Ася Хаустова
Темный угол. Записки о горьком детстве

Об авторе

Меня зовут Ася, мне тридцать четыре года, и я не помню огромную часть из них. Помню какие-то обрывки из раннего детства, цветные кусочки; вот мне пять лет, семь, десять… Их совсем немного. Иногда какой-то звук или запах на мгновение возвращают мне мою память, но всплывшие воспоминания так же легко стираются. Воспоминания о годах раннего детства и юности все еще хранятся у меня в голове, но психика вытеснила их в глубины подсознания, чтобы защитить сознательную часть. Не знаю, к худу или к добру, не знаю, насколько страшные эти воспоминания. Могут ли они погрести теперешнюю меня под грузом травмирующих событий, или я справлюсь и проживу все то, что забыла? Относительно связные воспоминания у меня начинаются примерно с двадцатилетнего возраста, все, что было до этого – рассыпается отдельными осколками.

Сейчас я взрослая женщина, у меня счастливый брак, теплые отношения с мамой, хорошая и горячо любимая работа. Мы с мужем осознанно готовимся к тому, чтобы стать родителями. У меня есть самые замечательные подруги на свете, поддерживающее окружение, интересные хобби, две собаки и планы на свое будущее. Но всего этого могло вообще не быть. Я могла сорваться, с головой уйти в алкоголь, или попробовать наркотики, или просто глупо погибнуть… Вообще своей величайшей победой я считаю хорошую жизнь, и то, что я не лежу сейчас в могиле или где-то в ПНД под галоперидолом, привязанная к койке – это самая большая моя радость. Подспудно я все равно помню о том, как близко в некоторые моменты была ко мне эта перспектива. Но обошлось, проскочила – то ли благодаря счастливому случаю, то ли неистребимому оптимизму, то ли просто случайности.

Я научилась балансировать, жонглировать остатками воспоминаний, чтобы мне было, что о себе рассказать. Но многие годы и месяцы начисто вычеркнуты из моей памяти.

Так же, как вычеркнуты годы из памяти многих девочек, моих ровестниц, и девочек постарше и помладше, худеньких и пухлых, добрых, веселых и всегда печальных, честных и патологических врушек – самых разных девочек, которым в детстве досталось немало насилия и пренебрежения. Насилия самого разного – сексуализированного, физического, морального, насилия совершенно незаслуженного и бесконечно болезненного, потому что происходило оно в семье.

Их истории я тоже приведу в этой книге, потому что это очень важно – быть услышанной, пусть и спустя много лет. Их голоса звучат наравне с моим, превращаясь в страшный хор.

Введение

Эта книга – калейдоскоп. В ней нет сюжета и линейного повествования, но есть много разных невыдуманных историй о девочках. Истории тут и плохие, и трагичные, и капельку веселые – и все-все из жизни.

Тут нет необычных персонажей, но есть голоса глубоко раненных детей, выросших в лихие девяностые в самых разных семьях, городах и условиях.

К счастью, все эти истории давно позади, и девочки уже давно женщины, но все же наши голоса должны быть услышаны – и, возможно, эта книга когда-то поможет кому-то. Поможет не промолчать, не отвести глаза, не отмахнуться – а увидеть, услышать, поверить и помочь.

Благодарности

Я пишу эту книгу из боли и надежды, а еще из твердой уверенности, что нельзя молчать и, конечно, благодарности.

Я благодарю свою маму за то, что она нашла в себе беспримерную смелость однажды выбрать меня, поверить и безусловно встать на мою сторону. За то, что разорвала жуткую тягучесть неправильной жизни с неправильным человеком и смогла начать все заново в новом городе – и помогла начать новую жизнь мне. Я очень люблю и ценю тебя, мам. Ты, пожалуйста, не плачь и не расстраивайся сильно, если все-таки решишь прочитать книгу, ладно? Все уже в прошлом, и там ему и место.

Я благодарю своего мужа. Ты – лучшее, что случилось со мной, и мои лучшие годы – это годы, проведенные с тобой. Твое неиссякаемое тепло, каждодневная забота и нежность очень много значат для меня.

Крошечное отступление – став взрослой, я всегда категорически не хотела детей. Сколько себя помню, никогда не умилялась пяточкам и макушкам, брезгливо морщилась от воплей младенцев в самолёте и искренне считала, что дети, закатывающие истерики в магазинах, просто невоспитанные и ими надо заниматься.

