Роман Воронов
Крест

Крест

Учитель совсем не походил на учителя – серые внимательные глаза смотрели на мир прямо, выжигая во всех его деталях шелуху и обертку, дабы оставить суть неприкрытой и беззащитной, высокий аристократический лоб хранил печать многочисленных событий непраздного характера, а огромные покатые плечи скорее приспособлены были природой для ношения лат, а не академических мантий.

Глядя на молча перебирающего старинные свитки оракула, Ученику казалось, что перед ним крестоносец, вернувшийся из похода, но никак не книжный червь, с неохотой оторвавшийся только что от очередного заумного фолианта. Тем временем ученый муж в облике неудержимого воина оторвался наконец от бумаг и поднял глаза на юношу.

– Пятнадцать лет? – коротко бросил он и снова вернулся к увлекающему его, по всей видимости, занятию – перетасовывать сильными жилистыми пальцами папирусные трубочки и беззвучно шевелить тонкими, упрямыми губами.

– Тринадцать, – робко ответил Ученик и громко икнул, тем самым полностью признав свою ничтожность перед величием собеседника.

– Не тушуйтесь, молодой человек, – в стальном взоре вспыхнул огонек, а голос стал мягким и теплым. – Во времена своего ученичества я краснел, как барышня, ненароком очутившаяся в солдатской бане, всякий раз, когда учитель спрашивал у меня имя, – старик был совершенно беспамятен на лица и фамилии, но часами мог цитировать Сократа и Апулея. Памятуя о том своем позоре, обещаю не мучить вас подобным вопросом. Итак, поговорим сегодня о… Кресте.

– Как символе веры? – Ученику хотелось поскорее оправдаться перед собою и правильной догадкой выразить благодарность Учителю.

– Как символе мироустройства, – поправил оракул и, напялив на орлиный нос окуляры, полностью разрушил романтический образ бравого вояки в глазах Ученика.

– Вообще-то, Учитель, – слегка разочарованным тоном огрызнулся юноша, – я смутился перед вами не как перед наставником, на коего, признаюсь, вы не похожи, а скорее как перед человеком, представившимся мне… – тут Ученик запнулся, порозовел, но произнесенные мысленно слова, уже не в силах задержаться в гортани, вырвались наружу: – крестоносцем.

Учитель удивленно вскинул брови, медленно снял окуляры и… неожиданно расхохотался.

– Было дело, молодой человек. Помню, как-то раз переусердствовал с алебардой и, не удержавшись на стене, рухнул вниз, прямо на головы ошалевших сарацин. Полет, доложу я вам, получился весьма продуктивным: отчаянно работая всеми конечностями, я сломал две штурмовые лестницы и, подобно древнему беспощадному дракону северных дикарей, приземлился в самую гущу мавров. Надо было видеть их шоколадные рожи, окружившие меня со всех сторон.

Учитель загоготал, хлопая со всей силы недюжинной ладонью по столу, отчего нежные свитки пустились в безумные танцы, перепрыгивая с конца на конец и, весьма вероятно, теряя при этом буквы, а то и целые фразы, написанные мудрецами много лет назад.

– А что было дальше? – глаза юноши засветились огнем любопытства, он привстал со скамейки и вытянулся вопросительным знаком.

– Мы отвлеклись, – вдруг сухо и холодно произнес наставник, смахнул одинокую слезу, выступившую на левом глазу, и заново водрузил на нос свои стекла, самые настоящие учительские и совсем не героические.

– И все же, Учитель? – захныкал Ученик, расстроившийся еще больше из-за прерванного рассказа.

– Кровь, – Учитель стал серьезным, и очи его, спрятанные за стеклами, вновь обрели стальной блеск. – И коли я сейчас перед тобой, значит, не только моя.

