой, а не оставлял с родной матерью… Что же у нас за семья-то такая, а? Каждый раз задаю себе этот вопрос, и не могу дать адекватного ответа.

Звон цепи приводит меня в чувство – хорошо, что не взял Вику. Мне страшно вообразить, что могло бы случиться с ней, если даже я, молодой парень, сижу тут, на цепи, как собака.

Вик, я надеюсь с тобой всё хорошо. Когда вернусь, я тебя больше никогда не оставлю!

Смахиваю пот со лба – тут как в парилке. Думать очень сложно. Напрягаю извилины, заставляю работать шестеренки своего мозга. Давай, Рыжий, не распускай нюни! Ты вспомнить должен, как сюда попал!

«Кратко сообщил друзьям в нашу общую беседу, что, мол, поехал на моря отжигать – Егор меня послал и пожелал утонуть»

Егор в своем привычном амплуа! Интересно, что бы он сказал, завидев меня в столь дерьмовом положении? Скорее всего он бы разорвал эти цепи и вытащил меня отсюда, а потом уже бы начал материть, ворча: «Ржавый полудурок в очередной раз попал интересную ситуацию…»

Я глухо хихикнул, когда воспроизвёл в голове грубовато-надменный и громкий голос своего друга. Кто бы говорил про «интересные ситуации»?

Это хорошо, наверное, раз я смеюсь, а? Пока рано-то с ума сходить, хотя я уверен, что, если просижу тут еще пару часов – умру от недостатка воздуха.

«И вот приезжаю. Выхожу, утомленный от долгого пути, из прохладного вагона вместе с толпой таких же как я, отдыхающих. Людей на перроне было многовато, но Ренату бы я точно смог распознать – короткие бледно-зеленые волосы были моим единственным ориентиром.

И пока я печатал сообщение друзьям в беседу, стоя у подземного перехода, я вдруг почувствовал, как сзади меня обвивают чьи-то большие и крепкие руки. Почему-то я отчетливо запомнил, что испугался. Едва сдержал порыв, чтобы не ударить с разворота. Даже объяснить не могу почему – наверное, ненавижу, когда ко мне подкрадываются сзади.

Не дёрнувшись, не издав и звука, оборачиваюсь и вижу… Вижу её. Да, я был слегка удивлен тем фактом, что увидел не того человека, что лицезрел на фотографиях. Я хочу сказать, что это действительно была Рената – волосы со сбритым затылком, миловидное круглое лицо с пухлыми губами – да она, но… Я не совсем понимал, зачем было лгать о своем телосложении? Да, Рената выглядела гораздо пышнее, чем на тех фотографиях, что мне скидывала. Обычно, Егор таких называл «жертвами биг-мака»…

Впрочем, мне было все равно, но не обратить внимания на столь разительные отличия от фотографий я не мог.

Рената правда так вкрадчиво, с прищуром посмотрела на меня. Хлопала глазами, с остро нарисованными стрелочками и растягивала рот в кривой усмешке, будто ждала моей реакции. Я не совсем понял, чего она ждала? Что я убегу обратно в электричку? Зря.

Тем не менее, мы обнялись. Ростом Рената оказалась ниже меня, макушка где-то до плечей достает.

Голос у неё звонкий, с ласковыми певчими нотками. Примерно такой же голос у Нюты, а его я бы мог слушать часами. Так что девушки с подобным тембром голоса – моя настоящая слабость. к тому же, несмотря на свою полноту Рената выглядела привлекательно засчет своей одежды. Помню, на ней была ярко-желтая туника с обернутой вокруг талии рубашкой, но общий фасон я совсем припомнить не могу – видать у меня мозг совсем поплыл от духоты…

Когда мы вышли из вокзала, Рената вдруг остановилась и окинула меня заинтересованным взглядом и вдруг говорит:

«Слуш, тут идея есть одна: Давай мы на денек заедем к моей тёте. Она в ауле живет, там так офигенно – ты в своем Ростове такого не увидишь!»

Я согласился сразу же – в конце концов, всегда приятно расширить свой круг знакомств. Всё равно в планах имелось поглядеть на местный колорит.

Сели в такси. Вот отчего я удивился, так это с того, что Рената сама заплатила. Неловко. Пришлось ей чуть ли не всовывать в карман деньги, но девушка осталась непреклонной. Сказала, что-то странное по типу: «отработаешь потом» и подмигнула.

Наверное, я в тот момент выглядел полнейшим дегенератом, раз подобный подкат меня выбил из колеи. Растерялся, как девственник, лицо поди под цвет волос побагровело. а я за свою жизнь слышал подкаты и посерьезнее…

Ехали мы достаточно долго, может минут сорок пять-пятьдесят. Дорога горная, извилистая. Достаточно опасная, учитывая, что везде стояли предупреждающие знаки о камнепадах и оползнях. Весь путь Рената не замолкала ни на секунду. Отвечал скупо. Вероятно выглядел незаинтересованным и безучастным.

Но я задумался, глядя, на высокие горы, усеянные густыми деревьями….С восхищением смотрел в обрыв, в самый низ на бурный поток неспокойный реки… и вдруг я ощутил такую сильную, прямо-таки невыносимую, тоску по Ней! Интересно, подумал я тогда, поехала ли Она на Курильские острова как хотела?»

Я прислонил запястья ко лбу, но столкнулся лишь с кандалами. Металл оказался чуть холоднее, чем мой разгоряченный лоб.

Да уж, я надеялся, что отошел за эти полгода! Не забыл – нет. Забывать такое нельзя, да и не хочется, но думал, что хотя бы отпустил Её. Всего стоило мне лишь взглянуть на горные очертания, вдохнуть чистый свежий воздух, как вновь тяжелые воспоминания окунули меня в свой непроглядный мрак. Примерно в такой же, в котором я сейчас нахожусь.

Тру лоб ладонью, размазывая пот. Надо сосредоточиться на важном.

«Когда мы приехали, оказалось, что предстояло идти пешком примерно полтора километра. Рената всё хохотала, и сокрушалась, мол, когда впервые тут побывала вообще удивилась, как тут люди живут.

Я ответил, что представляю, но не смог бы так – без интернета, вставать до рассвета, разводить скот и копаться в огороде. Нет, отвечал я, отдыхать тут наверняка здорово, но жить? Если только в старости, на пенсии.

Мы продвигались по узкой протоптанной дорожке. Мои белые кроссовки тотчас измазались в плодородной земле и дорожной грязи. Но мне было все равно, ведь я вновь залюбовался видом: деревья отбрасывали широкие тени на нас. Сквозь листву прорывались жгучие лучи солнца. Здесь, в горах, дышалось так легко и свежо, что по сравнению с этим, воздух города-миллионника казался невыносимо грязным, пыльным и удушливым.

Правда кое-что омрачило наш подъем. Недалеко от тропинки я заметил тушку мертвого животного. По степени разложения было сложно понять, кто это: то ли волк, то ли лиса. Не знаю, почему мне это так врезалось в голову, но я точно запомнил свои противоречивые ощущения и сразу же отвел взгляд, желая как можно скорее стереть из памяти бедное растерзанное животное.

Казалось, что мы идём прямиком в густой лес – ведь я не встречал ничего похожего на жилые дома. На мой вопрос, Рената объяснила, что дом её тети находится на отшибе, у нагорной опушки, на которую мы поднимались уже почти полчаса. Я не смог сдержать удивления и спросил, неужто её тетя живет тут одна – ей разве не страшно? Тут же полным полно опасных хищников!

И Рената тотчас залилась протяжным скрипучим смехом, от которого мне вмиг стало не по себе, а потом ответила, что это её тетю боятся все обитатели леса. Я решил, что это шутка, дескать, ну деревенская такая сильная бабища, которая «и бревна сама таскает, и в хату горящую войдет.»

Как только мы вышли из теней деревьев, сразу же за пологим склоном я увидел небольшой, огороженный невысоким забором, кирпичный одноэтажный дом. Не знаю, чего я ожидал увидеть – рухлядь старую?

Все же некие стереотипы о деревенских и русском быте в моем багаже имели место быть, поэтому я не смог скрыть своего удивления, когда полностью разглядел дом, стоящий на небольшой полянке. Аккуратно, чисто – видно, что облицовка дома ремонтировалась не раз. Дворик ухоженный. На территории вокруг дома возвышались массивные мета секвойи. Тут-то я обомлел! Действительно, в нашем городе я не видал таких высоких деревьев – по сравнению с ними я почувствовал себя лилипутом. Вздернул головой вверх, дабы разглядеть могучие кроны. Рената стояла рядом. Довольная, словно подобная красота являлась её собственным достоянием. Я потянулся за телефоном, чтобы запечатлеть массивные столбы, но почему-то Рената резко взяла меня за руку и остановила. Я непонимающе взглянул на девушку, но она лишь растянулась в довольной улыбке и произнесла приглушенно: «Не стоит». Спорить я не стал. Нет – так нет.

Я оглянулся назад, разглядывая тот путь, который мы с Ренатой прошли. Какой же чудесный неописуемый вид открывался – панорама из набора всех оттенков зеленого, пышного, живого… Вдалеке виднелось небольшое поселение – похоже это и был центр аула. Разноцветные крыши, отсюда казались маленькими пряничными домиками. Я еще подумал в тот момент, что зря я не взял Вику с собой или не пригласил Егора с Нютой… им бы наверняка понравилось!

А ей? Она ведь так любит созерцать подобное и не упускала ни единого случая, чтобы выехать за город, а тут… такая красота, захватывающая дух…»

Закатываю глаза и шумно вбираю воздух в легкие. Моя сентиментальность мне только мешает и порядком начинает подбешивать.

Вновь ощущаю давящую и глухую тоску. Вероятно, мы больше не пересечемся. Погрязнем дальше в своих травмах, и будем существовать – не жить, заниматься насущными делами, делая вид, что всё нормально.

Я опустил голову на колени. Цепи вновь противно звякнули – единственный звон, который мне сейчас доступен, и который я уже начинаю ненавидеть.

Сколько я тут сижу уже думы-думаю? Час-два? в полной темноте, без ориентации в пространстве, время течёт так неопределенно! Начинаю без конца тормошить воспоминания о былом. Пускаюсь в излишнюю чувствительность, раздумываю бесконечно «а что было бы если…» и так далее.

Да только без толку всё это в данной ситуации! Но мысли… они врываются бурным потоком и не могут сформировать единую целостность, которая так отчаянно мне нужна сейчас! Обязательно найдется левое воспоминание, и оно присосется как пиявка. Оторвать – оторвешь, но скорчишься от боли.

И все же, пора бы мне заканчивать мозговой штурм. Потому что я кажется начинаю понимать, что к чему.

«Мы прошли через старенькие деревянные ворота. Я снова осматривался – вертел головой как птенец не в своем гнезде. Внезапно рядом со мной, из будки, выскочил огромный черный пёс. Он затянулся протяжным агрессивным лаем на меня. Аж душа в пятки ушла! Подпрыгнул на месте, взвизгнул как пятилетка! Хоть собака и была вроде как надежно привязана, я тотчас перепрыгнул через каменное ограждение, в надежде, что это чудовищное подобие волколака оставит меня в покое. Рената кричала что-то вроде, мол, да он не укусит!

Я не помнил, что ответил, потому как сзади себя услышал открывающуюся деревянную потертую широкую дверь. и увидел женщину…»

Интересно. По какой-то причине не могу вспомнить её лица. Словно вместо него у неё выпуклая гладкая поверхность. Напрягаю память, дабы зацепиться хоть за любую мелочь, но никак! Не могу вообще вспомнить, будто я на мгновение призрака увидел. Отдаленно, короткими вспышками, припоминаю, что мы зашли в дом… Слышу голос, который спрашивает меня, голоден ли я… А что я ответил?

Тру свои руки, заламываю пальцы. Ерзаю на месте. «Неужели, я что-то съел? Отравился? Это могло бы объяснить мое общее недомогание, но нет. Тут сложнее. Опаснее.

Меня усыпили! Что-то подмешали в еду! Оставили в этой безвоздушной каморке в темноте, закованного по рукам и ногам!»

По привычке мои пальцы потянулись к шее, на которой висел кулон… Да только я только сейчас осознал, что моего талисмана, которым я дорожил последние полтора года нет и в помине! Его сняли! Или я его обронил? Потерял???!!

Ведомый паникой, я тру кожу под ошейником, надеясь, что может быть кулон свернулся под ним, и я не могу его нащупать? Не тут-то было. Его нет! Теперь вместо него кожу раздирает эта ржавая невыносимая железяка!

Моя паника нарастала в геометрической прогрессии – я едва ли соображать теперь мог! Кулон стал последней деталью, который окончательно выбил из меня все спокойствие и последнюю надежду.

«Неужели и впрямь Рената меня похитила?!»

Давно витавшее в голове подозрение заставило меня прислонить ладони к рту. Я судорожно обдумывал десятки раз произошедшее и не мог понять – зачем? Похитили для выкупа? Но… ведь я всего лишь обычный студент! Моя мать не обладает столь обширными средствами, чтобы выплатить астрономическую сумму за сына! Да и станет она это делать?

Хватаюсь за голову, сжимая между пальцев пряди своих волос. Слишком много додумываю! Остановись и разбирайся с тем, что имеешь на руках! Я бы сказал себе сделать глубокий вздох, но, Господи, тут нечем дышать вовсе!

Всё, что я знаю, это то, что я изначально не ощутил никакой опасности от Ренаты. Я даже в мыслях не рассматривал, что она сможет провернуть нечто подобное! Она же… девушка, черт возьми!

Она заманила меня к черту на куличики! Видит Бог – мне стоило бы внимательно прислушиваться к тому, что она говорит! Но к чему именно?

«Отработаешь потом» – это?

Меня забрали в рабство?

Сексуальное рабство?

Или пустят на органы?

«…тётю боятся все обитатели леса…»

Я не могу двинуться. Я дошел до точки, когда не могу адекватно оценивать ситуацию. Гадаю. Неизвестность пугает сильнее, чем очевидная опасность.

Воздух!

Дайте хоть немного уличной прохлады, иначе я задохнусь!

Я подрываюсь со своего места. Ноги ватные, едва могу стоять, поэтому опираюсь головой об стену, чтобы не упасть.

Однако и шести шагов сделать не успеваю, как звенят кандалы и оттягивают меня обратно. Всё – пять шагов от моего лежбища – лимит передвижения. Пытаюсь выпрямить руки вперед, но грёбанная цепь тянется и сдавливает шею. Господи, в какое же дерьмо я попал!

Щелчок. Я его слышу, или мне показалось? Замираю на месте, боясь сдвинуться. Прислушиваюсь. Это что, шаги? и голоса? Меня пробирает озноб с головы до пят. Наверное, я впервые в жизни так боюсь, что у меня аж коленки трясутся. Сейчас может произойти, что угодно!

Звон ключей, отпирающий двери. Щелчок, прорезавший темноту. Петли открываемой двери противно скрипнули. Густой мрак комнаты озарился тусклым светом, исходившим из прохода. Я зажмурился и резко отвернулся.