Во мне не было ни капли сострадания или понимания, была одна сердитая и не очень осознаваемая обида и, наверное, зависть. Я ужасно завидовала в глубине души всем этим малышам, которые растут как будто бы в гораздо лучших условиях, чем росла я, и так же ужасно сердилась на родителей и судьбу – почему у меня было не так? Почему кому-то все и сразу, а мне ничего и постепенно? Почему я не заслуживала хорошего или хотя бы нормального отношения со стороны своей семьи?

Сейчас, спустя много лет терапии и счастливого брака с человеком, который наполнил меня любовью до краев так, что мысли о рождении общего ребёнка проросли как-то сами собой, я точно могу сказать – все происходит из любви. Или из ее недостатка в жизни, в детстве, которое выросший недолюбленный человек отчаянно ищет в других, таких же раненных людях, которые не могут найти любовь к самим себе, не то, чтобы делиться ею с другими.

Мой муж показал мне, что бывают теплые, стабильные, нежные отношения, когда ты с радостью идешь каждый вечер домой, когда ты знаешь, что с этим человеком можно быть любой – сильной, слабой, больной, неидеальной, подавленной или воодушевленной. Абсолютно любой, и это никак не повлияет на его ко мне отношение. Для меня это каждый раз открытие и огромная радость, если честно. Не нужно «пытаться соответствовать», «заслуживать», стараться быть «лучшей версией себя», ты и без этого достаточна. Тебя достаточно, такой, какая ты есть. И муж доносил эту мысль до меня медленно и терпеливо, день за днем и год за годом. Принимал, жалел, слушал шторма и истерики, поддерживал и учил любить. Мой дорогой, надеюсь, ты тоже счастлив со мной. Я люблю тебя.

Мы вместе уже почти восемь лет и за эти восемь лет меня ни разу не посещали мысли об изменах, хотя почти во всех предыдущих отношениях это было. Я стремилась закрыть недостачу тепла и внимания в абьюзивных отношениях и конечно, делала только хуже. У меня не было опыта адекватных семейных отношений, не было сил и ресурса на вдумчивый поиск подходящего партнера, было только отчаянное метание из стороны в сторону, обливаясь кровью от все новых и новых ран. Где угодно было лучше, чем в семье, потом где угодно, чем в отношениях, потом… Я была ранена так глубоко и так сильно, что ранила окружающих, старалась сделать больно близким, отталкивала подруг, потому что не имела понятия, КАК можно жить иначе. Жизнь была бесконечной беспросветной травмой, и неудачные абьюзивные отношения только все усугубляли.

А потом… Мне выпал счастливый билет. Совершенно случайно и неожиданно я обрела человека, который сделал меня, ну, мной. Нормальной, здоровой, спокойной женщиной с тёплыми глазами и верой в хорошее будущее. И одновременно я отрастила понимание того, какую большую пользу приносит терапия, отсутствие хронического стресса, и смогла начать глубокую работу над собой.

Для этого понадобилось много-много дней, и оно того точно стоило!

Я благодарю своих подруг, близких и далеких. Девочки, спасибо, что всегда были на моей стороне, спасибо, что никогда не осуждали, что всегда готовы подставить плечо и протянуть руку. Благодаря вам я знаю, что мир не такое уж мрачное место, что, несмотря на все ужасы и горе вокруг, в нем есть место смеху, объятиям, разговорам, котам и теплоте. Спасибо, что поверили мне, когда я решила рассказать что-то о прошлом, что поддержали и поверили в меня. Я очень вас люблю, мои дорогие.

Немного статистики, или реальные масштабы происходящего

«Нас тоже били, и ничего – нормальными выросли!»

Когда мы слышим в новостях какие-то отдельные жуткие истории о пострадавших от рук взрослых детях, мы качаем головами, воздеваем руки, ахаем и закатываем глаза – ну как же так можно, почему не уследили, почему никто ничего не замечал? Мы полыхаем праведным гневом и предаем насильников остракизму, но, если честно, хоть кто-то из этих разозленных людей в белых пальто хоть раз задумывался о настоящих масштабах происходящего? Не на экране телевизора, а буквально за стеной у соседей, в соседнем доме, дворе, в стране и в мире?