Он придвинул к себе бумагу, довольно свежую по сравнению с трубочками, лежащими рядом, – лист оказался чистым. Наставник уверенным движением провел две пересекающиеся линии, вертикальную и горизонтальную – получился крест. В верхней части листа он красивым размашистым почерком написал: «Бог, Свет, Рай», в нижней – «Тьма, Антипод, Ад», горизонтальная перекладина получила имя «Земля».

Оторвавшись от чертежа, мужчина спросил Ученика:

– Все понятно?

– Нет, – честно ответил юноша, внимательно разглядывая изображенную на желтой бумаге схему.

– Сотворение Абсолютом плотного плана – это создание условий для выделенных Им Частей Самое Себя для исполнения Акта Самопознания, и Антимир – также часть этого плана, часть этих условий.

– Учитель, – молодой человек усердно почесал затылок, – стало еще более непонятно.

Крестоносец в отставке терпеливо вздохнул и ткнул пальцем в свои каракули:

– Бог создал Землю из Света, то есть уплотнил материю лучистой энергии до состояния камня, а чтобы удержать эту конструкцию на плаву, то есть не дать ей опуститься на дно, Ему пришлось, в пару Себе, сотворить и Антимир для равновесия.

– Как грузило и поплавок? – догадался Ученик.

– Точно, Земля – это поплавок, а Ад – грузило. Молодец, юноша, – похвалил Учитель Ученика. – А теперь усложним схему, – и он в несколько движений дорисовал на каждом конце креста по треугольнику.

Рис. 1

Правый треугольник получил имя Ева, левый, соответственно, – Адам, а нижний, вдобавок к эпитетам Ад и Антипод, обзавелся Падшим Ангелом, Змием-искусителем и Противовесом.

– Противовес? – задумчиво прочел вслух Ученик, на что Учитель удовлетворенно заметил:

– Удерживает Высший Свет в плотном мире.

– Адам и Ева? – молодой человек все еще силился осознать связь всех четырех имен меж собой.

– Адам и Ева – балансир горизонтальный, – Учитель весело подмигнул юноше, – а Бог и Антипод – вертикальный. Создателю пришлось выдернуть ребро у Сына Своего, дабы смог и он иметь собственного антипода – Еву, без дуальности физический мир на границе Света и Тьмы просто бы перевернулся.

– Как канатоходец на тросе расставляет руки, – выпалил Ученик.

– Удерживая свое равновесие, – улыбнулся Учитель, – чем я пренебрег там, на стене.

– А что это за треугольники? – Ученик кивнул на рисунок.

– Триады, – наставник схватился за карандаш. – Сейчас поясню.

Он проворно накидал на бумагу надписи и линии, получилось следующее.

Рис. 2

У молодого человека глаза на лоб поползли:

– Это же Троицы – Отец, Сын и Дух Святой.

– Верно, – кивнул Учитель, весьма польщенный подобной реакцией. – Со-творящие начала.

– Но я думал, Троица одна, там, на Небесах! – воскликнул Ученик, жадно разглядывая рисунок. – А у вас, Учитель, их четыре.

– Общим числом участников – двенадцать, – цокнул языком наставник, – число сотворения Вселенной, между прочим. Иначе нельзя.

– А что за линии, соединяющие все Троицы? – юноша нахмурил лоб и потер глаза – старший товарищ, оказывается, умеет удивлять.

– Давай, разберем их все, неторопливо и вдумчиво, – ученый муж с батальным прошлым возбужденно потер ладони. – Итак, связь «Отец в Адаме» – это память о происхождении, код Частицы Бога, ответственность за выбор, – здесь Учитель строго посмотрел на Ученика, – отцовство на физическом плане. «Сын в Адаме» – Богобоязнь, в смысле уважения к Создателю, код предназначения познающего, приносящего себя в жертву ради истины, осознания себя как продолжателя (традиций, дел, направлений, рода).

Юноша слушал наставника, открыв рот и стараясь не моргать.

– «Дух в Адаме» – это тяга к дому, смысл возвращения (любого), прощение (Отца – за жестокость, которая, по сути, есть план, благо, истина). Успеваешь?