И в тот самый момент, когда я решил вновь разлепить глаза в душной каморке зажигается собственный свет. Я инстинктивно закрываюсь руками. Кожей ощущаю легкое дуновение свежего воздуха и тотчас я жадно раскрываю рот, чтобы вдохнуть. Дышу! Дышу, не переставая. Не могу насытиться! Ещё! Дайте ещё воздуха!

И внезапно в моей голове вспыхивает поговорка, которую так часто любила повторять бабушка: «перед смертью не надышишься!»

Я с ужасом замираю с приоткрытым ртом. Чуть приопускаю одеревеневшие руки со своего лица и вижу их – моих двух палачей в женском обличье.

2 Капкан

Мы стоим, глядя на друг друга, наверное, минуту. Это напоминает долгожданную встречу, когда вроде как с нетерпением ожидаешь приезда дальнего родственника или друга, с которым общался по переписке, а встретив в живую ты просто не знаешь, что сказать и стоишь в ступоре.

Я дёргаю зрачками, переводя взгляд на вторую женщину, ту, чьего лица я не помнил. Странное дело. Даже сейчас, глядя на неё, я не могу понять, что с ней не так: невысокая, но её фигура, облаченная в джинсовый комбинезон, какая-то… неправильная что ли? Плоская, не в том смысле, в котором это обычно употребляется, но нет отчетливой талии, из-за этого её тело кажется бесформенным. Руки неестественно длинные; плечи слишком широкие для женщины. Темно-каштановые волосы зачесаны назад, лишь одна скудная тоненькая прядка маячит перед вытянутым лицом с широкими скулами и тонкими щеками. Губы тонкие, как одна сплошная полоска, плотно сжатые, уголки которых неизменно тянутся вниз. Глаза глубоко посажены, раскосые, в прищуре.

Женщина глядит на меня ледяным равнодушным взглядом, но я ощущаю дичайший дискомфорт под напором этих черных глаз. Хочется свернуться наизнанку, закрыться всем, что попадется под руку и тереть без конца свои плечи, избавляясь от фантомных копошащихся личинок.

Если я закрою глаза, я вновь забуду черты лица – лишь отдаленно припомню, что у неё восточная национальность.

– Надо же, Алма, какой он тихий! Не орет, не визжит, не матерится! – громко произносит Рената, прорезав эту гнетущую тишину. – Даже не слышали сверху!

Алма. Татарка? Или бурятка? Да и важно ли это сейчас мне? Наверное, если бы Рената не дала понять, что она находится здесь, я бы и забыл о её присутствии. Она теряется на фоне Алмы.

Я перевел взгляд на Ренату, осторожно, дабы не спровоцировать. Молчал – я никак не могу комментировать её слова. Рената выглядела взбудораженной, чересчур довольной, я бы даже сказал. Именно так выглядят люди, которым удается «сорвать куш». Её лицо теперь мне не казалось привлекательным – быть может виной тому положение, в котором я оказался из-за неё, а может что-то иное. Она стоит, засучив руки в карманы своего джинсового комбинезона. Мнется, все переступает с одной ноги на другую, будто ждет сигнала.

– Если бы даже кричал – мы бы ничего не услышали. – спокойно отвечает Алма, а сама, потеряв интерес к моей персоне, отвернулась к высокому шкафу, припаянного к самой стене.

– Рената, не хочешь мне объяснить, что всё это значит? – проговариваю я медленно, почти по слогам. Я даже слегка удивлен тем, как мой голос в данный момент звучит спокойно и уверенно.

Девушка резко меняется в лице, исказившись в гримасе отвращения. Она вдруг срывается с места и метнулась ко мне, громко пыхтя. Я инстинктивно делаю несколько коротких шажков назад, прямо к стене.

– Что, ублюдок, тебе не понятно? – рычит она прямо мне в лицо. – Ты у нас на поводке, где вам, мужикам, самое место! – она глядит под ноги к себе и вдруг кривится: – боже, Алма, он обблевался…

Я содрогнулся. Опешил, распахнув глаза. Алма лениво поворачивает на нас голову, быстро осматривает и пожимает плечами, вновь отвернувшись.

– От фенобарбитала могло быть и хуже, – глухо поясняет она, перебирая ящики с инструментами.

«Фенобарбитал?! Усыпила меня этой дрянью?!» Меня озадачивает этот обыденный тон. Взглядом я зацепился в шкаф, точнее, на коробку с инструментами, что Алма поставила рядом с собой. Я быстро прикинул расстояние от меня до шкафа. Делаю обреченный вздох – естественно, я не дотянусь. Всё просчитали! и похоже, эта женщина намеренно разводит деятельность, чтобы я вцепился взглядом хоть за что-либо, что могло помочь мне разрушить оковы.

– Что вам нужно от меня? – осторожно интересуюсь я, сжав кулаки.

Рената резко хватает меня за волосы, оттягивая их. Её хватка сильная, отчего у меня аж хрустнула шея.

– Захлопнись, мразь! – рыкнула она, хлестанув ладонью по моей щеке.

Я зашипел. Не больно, но очень неприятно! Дернул головой, стараясь высвободиться. Вскидываю руками вперед, в надежде оттолкнуть девушку, но совсем позабыл о том факте, что цепь-то связывает запястья с шеей. в итоге, сделал хуже самому себе: ошейник врезается острыми краями в кожу и оттягивает горло вперед. Будь я проклят! Я чуть сам себя не придушил!

Наблюдая за моей жалкой попыткой к сопротивлению, Рената разражается громким хохотом. Она быстро отпускает меня, и вприпрыжку отбегает от меня к шкафу, у которого сидит на корточках Алма. Я вижу, как у Ренаты дрожат руки, да и все её тело неестественно содрогается. Губы расплываются в оскале.

– Как же я этого ждала! Блять, как же я долго этого ждала, чтобы отмутузить такую мразь, как ты! – рычит она в исступлении. Она, чуть ли не спотыкаясь, переступает через ящики с коробками, а дрожащие руки тянутся к деревянной палке.

Я распахиваю глаза от стрельнувшего меня осознания. Моё сердце отбивает чечетку. Ребра сдавило от нехватки воздуха.

– Стой! – хрипнул я, – Что я тебе сделал, Рената? Просто объясни мне, что я сделал?!

Без толку. Она даже слышать не хочет меня! Я в страхе гляжу, как она выдирает из под горки хлама черенок от лопаты и сжимает его в своих ладонях. Я перевожу быстрый взгляд на Алму – не знаю, у меня ощущение, что именно она здесь главнее. Не обезумевшая от мужененавистничества Рената, а холодная отстраненная женщина, что скучающе наблюдает за действиями своей соучастницы. Она сидит, вскинув головой полубоком и не говорит ни слова. Она… ждёт?!

Я едва стою на ногах. По всему телу ноющая слабость, но я не намерен спокойно терпеть, как меня будут забивать палкой! Лицо Ренаты искривлено от гнева. Она заносит увесистый черенок над головой. у меня остается лишь секунда на расчет примерной траектории. Рената со свистом разрезает воздух палкой, но я быстро согнулся, падая на колени, избегая опасного удара прямиком в голову. Палка с глухим звоном стукнулась об трубу. Ветер просвистел где-то у головы и слабо приподнял пряди моих волос. у меня нет времени раздумывать больше – лишь уклоняться. Я закрываю голову руками, но так чтобы видеть, откуда придется замах. Лучше в живот, в бок, в ноги, но только не в голову!

На меня беспрерывно обрушиваются удары, будто кто-то сидит за монитором и бешено клацает по мышке. Рената исступленно кричит, рычит. Я даже успеваю заметить, как брызжет слюна из её рта. Она наносит слепые атаки, а я как могу уклоняюсь. Я попытался поймать руками черенок, но пальцы лишь скользнули по деревяшке и в итоге удар пришелся по оковам на запястьях. От инерции, палка завибрировала. Рената глухо ойкнула, по всей видимости ощутив обратный эффект от своих атак, отчего ей пришлось отойти от меня и потереть свои ладони. По моим запястьям пробежала волна боли, словно я вывихнул обе руки. Я тяжело дышал, а Рената вновь перешла к наступлению. Да что же с ней не так, а?!

Я слишком скован в движениях, поэтому все же пару сильных тумаков по спине отгреб. Сжал губы, проглатывая крик от боли. Изгибаюсь в пояснице, глотая воздух, но тут в мой живот прилетает очередной сильный удар. Твою же ж… пропустил! Знал же, что именно туда метит!

Я округлил глаза, открыв широко рот. Сдавленно коротко вдохнул, падая на колени. Твою мать, как же больно! Сейчас органы выблюю…

– Хва..хватит… – прохрипел я сдавленно. – Что ж ты творишь…?

Я вновь прикрываю голову и придвигаю колени к своей груди. Зажат в углу – мне вообще некуда бежать, а эта девушка словно и не слышит моих тихих мольб о пощаде. Разъяренная, она подходит ко мне ближе и хватает за руки, пытаясь их оттянуть от моей головы. Скрипнув зубами и издав рык, я быстро дергаю их на себя, а сам изворачиваюсь, скользя по стене вниз на спину. Рука Ренаты выскользнула, но я быстро схватил её ладонь и сдавил до дрожи.

– Ах ты мразь! – верещит она и пытается вырвать руку из моей хватки.

Нет уж – не вырвешься. Скручиваю её запястье, а сам резко вытягиваю ноги вперед, ударяя пятками по её животу, тем самым отбрасывая сумасшедшую от себя подальше. Рената натужно завыла от боли. Она роняет палку, а её тело падает на бок где-то в метре от меня. Она щурится, кривится, упираясь ладонью в пол.

Издав едва слышный стон, я ползу к деревяшке и быстро хватаюсь за неё.

– Не подходи! – выпаливаю я, тяжело дыша.

По моему лбу текут капли пота, заливая глаза, но я не отрываю взгляда от девушки. Боковым зрением замечаю, что Алма встала со своего места, но женщина по прежнему не вмешивается.

Рената глядит на меня испепеляющим взглядом. Она опирается на ладони и поднимается. Её зубы крепко стиснуты и сейчас, мы оба похожи на двух хищников. Да, именно хищников, потому что я именно сейчас понял, что на жертву пока не тяну – и плевать, что в кандалах именно я!

Рената держится за живот, но вдруг она так громко исступленно орет, что у меня закладывает уши. Она, подобно зверю, тянется ко мне и хватает за другой конец палки и дергает на себя. Я не отпускаю, держу крепко. Напоминает перетягивание каната.

– Ты сука! Я убью тебя! Ты труп, понимаешь?! Тебя никто не найдет, сволочь! – кричит она, выпучив глаза. Её зеленые волосы всклочились, растрепались.

Я скрипнул зубами и резко дернул вперед палку, ударяя тупым концом в солнечное сплетение девушки. Рената охнула, отпускает палку и хватается за больное место и стонет от боли. Мне кажется, или в её глазах я вижу проблеск от слез.

– Сука… – всхлипнув, произносит она: – Какая же ты тварь… – заорала она, поддавшись вперед, и я увидел как брызнули слезы из её глаз.

Я поджал губы, ощутив как моё сердце ёкнуло. Сука! Тысячу раз сука! Какой же я мягкосердечный, а! Чуть увижу девчачьи слезки, так сразу чувствую себя настоящим ублюдком. Я ненавижу причинять кому-то боль! Ненавижу драться! Ненавижу насилие! Я понимаю своим больным и ослабленным разом ситуацию, в которую я попал и все мои действия оправданы, но черт…

Она смотрит на меня так, будто обвиняет в чем-то! Что я ей сделал? Почему меня так терзает этот вопрос, ведь в данный момент мой мучитель – она, а не я!?

– Отпустите меня! – чуть ли не рычу я, но смотрю не на Ренату, а на Алму.

Женщина лишь дернула бровью.

– Нет, – коротко отвечает она, прислонившись к стене.

От её ледяного тона побежали мурашки по телу. Всё еще сжимая палку в руках, я чувствую, как адреналин в моей крови зашкаливает, притупляя боль от ударов, но в данной ситуации – еще одна ошибка, и я отгребу гораздо сильнее. Понятия не имею, на что способна Алма! Облизываю мокрые губы и сглатываю слюну.

– Вы понимаете, что меня будут искать? – как можно спокойнее произношу я.

– Неважно.

Что? Я застыл, глядя на неё выпучив глаза. Не мог даже найти подходящих слов. Она всерьез не понимает последствий? Или ей все равно?!

– Мои друзья знают, куда я уехал! – произношу я. в груди появляется тупая злость, как только я вновь вижу незаинтересованный взгляд.

– И? – она наклоняет голову в бок, щурясь.

Рената вдруг разражается сдавленным хохотом. Она, всё еще держась за живот, поднимается.

– Будут ли они искать того, кто выходит на связь, мудила? – произносит она, ухмыляясь.

Я приоткрыл рот от услышанного. Как она разблокировала мой телефон – там же сетка!? Или мне кто-то звонил? Но если звонили, то однозначно ей пришлось с ними разговаривать! Нет! Нет! Это можно отсеять сразу же – единственный вариант, Рената умудрилась подглядеть, как я разблокировал телефон, и…она что, переписывается от моего имени?

Я несколько секунд пялюсь в одну точку, пытаясь осознать услышанное и собственные доводы. Мои мысли вновь смешиваются в одну большую кучу, которую я не в силах распутать. Я даже… даже не знаю, что я намерен делать сейчас?

– Иди наверх, – лениво произносит Алма, метнув быстрый взгляд на Ренату.

– Я с ним не закончила! Ты же обещала мне! – исступленно отвечает та, и тут же корчится от боли.

«Не закончила?», «обещала?» – эти два слова проносятся эхом в моей голове. Похоже меня снова начинает мутить, я едва сдерживаюсь, чтобы не потерять сознание. Вялым, едва осознанным взглядом, я наблюдаю за женщинами.

– Иди. Наверх. – отчеканивает по слогам Алма, не повышая своего размеренного голоса.

От её тона, от которого за километр сквозит зловещими нотками, моя кожа покрывается пупырышками. Эта женщина меня определенно пугает, но вот Рената напротив кривится от гнева. Открывает рот и тут же закрывает, словно передумала что-либо говорить. Её руки сжимаются в кулаки, а голова резко поворачивается в мою сторону.

– Знай, гандон! Я изобью тебя так, что ты ссать под себя будешь! Вбей эту инфу себе в рыжую башку! – выпаливает она, после чего чуть согнувшись бредет к выходу из подвала.

Промолчал. Нет смысла провоцировать её, но я и впрямь запомнил её слова и буду держать ухо востро. Я провожаю девушку угрюмым взглядом. и как только её спина скрылась за дверью, я ощутил мимолетное облегчение. Мимолетное, потому что осознал, что Алма не ушла. Сглотнул. Не поднимаю взгляд – это и не нужно, я боковым зрением смогу увидеть все её телодвижения. Палку не отбросил, сжимаю крепче.

– Ты голоден? – вдруг спрашивает она обыденным тоном.

– Нет, спасибо. – удивляюсь собственной вежливости, но грубить в данной ситуации равносильно суициду.

– За той шторой есть туалет и вода, – Алма указывает на небольшое прямоугольное пространство подле той самой трубы, к которой я прикован: – Длинны хватит, так что обживайся.

Я вдруг не смог сдержать смешка. Всё мое тело сотрясалось от истеричного тихого смеха, хоть и ребра ломило от ударов, а живот скручивало, но это вообще меня не волновало. Терпимо.