Немного статистики:

По данным доклада ООН за 2018 год, КАЖДЫЙ ВТОРОЙ ребенок в мире ежегодно подвергается насилию в той или иной форме.Три из четырех детей в возрасте от двух до четырех лет (это примерно триста миллионов детей) регулярно подвергаются физическому и/или психологическому насилию от рук своих родителей или опекунов.

Каждый четвертый ребенок до пяти лет живет с матерью, которая является жертвой сексуального насилия со стороны партнера. По статистике 2017 года, за год совершается порядка 40 150 убийств, жертвами которых являются дети в возрасте от рождения до 17 лет.

40 процентов взрослых подвергались физическому насилию в детстве. 16 процентов из них наказывали часто.

55 процентов случаев жестокого обращения с ребенком – это применение разного вида физического насилия: от избиения до убийства.

В России ежегодно насилию в семье подвергаются два миллиона детей в возрасте до 14 лет. Это около 60 процентов всех детей в стране. Две трети из них – дошкольники.

В бедных семьях уровень насилия составляет более 60 процентов.

70 процентов осужденных за жестокое обращение с детьми: истязания, избиения или убийство – это отцы, отчимы, дедушки, дяди, братья и сожители матерей. Это семь из десяти мужчин, страшное большинство.

77 процентов детей, пострадавших от насилия, стали жертвами своих родителей. 11 процентов пострадали от родственников и только 10 процентов – от посторонних людей.

Представляете масштаб? И это статистика за последние десять лет, что уж там было в 90-е, я даже боюсь представить.

Лично для меня эти сухие цифры имеют вполне человеческое лицо. Из пяти моих близких подруг трое подвергались насилию в семье, все – физическому и сексуализированному, из всего круга общения об этом в разговорах упоминали практически все. Кто-то чаще, кто-то реже, но с этим сталкивалась почти каждая моя знакомая.

В этой книге также приведены истории моих близких подруг. Я не искала никого специально, не спрашивала на форумах или в соцсетях. Я взяла телефон в руки и написала тем девушкам, которых давно знаю и очень дорожу нашим знакомством. С кем-то мы учились в школе, с кем-то подружились в более взрослом возрасте. Обо всем, что они мне рассказали, мы упоминали в разговорах на прогулках, в переписках и в посиделках с кофе, иногда случайно, иногда нет. Мы говорим о насилии в детстве, об ужасах, слезах и горе.

К слову, я из города-миллионника, из относительно интеллигентной семьи, я выросла в хорошем районе и получила хорошее образование. Меня растили не маргиналы, а приличные с виду люди с карьерами и высшими образованиями. Как и моих подруг. Но то, что происходило в наших семьях, повторялось и наверняка повторяется и в самых обеспеченных семьях в больших городах, и в опустившихся маргинальных семействах в глухих деревнях. У насилия нет, к сожалению, единого образа.

И когда я говорю о насилии, я не имею в виду случайный шлепок или оплеуху, нет! Я говорю о систематических побоях разной степени тяжести, о многолетних изнасилованиях в стенах родного дома, на которое никто не обращал внимания, об игнорировании потребностей в еде, лечении, об отказе в защите от самых, казалось бы, важных людей в жизни ребенка – родителей. Именно о том насилии, увидев которое в очередной шокирующей новости в ленте, принято выпучивать глаза и говорить о нелюдях.

Мы все уже, конечно, взрослые, все работаем, платим налоги, ходим к стоматологу и выбираем купальники на маркет-плейсах; растим своих детей или категорически отказались от их рождения, не желая допускать даже призрачной возможности повторения сценариев своего детства – и мы до сих пор постоянно сталкиваемся с последствиями того, что с нами было. Это ПТСР (да-да, тот самый посттравматический синдром, который обычно приносят с собой вернувшиеся с фронта мужчины), букеты психических и физических заболеваний, некоторые из которых остаются с нами до конца жизни, депрессии, синдромы «выученной беспомощности» и прочее, прочее. Некоторые из нас фригидны и сознательно отказываются от отношений, некоторые пускаются во все тяжкие в попытках вытеснить страшные события…

Дети, пережившие ад в начале жизни, превращаются в надломленных взрослых, и этот ущерб никогда не получится возместить.