Молодой человек, водивший пальцем по схеме на листе бумаги вослед за объяснениями Учителя, согласно кивнул головой.

– Тогда продолжим, – мужчина протер стекла носовым платком и прокашлялся. – «Отец в Еве» – память об изгнании, код деления Частицы Бога, предоставление выбора на выбор, материнство на плотном плане. «Сын в Еве» – сомнение в Боге, код неприятия познания (неприятие «несправедливости», прежде всего, распределения), бунтарство, возбуждающая сила, энергия сдвижки покоя.

– Вы сейчас о женщине, Учитель? – выдохнул юноша.

Учитель понимающе улыбнулся:

– Я сейчас о связях на схеме. Не отвлекайся. «Дух в Еве» – тяга к большему, лучшему, смысл расширения (любого), уход, оберегание, забота (обо всех и вся, посредством чувствования, что и есть план, благо и истина).

Учитель поглядел сверху вниз на Ученика, не отрывающего взора от Креста и про себя повторяющего по памяти слова наставника.

– Ну, а теперь попрыгаем на раскаленной сковороде в обществе отвратительных рогатых чертей! – весело воскликнул он и потрепал вихрастую челку подопечного. – «Отец в Антиподе» – это создание нужной тяги в противоположном направлении, сознание своего места, предназначения и ответственности за предоставленные свободы, противовес, сотворенный весом, Тьма, сгенерированная Светом, Имя, произнесенное наоборот.

Юноша невольно поежился, а Учитель продолжил:

– «Сын в Антиподе» – верный слуга, беспрекословная жертва ради воли хозяина, путь рабского служения, зависть и жажда поменяться местами.

«Дух в Антиподе» – это мертвая вода, хрупкий лед, предательский треск в ночи, тяга в виде отторжения и отторжение как пища. Вуаля, молодой человек, можно спрыгивать со сковороды, отныне, зная все связи, можете работать помощником у Господа Бога, когда Ему вздумается в очередной раз слепить Землю где-нибудь на бескрайних просторах Его Вселенной.

– Урок окончен? – с надеждой в голосе спросил юноша, у которого трещала голова, и возможность выступить в роли со-творца самому Абсолюту никак не компенсировала эту неприятность.

– Урок только начинается, – холодно отрезал Учитель. – Я ознакомил вас с принципом выделения нити из паучьих желез, теперь же нам предстоит сплести паутину. Смотрите внимательно на схему, молодой человек: видите ли вы точку, где все связи при определенных условиях могут пересечься?

Ученик – надо сказать, малый смышленый – быстро догадался, о чем идет речь – это было перекрестие самого Креста. Он кивнул:

– Вижу.

– Так вот, когда все связи сходятся в одном месте, это называется Гармонией Проявленного Мира, здесь душа становится совершенной, находясь в физическом теле.

Учитель схватил новый лист и наспех сделал новый чертеж.

Рис. 3

– Все Троицы становятся равновеликими, то есть уравновешивают друг друга и вписываются в Круг Абсолюта.

– Похоже на прекрасный цветок, – восторженно прошептал юноша, трепетно взяв в руки новый шедевр бывшего крестоносца.

– А теперь представь исполнение Акта Возвращения Блудного Сына, – Учитель взялся за карандаш. – Сын «идет» к Отцу, и Дух автоматически следует туда же, а значит, Триада сжимается в точку, и Гармония имеет следующий вид, – он победоносно сунул под нос Ученику измененную схему:

Рис. 4

– Гармония прекрасна в своей простоте, не находишь?

Юноша согласно кивнул, но затем, хитро прищурившись, спросил: – Но ведь Сын может быть блудным бесконечно?

– В процессе самопознания – да, – улыбнулся в ответ Учитель, – но до определенного предела.

И карандаш снова заскрипел по бумаге.

Рис. 5

– Это максимальное расширение Троиц перед «разрывом», дальнейшее отдаление означает рождение Хаоса, конец Гармонии.