– Убьете меня, а? – безнадежно спрашиваю я с легкой обреченной улыбкой на лице.

Всё. Бочок потёк. Это катастрофа.

Алма наклоняет голову вбок. Рассматривает меня. и снова это ощущение, будто личинки вгрызаются в плоть.

– Зависит от тебя.

Я вяло киваю головой несколько раз, пялясь в одну точку. Закрываю глаза, чтобы затем сделать глубокий вдох. Сдерживаю порыв раскричаться. От всей души я хочу сейчас разорвать к ёбанной матери эти давящие оковы и свалить отсюда, не оглядываясь.

– Где мой кулон? – внезапно спрашиваю я, удивленный сам себе.

Алма молчит. Складывает коробки обратно на полку шкафа – не понятно вообще, что она искала, если в руках у неё ничего нет?

Понятно. Ответа я не дождусь от неё.

Женщина отворачивается, намереваясь уходить. Я поднимаю голову и, понятия не имею почему, вновь решил рискнуть.

– Подождите! Можно попросить? – взмолился я. Женщина замерла на месте, не обернувшись: – не закрывайте дверь, прошу… Здесь совсем нечем дышать! Я обещаю, что не буду кричать…

Алма оборачивается ко мне и вновь рассматривает меня заинтересованно.

– Мне все равно – кричи. Хоть головой бейся об стену… – отвечает она равнодушно: – Здесь тебя никто не услышит.

Я молчу, поджимая губы. От Ренаты я примерно уже представил, что ожидать. Да и почему примерно, если она сразу же сказала, что намерена сделать со мной? а вот Алма – это черное непроглядное пятно.

Я ожидал, что женщина хоть что-то ответит, но она вновь отвернулась и вышла из каморки.

Дверь не закрыла.

* * *

По всей видимости, я сижу в подвале уже несколько дней – время мне не говорят. Да и вообще меня держат в полном неведении, но мне удалось отсчитать время по приемам пищи. Два раза в день кормёжка – не сложно догадаться: утром и вечером. Сплю очень плохо – всегда на стрёме, иной раз, сквозь сон, прислушиваюсь к шуму и сразу же напрягаюсь, как только слышу шаги.

Еще несколько неприятных фактов – ходить в дыру за ширмой, мягко говоря, та ещё проверка на гибкость. Я в жизни так не изгибался, дабы штаны припустить и не залить самого себя. а уж какие позы я принимаю в процессе…

Ведро с водой меняют каждый день, поэтому недостатка в питье нет. Дико хочу в душ. Всё тело чешется от липкой грязи. Мои штаны и футболка насквозь пропитались потом, но это мелочи – не самое худшее, с чем я имею дело.

Следует сказать, что еда обильная, порций не жалеют. Достаточно съедобная и разнообразная, но на вид… Что ж, я тут не в ресторане с пятью звездами «мишлен»… или сколько их там? Я уже не помню!

По началу я не притрагивался к еде – вдруг снова отравят? Однако Алма постоянно при мне пробует из каждой тарелки и делает глоток из стакана. Не буду сейчас задумываться об её взгляде – итак дискомфортно. Скажу лишь, что лучше уж пусть приносит тихая отстраненная Алма, а не буйная Рената, которая пару раз спускалась, чтобы позлословить. Я игнорирую её, не поддаюсь на провокации, но похоже её это лишь сильнее злит. Я не понимаю, как мне вести себя с ней, поэтому итог всегда один – она выходит из себя, но по какой-то неясной мне причине не распускает руки. Это пугает. Затишье перед бурей – я это чувствую.

Так что я ем. Мне нужны силы. Нет смысла усугублять своё положение и строить из себя великомученика.

Но что меня ужасно выводит из себя, так это то, что я сижу в комнате, окруженный инструментами разных мастей – среди них я как-то заметил гидравлические кусачки – уж они-то точно раскусили мои кандалы.

Я перепробовал все, что мог: сначала тупо пытался дотянуться – итог очевиден. Палку, что не отобрала у меня Алма, я также попробовал использовать, но длинны попросту не хватает. Прямо-таки ощущается идеальный расчет, вплоть до миллиметров. Психанул. Да, я вышел из себя и разломил надвое эту бесполезную гнилую деревяшку об трубу!

Вокруг меня столько всего, но я ничего не могу использовать! Эти шкафы будто специально поставили сюда, чтобы сломить мой дух побега! Морально давят, изверги.

Алма как-то убиралась здесь, и черт – эта женщина не оставит ничего без внимания!

Она подметала. Я наблюдал и вдруг увидел выкатившийся из под коробок гвоздь. Пока Алма стояла спиной ко мне, я схватил его – вряд ли этот ржавый гвоздь хоть чем-то смог бы мне помочь, но если бы я не взял его, то жалел об этом всю жизнь!

Как только я попытался спрятать его, Алма поворачивается ко мне и протягивает руку. Молча, она помахивает двумя пальцами и совершенно бесстрастно смотрит на меня.

Подчинился и отдал. Как от сердца оторвал. Мне иногда кажется, что у этой женщины глаза на затылке.

Поэтому все что мне остается – это анализировать ситуацию. Порой мне кажется, что я слишком пассивен. На ум приходят те разы, когда мы с ребятами по вечерам глядели низкосортные ужастики, где герои зачастую вели себя чересчур неадекватно. Егор ещё возмущался постоянно: «ну, чё они ведут себя как долбоёбы, ёпта?». Ну а что: визжали, орали, всячески истерили и тупили – симуляция бессмысленной деятельности. а их мучители оставались непреклонными в своей жестокости и иной раз, я задавался вопросом, что бы было, если постараться вести себя спокойно, разумно, по тем самым стандартам ФСБ?

Похоже это работает. Либо мне попались похитители, которые увидев, что я не ору и не матерю их, на чем свет стоит попросту не знают, что со мной делать и зачем я нужен им самим. Обдуманное бездействие порой гораздо эффективнее ошибочного действия. Нужно подгадать удобный момент! Даже если у меня будут ресурсы к побегу, нужно быть уверенным в нём.

Вдобавок – время. Если, к примеру, предположить, что Рената каким-то образом переписывается от моего имени, что она говорит? Я не шибко-то распространялся ей о себе в ходе нашей трехмесячной переписки. к тому же, я ненавижу писать – предпочитаю созвоны, особенно с сестрой! Как это они намерены контролировать? Держать меня под дулом пистолета, и чтобы я рассказывал Вике, или друзьям, что офигеть как отлично провожу время? Чушь! Рано или поздно, Егор и Нюта зададутся вопросом, что со мной что-то не так и меня начнут искать… Если я доживу до этого момента. Я должен протянуть две недели! Две невыносимые недели!

* * *

Хожу туда-сюда. От трубы и обратно пять шагов в каждую сторону. От долгого сидения начинает неметь копчик. Хоть какие-то упражнения. Кидаю хмурый взгляд на шкафы и не могу сдержать фырканья. Бесит неимоверно!

Я считал, что моя комната в нашей «трёшке» маленькая. Компьютерный стол занимает половину пространства, а между кроватью и столом высокое кресло. Оно большое, мягкое. Специально купил, чтобы задротить удобно было. а тут… комната обширная, пространства много, но я могу лишь делать коротенькие шажки и созерцать унылые кирпичные стены. Спасибо, что хоть свечи зажигают – так бы вообще в темноте сидел.

Хожу и считаю. Время близится…

Пять… шесть…

Выше, у самого верха лестницы, слышу скрип.

Семь… Восемь… девять…

Шаги эхом расползаются по двум смежным комнатам.

Сорок три тысячи двести!

Встречаюсь взглядом с равнодушным лицом. Двенадцать часов прошло. Алма держит в руках круглый деревянный поднос с едой. Женщина кивает мне. Я киваю в ответ.

Она подходит, останавливается напротив меня и кладет на неровный пол поднос. Она вновь по обыкновению пробует еду и делает короткий глоток. Кидаю быстрый взгляд вниз – сегодня у меня очередное нечто в виде бежевой разваренной каши с мясом и какими-то «батиными травами» в кружке.

– Спасибо, – буркнул я. Чуть ли не сказал: «можешь быть свободна», но резко одернул себя.

Обычно жду, когда она уйдет. Я выгляжу очень жалко в том положении, когда ем. Из-за короткой цепи, я не могу есть прямо, поэтому приходится сгибаться и есть в полусогнутом положении лицом вниз… Спасибо, что хоть приносят ложку, иначе пришлось бы есть одним лишь ртом.

Презираю себя. Ненавижу. Сделали из меня подобие богомола и радуются ходят!

Обычно Алма оставляет еду и уходит, но в этот раз она осталась. Делаю вид, что смотрю в сторону, но боковым зрением наблюдаю за ней. Уверен – и она об этом знает.

Женщина выглядит так, будто что-то ищет – в очередной раз разводит бурную деятельность. Снова подходит к шкафу. Её рука согнута в локте, а пальцы, чуть искривленные, застыли в щелчке. Алма поднимается на цыпочки к одной из верхних полок, однако всё никак не может дотянуться.

Провоцирует. Я со своими сто восемьдесят шестью давно бы дотянулся. Не знаю, отчего во всех действиях этой женщины я ищу скрытый подтекст.

Язык так и чешется язвительно спросить: «Вам помочь?», но напряженно сохраняю молчание. Жду, что произойдет.

Алма забирается на одну из полок и дотянувшись руками, схватилась за ящик. Замечаю, как коробка прицепилась краями к другой, и тянет её за собой.

– Осторожно, – безразлично произношу я.

Алма обернулась на меня и окинула вопросительным взглядом. Быть может женщина не заметила, как её рука по прежнему тянула несчастную коробку, но в тот же миг с громким треском обе коробки упали вниз. Алма резко отпрыгнула в мою сторону, и я даже удивился её рефлексам.

Внезапно я увидел, как из нагрудного кармана выпала связка ключей и упала на пол в тот же самый момент, когда содержимое коробок разбросалось по полу в хаотичном беспорядке.

Я выпучил глаза. Замер, глядя на эту связку, которая блестела в тусклом свете настенных свечей ярче июльского солнца. Я быстро взглянул на свои скованные запястья. По форме и стержню они точно подходили к скважине моих кандалов! Я звякнул цепями, подходя ближе к ключам, и пока Алма стояла боком ко мне и осматривала бардак, что устроила, я наступил на связку, скрыв её под своей стопой.

Алма обернулась на меня. у меня душа в пятки ушла, честное слово! Заметила мою суетливость, черт!

– Ты не пострадал? – спрашивает она, наклоняя голову.

Ох, как же охота съязвить сейчас, а!

– Нет, а вы? – с наигранным беспокойством спрашиваю я.

Какой же абсурдный у нас диалог, а!

Алма впервые! Улыбнулась. Но её улыбка – не улыбка вовсе! Пластилиновая, ненастоящая. Не живая. Женщина покачала головой и все также, стоя ко мне спиной, принялась убирать хлам.

– Мужские особи подвержены агрессии, – произносит она все тем же отчужденным тоном. – Ты другой.

Замираю. Только бровь изогнул. Понятия не имею, как реагировать на подобное? Я больше зацепился не за саму фразу, а за скрытый подтекст. Может ли быть, что эта женщина истязала здесь других людей… мужчин?! Вполне. Слишком уверенно и спокойно ведет себя.

– Вы ожидали чего-то другого? – бледнея, спрашиваю я.

– Ты не буянишь, – отвечает она, сбрасывая инструменты в коробку: – ни разу не обозвал никого из нас, сидишь тихо, не пытаешься сбежать. Привыкаешь?

Я опешил, замер на месте. По всему телу пробежала дрожь, и стоял как манекен, не шелохнувшись.

– Нет.

– Боишься меня? – вдруг произносит она и с прищуром глядит на меня из под плеча.

– Опасаюсь, – признаюсь, глядя на неё.

Я снова потею от накала нашего диалога. Обычно мы никогда не разговаривали, а тут…

– Самцы горделивы. Не признаются в своем страхе, – кивнув произносит она, поднимаясь.

У нее весьма красноречивые изъяснения. Почему бы просто не сказать: «мужчины»? Нет, я конечно, понимаю, что выгляжу как бобик на привязи, но подобные словосочетания выбивают меня из колеи. а может она специально? Таким образом попросту насмехается надо мной?

– Следуя этой логике, предположу, что женщины не особо склонны к садизму, – парировал я ровным голосом: – Люди разные, Алма.

– Садизму? – замерев на месте спрашивает она, пялясь на меня.

Мои брови взлетели вверх от удивления. Она прикалывается? Я не могу понять из-за её тона: то ли спрашивает всерьез, то ли действительно не знает столь банальных вещей.

– Тяга к насилию, – коротко поясняю я, решив не забрасывать её терминами: – Рената – ярчайший пример… и вы.

– Почему я? – спрашивает она, заинтересованно склонив голову.

Я, почти готов, закатить глаза под самые веки, но…

– У насилия есть множество ответвлений, – произношу я со сверхчеловеческим усилием воли: – у вас иное воздействие на меня.

Мне показалось, буквально на долю секунды, что уголки её губ дернулись вверх, а зрачки закатились за веки. Но тотчас её лицо вновь вернулось в прежний пластилиновый вид.

– И какое же?

Она продолжает забрасывать меня абсурдными вопросами. Издевательство какое-то, а! Она будто ловит кайф от того, что я говорю с ней о ней!

– Психологическое, – сдавленно отвечаю я, заливаясь потом.

Алма – как змея, которая вьется на шее, но не душит. Холодная, скользкая. Мерзкая в своем пустом обличье. Бесполое создание, лишь отдаленно напоминающее человека. Я никогда… я никому в жизни не пожелаю столкнуться лицом к лицу с подобным человеком!

Она молчит и буравит меня взглядом с ног до головы. Ведя сей абсурдный диалог, я никак не мог избавиться от ощущения, что Алма ведет себя странно. Я хочу сказать, страннее чем обычно. Чего она добивается сейчас от меня? о чем может думать человек, который посадил другого цепь? Я знаю одно – она преступница, и весь этот диалог – пыль в глаза, чтобы я вновь почувствовал на себе копошащиеся призрачные личинки.

Алма толкает ногой коробку, а из одной из них выуживает гаечный ключ. Женщина выпрямляется и идет к выходу. Я опешил: она, что? Просто уходит?

– Ешь, – коротко кидает она у самой двери, а затем поднимается по лестнице.

Я едва сдерживаюсь, чтобы не закричать. Едва могу сдерживать истеричный смех, раздирающий горло. Но пока её фигура не скрылась, я даже бровью не повел – так я боялся, что она вновь вернется и потребует поднять ногу и заберет ключи.

Теоретически она может, но без боя – я их не отдам!

* * *

Несмотря на оказавшую меня эйфорию радости и воодушевления, я осознавал всю опасность. Это я еще понял по шагам у лестницы, как только я собирался отпереть оковы. Не придумал ничего лучше, чем спрятать ключи под подстилку, а самому усесться на неё.

Сохраняя беспристрастное лицо, я сидел в углу. к еде не прикасался. Да и не до неё мне! Как только появилась Алма она, не говоря ни слова, пошла за ширму. Я вновь отсчитываю секунды, шепча одними губами: «Быстрее! Уходи! Уходи же!». Забрав ведро с водой, Алма, выходит не обратив на меня ни малейшего внимания.

