# Долгий день

Елена Ронина

«Долгий день» – особенный, юбилейный сборник. Он очаровывает щемящей ностальгией с первой же повести, не отпуская до последнего рассказа.

Истории зависти, уничтожающей любовь. Дружбы, над которой не властно время. Поиска правильного жизненного пути… И возвращения к истинной сути.

Эти рассказы говорят нам, что каждое искреннее чувство заслуживает шага навстречу и что цена – понятие относительное. А значит, не стоит бояться ночи в такой долгий и такой откровенный день.

© Ронина Е., 2025

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2025

* * *

Прошло десять лет с первого издания сборника «Такой долгий и откровенный день».

Для меня это важная дата.

Это моя первая повесть. Повесть, которая сначала была опубликована в журнале «Юность».

Целый год она печаталась из номера в номер с продолжением.

Именно тогда происходило мое становление как писателя.

Ну а потом вышел и первый сборник.


Мы решили переиздать этот сборник практически в том же варианте, не меняя содержания.

Да, прошло десять лет, но в отношениях между людьми мало что изменилось.

Все так же, к сожалению, существуют и ревность, и зависть, да и люди вокруг – не сплошь порядочные и верные…

И все равно! Надежда есть всегда. Всегда есть выход из любой ситуации.

А все потому, что миром правит любовь.

Значит, все будет хорошо.

Главное – верить.

## Долгий день. Повесть

### 1. 7:00. Между мужем и сыном

Несмотря на самое начало весны, на улице стояла изнуряющая жара. Дышать было нечем, плотный воздух сковывал движения. Хорошо, что утро раннее, а не то в здании аэропорта можно было бы свариться. Все-таки Пула – это не Франкфурт. Кондиционеров нет и условий приличных пока тоже. Но это все пока. Строительство в Хорватии шло полным ходом, иностранцы покупали недвижимость, вкладывались деньги в новые отели, рестораны. Так что еще немного, и начнут благоустраивать аэропорт. А куда деваться?

Народу было немного, в основном встречающие. Неторопливо прохаживались зевающие водители с табличками «Иванов» и «Сидоров». В шортах, майках и босоножках, местные жители очень отличались от вновь прибывших. Была в их внешности какая-то умиротворенность, неспешность, можно даже сказать, ленца. Они перебрасывались короткими фразами друг с другом, никак не заботясь о том, найдут их приезжие, не найдут. Не их это проблемы. Туристам же надо, вот пусть и ищут. Никуда не денутся, все же уже оплачено.

В небольшой кафешке, единственной в аэропорту города Пула, пристроилась за столиком всего одна пара: немолодая женщина в светлой юбке, красивой кружевной майке и соломенной шляпке и полный высокий мужчина лет пятидесяти. Несмотря на тонкую хлопчатобумажную рубашку с коротким рукавом, легкие брюки и летние ботинки на босу ногу, мужчина постоянно вытирал пот со лба уже довольно измятым носовым платком. Чувствовалось: жару мужчина переносит тяжело. Давала себя знать сильная полнота. Официантка стояла за барной стойкой, подперев голову руками, стеклянными глазами глядя куда-то вдаль. Посетители ничего не заказывали. Просто сидели и перекидывались малозначащими фразами. То ли от жары им ничего не хотелось, то ли понимали, что все равно ничего не получат. Официантка их просто не услышит, а ругаться с утра не хотелось.

– Миша, сходи, узнай еще раз, рейс опаздывает или нет.

– Мам, ну сколько можно говорить? Не опаздывает, мы просто приехали пораньше. Еще целых полчаса. Ну что ты так разнервничалась? И сдалось тебе приглашать эту Ядвигу?! Думаю, ты все-таки зря это сделала.

– Зря-зря, много ты понимаешь! С Ядвигой связана вся жизнь. Это моя молодость, моя зрелость, танцевали на одной сцене. Она была рядом, когда умирал папа, а ты – «зря».

– Просто беспокоюсь за тебя. Вот чего ради так рано приехали? Еще цветы заставила меня купить. При такой-то жаре! Хожу теперь как дурак с этим букетом.

– Ходи как умный, Миша. Ну ты же, в конце концов, из приличной семьи. И к нам приезжает дама. Как же без цветов? Или ты считаешь, что семидесятилетним старухам цветы ни к чему?

– Да ничего я не считаю. А вот ты, мама, стала обидчивая. Заводишься с пол-оборота. Я ж ничего еще не сказал!

– Ты прав, Мишка. Ты абсолютно прав. Знаешь, смешно, я сама себе сейчас напоминаю нашу бабушку. Она к старости такая обидчивая стала, ужас. А я понять не могла, ну чего ей не хватает? Вот что она ко мне цепляется? И еще думала, ну неужели сама такой стану? Нет, ни за что! И потом, на что бабушке было обижаться? Ты вспомни. А вот находила повод. Знаешь, началось это уже в Одессе. То есть она моложе меня была! Так что не обращай внимания, мне сам Бог уже по возрасту обидчивой быть велел. Ну ладно, ладно. Я не самый худший вариант. Или нет? – Ольга вопросительно посмотрела на сына.

– Мам, ты у меня замечательная. Поэтому, наверно, я и с личной жизнью определиться не могу. Такой, как ты, больше нет.