– Калейдоскоп да и только, – ухмыльнулся Ученик. – А вот лично моя как человека роль в этой паутине мироздания, какова она?

– Молодость склонна к завышению собственной личности, – неопределенно отозвался Учитель и, поправив окуляры, пояснил: – Чем больше света в паре «Адам – Ева», тем «выше» поднимается и Антимир, очищается Ад.

Он с любопытством посмотрел на опешившего в очередной раз Ученика и решил «придавить» любопытного юношу окончательно:

– «Всплытие» Креста, его «воспарение» и есть возвращение к Богу.

– Учитель, – молодой человек провел рукой по схемам, – как же все это вяжется с Крестовыми походами, активным участником коих ты был?

– Крест позвал меня, – наставник тяжело вздохнул и прикрыл веки, – Крест и вернул меня.

Пыль, грохот железа, горячую липкую кровь и предсмертные стоны услужливо выложила память перед мысленным взором ученого мужа.

– Один и тот же? – усмехнулся юноша. – Видимо, тебе пришлось перевернуть его вверх тормашками.

Учитель никак не отреагировал на издевку Ученика, а спокойно продолжил:

– Тот, что позвал меня, был в руках священника, призывавшего таких же, как и я, глупцов защищать Гроб Господень. Тот, что вернул, – держал на себе истерзанное тело Христа, молчаливо взирающего прямо мне в душу.

– Прошу, расскажи, – юноша благоговейно приник к руке наставника.

– Я видел сон: распятый Иисус челом своим пребывал в Царствии Отца, руками «опирался» на Землю, а ноги его попрали Ад. Утраченный гвоздь, один из двух, предназначенных для стоп его, позволил Христу легче оттолкнуться от Антимира для скорейшего Вознесения. Творец с помощью цыгана убрал связь «Отец Небесный – Сын-Антипод», оставив только «Отец Небесный – Отец-Антипод», а она была разорвана человеками (земной матерью и учениками) при снятии тела Спасителя с Креста; что касается нити «Дух – Дух-Антипод», то ее путы сожгла молния, та, что развалила камень – вход в пещеру.

Истину эту познал я вечером того дня, когда во время штурма свалился со стены и чудом, видит Бог, чудом и Его волей остался жив. Утром я покинул Иерусалим, и каждый мой шаг прочь от Вечного Города возвращал Сына Отцу, а над головой висела в солнечных лучах голубка. Я снял с кольчуги накидку с крестом и отдал ее нищему прикрыть наготу, я избавился и от самой кольчуги, вручив стальную рубаху кузнецу перековать на плуги и лопаты, я закопал глубоко в песок свой меч, окропленный кровью врагов, дабы его рукоять никогда более не обрела нового хозяина, но я не смог выбросить из головы вопрос: «Зачем все это?», а из сердца – скорбь о павших.

Ночью, закрыв глаза возле нагретого камня, я, мокрый от слез и обессиленный внутренними терзаниями, получил ответ в виде проявившейся в воображении диаграммы, верю, по воле Всевышнего. Выглядела она как Звезда Давида, заключенная в круг.

Рис. 6

Проснувшись, я в точности повторил увиденное на песке; выводы, сделанные мною, были следующими. Линия «Адам – Ева» среднего представителя иудейского эгрегора¹, возомнившего себя «избранным народом», оказалась чересчур перегруженной самостью и опустилась ниже оси равновесия, энергетического экватора, разделяющего в душе Свет и Тьму, – это прямой треугольник на схеме.

Антимир, не выдерживая подобного давления сверху, вынужден был создать (а создавать он не умеет, только копирует) свой противовес, отсюда возник перевернутый, зеркальный треугольник, но не Божественный, а Голем от Антипода. В область Света поднялась линия «Анти-Адам— Анти-Ева», Троица вверх тормашками.

Судьба Иерусалима и его народа стала ясна мне теперь, как и суть Крестовых походов, причины их возникновения и положение сынов Израилевых как изгоев на земле.