Я шумно облегченно выдохнул. Потер вспотевший лоб, я, сгорбившись, смахнул подстилку и скользкими пальцами выхватил ключи. Нет времени раздумывать – нужно как можно быстрее избавиться от оков. Поглядываю на дверь, напрягаю слух. Связка ключей так и норовит выпасть из рук, но держу их крепко перебирая с одного ключа на другой. Первым делом избавляюсь от ошейника! Услышав заветный щелчок я, с превеликим наслаждением, отбрасываю в сторону ненавистный ошейник!

Вновь вглядываюсь в дверной проем – никого. Далее, высвобождаю ноги. Будь времени больше – я бы их размял как следует. Сейчас самое сложное – запястья.

Потребовалась вся моя выдержка и ловкость пальцев, чтобы просунуть дрожащий в моих руках ключ в замочную скважину. Чуть все пальцы не вывихнул!

У меня аж сердце в ушах бьет – настолько я боюсь! у меня нет вообще четкого плана, я тупо полагаюсь на физическую силу! Сердце стучит – чечетку отбивает! в затылок будто смертью дыхнуло – стараемся перегнать друг друга!

Где-то у лестницы услышал шум. Затрясся, чуть ли ключи не выронил. До боли в суставах я сворачиваю ключ, а сам нервно поглядываю в дверной проем.

Слышу шаги! Прокручиваю до самого упора, надавливаю… Щелчок! Оковы тряхнулись и разъехались. Не теряя времени, я подрываюсь с места и мчусь к стене у двери. По пути хватаю первое попавшееся, что нашел – деревянный молот.

Шаги становятся ближе, отчетливее. Тяжело прерывисто дышу, замирая на месте. Я гляжу на молот в своих руках… Нет..я не смогу им ударить её – этим и убить можно! Нельзя.

Отвлекся… Я в ту же секунду поднимаю глаза и встречаюсь взглядом с изумленной Ренатой, что держит в руках ведро. За долю секунды до её крика, я поддаюсь вперед и хватаю девушку за плечи, закрывая ей рот. Рената завопила, но моя рука заглушает её крики. Ведро выронила, отчего вода расплескалась по полу.

Кривясь и морщась, я удерживаю девушку, напрягая силы. Она кричит, стучит по моим плечам кулаками. Брыкается, и похоже пытается укусить за руку…

Терпимо. с молотком было бы легче, но…

Я напрягаюсь, идя спиной к выходу. Миновав порог, я рывком отталкиваю от себя девушку, отвесив ногой ей пинок по спине. Рената охает, спотыкается и падает лицом на пол.

– Алма! Алма, он вырвался! – верещит она как утренняя сирена.

Я быстро захлопываю дверь и придавливаюсь плечом к ней. Слышу как Рената тарабанит в неё и материт на меня, на чем свет стоит. Запираю дверь на железную щеколду – не вырвется!

Игнорируя выкрики Ренаты, быстро оглядываюсь наверх. с этой справился, а уж Алма пониже и поменьше Ренаты будет. Стоит рискнуть.

Быть может я самоуверен в данный момент, но, не оглядываясь, бегу по лестнице, спотыкаясь. Деревянный люк раскрыт, и я без труда чуть ли не карабкаюсь через него.

Попадаю в совсем узенький и маленький коридор, в стене которого зияет всего лишь одна закрытая дубовая дверь. Лишь на мгновение в моем, воспаленном от окрыления свободы, мозгу проносится мысль, что за ней может быть все, что угодно. Но выхода нет – либо вниз в душный подвал, либо вперед.

Дергаю за ручку. Тяну сначала вперед – не поддается. Резко на себя – дверь со скрежетом распахивается, отчего я чуть ли не упал. Шумно дыша, я делаю шаг за порог и…

Время замерло для меня. Я даже сначала попросту не понял, что произошло, пока с запозданием не услышал хруст. Показалось, что скрипнули металлические зубья, но… тотчас из моего горла вырывается истошный вопль, что я сам поверить не могу, что это мой собственный надрывный голос. Я орал так сильно и громко, что уши заложило. Чувствую невыносимую боль в ноге, словно её раскусили надвое.

И только, когда я заплаканными глазами взглянул вниз, заметил, что моя щиколотка зажата между ржавыми зубьями внушительного капкана. Я ошарашенно глядел на свою неестественно перекошенную стопу, из которой хлестала кровь и не мог двинуться. Кажется, я видел собственную раздробленную кость!

– Господи боже!

Я кричал. Кричал так, что в ушах заложило! в истерике я схватился за «пасть» капкана, пытаясь собственноручно выбраться из него, но сделал лишь хуже самому себе – зубья вонзились глубже, разрывая мясо и сосуды. Вновь разразился плачем и воплем.

От боли был готов потерять сознание, а кровь хлестала из моей ноги, заливая капкан и стекая на пол. Согнувшись, хватал губами воздух, стараясь не отрубиться, а мои пальцы вцепились в зубья.

«Господи, я сейчас умру!

Помогите мне!

Пожалуйста, кто-нибудь!»

Захлебываясь собственным криком, я вскинул головой вверх и увидел..её. Безразличные черные глаза оглядывали меня.

– Для выгула ещё рано, – произносит она холодно.

Всё. Мне конец.

3 Колокол

«Смерть каждого Человека умаляет и меня, ибо я един со всем Человечеством, а потому не спрашивай, по ком звонит колокол: он звонит по Тебе».

Джон Донн, исповедь.

«Кофе что ли себе сделать?» – подумал я, задумчиво разглядывая красную надпись «Вы погибли» на экране, – Да все-таки сделаю».

Отъезжаю назад на стуле и слышу, как ножки глухо ударяются о деревянный каркас кровати. Не обратив никакого внимания, вылезаю из образовавшегося узкого прохода между столом и стулом. Блин, ну какая же маленькая у меня комната-то, а!

Берусь за ручку и как можно тише открываю дверь, но петли издают тягучий и противный скрип, от которого я поморщился и фыркнул. Надеюсь, бабушка с матерью не проснутся от моего ночного рандеву.

Не успел я выйти в коридор, как вдруг замечаю, что в нашей смежной с кухней гостиной горит свет. Закатываю глаза и тяжело шумно вздыхаю – небось мать опять привела очередного «ложно обвиненного»? Ну, кого мне в этот раз пинком выгонять из квартиры?

«Никак вы, блять, не научитесь!» – внезапно откуда-то сверху от меня донёсся голос «Всеволода из Ривии»[1].

Надо же – так точно подмечает мои мысли!

Стоп! а что он делает в моей «трёшке» в три часа ночи сейчас? Или это соседи?

Я оглядываюсь. Хмурюсь, но не замечаю никакого Белого Волка в стенах моей квартиры. Я тихо прыснул со смеху, упрекая себя, что пятый трай [2] «Ведьмака» оказался для меня лишним.

Иду на кухню, под ногами поскрипывает паркет. в ступни впивается грязь – идти как-то совсем тяжело, будто увязаю в топях.

Выглядываю из-за угла, опираясь ладонью о вибрирующую стенку холодильника, и вдруг замираю на месте. Вместо матери я вижу бабушку, сидящую за столом. Её голова слишком низко опущена, потухшие серые глаза устремлены в её любимую красную кружку «в горошек» с какой-то странной зеленоватой жидкостью в ней. Бабушка бездумно глядит на воду, как в трансе, и помешивает её ложкой. Лицо её искажается от неприязни, и она неодобрительно качает головой. Седые волосы привычно завязаны в низкий свободные пучок, из под которого выбиваются несколько едва заметных кривоватых прядей. Почему-то сейчас бабушка кажется старее, чем есть на самом деле. Ей как в одночасье прибавили лет двадцать к её семидесяти пяти. Глубокие морщины покрывали её маленькое круглое иссохшее лицо землянистого цвета, хотя нет – это даже не морщины, а язвы!

Я не стал задавать вопрос, отчего она не спит в столь позднее время, а резко бросился к ней, испугавшись, что ей нездоровится, но она в своем привычном репертуаре молчит и не хочет никого беспокоить.

Я чуть ли не падаю на колени рядом с ней, и беру её за руку, накрывая её ладонь своею.

– Ба! Ты чего? Тебе плохо? – испуганно выпаливаю я.

Пытаюсь заглянуть ей глаза, но она вдруг поджимает губы и отворачивается от меня, закрывая глаза рукой.

– Ба? – повторяю я уже требовательнее.

Бабушка резко стряхивает мою руку со своей и вдруг отворачивается, сгорбившись. До ушей доносится её тихое завывание и невнятное бормотание. Я хмурю брови и придвигаюсь поближе, дабы расслышать хоть какие-то слова. Я с беспокойством гляжу на неё, а внутри бушует настоящий ураган из паники и страха: «Что с ней случилось? Почему она молчит? Она ведь всегда со мной разговаривает, почему она отворачивается от меня? Я обидел её? Да в чем дело?!»

Я уже готов прикрикнуть, чтобы услышать хоть какие-то объяснения, но только я раскрываю губы, как вдруг…

– Чего же ты здесь забыл, Игорь? – мучительно завывает она, глядя в распахнутое окно, за которым виднелось черное непроглядное небо.

Я опешил. Непонимающе гляжу на неё, подходя сбоку.

– Ба, ты чего? – удивленно спрашиваю я: – Я ведь живу здесь!

Бабушка вдруг разражается надрывным плачем, закрывая лицо. и воет! и воет! Покачиваясь на стуле вперед и назад, она походила на умалишенную.

Что за ерунда?!

– Рано тебе сюда! Почему же ты так рано пришел ко мне? – сквозь плач вопрошает она, подобно просящему у Господа в Церкви: – Нельзя тебе сюда! Уходи скорее отсюда!

– Уйти? Почему я должен уходить из своего дома?! – воскликнул я, окончательно запутавшись.

Но вместо ответа я вновь слышу её жуткий вой. Я стоял и ошарашенно уставился на неё, выпучив глаза. По телу пробежала дрожь, заставив меня покрыться холодным потом. Я вскидываю дрожащую руку, в надежде успокоить бабушку, но вдруг резкий звон в ушах заставляет меня инстинктивно закрыть уши. Этот звук такой громкий и невыносимый, словно бьют прямо рядом со мной. Я жмурюсь, скрипя зубами и падаю на колени. Черт, да почему так громко? Ведь Церковь от нас хоть и недалеко, но не настолько, чтобы от колоколов дрожали перепонки.

БАМ! БАМ!БАМ!

ДА ХВАТИТ!

БАМ!

ЗАТКНИТЕ ЭТОТ ШУМ УЖЕ!

Я БОЛЬШЕ НЕ ВЫНЕСУ! Я СЕЙЧАС ОГЛОХНУ!

Вой старой женщины смешивается со звоном колокола. Я с силой надавливаю на свой череп, в надежде приглушить эту какофонию. Но никак! Они тарабанят внутри меня! Исходят от меня! Я выгибаюсь в пояснице, вытягиваю шею вверх и…

Отчаянно ору, прорывая мрак удушливой комнаты. в ужасе дергаю своими конечностями, но сквозь полусон уши закладывает от громоподобного лязга цепей. Я резко распахиваю свои глаза. Замираю в ледяном ужасе от осознания, где я. Секунду, одну чертову секунду, гляжу вверх, в непроглядную тьму, обливаясь потом. Не могу двинуться от нахлынувших эмоций и невыносимой боли где-то внизу.

Всхлипываю.

Душно.

Нечем дышать!

Я снова заперт! Я вновь во тьме!

Один…

В ушах застыл раскатистый звон, что эхом буравит мою голову, заставляя её пульсировать.

Закрываю лицо туго связанными руками. Кожа на запястьях привычно ощущает холодок оков. Эти сволочи их еще опутали тугой веревкой до локтей, и я застыл в молитвенном жесте, словно прошу прощения.

У кого?

У кого я должен его просить?

Сорванным голосом я вновь прорываю темень. Я кричу снова и снова. Крик, перерастающий в плач. Плач, переходящий в натужный слабый вой. Вой, сменяющийся слабым смехом обреченного облегчения…

Я ещё жив…

* * *

Какой ужасный сон! Так уж случилось, что мне редко снятся сны, но ежели подобное происходит: то либо кошмары, либо неясная чушь.

В этот раз смешалось всё – игры, которые я не раз проходил и покойная бабушка, скончавшаяся почти год назад.

Сонники никогда даже не открывал, но тут даже такому человеку как я, не верящему во всякие гороскопы и магию, становится не по себе. Уж ли не Божье провидение ли это? Или помесь последних дней… или недель, случившегося со мной?!

Одно ясно точно – бабушка выгоняла меня не из квартиры.

Быть может я уже окончательно свихнулся, раз рассуждаю как «лавочная бабка» у подъезда? Если я выживу… Черт «не если»! Я выживу и выберусь отсюда! и я обязательно пойду к психологу, потому что, как мне кажется, я начинаю терять связь с реальностью и начинаю верить во сверхъестественное. То ли ещё будет?

Однако… В столь плачевном положении я вообще не должен упрекать себя за некое подобие веры и мистицизма – это мои единственные помощники сейчас. Нет вещи страшнее для меня, чем тотальное одиночество.

* * *

Адская боль в ноге не даёт забыться сном. Если начинаю двигаться, болевые вспышки раскатом проносятся по всему телу. Приходится лежать неподвижно и не сосредотачиваться на ноющей ступне Я даже боюсь представить, как она выглядит сейчас. Гоню депрессивные мысли о возможной инвалидности. Перечеркиваю! Нет! Кость мне всего лишь померещилась! Я смогу ходить! Там не всё так страшно, я уверен в этом! Это всего лишь ушиб…

Отбросил идею подвигать ногой, потому как походу её плотно зафиксировали в шине. Надо же, блять, как заботливо!

По какой-то причине я ещё и голый по пояс, только бриджи остались и то, на правой ноге, штанина разорвана до колена. Да и чёрт с ней, все равно от футболки смердело, как от помойки.

Интересно, сколько времени прошло? Я с трудом приподнимаюсь, напрягая пресс, чтобы в очередной раз лицезреть перебинтованную правую ногу, горизонтально уложенную на несколько подушек.

Что же вы, блять, и её в кандалы не заковали, а? Чтоб уж наверняка! Мог бы еще подать несколько идей, как из меня превратить мумию из веревок и цепей! а что – вдруг сбегу?!

Трусливые сволочные девки, ведущие себя уверенно только тогда, когда я связан! Особенно Рената! Столько гонора, а как выбрался, так сразу завопила – глаза выпучила как сова! Как же я изначально не разглядел-то её?

Игнорируя боль, стараюсь сосредоточиться и вспомнить хотя бы малейшее проявление мужененавистничества с её стороны, но либо у меня память дырявая, либо действительно такого не наблюдалось от неё. Она ведь всегда разговаривала со мной охотно и звонко щебетала в трубку. Шутила, постоянно талдычила, как хочет вживую со мной познакомиться.

Вот зачем? За этим?