Разновидностей насилия над детьми бесконечное множество, но чаще всего выделяют несколько больших типов – физическое, психологическое и сексуализированное, а так же пренебрежение потребностями ребенка. Горько, когда на долю ребенка выпадает хоть одно, но гораздо чаще он подвергается насилию смешанному.

Физическое насилие как будто бы самое распространенное, самое простое – ну, орет твое чадо, так тресни его и дело с концом, еще уговаривать не хватало, смотри-ка! Это очень простой, очень привычный и оттого наиболее часто употребимый способ воспитания. Сюда относятся шлепки, тычки, удары, систематические избиения руками, ногами и подручными предметами, порка ремнем, пощечины, прижигания раскаленными предметами, истязания – да, на колени на гречку это тоже физическое истязание!

Мы не первое и, к сожалению, не последнее поколение, которое выросло в насилии и травмах, но мы – одни из первых взрослых, которым достало смелости признать это, осознать реальное положение вещей и начать долгий и трудный путь изменения паттернов воспитания. Мы совсем по-другому подходим к выращиванию своих детей, потому что признали – да, наши родители нас не любили, не хотели, истязали. Признали, не пытаясь найти оправдания или подвести какую-то базу. Да. Да, это было и да, с детьми так нельзя. Признав это, мы нащупали твёрдое дно под ногами и начали подъем.

Наказания

Меня наказывали довольно часто, иногда безотносительно поведения – я могла не делать ничего предосудительного, но просто попасться под горячую руку и через полчаса обнаружить себя излупленную и рыдающую до икоты в углу за креслом.

Чаще всего меня наказывал первый отчим – он приходил с работы раньше, чем мама, и к ее приходу я обычно успевала получить на орехи, порыдать, умыться и успокоится, так что уставшую маму встречала вполне приличная семья – муж и ребенок с уже сделанными уроками, что еще надо?

Пишу это и у меня холодеет спина – неужели не замечать, что с твоим ребенком что-то не так, настолько просто? Неужели мужчина в доме это такая весомая преференция, что ради нее можно годами закрывать глаза на очевидные вещи?..

Когда никого не было дома, школа закончилась, а родители еще не пришли с работы, у меня было мое золотое время. Никто не орал, не давил, мне не надо было стараться, можно было просто быть. И это было восхитительно. Тем сильнее был контраст с происходящим позже.

Когда я слышала звон ключей перед дверью, то начинала неудержимо плакать. Честное слово, это происходило само собой! Я прекрасно знала, что вот сейчас откроется дверь, войдет отчим, и много-много бесконечных часов будет продолжаться измывательство под соусом «делания уроков», всегда по одному и тому же сценарию. Уроки – слезы – наказание – еще больше слез – иди умывайся – все, можно выдохнуть.

Он никогда не повышал голос, всегда говорил негромко, но каким-то образом оказывалось, что я тупая и невыносимая, как можно не понимать таких элементарных вещей? Через много лет я узнала, что такое словесный абьюз и научилась от него защищаться, а тогда…

Я пыталась понять эти самые элементарные вещи, честно, конечно, пыталась, была даже отличницей по другим предметам, но эти бесконечные часы над учебниками по математике и тетрадками под аккомпанемент унижений, презрительных взглядов и закатывания глаз вгоняли меня в состояние полного отупения, буквы и цифры сливались в сплошную мешанину, в голове гудело и я начинала рыдать от отчаяния – да, я тупая, я ничего не понимаю, я закончу школу со справкой и отправлюсь на панель или, если повезет, даже стану дворником! Что угодно, только пусть это закончится!

Если я рыдала слишком долго/громко/у него было плохое настроение, то он, показательно вздыхая, шел в другую комнату за ремнем, а я при виде него скатывалась в настоящую истерику.

Уж не знаю, как это все терпели соседи, но я помню, как чуть не глохла от собственного крика, извиваясь у отчима на коленях. Лупил он меня поверх трусов, к счастью, хотя это, конечно, ни капельки не спасало от жгучей боли и от душного чувства страха где-то в животе, от предчувствия боли, когда он замахивался ремнем и я вся замирала, чтобы через мгновение завизжать с новой силой. Кажется, после одного такого наказания меня стошнило от истерики, и вроде бы он даже впечатлился и какое-то время меня не трогал.