Ольга улыбнулась. В действительности для нее слова сына были важными. Она их ждала. И радовалась, когда слышала. Как когда-то от Гриши. Муж каждый день должен был говорить, что любит ее. И вот Гриши нет уже целых десять лет. А она как-то без него живет. И вся жизнь теперь – это Михаил. Правильно ли? Нет. Конечно нет. У сына давно должна была быть своя семья, дети. Но вот не сложилось. Ольга усмехнулась своим словам – «мальчик из хорошей семьи». Мальчику-то скоро будет пятьдесят. А ни невестки, ни внуков. Ольга не могла пожаловаться: сын был очень внимателен к ней. Даже, наверное, слишком. Во всяком случае, никто из подруг таким отношением детей больше похвастаться не мог. Он старался не забывать о матери. Переломный момент в их отношениях произошел после смерти Григория. Михаил работал много. Командировки, совещания до полуночи. И всегда звонил, каждый вечер.

– Мам, ты как?

Миша чувствовал, как тяжело матери стало после ухода мужа из жизни. Нет, не физически. Да и материально Гриша жену обеспечил. Ольге нужна была совсем другая поддержка. Она привыкла чувствовать себя женщиной, любимой женщиной. И вот нет рядом мужчины, который на нее молился, с которым давно уже стали одним целым, дышали одновременно, думали одинаково. Сын не может заменить мужа, это все совсем другое. Но он может быть рядом или хотя бы стараться быть рядом, по возможности. Смерть Григория неожиданно сблизила сына и мать. Раньше этого не было, Миша исчезал из их жизни на недели, мог даже забыть поздравить мать с днем рождения. И Ольга слышала поздно вечером из спальни, уже лежа в кровати:

– Олух царя небесного! Забыл, что у матери день рождения?! Совесть-то есть?!

И через пять минут раздавался такой долгожданный и самый важный за целый день звонок:

– Мам, это я, твой блудный сын, а мне птичка напела, что у тебя сегодня праздник, не будем уточнять даты и возраст! – Про себя Ольга еще ругала птичку: ну неужели не могла напомнить сыну раньше, и не страдала бы она весь день, а прожила бы его счастливо!

Как это сложно все – муж и сын. Нам кажется порой – сын важнее, его любим больше, ему все можем простить, мужу – никогда. И вот муж уходит, и сразу становится ясно, кем он был для тебя. Сразу, в одночасье, становишься инвалидом. Как будто отрезали сразу одну руку и одну ногу. И идти не можешь, и опереться не на кого. Как жить, как пережить, как справиться с болью?

Сын понял состояние матери и поддержал ее. Неожиданно для Ольги: они никогда не были настоящими друзьями. Друзьями были Миша и Григорий. Или мать и сына сблизила такая страшная для обоих потеря самого дорогого человека? Причем оба об этом при жизни Григория даже не особо задумывались: подшучивали над отцом, высмеивали его маленькие слабости, чудаковатость. И вот их осталось двое. И Миша все свое внимание отдал теперь матери. Дружба проявлялась вот этими короткими звонками. Нечаянными букетами цветов, совместными поездками. И единственно правильными словами: «Ты самая лучшая мама на свете». Ох, как важно это было Ольге. Как долго она этих слов ждала, а теперь, наверное, ради этого и жила.

И вот этот дом. Купил сам, не посоветовался. Просто однажды привез ее сюда.

– Мам, а здесь ты будешь проводить лето. Оно в Хорватии длинное, пять месяцев. И климат на одесский похож, и море.

К старости все воспринимается не сразу и не вдруг. Что значит – дом на море? Зачем? Хлопотно. Потянут ли?

И дом какой-то неприбранный, неухоженный. Крутая лестница на второй этаж, маленькие комнатушки, окна, как бойницы. Оля любила простор, огромные окна, чтобы много света, воздуха! Правда, место дивное. Вторая линия, море не то чтобы плещется у ног, но есть запах, и ветерок морской доносится. Миша все понял по поджатым Олиным губам. Не обиделся, только приобнял мать.

– Что? Думала о чем-то другом? Вот и давай, обустраивай. Ты же любишь у нас стройкой руководить. Вон какой домину в Переделкино отгрохала! Я в этом ни черта не понимаю, сама знаешь. Это все не мое. С рабочими ругаться так и не научился. Я в отца пошел. Бригада сербов приедет в понедельник. А сейчас нарисуем план, что будем делать. Ну что-то же тебе здесь нравится? Смотри, какой вид открывается с балкона.

За окнами раскинулась морская гладь с белеющими яхтами, вдалеке виднелась гора. Можно часами сидеть на балконе и любоваться горизонтом.

– Я куплю тебе кресло-качалку. Гнутое такое, ты же всегда мечтала. И будешь здесь сидеть, дымить своими ужасными сигаретами и кофеек попивать. Такая перспектива устраивает?

– Хитрец!

Ольга потрепала сына по голове. Но как-то увидела она себя в этом кресле. А почему, собственно, не попробовать? Опыт строительства дома в подмосковном Переделкино действительно у нее был. И прав был сын – ни он, ни его отец в этом ничего не понимали и понимать не хотели. За стройку отвечала Ольга. И с блеском довела ее до конца. При этом никого из рабочих не убила, в сроки уложилась, в бюджет, который сама для себя определила, тоже. Нет, Гриша и Михаил были не по этому делу. Как только сейчас сын фирмой руководит? Для Оли это было загадкой. Для нее он так и остался на всю жизнь неповоротливым добродушным тюфяком. Попробуем здесь, в Ровине. Наверное, и с материалами легче. И все-таки климат другой, стройка быстрее пойдет. Нет ни перепадов температур, ни мороза. И потом, этот дивный фикус у входа в дом! Просто прелесть. Ольга закрыла глаза и представила, что может из всего этого получиться.