Я вдруг громко рассмеялся от внезапного осознания. Да так сильно, что глаза заслезились! Меня переполняет такой жгучий гнев и отчаяние, что я не могу рационально сейчас мыслить – только слепо ненавидеть. Я в исступлении бьюсь раз за разом затылком об подушку, ибо только так я могу выплеснуть свою злость!

– Сука! Тварь! Дрянь! Мразь! Блядина! – рычу я осевшим голосом.

Я не помню вообще, чтобы я хоть когда-нибудь произносил столько брани в одном монологе.

«Рената, а чтобы ты сделала, если бы я не согласился с тобой поехать, а? Нашла бы другого беднягу? Или что? Я бы сказал: «нет», и мы бы стояли на занюханном вокзале, переполненным бомжами, смотря друг другу в глаза, а потом обнялись и нахер пошли?»

Господи, какой же я тупорылый дегенерат! Позволил увести девке себя, которую впервые в жизни вижу! Дал слабину, только из-за того, что «она же девушка». Сколько историй с исчезновением людей бродят в интернете? Да куча! Несметное количество, но я их проигнорировал, а еще хуже – даже не думал о них!

И вот теперь я расплачиваюсь за свою оплошность. Лежу, не способный двинуться. в спёртом подвале, черт знает где! Голодный, потный, грязный и беспомощный калека…

Бессильный перед двумя психопатками.

Я вновь гляжу на мрачный неприветливый потолок и закусываю нижнюю губу. Тело сотрясает дрожь, похоже меня лихорадит. Сжимаю руки в кулаки. Пока я один здесь… пока никто не видит… я издаю жалостный всхлип и позволяю глазам намокнуть. Стискиваю зубы до скрежета, грудь сдавливает не сколько от нехватки воздуха, сколько от раздирающей боли воспоминаний. в данной ситуации я вообще не должен подпускать гнетущие мысли в свою голову. Не могу – они все равно прорываются своими клешнями и впиваются в каждую клетку моего мозга, терроризируя душу и сердце.

Я такой же беспомощный, как в те дни, когда мне едва стукнуло десять лет. Худющий, дёрганный мальчишка с огромными испуганными зелеными глазищами, из которых безостановочно лились слёзы. Мальчишка, что не в состоянии достучаться до безразличной пьяной матери, что спала на боку на дырявом диване, изъеденным клопами. Не в состоянии докричаться до неё, чтобы она проснулась! Чтобы защитила своего сына от отчима, который его грозился забить ремнем за то, что мешал ему своим присутствием.

Сколько этих ублюдков она приводила домой, и с глупым наивным выражением слепой радости сообщала мне: «Это твой папа!»?

Каждый такой «папаша», что приживался у нас, в комнате двенадцать на двенадцать, считал священным долгом обучить меня жизни! Сиделец несправедливо, естественно, осуждённый, невнятной речью, но как мантры, заливающий нотации малолетке, «каким пацаном надо быть, шобы[3] жить по понятиям».

Единственная доступная радость – нажраться и валяться на полу в собственной рвоте, а потом устраивать пьяный дебош, гоняя мать и её ребенка по всему общежитию.

Но я, слабый и немощный, никак не мог достучаться до мамы! Объяснить ей, что не хочу больше никаких «пап». Я только жалко ревел и содрогался от первобытного ужаса, который только может испытывать ребенок. Забирался под стол – единственное безопасное место и баррикадировался всем, чем можно. Рычал, кусался и шипел как разъярённый лисёнок…

Здесь нет стола, под котором я бы мог укрыться от опасности. Мою баррикаду сломали и ворвались в неё. Я зажат в углу. Такой же маленький и слабый, хныкающий ребенок в теле взрослого парня.

Но если того меня, в конце концов, забрала к себе бабушка. Вытащила меня из этого непроглядного мрака и кошмара, одарила любовью и заботой, то здесь… мне никто не поможет. Боже мой, неужели я здесь вот так умру? Чем? Чем я заслужил подобную участь…?

Я тихо плачу, напрягая бока. Ребра вновь привычно сдавливает, отчего они начинают трещать не хуже, чем моя перемолотая нога. Из моих губ вырвался настолько слабый и жалкий скулеж, что мне мерзко от самого себя. Но я уже попросту не могу остановить рвущийся поток из моих глаз.

Бабушка, я не верю, что я думаю об этом… но хорошо, что ты не дожила до этого момента! Твоё чуткое заботливое сердце не выдержало бы, узнав ты о моем нынешнем положении. Я бы никогда не простил самому себе, если бы ты умерла из-за меня!

Достаточно я повисел у тебя на шее и полагался только на тебя… Я не смог выплакаться на твоей могиле, когда хоронил тебя. Не смог разреветься, когда Егор рывком притянул меня к своей груди и коротко произнес: «Реви». Не смог выдавить из себя хоть толику горя, когда приехал к Элине, в надежде, что именно у неё я смогу расчувствоваться, но выглядел безэмоциональным куском черствого камня, который даже не удосужился проронить слез для человека, что открыл путь к счастливому беззаботному детству такому неблагодарному мальчугану. Ты так старательно лепила из меня человека, терпеливо обучала и ласково бранила, когда я вредничал и не слушался.

Но всё это канет в лету, если я умру здесь! Все титанические усилия окажутся напрасными, а значит и твоя жизнь не имела смысла. Наследие, которое перестанет существовать.

Но ты даже сейчас… до сих приглядываешь за мной оттуда… Если бы ты не приснилась мне сегодня, у меня бы больше не было сил заставлять себя жить…

* * *

Шаги я услышал даже сквозь беспокойную дремоту. Я мигом распахнул глаза – сон как рукой сняло. Лежал, не в силах сдвинуться от сковавшего меня страха неизвестности. Я прикрыл глаза, слыша, как отворяется дверь. Успокаиваю себя: хотели бы убить – не выхаживали бы. Но всё же, лучше держать ухо востро и быть готовым ко всему – логику психопатов вообще сложно разобрать.

Между тем я услышал шипящий звук зажженной спички. Сквозь плотно сжатые веки посветлело, но я не размыкаю глаз – притворяюсь спящим.

По аккуратным осторожным движениям на полу, я понимаю – это Алма. Только не она! Не хочу её не то, что видеть – я дышать рядом с ней не хочу!

Сбоку от себя, прямо у головы, слышу, как что-то тяжелое соприкоснулось с поверхностью пола. До ушей донёсся звон посуды. А, точно, это поднос.

В нос ударил мерзкий зловонный травяной аромат. Неприятно защекотав ноздри, я наморщился и в ту же секунду, не сдержался и чихнул.

«Бля!» – только пронеслось в голове, когда я встретился взглядом с Алмой. Она в своём репертуаре – также спокойна и отстранена, похоже ничуть не удивленная тем, что я в сознании. Её волосы в этот раз завязаны в низкий хвост, но передние пряди все равно неряшливо свисали у её квадратного вытянутого лица.

– Пришёл в себя, – не спрашивает, а утверждает она, садясь рядом со мной, подогнув под себя ноги.

Молчу. Отвожу взгляд обратно на потолок. Хорошо, что мне довелось побыть в одиночестве – дал волю эмоциям, иначе появись она раньше, я вряд ли бы смог сдержаться, и тогда бы угодил уже во второй капкан…

Алма тем временем склонилась над моей ногой, рассматривая её с каким-то научным интересом. Я скрипнул зубами! Сука, капкан! Кто бы мог подумать?! Более чем уверен, это её рук дело! Рената слишком недальновита для того, чтобы так идеально просчитать теоретический шаг попадания в него.

Алма уходит за ширму и через несколько секунд выходит оттуда с ведром. До моих ушей доносится плеск воды. Краем глаза замечаю, как женщина полоскает в ведре белое махровое полотенце. о нет..! Вздрагиваю и прислоняю коленку левой ноги к правой, будто бы это могло сдержать позыв.

Выжав полотенце, женщина осторожно убирает пряди моих прилипших волос со лба, и прислоняет мокрую холодную ткань к моему лицу. Я выдохнул сквозь плотно сжатые зубы, ощутив столь приятную долгожданную прохладу. Однако это лишь усугубило ситуацию с позывом облегчиться. Я только сейчас задумался, как мне вообще в подобном положении, со сломанной ногой, со связанными до локтей руками, ходить в туалет? Под себя что ли? в конце концов, я не выдерживаю и решаюсь.

– Развяжите мне руки, – требовательно говорю я. Алма замерла, я даже смог увидеть в тусклом свете свечей, как её густые брови поползли вверх. Осознав, какую чушь ляпнул, спешу добавить несколько смущенно: – в туалет хочу…

Черт, говорить о подобных вещах совершенно не комфортно, к тому же собственному тюремщику!

Не говоря ни слова, женщина поднимается и уходит за ширму. Слышу копошение, что-то упало на пол, но в тот же момент, Алма выходит, держа в руках подобие судна. Она ставит его сбоку от меня, а сама усаживается рядом. Женщина вдруг тянет свои руки к моим штанам. Хватается за резинку и начинает приспускать их, оголяя лобок. Я округляю глаза и дёргаюсь тазом в сторону, подгибая левую ногу. Правая нога тотчас разразилась резкой жгучей болью, но я не обратил на неё ни малейшего внимания.

– Нет! – рявкнул я.

– В чём дело? – она поднимает на меня тяжелый вопросительный взгляд: – Когда ты бредил – не возникал.

– Но сейчас не брежу, и я попросил развязать веревки, чтобы я сам смог…

– Но я не намерена тебя развязывать, – отстраняясь от меня, отвечает мне Алма ленивым тягучим тоном: – Так что приучайся ходить к лотку так.

Как бы по-адекватнее это выразить? Я, мягко говоря, поражён! То есть у меня вообще нет подходящих адекватных, человеческих слов для описания данной ситуации. «Ходить в лоток»? Я, блять, кот что ли? Или ты извращенка, что ловит кайф от мочеиспускания?

О, Господи! Каждый раз, когда я думаю, что хуже некуда, происходит противоположное. Эта женщина умеет удивлять. в самом худшем смысле!

Перевожу неодобрительный взгляд на судно, а потом вновь на женщину, которая в этот момент полоскала полотенце в воде.

– Я сам доковыляю, спасибо, – произношу я, изо всех сил стараясь скрыть язвительность в голосе.

– Занятно поглядеть на это, – обыденно произносит Алма, с кривой ухмылкой.

Цирк уродов.

Я кривлю губы, внезапно ощутив, как Алма приподнимает мои руки и проводит мокрой тряпкой, обтирая мою грудь.

Только на обтирание это не похоже… она массирует меня. Круговые движения шероховатого мизинца на моем соске заставили меня вздрогнуть. Я сглотнул слюну. Сердце вновь чечетку отбивает – сука, как же не комфортно, а!

Ох, если бы это только была Элина… или Нюта… да хоть Егор! Но не эта похотливая стареющая змея! Ситуация такова, что я всегда предпочитал женщин старше меня… Но не в этот раз – Алме я бы дал лет сорок-сорок пять, но даже без учета того, что она психопатичная преступница с сексуальным расстройством, я бы никогда в жизни не позволил женщине, подобной ей, дотронуться до себя!

Её прикосновения сводят меня с ума, я бы еще тысячу раз обтерся этим полотенцем, дабы смыть эти холодные обжигающие прикосновения коротких крючковатых пальцев. Эти полуинтимные массирования неимоверно раздражают! Она намерено измывается надо мной, лапает своими ручонками мой торс, проходя по выпирающим мышцам живота. Со стороны вроде как кажется, ну обтирает раненого, что тут такого…? Но если бы не её томный взгляд, с закатывающимися зрачками под веки. Если бы не её руки, которые без конца блуждают по моему телу…

– Пожалуйста, не делайте так, – не выдерживаю, говоря с выдохом. а сам дергаюсь в бок, отстраняясь. Гляжу в сторону, чтобы не видеть её взгляда. Я не понимаю, мне или жарко, или холодно.

– Возбудился? – спрашивает она флегматично.

Ошарашено гляжу на неё, округлив глаза. Так хочется спросить: «Ты совсем долбанутая?»

– Нет, – глухо отвечаю я, сдерживая свой порыв огрызнуться.

Да рядом с тобой сморщится и никогда не встанет уже!

– Тогда лежи смирно, – отчеканивает она.

Эта женщина вызывает во мне самые гнусные злобные эмоции, на которые, как я ранее думал, не способен. Её хочется придушить обеими руками.

Приходится терпеть. Лежать, не двигаясь, стараясь абстрагироваться от этих гадких прикосновений.

Экзекуция длится целую вечность. Удивлен, как она мне в штаны не залезла! Я облегченно выдохнул, как только она отодвигает от себя ведро с тряпкой. Первый этап закончен.

Замечаю, как берет в руку чашку из подноса, а сама придвигается ко мне ближе.

– Что это? – спрашиваю я, морщась от неприятного запаха.

– Лекарство.

– Что за лекарство? – хмурюсь я, отпрянув шеей назад.

– Лекарство, благодаря которому ты сейчас в сознании и можешь двигаться, – поясняет она, замерев с чашкой в руке.

Замечаю, как уголки её губ тянутся вниз. Взгляд и без того черных глаз темнеет, словно она уходит куда-то в себя.

У меня нет выбора – придется это выпить, иначе Алма зальет мне сама эту жидкость в глотку. Я приподнимаюсь, недовольно искривив лицо, напрягая пресс. Алма тут же подставляет свободную руку мне за шею, придерживая мою голову. Я раздраженно шикнул, ощущая, как её пальцы слегка поглаживают мой затылок. Дёргаю головой, чтобы она прекратила, но похоже на женщину не подействовало – она по прежнему точечными движениями кончиков пальцев дотрагивается до кожи под ошейником.

Жмурюсь, задерживаю дыхание, как только в ноздрях отчетливо застывает зловоние напитка. Приоткрываю иссохшие губы и позволяю влаге влиться в меня. Как только рецепторы языка столкнулись с горьковатой кисло-сладкой жидкостью – первым моим порывом было выплюнуть это пойло! Моё тело на автомате отторгает «лекарство», и по уголкам моих губ потекли теплые струйки темно-зеленой жидкости.

– Глотай всё, – приказывает она, вдавливая края кружки к моим губам.

У меня заслезились глаза, но перебарываю себя и большими, почти жадными, глотками опорожняю кружку. Чтобы только поскорее отделаться от неё!

Выпив «лекарство» я тотчас разразился кашлем и упал обратно на подушки. Во рту застыл горький травяной привкус. Такое чувство будто я выпил настойку боярышника, коньяка, полыни и… чеснока. Боже, как же охота извергнуть эту мерзость.

– Чт… – раскашлялся, не договорив. Прежде чем я смог продолжить, я в очередной раз разражаюсь мокрым надрывным кашлем: – Что, кхм, что с моей ногой?

– Сломана.

– Как сильно? – осмелев, продолжаю я.

– Кость вправляла. Без толку – хромым останешься.

Я цепенею от услышанного. Медленно закрываю глаза, стараясь сдержать порыв раскричаться. в глубине души, где-то там, в самых потемках, я осознавал… . Но гнал это предположение! Не хотел верить в подобное стечение обстоятельств!

Господи, если бы я был хоть немного осмотрителен! Но нет – рванул как идиот, окрыленный мимолетным рвением свободы!