Учитель умолк, а Ученик с издевкой, полагая свою шутку уместной, поинтересовался:

– И что же делать бедному еврею?

– Бедному еврею? – Учитель без тени улыбки на лице поправил сползшие окуляры и через их стекла насквозь просканировал юношу. – Усмирять самость, и… – он кашлянул, и едва уловимая ухмылка тронула его безучастные обычно губы, – в каждом из нас есть немного еврея.

Юноша потрогал свой нос, пощупал кадык и с гордостью парировал наставнику:

– Пейсов тоже нет.

Но учитель определенно не был настроен на смешливый лад, его рука вновь потянулась за бумагой.

– Убери из Звезды Давида один луч, – сказал ученый муж и протянул Ученику карандаш.

– Какой? – молодой человек непонимающе взглянул на наставника.

– Убери Бога, – два слова, как удары плетью, обрушились на юношу, от неожиданности он выронил карандаш и втянул голову в плечи. Под тяжелым взглядом Учителя ему пришлось нервно дрожащей рукой сделать эскиз.

Рис. 7

– Пентакль, – вырвалось из пересохшего горла эхом. – Это же символ…

– Антимира, – подсказал Учитель, – схема идеального Хаоса. Линия «Адам – Ева» оказывается слишком близко к Антиподу, подняться к Свету человеку не дает Голем («Анти-Адам – Анти-Ева»), при этом сам Антипод напрямую соединяет Адама с Анти-Евой, а Еву – с Анти-Адамом и сам контролирует эти связи.

– Что это значит в жизни, Учитель? – юноша заметно побледнел, слово «дьявол» не произносилось, но вертелось на языке.

Наставник успокаивающе похлопал молодого человека по плечу:

– Не зря сказано: возлюби ближнего как самое себя. Если человек мужеского пола видит в женском существе только тьму, и наоборот, что означает соединение Адама с Анти-Евой (Евы с Анти-Адамом), эта пара отправляет всю энергию их отношений (топливо процесса самопознания) вниз, и ни капли наверх, Бог голодает, Антипод жиреет.

– Не давая любви другому, мы кормим… – шепотом начал Ученик, но Учитель прервал его:

– Не кормим, а создаем собственноручно, являемся ему родителями и вскармливаем как собственное любимое дитя.

– Не Бог создал Антипода, а мы, люди? – глаза юноши выражали одновременно и крайнее удивление, и полное недоверие услышанному.

Учитель улыбнулся:

– Бог создал принцип противовеса, а качаем маятник мы сами, как со-творцы, как познающие исследователи, как соратники, и нет ничего более почетного, чем нести этот Крест.

Обитель Креста

Четверо друзей (а мы, дорогой читатель, не убоимся столь высоко оценить сложившиеся меж ними отношения, поскольку трехнедельное совместное путешествие волей-неволей сплачивает самые разные натуры, скудная и скромная еда поощряет плотность в общении, единая цель уравновешивает противоположные желания, а старое шерстяное одеяло, одно на всех, в коем клопов больше, чем звезд на небе, холодными ночами объединяет в самом прямом смысле) вышли к основанию горбатой горы, чью вершину украсил белыми стенами древний монастырь, обитель полусотни монахов и дюжины служек, а также своры облезлых дворовых собак, десятка коров альпийской породы, нескольких молодых козочек, немыслимого количества крыс в подвалах трапезной и несговорчивого, хмурого ключника, подозрительно взирающего на каждого проходящего мимо невысокой дубовой дверцы в правом крыле главного здания, ведущей в винные погреба, рано поутру.