На моем ученическом столе всегда стояла металлическая настольная лампа, еще советская, выкрашенная в тусклый зеленый цвет. Включалась она маленьким пластиковым рычажком. Помню, однажды вечером я сидела за столом, закинув замерзающие ноги на батарею, за окном сгущались зимние ранние сумерки и дома еще никого не было. Я сидела в темноте и тишине, положив голову на сложенные руки, и разглядывала голые ветви липы за окном. Потянувшись к лампе ,чтобы включить свет, я не убрала ноги с батареи – и получила страшный удар током! Видимо, старая лампа заземлилась через меня на батарею, не знаю. Помню сначала странное, ни на что не похожее онемение в руке, в спине, в ногах – а руку с лампы не убрать, она будто приклеилась! Паника поднялась мгновенно, я сложилась, прижимая руку к груди, рухнула на пол вместе со стулом и еще несколько минут лежала, беззвучно хватая ртом воздух. Единственная мысль крутилась в голове – я одна дома, слава богу, родители бы меня убили! Какое огромное облегчение!

Не представляю сейчас, что нужно делать с ребенком девяти лет, чтобы, попав в беду, он радовался, что некому ему помочь. Не звал, не просил этой самой помощи, а радовался, что его, лежачего и слабого, не добьют! А тогда это была моя объективная реальность. Конечно, я никому не рассказала, чтобы не нарваться на взбучку, конечно, я потом до последнего сидела в темноте или включала верхний свет, если читать из-за темноты становилось совсем уж невыносимо, но я старательно молчала, накрепко запомнив, что в любой ситуации виновата я и никто больше. А виноватых наказывают.

Абсолютно естественным результатом такой помощи с уроками стал полный ступор при виде цифр и уравнений. Школу я закончила с единственной тройкой – конечно, по математике, и то исключительно благодаря деньгам в конверте, которые я исправно носила учительнице в качестве «благодарности» за дополнительные занятия. Я до сих пор считаю на калькуляторе, сколько будет шесть плюс семь и работаю с психологом, чтобы справиться с ПТСР и синдромом выученной беспомощности.

А вот кричать, к сожалению, я разучилась лет в пятнадцать, когда в нашей семье появился второй отчим. До сих пор я не могу сознательно заставить себя закричать – горло сжимается до хрипа, ладони потеют, а в ушах звенит. Это называется «горловой блок» и с этим тоже, конечно, можно работать, но я все равно ужасно завидую людям, которые могут покричать от души – это такая большая отдушина!

М.: «Мама часто нас лупила, и иногда по-черному, следы оставались от выбивалки, например. Мы с сестрой всегда во дворе, говорили что это мы дрались и друг другу поставили.»

Ценность

Н.: «Причина моего появления в приёмной семье банальна и достаточнораспространена: у матери не получилось выносить и родить ребёнка, несмотря на множество попыток. Её сестра умерла в том же, 1995 году, перед тем как я появилась в этой семье.

Сестра моей приёмной матери умерла зимой, в начале года. Молодая, красивая женщина, которой было всего 32 года, не была замужем и не имела детей. Её болезнь началась в детстве, но во взрослом возрасте внезапно обострилась, и неправильное лечение привело к её преждевременной смерти после непродолжительного периода пребывания в больнице. Моя мать к тому моменту уже три года как была в разводе, и встречалась с мужчиной, который жил в другом городе. Бабушка уже вышла на пенсию, а дедушка заведовал кафедрой в местном университете. Эта семья выглядела внешне полностью благополучной, за исключением того, что мать и тётка не имели ни своей семьи, ни детей, и существовали на одной жилплощади с родителями, что не могло не порождать конфликт поколений.