– А что, Миш, может, и впрямь? Какая тут стена несущая?

Михаил улыбнулся про себя. Если мать спрашивает про несущие стены, значит, в ее голове стройка уже началась.


И вот прошло уже пять лет. Этот дом стал для Оли определенным лекарством, выходом из депрессии после потери Григория.

Она с головой окунулась в обустройство дома.

В первый год было, понятное дело, не до моря. Начало нового столетия, новый век, новая жизнь. Ольга решила все в доме изменить. Разрушила стены и начала капитальный ремонт. При этом сразу купила разговорник. Хоть языки и похожи, но связь получалась односторонней. То есть она местное население понимала, а вот они ее – никак.

Видимо, просто не хотели понимать. Поэтому к концу первого длинного лета она уже вполне сносно объяснялась и с рабочими, и в магазинах при покупках.

Миша летал туда-сюда, но больше времени проводил все-таки с матерью, в новом доме. Дела в Москве у него шли неплохо. Несмотря на удивление матери, кое-что Миша организовывал хорошо. Например, то, что ему нравилось. Миша был издателем. Понятное дело, помогли в свое время папины связи. Но дело-то пошло, поэтому что теперь вспоминать, кто и кому дал толчок. Могло и при таких связях все заглохнуть. А нет, издательство со временем превратилось в достаточно крупное, с Михаилом как с издателем считались, его мнение ценилось. И вот он уже мог не работать от зари и до зари и проводить больше времени с матерью. Или все-таки на море? И сын, и мать знали ответ на этот вопрос. Только у каждого он был свой. И не обязательно, чтобы он был одинаковым.

Их день в Ровине обычно строился так. Рано утром Ольга и Михаил шли к морю, пока не так жарко и народ еще отдыхал после ночных гулянок. Пляжа в привычном понимании этого слова здесь не было. И сначала это обстоятельство Ольгу разочаровало. Ну что это за бетонные подмостки? В море по лесенке спускаться. Но зато в какое море! Свежее, прохладное. Ни с чем не сравнимая Адриатика! Плавать любили оба, и Ольга, и Михаил, заплывали далеко; туда, где море было особенно чистым и прозрачным. Да и хорошо, что нет этих нудных пляжей. Выскочил из воды, промокнул влажное тело большим махровым полотенцем и пошел гулять дальше, вдоль моря, периодически заходя в сосновый лес, который здесь же. Полметра – и ты уже идешь по лесной тропинке. Ну где еще можно встретить такую красоту?! На улице тридцатиградусная жара, а ты ее наблюдаешь с лесной опушки. С одной стороны – море, с другой – сосны. Хорваты – затейники. Между соснами можно наткнуться не только на уютные кафе, но и на площадку с гамаками. Около каждого гамака пенек, на пеньке – пепельница.

Сомнения Ольги по поводу того, зачем ей это надо, улетучились очень быстро. Особенно поразили ее вот эти самые пепельницы. Она не любила свою привычку курить, стеснялась этого, как слабости, но и бросить не могла. Особенно много стала курить после смерти мужа. Да и нужно ли что-то резко менять, в ее-то возрасте? Смешно! Уж сколько отпущено, столько отпущено. А тут никто не обращает никакого внимания, еще и пепельницы поставили. А вокруг вместо голубей бакланы ходят. Где мы, в сказке? Иногда у Ольги было именно такое чувство.

Но больше всего оба любили вечера. Когда можно было сидеть рядом, даже ничего друг другу не говоря, просто наслаждаясь тишиной, далеким шумом прибоя, ни с чем не сравнимым запахом моря и стрекотом цикад.

За пять лет строительство, благодаря Ольгиному напору, практически подошло к концу. Можно было уже просто жить и радоваться морю, необыкновенно мягкому климату и дивным соснам. А климат в Хорватии действительно оказался волшебный. И главное, он избавлял от всякой депрессии.

Иногда мать с сыном вечером, как спадала жара, шли в город. До Ровиня рукой подать. Каких-то двадцать минут по живописной дорожке вдоль моря, и оказываешься в сказочном месте. Мощеные узкие улочки, черепичные крыши, маленькие сувенирные лавочки. И Ольга, и Михаил были барахольщиками. Заходили в каждую лавочку, долго выбирали очередную тарелку или медную лампу. Не думая о том, куда все это приспособить. Главным был сам процесс покупки, выбора новой диковинной вещи. Бывало, приобретенная с таким азартом вещица впоследствии долго пылилась в углу, но это было не страшно. Зато какое удовольствие получали оба, торгуясь с продавцами!

И как заключение прогулки – обязательный ужин в рыбном ресторане «У Марко». Они нашли его случайно. Одним из вечеров вышли через арку в стене и оказались на небольшом плато. С одной стороны обрыв, далеко внизу плещется море, с силой разбиваясь о стену, с другой – маленький рыбацкий домик. Пара столиков внутри, пара – на этом самом плато. Вот и весь ресторан. Ольга с Михаилом любили сидеть на улице. Солнце уже садилось, становилось прохладнее. Ресторан не самый дорогой и известный. Но какая там была кефаль, а какие креветки! Пальчики оближешь! Хозяин ресторанчика, тот самый Марко, уже знал эту парочку, всегда радовался их приходу. И не надо было ничего заказывать. Стол накрывался сам собой, а к нему – обязательное хорватское белое вино, бутылка воды и, конечно, оливки и свежий белый хлеб.