Надо признаться, что имена наших героев, полученные ими при рождении, были весьма просты, как и их родовые гербы, если бы таковые существовали. Только представьте себе выбитые на геральдических щитах крестьянский плуг, наковальню кузнеца, иголку с ниткой и сапожное шило – смех, ей-богу. Именно по этой причине юные соискатели монашеского ремесла (в виде послушания) решили на общем собрании обзавестись более подходящими для их ушей псевдонимами. После выпитой пинты красного кагора (больше – ни-ни), в результате бурного, но вполне мирного обсуждения родились заново Матфей, Марк, Лука и (вы уже догадались), естественно, Иоанн. Довольный сделанным выбором квартет заказал еще пинту (к черту запреты вне храма), чтобы с первыми лучами солнца, подпоясавшись пенькой и вытряхнув пыль из пустых котомок, отправиться в путь счастливыми и вдохновленными.

Сейчас, напряженно щурясь на блики, отраженные от куполов, протыкающих синеву неба коваными крестами, товарищи, ни на миг не умолкавшие в дороге, неожиданно притихли. Переходить Рубикон принято в тишине, да хорошенько подумав: а стоит ли? Поелику каждый из соискателей обратил взор внутрь себя с этим самым вопросом. Вышеозначенный ключник, расплющив мясистый нос о дверное полотно, через щель в досках с ухмылкой рассматривал внизу, у самого подножия, замершую в нерешительности четверку.

– Ну что, мушкетеры, – хохотнул он вполголоса, – вперед, за короля, на штурм Ля-Рошели!

Соискатели не двигались; старик постоял у своей амбразуры еще несколько минут и, разочарованно сплюнув, потащился на кухню – набить пузо ржаной лепешкой, а бороду – квашеной капустой.

Прошло еще с четверть часа молчаливого стояния, и наконец Лука, самый крепкий и решительный в компании, прокашлявшись, предложил:

– Чего ждать, коли все давно решено? Начинаем подъем, а?

– Ты не забыл? – подал голос Марк, жилистый, но до безобразия тощий юноша, худобу которого не могла скрыть никакая одежда. – Это последние часы вольной жизни.

– Так проведем их весело! – воскликнул Лука и звонко хлопнул себя по ляжкам.

– Поднимаясь в гору? – саркастически вставил Матфей, грузный, вечно мокрый от пота молодой человек, с нескрываемым страхом поглядывая на узкую вертлявую тропинку, змейкой убегающую наверх.

– Заключим пари, – не унимался Лука, – кто первым окажется у ворот.

– Победитель соревнования известен заранее, – просипел Иоанн, бледный, почти рахитичный, с тонкими длинными пальцами и высоким нервным лбом юноша. – Как и проигравший. В чем веселье?

– Нас четверо, – не терял энтузиазма Лука, – каждый выберет себе склон для подъема, мы пойдем разными путями. Кто придет первым, тому помогает Бог, тот лучше остальных несет свой крест. Ну? – молодой человек поигрывал от нетерпения мышцами и не мог устоять на месте. – Я выбираю последним. Давай, Матфей!

Толстяк рукавом вытер пот со лба и, еще раз оценив обстановку, сказал:

– Я пойду по тропинке, другого пути наверх у меня нет.

– Отлично, – Лука похлопал товарища по плечу. – Теперь ты, Иоанн.

Иоанн посмотрел на южный склон горы, обильно усеянный низкорослым кустарником и редкими, выделявшимися на общем фоне черно-зелеными свечками кедров. Северная сторона представляла собой ледник, бело-серым, сверкающим языком сползавший к самому подножию.

– Я, пожалуй, выберу этот, – Иоанн ткнул пальцем в сторону кедров.

– Здорово, – подхватил неунывающий Лука. – Марк, дружище, осталось два варианта.

– Один из которых не виден отсюда, – буркнул Марк, разминая цепкие жилистые пальцы. – Не люблю холода, выберу неизвестность.

– Что ж, господа, – рассмеялся Лука, – выбор сделан, смело вперед, и… встретимся у врат новой жизни.

***

Набив пузо до отвала, ключник, по традиции, решил вздремнуть часок-другой, пока монахи молятся в кельях, а служки готовятся к вечере, но, вспомнив о четверке «отважных» (он довольно улыбнулся) внизу, слегка изменил свое обыденное расписание и проследовал мимо стога с душистым сеном, служившим старику опочивальней, прямиком к воротам.