Идея усыновить ребёнка появилась в тот период, когда вся семья переживала горе от смерти её сестры. Бабушка погрузилась в него с головой: плакала каждый день, окружила себя портретами умершей дочери, воевала с системой здравоохранения, и пыталась засадить за решетку лечащего врача (что ей так и не удалось), дедушка ушёл с головой в работу, а мама – в докторскую диссертацию. Видимо, это было попыткой заполнить пустоту внутри: они все переживали горе, но каждый по отдельности, и сложно было представить, чтобы они объединились, чтобы пережить его вместе. Знакомые устроили возможность найти ребенка, и мать поехала в другой угол региона, чтобы его забрать. Эту девочку звали Н., ей было 6 лет, на её глазах погибла её мать. Н. прожила в нашей семье какой-то короткий срок – то ли месяц, то ли два… Однажды, она вытащила из кармана какого-то плаща мелочь и пошла гулять с ней на улицу. Дедушка нашёл её в подземном переходе, где она с кем-то торговалась, что-то покупала. Н. отвезли обратно в детский дом, напоследок она сказала: «Ну хоть апельсинок поела…».

Бабушка категорически не хотела повторения истории: «Никого не привози, никого нам не надо, проживём как-нибудь сами…». Но мать это не остановило, и думаю, она подсознательно всё же не могла смириться с неудачей. Я как-то задавала ей вопрос, что заставило её выбрать именно меня. Она ответила, что глядя на меня, испытала что-то вроде дежавю: «У меня возникло ощущение, что мы с тобой уже где-то встречались». Говорят, люди подсознательно симпатизируют тем, кто им кого-то напоминает.

Первые мои воспоминания нового дома связаны с животными: у моей семьи была молодая собака породы боксёр и подобранный с помойки кот. Мне рассказывали, что увидев кота, я в испуге запрыгнула на диван с ногами. Бабушка никак не могла принять мысль, что меня мог напугать какой-то кот, и решила, что мое поведение было скорее демонстративным. Мне сложно что-то сказать об этом, но у неё сложилось впечатление, что мне свойственно отыгрывать какие-то ситуации и врать. Очевидно, что доверием ко мне у неё изначально не пахло. Насчёт моего доверия к вновь обретенной семье – вопрос сложный, как и у любого ребёнка из детского дома (причём выросшего там).

Я практически сразу начала демонстрировать свой характер, основными чертами которого были непризнание авторитетов и упрямство. Мне нужно было убедиться во всём самой, информации от взрослых я часто не доверяла, если была убеждена в обратном. В остальном, я была жизнерадостным ребенком, и на всех фотографиях, где мне очень мало лет – моё первое лето в приёмной семье, пляж, прогулки с собакой, мой первый день рождения с родителями (когда приехало много родственников, и мне купили большой красивый торт в виде чебурашки), первая зима с родителями (где я мчу на санках с горки, а собака бежит рядом со мной, и обеспокоенно лает, пытаясь меня оберегать) – везде я выгляжу счастливой и сияю на весь мир широкой белозубой улыбкой.»

Дача

Тяжёлая физическая работа всегда была неотъемлемой частью жизни, моей и подруг. Я родилась в 90-м году, Союз рухнул через год и к тому моменту, как я пошла в школу, в стране творился форменный беспредел и полное отсутствие буквально всего. Мама тогда только устроилась работать в государственное ведомство, зарплату регулярно задерживали или не платили вовсе, и бОльшую часть года мы питались чем пошлет бог и дача.

Дача была на острове посреди Волги, и чтобы на нее попасть, нужно было встать в шесть утра, пешком дойти до речного порта, отстоять час в очереди (никогда этого не понимала – зачем стоять больше часа на ногах, чтобы успеть занять сидячее место и просидеть следующие сорок минут,если можно поспать подольше и устать гораздо меньше?).

Сорок минут или час плыть на кораблике, потом подниматься под палящим летним солнцем в гору и идти по раскаленному песку еще с полчаса – и вот она, дача. В моем детстве участок был около десяти соток с маленьким летним домиком и отдельной кухней. Все эти десять соток надлежало обрабатывать, плотно засаживать овощами и фруктами, поливать и пропалывать, чтобы потом в конце сезона тащить урожай на себе, в рюкзаке и пластиковых вёдрах, обратно в город, и есть его – вялую морковку и глазастую сморщенную картошку – до самой весны. Да, наша семья получила огромное подспорье в плане продуктов, но…