– Марко, с тобой не похудеешь! – возмущалась Ольга.

– А вам и не надо!

– А я, может, и не о себе совсем, я о Мише.

– Мам, худеть будем в Москве, отстань. Марко, ты с нами выпьешь?

– Обязательно! Только поздороваюсь с новыми гостями.

Через минуту Марко подсаживался к ним за столик, и все трое прекрасно проводили вечер за дивным, очень легким и одновременно терпким вином и веселыми разговорами.

Вино всегда подавалось в огромных бутылях зеленого цвета с пластмассовыми крышками. Вначале взыскательных москвичей это неприятно удивило. Но удивление сохранялось только до того, как была снята первая проба.

– Я плохого вам никогда не посоветую. Это лучшее, что есть в нашем регионе. Сам к фермеру езжу. Так что не смотрите на крышки, не это главное.

Иногда засиживались за полночь. Как правило, это происходило, если Марко вдруг вспоминал войну. Десять лет, как закончились боевые действия, но для хорватов тема была больная. Саднила и не давала покоя. Марко был участником той самой крупномасштабной операции «Буря», в которой было убито около двух тысяч человек. Сам он был контужен, долго провалялся в госпитале и не мог об этом до сих пор вспоминать спокойно.

Миша же, напротив, «лез в бутылку», проводя параллели с Афганской войной.

– Нет, ты скажи, стоило все это? Вот такой ценой?

Особенно обоих тянуло на выяснение отношений – кто прав, кто виноват – после рюмочки выпитой на посошок местной сливовицы, самогона, настоянного на сливах.

– Все, молодые люди, заканчиваем, правду мы с вами все равно не найдем. У каждого она своя, – решительно поднималась Ольга со стула.

Миша еще долго обнимался с Марко, они называли друг друга братьями и обещали встречаться ну хотя бы раз в неделю.

### 2. 7:30. Свидание с прошлым

Ровинь удивительно подходил Оле. И дело не только в здоровье, а в общем эмоциональном состоянии.

С Гришей она объездила весь мир, он был достаточно известным человеком, писателем. По своему основному образованию историк, Иевлев легко скрещивал исторические реалии с выдуманными приключениями, а порой и с детективной историей. Его книги захватывали читателей, никого не оставляя равнодушным.

Исторические герои оказывались на поверку простыми людьми, с их бедами и радостями. Им хотелось сопереживать, узнавать о них все новые подробности. Частенько даже школьные учителя рекомендовали ученикам романы Иевлева. Так ребятишки скорее разбирались в исторической ситуации. Преподаватели сами удивлялись гению автора. Ну почему учебники написаны так скучно и безлико? И ребята ничего ни понимать, ни запоминать не хотят. А тут прочитали во время школьных каникул роман известного писателя, и общая суть уже ясна. Конечно, не все исторические факты подавал Григорий однозначно.

Вопросы к нему были и у учителей, и у историков, не все разделяли его точку зрения. Но то, что написано было талантливо и захватывающе, – в этом никто не сомневался. Благодаря Иевлеву возродился интерес к отечественной истории. Какие они были, декабристы? Зачем им все это? Почему их жены, обеспеченные и изнеженные, бросили детей, хорошую жизнь и подались за мужьями в острог? И почему княгиня Волконская, прожив в Сибири с мужем двадцать пять лет, вернулась и развелась с ним? Или Бородинская битва с ее гениями – Кутузовым и Барклаем де Толли. А ведь и у них была личная жизнь, простые человеческие радости.

Романы Иевлева были переведены на многие языки, он был постоянным гостем и Лейпцигской, и Франкфуртской книжных ярмарок.

Ездил Григорий много и во все поездки старался брать с собою Олю, особенно после того, как она закончила свою карьеру балерины. Вспоминая эти путешествия, однажды Ольга вдруг осознала, что ни одна страна не произвела на нее такого впечатления, как Хорватия. Даже, наверное, не так. Все было и хорошо, и ново, и интересно. А здесь – было ощущение счастья. В первый раз за пять лет, прошедших после смерти Григория, она испытала чувство радости именно когда приехала сюда. Она поняла, что в этой жизни ее еще что-то ждет. И есть на этой земле и для нее уголок. И она для себя его построит. Вот здесь, на этом самом месте.

А этим летом она даже решилась пригласить подругу. Подругу ли? А как назвать человека, в которого врос корнями? Когда и он про тебя все знает, и ты про него. И ругаешься, и завидуешь, и злишься. А как без Ядвиги? Возможно ли новых друзей в их возрасте заводить? Правильно ли? Конечно нет. Старое бы не потерять. Слава богу, они с Ядвигой обе это понимали. И бурлила вода в огромном стакане их дружбы не раз, но расплескаться они ей не дали. И в самых трудных жизненных ситуациях были всегда вместе.

Сложно. Это на Западе психоаналитики. А у нас их нет. Вот и отыгрываемся на близких подругах. И совета от них ждем. А что они могут посоветовать? И навредить тоже, между прочим, могут. Да еще как. И Ольга с Ядвигой друг друга выслушивали, порой и советы дурацкие давали. Может, своими безапелляционными советами Оля когда-то испортила подруге жизнь. Кто знает? Ольга часто корила себя бессонными ночами, чувствовала себя виноватой. Только время назад не воротишь. Что было, то было. Но подругами они остались.