Изменения, произошедшие в картине мира, несколько озадачили его: обычным путем, по тропинке, протоптанной столетие назад, на штурм вершины в полном одиночестве отправился жирдяй, этакий бочонок с вином на коротких пухлых ножках. Остальные разбрелись по сторонам света и полезли на гору каждый своим маршрутом.

«Веселая у меня будет сиеста, какой уж тут сон», – потер руки ключник и заспешил наверх по узкой скрипучей лестнице в маленькую смотровую башенку над самыми воротами.

…Матфею действительно приходилось несладко: шаг, отдых, шаг, отдых – решение, принятое впопыхах, всегда несет тяжелые последствия. С раннего детства, поставленный отцом на обрезку подошв, он, склонный к полноте, вместе с умением лихо управляться сапожным ножом получил и сидячую работу, по десять часов в день, и пока соседские мальчишки гоняли палками скворцов и бегали нырять в холодную реку, Матфей-сапог (так прозвали его сверстники), орудуя своим инструментом, копил опыт ремесленника, а заодно растил и собственное седалище. «Терпение – вот твой главный козырь», – твердил неустанно отец, «Терпение есть высшая благодетель», – вторила мужу матушка, «Терпение одолеет любой подъем», – уговаривал сейчас себя Матфей, и сверкающие стены монастыря медленно, но неумолимо приближались.

Пока наш упитанный герой состязается в скорости с виноградными улитками, надо признать, не без успеха, даже останавливаясь на каждом повороте тропинки, и не нарадуется своим подметкам с гвоздями в три ряда вместо положенных двух (сам делал), обратим наш взор на его прыткого и веселого товарища. Лука, едва узнав свой маршрут, бросился к северному склону, нисколько не заботясь о судьбе остальных спутников. Бодро взлетев на рыхлое белое поле у подножия, он провалился в холодную «манную кашу» по колено и, с трудом переставляя ноги, всякий раз проваливающиеся сквозь нежную ледяную корку и оставляющие причудливых форм следы, начал свой подъем. Чуть выше субстанция под ногами стала суше, захрустела, и движение пошло веселее. Выросший в семье кузнеца, он был хорошо знаком с молотом и наковальней, мальчику нравились жар печи, подвластной дыханию мехов, и звон стали, вечно плывущий над закопченной крышей мастерской. Разогретый докрасна железный пруток превращался в изделие, задуманное человеком, верный глаз и мышечная сила обеспечивали эту трансформу, удар за ударом – так же и он достигнет монастырских ворот, шаг за шагом, и непременно первым.

Тем временем ключник занял свой наблюдательный пост и нашел всех участников восхождения: толстый пыхтел на тропе, еще один продирался сквозь кустарник, а вот самый прыткий, с фигурой Геркулеса, беспечно спешил навстречу леднику.

– Нет, милок, так не пойдет, – с легкой усмешкой прокомментировал старик, глядя, как юноша (это был, как вы догадались, Лука) почти бегом понесся по твердой ледяной корке. Еще мгновение – и, поскользнувшись, бедняга полетел вниз, забавно размахивая конечностями, – ну прямо жук, перевернутый на спинку, – и, за несколько секунд преодолев пройденный ранее путь, врезался в белую кашу у подножия, забрызгав ледяными хлопьями сочный зеленый ковер.

Ключник заржал, представляя, что сейчас льется из уст незадачливого альпиниста, лупящего себя по бокам и потрясающего кулаками в сторону вершины.

Пока Лука, полный сил и амбиций, штурмовал снежный склон, на противоположной стороне горы только появился ее покоритель. Иоанн, выросший среди ниток и пуговиц, ничего тяжелее иглы в руках не держал, оттого и был худ, немощен и слаб, однако более чем скромные физические кондиции компенсировались природным упрямством, позаимствованным, надо полагать, из прежних жизней у ослов, признанных в этом качестве экспертов. Юноша, бегло оценив предстоящее восхождение, решив, что будет устраивать привалы у каждого кедра, чтобы восстановить силы, тяжело вздохнул и, цепляясь за колючие ветки, на всякий случай на карачках двинулся к вершине.