Мы с бабушкой начинали ездить на дачу в апреле-мае и заканчивали перед сентябрем, чтобы не срывать учебный процесс. Мы уезжали во вторник рано утром и возвращались в воскресенье вечером. Понедельник можно было потратить на помыться, вымыть голову и постирать вещи, и – обратно. Всю теплую часть года я проводила в дачной ссылке, и это не были те ностальгические «каникулы в деревне», это был очередной виток безысходности. Из удобств на даче был совершенно жуткий деревянный туалет, в котором водились огромные пауки, которых я боялась с детства, и металлическая рама с бочкой сверху. Без шторок, без ничего. Вода в бочке нагревалась под вечер и была приятной температуры, но вот никакой защиты от посторонних глаз не предусматривалось. Хочешь мыться – вперёд, кому ты нужна на тебя смотреть. Душ стоял на пустом месте у забора, разграничивающий наш участок и соседский. Забор – крупная сетка-рабица, деревьев и кустов рядом нет. И я мылась, конечно, после целого дня на огороде, на глазах у всех соседей, лет так до тринадцати. Потом уже стало совсем невмоготу и купаться я бегала на Волгу, где окуналась прямо в одежде. Лёгкие футболки и шорты сохли прямо на мне, пока я бежала обратно, прекрасно зная, что сейчас опять будет крик и хворостина, но мыться прилюдно в душе было гораздо гаже.

Не знаю уж, что у бабушки были за заскоки, но сталкивалась я с таким довольно часто – она могла не давать мне надевать футболку со словами «пусть тело подышит» в мои двенадцать или гнала работать в огород в одних трусах вместо шорт. Но в футболке, да.

Семья

М.: «Мой старший брат домогался до меня несколько раз. Старшая сестра уже во взрослой жизни призналась, что "догадывалась о вашей «любви», но думала, что с твоей стороны это было добровольно (!)".

Сколько всего раз домогался, я не знаю, четко помню только два раза, когда я не смогла отбиться и он изнасиловал меня анально. Из всего того, что помню, самым болезненным был не сам факт насилия, а реакция мамы.Отбиваясь, я сломала металлический половник, и когда мама пришла с работы, я прямо заглядывала ей в глаза, ждала и "просила" взглядом поддержи. Но вместо этого она на меня наорала и отругала за сломанный половник. Мне было около семи лет на тот момент.

В более осознанном возрасте я начала сомневаться в произошедшем и чувствовала, как будто я это придумала. Психолог мне объяснила, что такое бывает, защита психики так работает.»

Подруга, договорив, пожимает плечами и отводит глаза. Я понимающе молчу – такие истории я слышу до содрогания часто, от самых разных девушек и женщин. И в разговорах рано или поздно мы касаемся старых ран нашего детства, и они всегда похожи, так похожи!

Мы сидим с бокалами холодного вина на крошечной кухне, на столе неровно нарезанный сыр на блюдечке и разломанные пополам абрикосы без косточек, за окном – удушающее летнее марево южного города. Говорим по очереди, но в этом нет никакого соревнования в духе «мне было хуже, чем тебе!». Мы просто делимся друг с другом своей болью, обидами и тяжелым грузом прошлого, который – вот удивительно! – становится чуточку легче и давит на плечи чуточку меньше, если о нем говорить.

Мы говорим о голоде, изнасилованиях, тяжелой физической работе до обмороков. О несправедливости, о трусости родных, не нашедших в себе храбрость признать, что они провалились как родители и взять на себя ответственность, чтобы помочь. О равнодушии, о заживших переломах и ранах – и о том, что прошлое, каким бы страшным оно не было, остается в прошлом. А над настоящим мы уже можем работать сами.

Книги

Моими лучшими друзьями с самого раннего детства были книги. Очень рано выучившись читать, года в четыре я читала уже довольно бегло, я хваталась за книжку в любой подходящей и не очень ситуации. Я обожала книги! Проваливалась в них с головой, убегая от безобразной реальности. Детская библиотека стала центром моего мира в начальной школе и оставалась им до самого конца школы, позднее уступив библиотеке университетской, а затем работе в книжном магазине.

Я портила зрение, читая по ночам с фонариком под одеялом и потом ужасно стеснялась уродливых очков с толстыми некрасивыми стеклами, но читать по ночам, разумеется, не переставала. Сначала я была всеядной и глотала все доступные книги без разбора, потом, благодаря папе и первому отчиму, открыла для себя мир фантастики и фентези, а чуть позже хорроров. До сих пор я очень трепетно отношусь к своей домашней библиотеке, которую собирала годами и возила за собой по разным городам. Лучший подарок – книга, и с этим я безусловно согласна. Из плюсов – у меня довольно широкий кругозор, я могу поддержать беседу на почти любую тему и с удовольствием смотрю в кино экранизации любимых произведений.