– Мама, самолет прилетел. Давай докуривай, и пойдем.

– Миша, я волнуюсь. Скажи мне честно, как я выгляжу?

– Говорю тебе честно, сногсшибательно. Твоя подруга сейчас облезет от зависти.

Ольга, расхохотавшись, легонько стукнула сына по спине.

– Болтун!

А только Миша сказал именно те самые слова, которые были ей так необходимы. Было, было у них с подружкой негласное соперничество всю жизнь. Обе балерины, правда, уже очень бывшие, но походка, поворот головы, выворотная ступня – это все осталось. Ольга гордилась тем, что никогда не делала пластических операций. Она была красивой от природы. Мама наградила ее хорошей кожей, и Оля не считала, что восковое лицо может скрыть возраст. Пусть все будет как есть. Главное, это красота и молодость души. И Гриша ее всегда в этом поддерживал. У Ядвиги за плечами пластических операций было две.

– Ну и что? И объясни мне, какая между нами разница?!

– Огромная!

Такой вот извечный спор подруги беззлобно вели уже много лет. Каждая при этом оставалась при своем мнении. Но в этом году Ольга почувствовала, что сдала. Этот дурацкий перелом лодыжки, который на несколько месяцев приковал ее к креслу. И вот они – лишние килограммы, и нет уже той легкой походки. Раньше она все бегала. Все нужно было успеть. И все бегом, и все на лету. А теперь она притормозила. Стала ходить осторожно, как бы прощупывая сначала каждый шаг.

– Миш, а ведь, знаешь, я себя не узнаю. Вот прохожу мимо витрины, невольно смотрю в нее и думаю, а где же я? Все отражения вижу, а своего – нет. А я-то где? Неужели я – вот эта самая тетка? Нет, эта тетка на маму мою похожа! А я-то где? Я?

– Мам, брось, всем бы в твоем возрасте так выглядеть.

Слова Михаила были Ольге необходимы. Хотя она и понимала, что, скорее всего, он ей льстит.


– Миш, почему они до сих пор не выходят? И куклу для девочки мы дома оставили. Может, лучше было все-таки ее с собой взять? Не знаю я. И Петр передумал с ними приезжать. В последний момент. Нет, ну я тебя спрашиваю, почему?

– Вот у Ядвиги сейчас и спросишь. По-моему, это как раз она.

– Господи, Ядвига!

Несмотря на ранний час прилета, некоторые пассажиры передвигались с трудом; видно, приняли на грудь уже в самолете. «А почему, собственно, нет? – всем своим видом говорили они. – Заслуженно отдыхаем!» Другие, напротив, торопились, пытались растолкать рядом идущих своими огромными баулами, чем только усиливали давку. И почему наши люди так не любят сдавать чемоданы в багаж? Как они сами себе это объясняют, чтобы не ждать его получения и не тратить на это драгоценное время. И вот ради этого они готовы тягать свои сумки при посадке в самолет, при выходе, терпеть неудобства при перелете.

Среди большого потока людей Ольга выхватила подругу взглядом мгновенно. Идеальная осанка, высоко поднятая голова, знакомый тугой пучок волос, узкие брючки. Она. Конечно, она, ее старинная родная подружка. Нет, не изменилась. Ядвига тоже издалека увидела Ольгу, замахала рукой. Но сквозь толпу пробиться было непросто.

Наконец Ядвиге это удалось.

Оля кинулась подруге на шею.

– Слава богу, прилетели. С трудом дождалась.

Оля повернулась к девочке, которую Ядвига держала за руку.

– Юля, как ты выросла. Да ты уже прямо невеста! Я бы дала тебе все десять лет. Нет, ну никогда не скажешь, что всего-то семь.

Девочка жалась к Ядвиге. Огромные недоверчивые глаза, жесткие непослушные кудряшки. Ясно, малышка с характером. Почему она так решила? Ольга не могла себе объяснить, они только встретились друг с другом взглядами. И тем не менее. Улыбки от нее дождаться будет непросто. Ну да ладно. После разберемся.

Оля гладила девочку по голове, одновременно не отпуская руку подруги. На глаза у обеих навернулись слезы. Миша решил разрядить обстановку:

– Ну, где тут долгожданные гости? Ядвига, ты не меняешься! А это кто у нас такой маленький?

Миша расцеловал Ядвигу, потрепал девочку по голове.

– Ну вот, Миш, только я сказала, что Юлечка очень выросла, а ты сразу – маленькая. Все, все, где ваш багаж? Быстро к нам!

– Оля, ну я же просила гостиницу.

– Гостиница, гостиница. Будет тебе гостиница. Но парадный обед? Я приготовила фаршированную рыбу, возилась полночи. Ну хорошо, хорошо. Сейчас отвезем вас в отель, а через час Миша заедет, и сразу к нам.

В итоге, все получив (правда, и не в таком идеальном виде, на который рассчитывали), поехали в гостиницу. Ненадлежащий вид чемоданов никого не расстроил. Главное – долетели, встретились. И уже всех захватил расслабляющий воздух Хорватии. Море, сосны, покой. Что еще нужно московскому человеку после целого года серых дождливых будней?