– Мне надо в больницу! – внезапно воскликнул я слабым молящим голосом: – Пожалуйста, я прошу вас, если в вас осталась хоть капля человеческого… – я приподнимаюсь, заглядывая Алме в глаза, встречаясь все с тем же равнодушием: – Отпустите меня, умоляю!

– У тебя был шанс, – коротко произносит Алма, пожимая плечами: – Если бы не взял ключи, я бы тебя отпустила сама.

Замираю, выпучив глаза так, что они чуть ли не выскакивают из орбит.

– Что вы сказали?! – пораженно вопрошаю я, приоткрыв губы.

– Чего ты не понял, Детёныш? – Алма склоняет голову и скучающим тоном продолжает: – Хозяин дома сам решает, когда его гостю нужно уходить, разве нет? – она складывает посуду в поднос, раскручивая чашку то влево, то вправо: – Охотник сам решает – пощадить дичь или добить её, разве нет? – Алма вкрадчиво, исподлобья глядит на меня, а её губы вдруг неестественно широко расплываются по лицу: – Я дала тебе выбор, и ты его сделал, когда подобрал чужие ключи. Не правда ли, Детёныш? – ядовито заканчивает она, пристально глядя мне в глаза.

Моё тело сотрясает дрожь, я несколько раз хлопаю глазами, стараясь осознать произошедшее. Она… Господи, да кто бы на моем месте поступил бы иначе? Извращенная логика, которую я не в силах постичь! Я начинаю суматошно думать. Думать и мыслить – это важно, именно это не дает мне впасть в очередной приступ отчаяния.

Это что же получается, она намеренно оборонила ключи? Нарочно спустилась тогда ко мне? Специально опрокинула коробки? Как она могла так идеально рассчитать траекторию вылета ключей, да так, чтобы я смог до них дотянуться? Тут слишком много подводных камней, слишком многое могло пойти не так! Неужели этот трюк она проворачивала несколько, а то и десятки раз?

Я закрываю рот дрожащей ладонью. Гляжу вверх, на деревянные дощечки потолка, будто бы ища в них ответы.

Неужели она бы меня выпустила? Да кто в это поверит?!

Нет, я сделал всё правильно, я только ошибся, в том, что оказался слишком суетлив! Но это… это в голове не укладывается!

– Я не верю вам, – холодно произношу я: – Ни один человек в здравом уме в это не поверит!

– Мне всё равно, – отвечает она отстранено: – Факт: ты больше не выйдешь отсюда.

– Да на кой черт я вам нужен?! – взревел я, резко поднявшись.

Я тут же пожалел об этом – нога разразилась очередным приступом волнообразной боли. Я сдавленно хрипнул, стиснув зубы.

Алма лениво пробегает по мне взглядом, задерживаясь на моей груди, по которым стекали капли воды.

– Ответьте мне наконец! – тяжело дыша, рыкнул я: – Хватит голодными глазами смотреть на меня!

– Усмири свой гонор, детёныш, – угрожающе тихо произносит Алма, вставая.

Я прикусил внутреннюю сторону щеки. Глазами зацепился в её лицо, глядя снизу вверх.

Больная. На всю голову больная тварь. Вроде как я должен испугаться её, должен дрожать от страха, но… Я тебе не «детёныш»! Я сдвигаю брови к переносице, но напряженно молчу, наблюдая за ней. Ты совершаешь громадную ошибку, раз выхаживаешь меня. Пока я жив… пока я могу двигаться, дышать и думать – надежда еще не потеряна.

4 Униженные и Угнетенные

Так бывает иногда с добрейшими, но слабонервными людьми, которые, несмотря на всю свою доброту, увлекаются до самонаслаждения собственным горем и гневом, ища высказаться во что бы то ни стало, даже до обиды другому, невиноватому человеку.

Ф.М. Достоевский «Униженные и Оскорбленные»

По случаю вспомнил одну историю: однажды Нюта позвонила мне и сбивчивой смущенной речью попросила об одной услуге. Не то чтобы я тогда напрягся, но сразу же приготовился к очередной безумной затее. Вероятно, по нелепому содержанию я и запомнил наш с ней диалог:

– Игорь, только не смейся!

– Не буду, – говорю.

– Ну, правда – не смейся!

– Хорошо, не буду.

– Нет, ну точно не будешь смеяться? – её высокий искаженный голос слегка подрагивает от волнения, но я поставил сотку на то, что она сама-то едва сдерживалась, чтобы не расхохотаться.

– Точно.

– Обещаешь? Вот прям точно-точно?

Ох, знала бы Аня, что меня больше смешит именно эта её черта характера – просить «не смеяться», «не ругаться», «не злиться», при этом не объясняя саму суть «хотелок»!

– Что наша Мышка на этот раз придумала? – снисходительно задал я вопрос, улыбаясь.

И тут Аня, видать, преисполнилась решимости и на выдохе мне чуть ли не пищит в трубку: «Сходи со мной на йогу!»

«Всего-то?» – подумал я, расплывшись в улыбке.

Я пару секунд молчал в трубку. Едва сдерживал подступающий смех, но я же обещал ей, что не засмеюсь. Конечно, в мыслях задался вопросом, отчего она не позовёт с собой девчонок, вроде Полины или Тани, но в слух не произнес – мы в конце концов тесно дружим с тринадцати лет. Так что я часто фигурировал во всех «грандиозных» мероприятиях, которые только могли взбрести в голову взбалмошной, прыткой и беловолосой красавице.

Чисто ради интереса уточнил, отчего она не позовет Егора с нами.

– Ой! – цокнула она: – Ты же знаешь Егора – он как клоун себя начнёт вести, а если вы с ним ещё скучкуетесь, то устроите свою гачи-тусовку! Ты что, забыл, как вас из качалки недавно выгнали, придурков? – с наигранным недовольством произнесла она. – Но я ему, конечно, предложила, чтобы тебя не терроризировать, а он поржал и говорит такой: «Опять ты со своими приколами!» и на работу ушел…

Тут-то я не сдержался и рассмеялся в голос, живо воспроизведя эту картину у себя в голове.

– Игорь, ты же обещал не смеяться! – пискнула Нюта мне трубку с укором.

– Так я не с твоей просьбы смеюсь…

– Игорь, блин!

– Что, Нют?

– Ну, сходи со мной, ну по-о-ожа-а-алуйста!

И как ей можно отказать, когда она так жалобно, чуть ли не скавчит в трубку?

Так что я согласился, а чего бы и нет? Позже правда оказалось, что из группы в пятнадцать человек я был единственным парнем, а Нюта – самой молодой из всех присутствующих. Мы с Аней чувствовали себя не в своей тарелке из-за тамошней вялотекущей атмосферы. Мы только зашли в светлую просторную студию, как оба захотели спать.

Я, собственно, далёк от мантр и индийской тематики, едва сдерживался, чтобы не разразиться хохотом от завываний, исходящих из небольшого доисторического магнитофона. Но когда начались медитации, наступила тишина, нарушаемая лишь приятной расслабляющей музыкой, без этих раздражающих завываний, я… В общем, я уснул. Причем так сладко сопел, как младенец в люльке!

Проснулся под общее громогласное женское гоготанье, будто табор лошадей рядом пробегал. Отчетливо помню, что смутился – был готов под землю провалиться.

Позднее миловидная женщина-инструктор с лучезарной улыбкой привела меня в пример остальным, якобы я достиг «дзена». Храп считается за проявление дзена?

Не суть.

Мне «заехали» позы – я не помню, как правильно они называются, походил всего лишь на пару занятий с Аней, так что не удержал эту информацию в своей голове. Я оказался достаточно гибким, чтобы выполнять их – не все, разумеется, у меня выходили, однако лучше всего у меня получались позы «задом к верху, мордой вниз», что бы это ни значило.

И будь я проклят… Я не мог даже допустить мысль о том, что эти странные смешные позиции, в которых я изгибал своё тело, помогают мне сейчас облегчиться!

– Ну, Харе Кришна! – с шумным выдохом произношу я, стоя в положении перевёрнутой буквы «V”.

И хоть в данный момент, эта поза не совсем верна, но это всё, на что я способен сейчас. Из-за связанных рук, я почти лбом упираюсь в грязный деревянный пол. Я шиплю от резкой боли, медленно поднимая правую ногу вверх. Мои брови подрагивают, лицо искажается в мучительной гримасе. Острые пряди волос неприятно щекочут щёки. Стиснув зубы, продолжаю тянуть ногу вверх, а другую ногу удерживаю в устойчивой позиции, упираясь подогнутыми пальцами в пол. Мой пах, со спущенными штанами, расположен прямо напротив зияющей зловонной дыры.

Мышцы стягиваются, напрягаются, хотя по идее в йоге нельзя тужиться до состояния невыносимой боли. Я пытаюсь расслабиться, но моя поломанная ступня резкими вспышками не дает о себе забыть и перетягивает всё внимание на себя. Ох, зря Алма меня обтирала полотенцем – я вспотел так, что из меня можно полный чан набрать!

Господи, снизойди в эти стены и позволь ты мне уже обоссаться-то, а!

И как по щелчку пальцев, или может имя Всевышнего сработало – не знаю, но я наконец-то чувствую столь долгожданное, такое невообразимо приятное чувство облегчения! Я чуть ли не закатываю глаза от удовольствия; криво улыбаюсь, шумно выдыхая воздух.

Плевать мне, как это выглядит! Плевать, что я сам усложняю себе жизнь сейчас! Я буду делать это сотни раз, если понадобится – уж лучше так, чем ссать под напором пристального взгляда больной извращенки!

* * *

Интересно, чем Алма меня поит? Я был взбудоражен, когда чуть ли не на голове стоял! а вот сейчас…В мышцах и сухожилиях слабость, голова кружится и проявляется сонливость. Двигаться не хочется совсем, я едва могу хотя бы руки поднять – не то, что ногой пошевелить. Будто на какое-то время торчал на спидах, а сейчас начало отпускать… Надо как-нибудь узнать, что же это за состав такой, но даю голову на отсечение – это разновидность дури. Я не силён в медицине, но только наркотические препараты обладают подобным быстрым действием, а когда эффект проходит, начинается резкая ломка…

С трудом умудрился усесться, оперевшись спиной к кирпичной стене. Подогнул в колене левую ногу, на которую опёрся локтями скованных рук. Цепь между запястьями и шеей укоротили, отчего, находясь в столь унизительном молитвенном положении, у меня затекли руки.

Я вдруг вспомнил Ренату и съежился от стрельнувшей меня невеселой мысли. Если она вновь начнет избивать меня, я уже не смогу дать отпор и перехватить палку… Какой же я слабак!

Не успел я разразиться самобичеванием как вдруг, услышал шум у закрытой двери. Быстро вскинул головой, устремив испуганный взгляд на дверь. Оттуда доносится нервный громкий топот. Звякнули ключи, щелкнул замок – дверь распахивается с такой силой, что успеваю заметить, как подпрыгнули петли.

Я в изумленном непонимании встречаюсь взглядом с Ренатой… Ох, только о ней подумал – не к добру это! Она выглядит озлобленной, разъяренной, как бык, что заприметил красную тряпку. в тусклом свете свечей её лицо багровое и опухшее. Да и вся Рената казалась какой-то впопыхах одетой: её рубашка надета на изнанку, салатовые штаны болтаются на бочкообразной талии. Волосы неряшливо всклочены, нечесаные. Девушка быстро вцепилась в меня яростным ненавидящим взглядом. Сжала руки в кулаки. Рената тяжело с шумным свистом дышала, не отрывая от меня взгляда.

Я приоткрыл рот, округлил глаза, внутренне содрогаясь от ужаса. Боялся хоть что-либо сказать! Любое слово могло спровоцировать её в подобном состоянии! Рената резко хлопает входной дверью. От вибрации стены задрожали, а моё тело инстинктивно тряхнулось. Девушка вдруг кинулась к шкафу – она в отличие от Алмы не разводит пустую деятельность. Она нервно раскрывает дверцы, чуть ли не просовывает голову в открывшиеся полки. Не найдя ничего, она со психом захлопывает дверцы обратно. Я напрягся, собрал последние силы и отрываясь левой ногой, поднялся, сгибая правую ногу в колене. Вжимаюсь в угол, сгорбившись.

– Нашлаа-а-а! – разражается Рената победоносным возгласом, стремительно вытягивая руку вверх, держа в подрагивающем кулаке…

– Нет! Не надо! – взмолился я, в ужасе глядя на стянутый веревкой хлыст.

Господи! Да что же это такое? Да почему… За что???

Я весь стушевался, начинаю отпрыгивать куда-то вбок, будто бы это могло спасти меня. Как позволяло расстояние я вытягиваю руки вперед, мотаю головой.

Рената распутывает хлыст и тотчас прорезает им воздух со свистом. Плеть шлепается о деревянный пол. Я цепляюсь глазами за стальной острый наконечник.

– Прошу тебя! Успокойся! – выпаливаю я дрожащим голосом: – Чем я тебя обидел? Что я тебе сдел… – не успеваю договорить.

Рената замахивается и проходит мгновение, как кожаная плеть прогрызает моё плечо. Я сдавленно закричал, сквозь плотно сжатые губы. Выпучил глаза от невыносимой боли. Да избиения от отчимов для меня, как веселая прогулка! На моей коже тотчас образовывается внушительная продолговатая рана, из которой сочится кровь.

В отчаянии, ищу «пятый» угол! Пытаюсь избежать многочисленных ударов по своему телу, прыгая на левой ноге. но сейчас я уже не такой прыткий как раньше. Цепи противно звенят, натягиваются. Сковывают мои и без того топорные движения. Ступня разрывается от боли, тело терзает зловещая плеть и с каждым новым заходом, оставляет на мне свои кровавые борозды. Я закрываю голову руками, как только вижу, что Рената метит в голову.

– Хватит! Остановись! Ты же убиваешь меня! – взмолился я, крича во все горло.

Но Рената… На её лице расплывается зловещая садистская улыбка, глаза горят адским пламенем, без единого намека на сожаление.

Если ад существует – черти в нём выглядят именно так.

Я не могу сдержать громких воплей, что вырываются из моей глотки. Молю о пощаде, я повторяю одни и те же раз за разом! Но это безжалостное чудовище лишь продолжает изувечивать меня зверскими невыносимыми ударами. Я бессильно качусь по стене вниз, прикрывая голову. Сжался, сгорбился в позе зародыша, прислоняясь лбом к стене. Моя спина раскрыта…

Я ничего не понимаю… За что… Просто… За что?

Надрывно ору, изгибаюсь в неестественных позах, как только плеть соприкасается с кожей. Моя спина истерзана крестообразными глубокими отметинами, которые останутся у меня на всю жизнь. Кожа горит от ударов, чувствую, как по спине, плечам и груди стекает густая кровь. Чуть ли не реву от бессилия, зову на помощь… Кого угодно! Но… кто меня здесь услышит?

Окровавленный, лежу на боку, прислонившись лбом к коленям. Подстилка пропиталась кровью. Я лихорадочно дрожу, всхлипываю.

– Пожалуйста, это невыносимо… Я ничего не сделал! Я не виноват…

– Не виноват?! – громогласно взревела Рената и в очередной раз, замахнувшись, ударила меня хлыстом в висок. Острый наконечник воткнулся в кожу головы.