Из минусов – глубокий минус (ха!) по зрению и неистребимая привычка в любое время, когда у меня не занят чем-то мозг, немедленно проваливаться в собственные фантазии. Выдуманные миры или любимые персонажи книг или фильмов владеют моим сознанием почти ежечасно, и я практически не могу это контролировать. Когда я гуляю, делаю покупки или еду на работу – все время мозг бурлит, извергая фонтаны ярких образов.

Сначала я не придавала этому большого значения, но со временем стала замечать, что выдуманный мир интересует меня гораздо больше, чем реальная жизнь – серая, бестолковая и полная негатива. То ли дело мои фантазии!

Постепенно все становилось хуже. Я могла проводить часы, просто пялясь в стену и переживая при этом бури эмоций. Я чуть не упала с лестницы в момент задумчивости, потому что просто загляделась в стену и не посмотрела под ноги, прокручивая в голове очередные невероятные приключения своих персонажей.

В какой-то момент я забеспокоилась, начала искать информацию…

И почти сразу я услышала о термине «дейдриминг», или «навязчивые грезы».

«Навязчивые грёзы» (англ. maladaptive daydreaming) – психологическая концепция, впервые предложенная Эли Сомером для описания постоянной интенсивной мыслительной активности, в основном направленной на фантазирование и продумывание разнообразных сюжетов и миров. Постоянные грёзы заменяют человеку обычную жизнь и мешают нормальному межличностному и профессиональному функционированию индивидуума.

Ха! Так вот в чем дело! Я обрадовалась и немного успокоилась. Раз я такая не одна, то и переживать нечего.

Безудержное фантазирование на какой-то период усилилось, а потом пошло на спад, чтобы на многие взрослые годы зафиксироваться примерно на одном уровне. Я могу помечтать в транспорте или перед сном, но эти фантазии не отрывают меня от реальности, и я могу от них оторваться небольшим усилием воли, чтобы вернуться к своей обычной жизни. Примечательно, что все наладилось ровно в тот момент, когда из моей жизни исчез постоянный стресс. Исчезла буквально причина сбегать в мир грез!

Я не считаю, что книги и безудержное чтение в раннем возрасте виноваты в том, что мне так легко провалиться в выдуманный мир посреди бела дня. Скорее, они просто дали больше пищи и так развитому воображению, а привычка отрешаться от мира пришла ко мне как нормальная защитная реакция психики на нездоровую атмосферу в семье, стала моей безопасной тихой гаванью, пока над головой ревели шторма неуравновешенных родителей и агрессивного школьного окружения. И за это я всегда буду благодарна книгам, скрывающим бесконечные прекрасные миры среди страниц.

Балкон

Н.: «Возможно, первое время моя семья была увлечена моим появлением, возможно, что в первое время и я не проявляла себя так, чтобы не понравиться им и вызвать негативные эмоции. Но я не помню, как мы общались до того дня, как меня воспитывали и каким образом налаживали со мной контакт.

Мне, наверное, было около шести лет. В тот день дедушка дома отсутствовал, а мама с бабушкой пошли по делам, а меня оставили дома. Было лето, пасмурно, дверь на балкон была открыта. Мне запретили выходить на балкон, и я играла в комнате. В какой-то момент времени я начала искать свою куклу Машу. Куклу эту подарил дедушка, привез откуда-то из командировки: она была большая, белобрысая, в голубом платьице и шапочке. И я её ну очень любила. Передо мной встала дилемма: выходить на балкон нельзя, а кукла осталась на кресле на балконе. Поразмыслив, я решила, что если я быстро выйду и заберу её с кресла, ничего страшного не случится. Так я и поступила. Но, стоило мне выйти на балкон, как на улице начался дождь: стук капель, шум дождя и запах прибитой к земле пыли взбудоражили что-то внутри, и, подойдя к ограждению, я вытянула руки и подставила их дождю. В такой позе меня и застала вернувшаяся за зонтом мать.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.