### 3. 10:00. Скатерть ришелье

Дивное место, чудный край, райское местечко. Недаром Ровинь признан самым романтическим уголком Хорватии. Неслучайно в поисках уникального места, где разворачивалось бы действие его романов, бессмертный Жюль Верн остановился именно на этом городе. Наверное, это о многом говорит. В распоряжении великого фантаста был весь мир.

Миша курил на веранде и любовался прекрасным видом. Слева – море, справа, вдалеке, на высоком холме – церковь Святой Евфимии, с колокольней и статуей праведницы. Зрелище завораживало и сейчас, на фоне синего-синего неба. А еще красивее становилось вечером, когда статуя подсвечивалась прожекторами.

В соседнем особняке заработала дрель. Ну вот, опять ремонт, не дадут покоя. Хотя, что делать, они тоже строились и мешали соседям. И эти неудобства придется терпеть еще, видимо, не один год.

Ольга суетилась, пыталась все приготовить к приходу гостей побыстрее. А вот уж и не получалось так споро. Все-таки возраст давал о себе знать, и она уже не была такой расторопной, как десять лет назад. Да что десять, еще пять лет назад бегала как угорелая. Теперь все не то.

Ольга оглядела обстановку комнаты. Хотелось посмотреть со стороны, глазами постороннего человека. Вошел гость в дом, что он увидел? Да ладно, при чем здесь посторонний. Конечно, Ольга думала о подруге. Как она воспримет Ольгин дом?

Обстановка в гостиной, которая служила одновременно и столовой, была достаточно простая. Ничего лишнего, утяжеляющего, вся мебель из индонезийского ротанга цвета коньяка, большой диван, покрытый льняным непрокрашенным чехлом.

Все-таки Ольга воспринимала дом как летний, и ей хотелось эту атмосферу сохранить. Много солнца, света. Одна стена была полностью стеклянной. От пола до потолка раздвижные окна, открывающие прекрасный вид на веранду. Стены Ольга решила выкрасить в разные цвета. Одна, та, что напротив огромного окна, была терракотовой, а две другие – нежные, абрикосовые. Яркие цвета еще больше добавляли жизни, настроения. Никаких ковров, на полу – гранит, мраморная лестница. Сначала Ольга сопротивлялась этому холодному камню. По московским меркам на полу просто обязан лежать паркет, лестница однозначно должна быть дубовая с тяжелыми перилами и балясинами. Здесь же вкусы постепенно поменялись. Походила по магазинам, посмотрела на отремонтированные новые дома. И стало ясно, что значительно лучше смотрятся легкие кованые перильца, гладкие, как стекло, полы, в которые можно смотреться, огромные французские окна от пола до потолка. Ольга прямо заболела новым дизайном, новыми материалами.

И вот дом готов – светлый, уютный, ничего лишнего. Ольге все нравилось. Даже если Ядвига дом не примет, она не расстроится!

– Миш, что ты скажешь?

– Ты о чем?

– О чем, о чем. Весь в отца. Поговорить не с кем! Не о чем, а о ком. О Ядвиге, конечно. Подай мне скатерть. Да не ту! Белую, с ришелье.

– Мам, почем я знаю, что такое ришелье?

– А мог бы выучить за столько-то лет. Не в огороде, чай, живешь. Нет, я все-таки переживаю: удобно то, что мы поселили их в гостинице? Как-то неловко. У нас дом, конечно, небольшой. Но имеется же комната для гостей. Как ты думаешь, Миша?

– Мама, ну что теперь про это думать? Думать уже нечего. В гостинице всем будет удобнее. Захотели – встретились, захотели – разошлись. А в одном месте так не получится. И потом, мама, с Ядвигой ребенок. Не забывай, мы с тобой совершенно не имеем об этом никакого представления.

– Заметь, не имеешь только ты! Я тебя растила сама, мне никто не помогал.

– Да, да, притом что ты танцевала практически без перерыва на декретный отпуск. А папа работал дома. Ты знаешь, мне почему-то всегда казалось, что он тоже принимал участие в моем воспитании.

– О чем ты говоришь? – Ольга от удивления сначала даже перестала разглаживать скатерть на столе. Потом решила не расстраиваться. Если вступить в дискуссию по поводу того, кто на самом деле растил Мишу, можно что-нибудь упустить из праздничной сервировки, а она сейчас, безусловно, важнее.

– Миша, не нервируй меня, откуда ты можешь помнить, кто тебя воспитывал, ты был для этого слишком мал. Лучше скажи, куда я положила зажимы для салфеток? Господи, ну куда я могла их задевать?

– По-моему, к тебе в гости едет английская королева. Они, между прочим, на две недели приехали. И что, каждый день их так встречать будешь?

– Это парадный обед, Миша, – Оля на минуту остановилась. – Это важно. Есть традиции, их ломать нельзя. Сын, дай мне слово, что ты никогда не забудешь, что значит парадный обед. Рецепт фаршированной рыбы записан у меня в красной кожаной тетрадке. Миша! Ты мне обещаешь?!

– Ну конечно, обещаю. И все, мне пора ехать за гостями. Может, что-то по дороге еще купить? Может, дыню?

– Да нет, какая дыня. – Оля уже разговаривала сама с собой.

Но услышав рев заводимого мотора, выскочила во двор.

– Миша! Ну ты же не ответил!

– Мам, про что, про зажимы?

– Господи, ну при чем тут зажимы? Ядвига! Как она тебе?!