Я разразился истошным криком, тут же закрыв связанными руками место последнего удара. Кровь хлынула из раны, заливая пальцы с веревками.

– Все вы говорите, что не виноваты! Все вы говорите, что ничего не сделали! Ненавижу! Ненавижу тебя! Ненавижу всех вас! Чтоб вы все попередохли, мрази! Чтоб вы никогда не рождались, ублюдки! – каждое её разъяренное, наполненное жгучей ненавистью слово, вгрызалось в меня так же сильно и глубоко, как и удары плети по моему телу.

Рената вдруг перестает хлестать меня, она отбрасывает плеть куда-то в сторону от себя, а сама чуть склонившись, упирается ладонями о свои колени. Её голова опущена вниз. Наше шумное дыхание смешивается – одно громче другого. Только я почти свищу, а Рената задыхается.

Я осторожно опускаю трясущиеся руки вниз. По виску течет теплая струйка крови, заливая глаза. Щурюсь. Оставляю открытым только одно веко. Это не передать мыслями, словами, насколько мне нестерпимо больно. Всё, что я хочу – забраться под стол и никогда оттуда не вылезать… Хочу вновь прижаться к бабушке, обвить её шею руками и разрыдаться от происходящего ужаса. Едва готов потерять сознание, но я не хочу засыпать… Я должен оставаться в сознании! Если сомкну глаза, то уже никогда их не открою.

– П-поговори со мной… – тихо шепчу я.

Рената быстро поднимает на меня взгляд. Её брови дрожат у переносицы, губы искажаются в подступающем плаче. Я вижу, как из уголков её глаз текут слезы.

– Такая мразь как ты не поймет! – произносит она, но я отчетливо слышу в её голосе желание вывалить мне свои мысли подчистую.

Рената падает на пол рядом со мной и хватается за голову. До моих ушей доносится её тихий плач. Собираю остатки своих сил, и шатаясь, приподнимаюсь. Шиплю от боли…но она не имеет никакого значения.

Потому что я сердобольный идиот. Жестокий равнодушный человек никогда не станет проливать слёзы, истязая другого.

– Тебя кто-то обидел, да? – осторожно, с выдохом произношу я.

Рената поднимает на меня озлобленный мрачный взгляд. Буравит им.

– «Обидел»?! – язвительно передразнивает она, сжимая руки в кулаки: – Пошел ты, ублюдок! Сейчас я отдышусь, и я снова начну тебя колотить! Только так ты поймешь… Никакие слова это не изменят, ты понял меня?! – она выпучила глаза и резко поддалась вперед.

– Т..ты… – я не успеваю продолжить. Разражаюсь надрывным кашлем, жадно глотая воздух. От кашля раны на теле заныли пуще прежнего и кровь сочится обильнее.

– Чтоб ты задохнулся! – ненавистно процедила Рената, глядя на меня.

Обидно… До чего же обидно звучат эти слова, сказанные в порыве слепой ярости.

– Теперь ты не такой сосочный! – удовлетворенно протягивает Рената, глядя, как я корчусь от боли: – Я видела по фоткам – ты себя любишь. Ебало своё смазливое то так, то сяк. Теперь не перед кем красоваться… Бесишь меня! Кем ты себя возомнил? Альфачом, небось? – Рената вдруг хохочет, держась за бока, а затем произносит со жгучей ненавистью: – Скольких дев ты на вписках поил, чтобы потыкать хуем?

– Ни одной, – глухо отзываюсь я.

– А-а-а, – протягивает Рената, искривив губы в ядовитой усмешке: – Считаешь себя «нитакусиком», да? Будешь соответствовать своей фамилии? Ангелочек хренов! – сказала Рената, выплюнув эти слова.

– Ты меня не знаешь, но уже судишь обо мне… – слабо хриплю я.

– А чего о тебе узнавать? Итак все ясно – самовлюблённый индюк! – Рената вскидывает головой назад и хохочет: – Ну, как, гандон, понравился отпуск?

В горле ком застрял. Готов раскричаться от кошмарной безвыходной ситуации, в которой нахожусь.

– Ты с самого начала планировала это? – шмыгнув носом, спросил я: – Все, о чем мы с тобой разговаривали – пыль в глаза?

– Ты сам виноват! – поддавшись вперед, кричит девушка мне прямо в лицо.

Я отшатнулся от неё в ужасе назад, чуть ли не упав на спину.

– Да в чём моя вина?!

– Хуемразью родился!!! – рявкнула она со злостью и тотчас отвешивает мне хлесткую пощечину.

Голова мотнулась в сторону, несколько капель крови пролетели перед моими глазами. Тотчас приложил ладонь к месту удара.

– Я человек… и мне больно, Рената, мне ужасно больно и страшно… – не сдержав всхлип, произнес я: – Я задыхаюсь каждую ночь… Я стал калекой. Мои руки уже онемели от оков… и ты еще вот это… – Осматриваю своё израненное кровавое тело. Стиснул зубы, зажмурился и вскинул головой вверх, сдерживая поступающие слёзы: – Если с тобой кто-то ужасно обошелся, зачем же ты заставляешь другого человека страдать? Зачем продолжаешь эту цепь насилия и жестокости? Чтобы я прочувствовал то же, что и ты? Но ведь появится ещё один травмированный человек! – воскликнул я с надрывом.

Она нахмурилась, пробежала глазами по моему исхлестанному телу, и вдруг резко отвернулась, сложив руки на груди.

– Ты и на долю не прочувствуешь то же, что и я! – произносит она гораздо тише. Я отчетливо слышу нотки печали в её подрагивающем голосе: – Тебя надо пустить по кругу для начала!

Так и знал… Что же еще могло быть? Я медленно закрываю глаза и делаю глубокий вдох. Не знаю, каким образом я еще не отрубился от ран, от невыносимой боли в ноге. Наверное, я начинаю привыкать к пыткам…

Я пробегаюсь взглядом по плачущей Ренате. Моё сердце с каждым её судорожным всхлипом сжимается сильнее. Колит. Невыносимо раздирает, как и раны, что она нанесла мне в порыве ярости.

– Я знаю, зачем ты приехал! – потирая глаза кряхтит Рената: – Ты поржать приехал надо мной. Хотел изнасиловать, а потом похвастаться своим дружкам!

Я отрицательно мотаю головой. Да как она вообще могла додуматься до такого? Она сама себе придумала жесть, сама поверила в неё! Да, это хуже всего, что она действительно верит в то, что говорит!

– Рената, я хотел просто встретиться с тобой и ничего больше, – отвечаю я.

– Да что ты говоришь? – воскликнула она, хлопнув себя по колену: – Что же я? По параметрам не подхожу, да? – она провела ладонями по воздуху, очерчивая свою полную фигуру: – Ты ведь у нас такой невъебенно смазливый красавчик, что не смог снизойти с небес до обычной девы земной да? Ну и кем ты меня считаешь, а? Жирной мразью? Ну же, отвечай! – она вдруг замахнулась, замерев с кулаком в воздухе: – Я видела, как ты на меня посмотрел, когда приехал! Я видела, какую рожу ты скрючил, когда мы ехали! Я всё вижу!

Я инстинктивно дрогнул, переводя быстрый взгляд с её кулака на её заплаканное лицо.

Рената двести раз все переиначит! Карикатурная в своем гневе, зацикленная на себе, на своем горе, в плену у собственных страданий! Господи, да если я сейчас ей начну доказывать обратное, она воспримет мои слова штыки. к чему эти выдумки? Зачем, вот просто зачем? Сколько же эмоций сейчас во мне бушует – гнев, обида, неприязнь и сочувствие! Как вообще можно что-либо доказать такому обиженному травмированному человеку?

– Рената, тебе помощь нужна. – говорю я как можно спокойнее.

– Под помощью ты подразумеваешь свой член?! – процедила она.

Я издал гортанный вой, сквозь плотно сжатые губы и взмолился в очередной раз за день.

– Рената, я понятия не имею с какими монстрами и ублюдками тебе довелось столкнуться, но не все мужчины – поголовные насильники, которые только спят и видят, как воспользоваться беззащитной девушкой, понимаешь меня!? – Я заглядываю ей в глаза, пытаясь на каком-то новом уровне, не знаю, вдолбить эту очевидную мысль в её голову!

Рената недоверчиво щурится на меня.

– Все вы такие… – обиженно бурчит она, насупившись.

Да еб твою мать – непробиваемая! Разумеется, она ведь травмирована – ей требуется квалифицированная помощь, а я не психотерапевт! Всё, что я могу – это хотя бы достучаться до её человечности. Слова могут помочь! Словами и диалогом можно разрешить недопонимание! Черт подери, можно остановить войны! Сколько бы не нужных смертей мы могли бы избежать, если бы с самого начала разногласий наши правители сели за стол переговоров, а не когда число погибших исчислялось тысячами с обеих сторон!

– Ты задумывалась над тем, что делаешь сейчас? Только вдумайся в эту мысль: ты и Алма похитили человека, посадили его на цепь, заманили в капкан, подвергаете многочисленным пыткам человека! Человека, Рената! – я специально повысил голос, но горло защекотало, и я вновь разразился мокрым кашлем.

Рената лишь молчала и буравила меня злобным обиженным взглядом.

– Ты станешь примером для других! – вдруг произносит она, вставая.

Я округлил глаз, забывая, как дышать.

– Каким примером? – в ужасе выдыхаю я, вжимаясь в угол.

Рената заходится истерическим смехом и вновь отходит к шкафам.

Нет! Нет! Нет! Только не это! Только не очередная пытка!

– Может ты и не виноват… – глухо отзывается Рената, копошась в ящиках: – Знаешь, мне даже доставляет тот факт, что ты весь из себя такой белый и пушистый – так пускай твои мучения и страдания станут уроком для насильников! Из-за их действий, пострадал «нитакусик»! – Рената поворачивается в мою сторону на одних пятках. На её лице вновь зияет широкая ухмылка, а в руках я замечаю у неё нечто продолговатое, отдаленно напоминающее полицейскую дубинку.

Я уже не могу сдержаться от подступающей истерики и истошно заорал, катаясь сбоку на бок по подстилке.

– Это ничего не решит, понимаешь? – завыл я, закрывая лицо руками: – Это даст обратный эффект – девушек начнут бояться… их начнут сторониться из-за твоих действий! Ты только приумножишь процент насилия и недоверия!

– И разве это не прекрасно? – произносит она, торжественно ухмыляясь. Она театрально развела руки в сторону: – Мы, девушки, также, как и вы можем быть безжалостны!

– Да почему ты равняешься именно на самые гнусные человеческие пороки?! – заорал я, резко поддавшись вперед. Я стоял на коленях, со связанными у груди руками. Застыл в этой унизительной «извиняющейся» позе. Тело пульсирует от боли, мой мозг закипает от безнадежного диалога. Я словно пробиваю бетонную стену своей головой, но каждый раз натыкаюсь на очередной слой – один толще предыдущего.

Рената застыла, скривив губы. Перебирала из одной руки в другую треклятую дубинку.

– Рената, послушай меня! – тихо, чуть ли не скуля, произношу я: – Отпусти меня, я клянусь, что помогу тебе, чем смогу! Я не буду писать заявление на тебя – мы ведь можем всё решить по-человечески! Я не могу обещать, что для тебя не будет никаких последствий, но ты должна – нет обязана обуздать свою ненависть…

Мои глаза зажглись слабым огоньком надежды, когда я увидел, как Рената начала опускать руки с дубинкой. Ещё чуть-чуть, совсем толику – и она отбросит её! Она сделает это! Она сможет поступить правильно!

– Я же вижу… ты не хочешь делать мне больно, верно? – я выдавливаю из себя нервную глуповатую улыбку, но изнутри… меня сотрясает лихорадочная дрожь. Как же я боюсь, что она вновь замахнется! Едва могу удерживаться свое тело в полусогнутом положении. Меня терзает постоянная пульсирующая боль, но я терплю и продолжаю совершенно искренне: – Ты ведь добрая… ты сострадательная. с тобой поступили ужасно, бесчеловечно, но ты запуталась в своих суждениях… Я обещаю тебе, что, если только ты захочешь, я буду рядом с тобой, чтобы помочь тебе справиться со своими страхами…Мы можем подать отличный пример остальным, понимаешь?

Я чуть вытягиваюсь вперед, глядя в её испуганные мокрые глаза. Надеюсь, что мои слова, смогут вызволить те светлые черты, которые, я надеюсь, присутствуют в ней. Она запугана не меньше, чем я, иначе она бы не плакала и не металась в своих суждениях. Её тело сотрясается от дрожи. Насколько позволяли цепи, я вытягиваю руки. Ошейник впивается в кожу, оттягивая шею вперед.

– Вместо того, чтобы калечить и избивать, ты можешь спасти!

Я видел невооруженным взглядом, как она ведет спор сама с собой. Хватается за голову, все еще сжимая в руке дубинку. Ходит взад-вперед по комнате и тихо плачет. Может ли быть такое, что подобные мысли ей могла вбить Алма? Может ли быть, что Рената только выполняет поручения? Может она конкретно боится её?

– Алма… ты её боишься? Она подбила тебя на это? – произношу я.

Рената вдруг останавливается, и сквозь пальцы глядит на меня остервенелым взглядом.

Нет-нет-нет-нет! Зачем я это сказал?! Зачем?

– Сукин сын! Скотина! Ты ссышь мне в уши! – взревела Рената и замахнувшись наотмашь ударила меня по виску.

Я глухо охнул и тотчас упал на подстилку. Перед глазами все поплыло. Моё тело содрогнулось, и я замычал от боли.

– Н..нет… я не лгал… Я не лгал… – захрипел я из последних сил.

– Как я могу её бояться?! – слышу я истерический крик: – Она заботилась обо мне, приютила меня! Моя родная мать не верила мне, когда я сказала, что надо мной надругались! а Алма… она единственная, кто поверил мне! и ты, скотина… Да как ты вообще смеешь такое говорить, ублюдок?!

Вдруг Рената несколько раз ударяет меня ботинком по животу. Я раскрыл рот в немом крике, согнулся от тупой бесконечной боли. Внутренние органы казалось лопнули от напряжения. Еле-еле переворачиваюсь на живот, уходя от тяжелых ударов. Закрываю голову. Тихо заскулил.

Что же я наделал? Я же был так близок!

– А знаешь, что самое приятное во всем этом? – продолжает Рената, похлопывая в ладони черную дубинку: – Мне найдутся сочувствующие! Я наконец-то стану жертвой, которой заслуживаю быть!

А ведь она права – определенно найдутся. Мы живем в такое невероятное время, где жертвы превращаются в линчевателей, жаждущих славы от собственных страданий.

Только есть одна проблема…

– Ты… ищешь не сочувствия… – хриплю я, из последних сил отползая, упершись подбородком в пол:– Ты ищешь оправдания…

– Заткнись! Заткнись! Заткнись! – слышу я истерический срывающийся голос.

Моё тело сотрясают тяжелые удары… Ребра, спина, голова… Но я не сдаюсь – я еще жив.

Сочувствовать можно всем живущим на планете, жалеть можно обо всём, но есть вещи, которые нельзя оправдывать, под видом слезливой истории.

Рената, если тебе от этого легче – я тебе сочувствую. Мне жаль, что тебе пришлось пережить ужас и унижение. Мне жаль, что я не смог тебе помочь. Мне жаль, что больше тебе не смогу помочь. Мне жаль, что не могу найти для тебя оправдания.

Дрожу. Взгляд прикован к орудию пыток в руках Ренаты. Я только сейчас смог в полной мере рассмотреть, что именно она держит в руках. Это не дубинка. Это электрошокер.

– Ты сказал мне нужна помощь, но я именно так закрываю свои гештальты!

Вот как…

Разряд!

Я раскрываю губы, из которых вырывается сдавленное кряхтение. у меня нет сил и дыхания орать, но как же… как же хочется. Я чувствую, как мое тело содрогается в конвульсиях. Мышцы натягиваются как нити, и одна за одной разрываются.

Перерыв.

Не могу двинуться. Тело онемело. Я не чувствую ни рук ни ног. Те, движения что делал на автомате больше мне не доступны. Не могу и пальцем пошевельнуть.

Разряд!

Крик, от которого закладывает уши.

Перерыв.

Несколько секунд отдышаться. Из моих губ течет что-то мокрое? Это кровь?

Разряд!

Горю изнутри. Сердце похоже перестает биться, или мне только кажется…?

Кровавый туман перед глазами расстилается передо мной. Я уже вижу их лица… О, это Вика смеется? Она так редко-так редко смеется!

Перерыв.

«Нет, это не Вика».

Судорожно вталкиваю в глотку короткие вздохи. Застыл. Тело меня не слушается. Я вялым, слабо понимающим взглядом стараюсь разглядеть хоть что-нибудь. Вижу расплывшиеся очертания лица – она склонилась надо мной, сквозь пелену тумана, я замечаю садистскую ухмылку.

«Чудовище!»

– … Проси прощения! – слышу я отдаленный приказ. Странно, как будто под водой нахожусь.

«Да. Я виноват».

Меня хватают за волосы и оттягивают вверх. Достиг пика, когда боль застилает прочие чувства. Она теперь со мной останется на всю жизнь, идя рука об руку.

На моё лицо обрушиваются многочисленные удары тяжелой дубинки. Голова, как тряпичная, мотается из стороны в сторону, кровь смешанная со слюной брызжет из моего рта.

«Неужто не суждено мне увидеть рассветного неба? Нежных лучей закатного солнца над бескрайними высотками моего города?

А я ведь столько всего хочу сделать! Мне надо доучиться – остался всего годик! Один год – и я бы наконец бросил подработку, устроился бы в какую-нибудь крутейшую фирму айтишником… Деньгами бы обзавелся! Я бы мог открыть Вике лучшее будущее. Будущее и настоящее, которое мое солнышко заслуживает! Она ведь такая смышленая и талантливая девочка! Мы бы справились вместе… Может и Элина приняла бы меня за равного себе! Я смог бы предстать перед ней самодостаточным мужчиной, а не мальчиком, что «так и не смог оторваться от юродивой мамочки», которым она меня воспринимала!

Я хочу увидеть свадьбу Нюты и Егора – подумать только вы ведь вместе шесть лет со школьной скамьи! Я вживую видел, как вы старательно и тернисто выстраивали свою любовь, от которой захватывало дух. Егор мне уже показывал кольцо, которое купил Ане… Из красного золота с ручной резьбой, а в центре кажется был яркий сверкающий алмаз. Такой же ослепительный в свете солнца и изящный, как и сама Нюта. Егор, как же чертовски тебе повезло с будущей женой!

Я помню, как ты мне говорил несвойственным тебе серьезным тоном: «Раз у меня нет родичей – поведешь меня ты под венец хули!» – и хлопнул меня по плечу. Знал ли ты, сколь важными для меня звучат твои слова? Естественно знал, иначе бы не говорил так.

Но если я исчезну, место останется пустым на твоей стороне? Но ведь ты больше не одинок – Аня будет шагать рядом с тобой всю жизнь, я уверен в этом.

Я тоже так хочу, но где я свернул не туда? в каком отрезке своей жизни я ошибся? Я поступал где-то не верно, ошибался, спотыкался на ровном месте, но я пытался быть человечным… Неужели его во мне недостаточно, и я должен кричать, корчиться и страдать, ибо только так я могу искупить свои грехи?»

Кажется сижу на коленях, шатаюсь из стороны в сторону. Мою голову за волосы придерживают, заставляя поднять мутный взгляд куда-то вверх. На какую-то черную продолговатую коробку в жестких руках… или это не коробка? Что это? Коробки бывают со вспышками?

–… си прощения…

«Простите, что хочу жить».

5 Путь жертв

Дневник наблюдений

03.03.2020

Завершила отгруз в Симферополе. Возвращалась домой далеко за полночь. Погода изменилась – холодно, дождь со снегом моросил. Гололед. в такую погоду вести седельный тягач проблематично. Крымский мост проехала, дальше извилистая дорога. До Туапсе еще надо умудриться доехать в целости и не опрокинуться.

Ехала медленно. На заднем сидении у меня как обычно пристроился Итч. Он тихо спал, только изредка хвостом вилял и скулил. Компания не была в восторге, что я беру с собой боевого гигантского пса в свои тридцатидневные командировки. к слову, алабай порода, которая блещет своими размерами и мускулатурой, но с Итчем редкий случай. Его размеры впечатляли, когда он, будучи щенком, достигал метра и весил почти девяносто килограмм. Но если сейчас он обопрется на меня, то достигнет двух метров, а вес сто двадцать пять килограмм. Повезло, но не с характером. Тяжело его дрессировать – на редкость игривый и ласковый. До сих пор пытаюсь выбить из его пёсьей головы сентиментальную чушь, но хотя бы к незнакомцам начал проявлять агрессию, а то постоянно хвостом вилял. Он – охранная охотничья порода. От него требуется только чёткая готовность действовать по команде.

Все еще помню, как устроила цирковое представление при устройстве на работу, дескать собака для моей же безопасности. Я же, мол, женщина, мало ли что со мной может случиться!? а Итч мой защитник.

Удобно при любом случае парировать половой принадлежностью. Можно слезу иногда пустить для пущего эффекта, но тут мне конкретно надо постараться, чтобы выдавить их. Впрочем, я не солгала начальнику.

Я привыкла, что на меня глазеют, как мужичьё, так и бабьё. Таращатся, видя, как я из фуры вылезаю. Самцы так и вовсе с неловкими заигрываниями норовят познакомиться. Правда присутствие Итча их нервирует, и незадачливые любовники быстро ретируются.

Бабьё в ауле часто за моей спиной шушукаются, что лицо у меня пренеприятное, да в мои тридцать восемь пора бы уже детей нянчить, а «не бегать по лесу с ружьем наперевес с нашими мужиками».

Я жене Давыденко как-то отплатила за подобный гонор. Испекла пирог с «сюрпризом». Отнесла им на чай. Съели за милую душу, даже детёнышу её понравилось. Ирка Давыденко всё спрашивала, что это за мясо такое вкусное, и почём брала? Или «снова загубила несчастного кабанёнка»? На её кривое ухмыляющееся лицо я ответила: «Ир, если оглянешься вокруг – поймешь». Но она не поняла. Главное мне всё предельно ясно, оттого и вновь прочувствовала приятное покалывание в сердце.

Неважно.

Остановилась в Джигинке на АЗС. Глаза слипались. Кофе, думала, куплю себе да кости разомну. Заодно Итча выгуляю – он вообще ненавидит долго сидеть без движения.

Стою. Курю. Пью горький кофе. Рядом со мной сидел Итч. Набегался по окрестностям. Дождь сменился снегом. Тут почувствовала, что кто-то подошел ко мне сбоку. Оглянулась, а это бабьё. Вся трясется от холода, в тоненьком зачуханном пальтишке. Пояс едва удерживает пузо. Вот-вот и треснул бы вместе с пуговицами. Я грешным делом подумала, что бабьё обрюхаченная, а она просто оказалась жирная. Подавила желание сморщиться – от девки разило въедливым многонедельным потом. Лицо у неё опухшее, розовое. Волосенки короткие, торчали в разные стороны, темно-зеленого цвета, как будто флакон зеленки на себя опрокинула. Возраст неопределенный совсем: то ли шестнадцать, то ли тридцать. (Позднее, я узнала, что ей восемнадцать).

Бабьё стоит передо мной, в дурацкой вязаной шапке наперекосяк, и шмыгает носом.

– Вы ведь водительница фуры? – спрашивает она меня, указывая на тягач.

Первый раз слышу, чтобы меня так называли.

– Дальнобойщик. Чего хочешь?

– Дальнобойщица?! Правда?! – чуть ли не взвизгнула она.

Я не поняла причин подобной реакции. Стою жду, пока телячьи нежности пройдут. Хотя я итак знаю, что ей надо. Подвезти. Платить ей, судя по виду, нечем. Конечно, есть, но я не беру плату телом.

– А вы куда едете? – не унимается она: – Это ваша собака? Такая красивая! а что за порода? На медвежонка похож!

– В Туапсе. Моя. Туркменский алабай. Да, похож.

Девка вылупилась на меня, как баран на новые ворота. Глаза бегающие. Думает, что дальше спросить, и как ещё больше сделать диалог неуклюжим и утомляющим.

– М..можете подвести?

– Куда?

Губы задрожали у неё. Она морду виновато вниз опустила и поникла, как ребенок, у которого планшет забрали. Напустила на себя выражение мировой скорби, и отвечает жалобно и тихо, дрожа всем голосом: «Куда-нибудь… мне не важно».

Вот тут-то она меня заинтересовала. Мысли сразу стали течь в голове, образуя изворотливый замысел, который перерос в давно забытое желание.

Осматриваю её внимательнее: выше меня на полголовы. Потасканная одежка, давно не стиранная, выцветшая. Похоже одевалась впопыхах побыстрее и напялила, что вывалилось из шкафа. Убегала от кого-то? На джинсах в области коленей заметила внушительные шмотки бурой грязи. За спиной тощий рюкзак, по всей видимости, со скудными пожитками. в одной руке сжимает телефон, нервно поглядывает в экран постоянно. Одна, но с телефоном. Путешествует? Захотелось на открытый мир поглазеть?

Что ж…

– Садись. Зовут как?

Алабай утыкается носом в ладонь, требуя внимания. Язык свесил, но намордник мешает. Одернула руку – глупая псина, никак не угомонится.

– Рената, а вас? – девка улыбается во все тридцать два, а потом вижу тянет руку к Итчу. Ладонь нависла над головой.

Дура.

Пёс разразился громким лаем, поднявшись на лапы. Его черная, окропленная снегом, шерсть вздыбилась. Глаза засверкали поистине животной яростью. Итч, всегда бы тебе быть в подобном состоянии. Застрелить бы его, да только если куплю другого – тоже придется обучать и тратить время. Главное в охоте он меня не подводит. Ладно. Неважно. Девка резко дернула руку и отпрыгнула от нас, испугано взвизгнув.

– Итч, сидеть! – скомандовала я. Пёс послушно выполнил команду, усевшись обратно. Понурил голову, заскулил, но продолжал внимательно следить за действиями незадачливой девки. Перевожу взгляд на перепуганное бабье: – Спрашивай разрешения сначала – потом лезь. Иначе он разорвет в клочья.

– Да уж, хороший у вас защитник! – нервно хихикнула она, отряхиваясь.

– В фуру садись. Алмой меня звать. Не боись – больше Итч не огрызнется.

До тех пор, пока я не прикажу.

* * *

Перед тем, как перейти непосредственно к девке, хочу высказаться. Я ни с кем не могу поделиться пережитым – только с собой. Мое воспоминание сейчас так живо перед глазами, что я непременно хочу еще раз написать о нём.

Медведь. Мой дорогой Медведь. Как хорошо у нас с ним все начиналось – и как очевидно закончилось. До того, как он стал питомцем в моем подвале, какое-то время между нами вспыхнуло подобие взаимоотношений. Мужичьё, чей неудачный брак так скоро распался, уверовал, что нашел именно в моих объятиях нужный ему покой и понимание, но не он был хозяином положения. Ему стоило бы изначально знать своё место, прежде чем переступить порог моего обиталища.

Горячий, импульсивный, резкий в выражениях, самоуверенный. Высокий, крупный и пузатый, любитель приложиться к бутылке, но умел себя контролировать – руки не распускал. в подробностях рассказывал мне об «ужасах» Афгана. Медведь гордо бил себя в грудь, называя «героем» войны себя. Сыта по горло я этими рассказами. Моего брата в катафалке привезли. Мать с Отцом так и не затыкали свои рты, оплакивая своего сынка. Весь аул тогда собрался такого «героя» провожать. Умер и умер. Какая разница? Все равно бы помер или так, или сяк.

Впрочем, судьба моего братца и Медведя почти идентичны: первого по частям моджахеды разделали, а второго загрызли волки, разорвав на куски. Это неважно, кто как окочурился.

В общем, решила проверить этого «героя». Мужской героизм в принципе иссякает, когда дело касается доказательств оного. Всего-то стоило поманить в койку да раздвинуть ноги, потом напоить – и вот, доверчивый «герой» сидит, скованный в цепях, в подвале.

Мне сразу стало ясно, что все его комплименты мне – это так, фальшь. Как очнулся – начал кидаться, угрожать, орать. Открыл свой внутренний облик, что так отчаянно пытался спрятать за неловкими ухаживаниями.

Я морила его долго, наблюдала. Главное, когда держишь самца на повадке – никогда не подходить близко к нему и ни при каких обстоятельствах не отвязывать. Даже самый хиленький способен вырубить с одного удара.

После недели заключения и пыткой голодом, он стал уже молить отпустить его. Просил прощения. Так и не поняла, за что. Разбрасывался обывательским: «Я ничего никому не скажу!». Наивный самец. Мои питомцы походу набрались подобных тривиальных фраз из ужастиков. Будь поумнее, вспомнили, что даже там подобная ересь вызывает лишь смех и недоумение.

Любимая часть – проверять их добродетельные черты на прочность. Он говорил мне: «Я никогда не подниму руку на женщину», но чего стоили его слова, когда он при каждом удобном случае норовил меня ударить или убить?

По началу меня как окатывало холодной водой, жар внутри усиливался. Я могла чувствовать наконец! Серость из однотипных дней развеивалась, принося в мир множество красок. Фантазия, ставшая реальностью – это воистину были лучшие шестнадцать дней… Пока со временем, Медведь не начал мне докучать своей очевидной реакцией. То кричал, то бранил, то кидался, то вновь молил. Надоел.

Снова серость. Уныние. Тоска. Оставался последний штрих. к каждой жертве я отношусь по-разному, но их последний путь всегда один и тот же.

Вновь усыпила Медведя, накормив ужином. Взвалила его грузное тело на Итча, и оставила самца в лесу просыпаться, а сама затаилась – это мои угодья. Я на своей территории. Ни один не выбрался ещё.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

«Всеволод из Ривии» – правильное имя персонажа Геральт из Ривии, но Игорь намерено искажает его имя, из-за актера Всеволода Кузнецова, который озвучивал Геральта в одноименной игре «Ведьмак».

Вернуться

2

Трай – на геймерском слэнге «раз».

Вернуться

3

Шобы – «чтобы». Слово написано с ошибкой намерено.

Вернуться