Михаил обессиленно вздохнул:

– Ты неисправима. И ты, конечно, лучше. Ядвига выглядит неважно.

– Ну и ладно, – вслед Михаилу успокоенно произнесла Оля, – поезжай с Богом.

### 4. 13:00. Бриллианты или горный хрусталь?

– Значит, вот как ты, подруга, устроилась.

Ядвига рассматривала дом. Во взгляде сквозило удивление. Такой Ядвига подругу не знала. Часто бывая у нее в московской квартире и на даче в Переделкино, Ядвига привыкла к совсем другой обстановке. Массивная дубовая мебель, много ковров ручной работы, картины, которые собирал Григорий. Против всего этого Ядвига всегда восставала.

– Ну как можно так жить? Это же не музей. Просто хочется тетечку на стул вот здесь сбоку посадить. Такую, в сером костюме, в очках, с указкой и табличкой на лацкане «Смотритель музея». Вот это будет дело! А то думаю, чего мне в вашей квартире все время не хватает? – Ядвига не могла не уколоть.

– Да ладно тебе, – добродушно парировал Григорий, – ты же знаешь, здесь много подарков. Люди же от всего сердца дарили. Ну а что-то, безусловно, куплено. Но ведь тоже с какой душой! Нет, ну посмотри на этого раннего Рейна. Скажи, как бы мы жили без этого мальчика? Он же как живой, практически стал членом семьи!

– Гриша, господь с тобой! У вас есть мальчик, причем совершенно живой, настоящий. Обалдел совсем – член семьи! Ну прямо Рембрандт. Ты знаешь, что Саския в итоге начала ревновать его к своим же портретам? Достукаешься, выкинет Мишка этого мальчика на помойку!

Ольгу эти вечные замечания Ядвиги немного раздражали. Пришел человек в дом, ну или похвали, или промолчи. Зачем же сразу критиковать? Хотя… Вот это и была Ядвига. И все-таки, скорее, это была не злоба, не желчность, а излишняя прямолинейность, постоянное желание всем и всегда говорить правду. И это после многолетней школы жизни в Большом театре! Как она там только выжила, с этим ее характером? А может, Большой и сформировал его?!

В новом доме подруги Ядвига не увидела ни дуба, ни клена. Яркие стены, шторы с растительным орнаментом, несколько современных литографий.

– С ума сойти! Оль, ты ли это? Сейчас мне плохо будет! Неужели выветрилась наконец эта твоя одесская провинциальность? Ну просто европейский дом.

– Ой-ой, Ядвига, ты неисправима! Ну не могла не вставить про провинциальность. – Ольга уже собиралась обидеться.

– Конечно, не могла! Потому что, Оля, я права. Ну смотри же, как здорово. Дышится-то как! У тебя на даче в Переделкино так не дышалось. Хотя вроде и дерево, и печка. Но все же залеплено, заклеено тарелками, фотографиями, вазами уставлено. Сесть некуда. Ну то есть встать. Тьфу, запуталась, – Ядвига посмотрела на Ольгу и, поймав ее насупленный взгляд, прижала подругу что есть сил к себе.

– Родная ты моя, не слушай ты меня, старую дуру. Брюзгой становлюсь.

Ольга, в свою очередь, прижалась к Ядвиге, тихонько гладила ее по спине.

– Да ты всю жизнь – брюзга, а я тебя все равно люблю. Спасибо, что приехала!

Ольга рассматривала Ядвигу. Та никогда не была красивой с точки зрения классических канонов. Нет. Но она всегда была стильной, всегда была эффектной. Она была из тех женщин, которые сами себя сделали. Среднего роста, с точеной фигурой. Волосы затянуты в пучок – балетная привычка или в подражание Плисецкой. Она не боялась открыть шею. «Естественно, раз уж операции сделаны, пусть все смотрят», – не без ехидства думала Ольга. И всегда – крупные, массивные украшения.

Сегодня это был горный хрусталь. Огромное кольцо, закрывающее две фаланги указательного пальца, длинные тяжелые серьги, оттягивающие мочки ушей. Такой же огромный камень на кожаном шнурке украшал шею. Ольга не могла не пройтись по украшениям подруги – тоже тема их вечных споров.

– А ты верна себе. Что это – Сваровски?

– Лелька, и еще обижаешься на провинциальность. Горный хрусталь! Любимый камень всех немецких курфюрстов!

– Я думала, любимый камень курфюрстов – все-таки бриллиант.

– Это все пришло уже после, радость моя, а сначала на первом месте был горный хрусталь. – Ядвига повернула голову к Михаилу. – Миш, как с мужской точки зрения? Скажи, красиво? И главное – это же в единственном экземпляре. А?

– Ядвига, здорово! Если что, эти камешки вполне можно использовать как орудие самообороны.

– Эх вы, тундра и есть тундра. А вы знаете, что это – символ женской чистоты? Слышали когда-нибудь?

– Да, Ядвига. Только как-то ты с этим камнем опоздала. Ты замужем сколько раз была? – хохотнул Михаил.

– А это неважно. Главное, камень мне помогает оставаться чистой душой.

Всем троим сразу стало легко и весело. Ядвига походя обижала других, но и над собой была не прочь посмеяться!

Стильно, ничего не скажешь, но Ольга не понимала увлечения полудрагоценными камнями. Сама носила только бриллианты, чаще – старинной работы. Остались от бабушки, да и муж любил покупать в антикварных магазинах. Для Григория это был ритуал. Договориться с ювелиром, встретиться, долго обсуждать год, когда изделие было сделано, каратность и чистоту камней, целостность огранки. Иногда покупались украшения и не совсем кстати.

– Гриш, ну куда я эту брошь смогу надеть? И главное, с чем? Я допускаю, что это уникальный сапфир. Но выглядит он как стекляшка в медной тарелочке. Прости, любимый, но, мне кажется, ты немножко увлекся семнадцатым веком.

– Оля, о чем ты? Это уникальная вещь. Красоты редкостной. Я даже боюсь предположить, кому она могла принадлежать. Именно из-за этой броши могло произойти то самое страшное убийство! Оля, неужели я докопался до истины?!

– Гриша, господь с тобой, да я никогда это на себя не надену, тем более после твоих рассказов.

Но Григорий жену уже не слышал, он бежал к книжному шкафу, рыться в фолиантах, чтобы подтвердить свою страшную догадку.

Ядвига считала увлечение Григория старинными бриллиантами по меньшей мере мещанством. И всегда носила эти свои булыжники. И в ушах, и на пальцах, и на шее. И никаких юбок. Ядвига очень хорошо знала свои недостатки, и натруженные ноги с узловатыми венами старалась скрывать брюками. Вот и сейчас на ней опять были брюки. В гостинице Ядвига успела переодеться, светлый костюм сменила на ярко-синий. Льняные шаровары, маечка в тон. Что и говорить, светлые украшения из горного хрусталя были здесь как нельзя кстати.

«Опять брюки», – про себя отметила Ольга.

Вот и тут она выигрывала у подруги. У Ольги не было этих страшных мускулистых балетных ног, и она предпочитала платья или юбки. Могла это себе позволить. Ядвига – нет. Ольга поражалась себе самой. О чем она сейчас думает? Почему? К чему сейчас уже эта конкуренция? Гонка – кто в чем, что почем? Откуда в ней столько злости, злорадства?

Приехала ведь, в конце концов, ее лучшая подруга, можно сказать, уже почти единственная. И наверняка приехала с добром. Эти Ядвигины колючки можно просто опустить, не обращать на них внимания. В душе она не такая. И сколько же вместе прожито-пережито.

* * *

Оля сидела во дворике на скамейке и ждала, когда наконец выйдет мама. Рядом с удовольствием уплетала мороженое худющая веснушчатая девчонка.

Вовсю светило обманчивое весеннее солнце. Когда кажется, что вот оно, пришло наконец тепло и можно снять надоевшие шарфы и шапки. И не хотелось обращать внимание на холодный мартовский ветерок. И думать о том, как это опасно. Прохватить может о-го-го как. В один момент! И организм за зиму ослаб, и температура на улице хоть и плюсовая, но всего-то пять градусов. Но ручьи-то журчат! Воробьи-то чирикают!

Девчонка всем своим видом демонстрировала, что ей эти дуновения холодного ветра не страшны. Вся нараспашку, шея голая, шарф и шапка торчат из оттопыренных карманов серого драпового пальто с цигейковым воротничком.

Она с любопытством рассматривала Олю.

– Это ты показываться приехала? – Девочка облизнула вафельный стаканчик. Еще бы немного, и мороженое начало капать на грубые коричневые ботинки.

– Я. А ты откуда знаешь?

– А я все знаю. Я здесь старожилка. Я тебя в коридоре вчера видела. И потом на уроке слышала, как тебя Екатерина с Игорем обсуждали.

– А это кто?

– Ну ты даешь! Профессора наши! Откуда ты приехала-то? Тундра!

– Никакая я не тундра. Из Одессы я.

– Во-во, точно. Разговариваешь смешно. В театральный бы тебя точно не взяли с таким говорком. А к нам возьмут. Счастливая, – девчонка тяжело вздохнула. – У тебя данные природные хорошие.

– Это что, преподаватели так сказали?

– Ага, – девчонка незаметно вытерла пальцы о пальто. – И растяжка хорошая, и гибкость, и прыжок. Говорили, что это редкость. У меня вот тоже прыжок хороший, а руки мои Катерине ну никогда не нравятся. «Тяни, тяни!» Куда тянуть? Некуда уже. Надоели. Назло им пошла и мороженого наелась.

– И что теперь?

– Да ничего, – новая знакомая расхохоталась. – Я не поправляюсь. Вот в этом мне повезло. Ем сколько хочу.

Оля с недоверием посмотрела на девочку. Что-то не верилось. Девчонка была невероятно худая. Только в фильмах военных играть. Худая и угловатая. Конопатая, с большим ртом. Но был в ней какой-то задор. И Оле стало немножко теплее в этой не очень, как ей показалось, приветливой Москве.

– А где ты жить будешь? – девчонка продолжала задавать вопросы, и это Олю немножко отвлекало от нервного ожидания.

– Не знаю я. И вообще, мы еще ничего не решили. Квартиру будем снимать или комнату. И потом, может, меня еще и не возьмут.

– Возьмут, возьмут. Я никогда не ошибаюсь. Тебя как звать-то?

– Оля.

– А меня Ядвига. Видишь, у меня и имя какое непростое. С таким именем бухгалтером не станешь. Это имя только для артистки.

Ядвига вскочила со скамейки и встала в балетную позицию.

– Выступает народная артистка Советского Союза Ядвига Станюкевич! – и она сделала глубокий реверанс.