Ключник, наблюдающий всю картину соревнования сверху, почесав за ухом, оценил стратегию соискателя монашеской рясы и, выбрав его своим фаворитом, сделал ставку на этого ползущего «спортсмена». Правда, увидев, что «скалолаз» рухнул под первым же кедром, как подкошенный, передумал – и вовремя, вспомнив о еще одном участнике забега по пересеченной местности.

Сын крестьянина, нареченный товарищами Марком, вышел на исходную позицию последним. Западный склон представлял собой вертикальную стенку, словно скалу в этом месте обрезали гигантским ножом и, чтобы не сильно отражались лучи заходящего солнца, изрядно посекли ее зеркальную поверхность.

Юноша, которому не раз приходилось начинать распахивать нетронутую целину, совсем не испугался – многочисленные трещины в базальте вполне устраивали его в качестве «помощников» на столь изысканном пути.

Марк сбросил накидку, повертел головой, разминая шею, похрустел пальцами и, зацепившись за ближайший выступ, полез наверх.

Ключник из своей «комментаторской кабины» видеть последнего из квартета никак не мог, но вылетевшие из гнезд стрижи и встрепенувшийся на краю скалы беркут ясно указали на чье-то присутствие там.

– Вопрос, – обратился вслух ключник сам к себе и снова принялся чесать, но уже не за ухом, а выкатившееся из подштанников пузо: – на кого же ставить?

Поразмыслив некоторое время, опытный игрок в покер пришел к выводу, что первым придет к финишу тот, кто придет первым, а посему, громко зевнув, он решительно направился к сеновалу, где вскорости и захрапел на весь монастырский двор, мешая монахам читать псалмы и побуждая дворовых псов выть от тоски, даже в отсутствии на небосклоне луны.

Квашеная капуста – сам по себе продукт весьма полезный, как и дюжина куриных грудок, десяток моченых яблок, каравай ржаного хлеба с отрубями и пинта доброго монастырского эля, но все вместе… навевает странные, почти апокалиптические сны. Ключник ворочался в стогу, кряхтел, постанывал и громоподобно избавлялся от газов в течение пары часов, и наконец, смачно чихнув, открыл глаза. Солнце успело перетащить тень от креста со стены трапезной на центр площади.

– Пора проведать «мушкетеров», – проворчал, зевая, старый работник святого заведения и поплелся к воротам. Отодвинув крышку, он лениво глянул в окно Иуды и крякнул от удивления – перед воротами, распластавшись на тропинке, как полусгнившая тыква, лежал толстяк – красный, тяжко вздыхающий, потный, но… первый.

– Вот тут бы я все денежки и оставил, – прошептал ключник, обращаясь к воображаемому крупье. – Воистину, пути Господни неисповедимы.

Старик перекрестился на купола и принялся решать: выйти к бедолаге справиться о самочувствии или подождать остальных, но справа, у наружной стены, зашуршали камни, и к «тыкве» довольно бодро подошел высокий жилистый молодой человек – тот самый, которого ключник не видел на западном склоне.

– Матфей, – обратился он к товарищу, – ты как?

– Чуть Богу душу не отдал, – призналась «тыква». – Но я первый, чему несказанно рад. А как ты, Марк?

– Душа и так принадлежит Богу, – улыбнувшись, ответил Марк. – А вот и… – юноша кивнул головой влево.

– Лука, – не поднимая головы и не оборачиваясь, прошептал Матфей. – Как же так, ты всего лишь третий?

– Это Иоанн, – задумчиво поправил товарища Марк. – Интересно.

Присоединившийся к друзьям молодой человек видом своим напоминал лешего: волосы и одежда усеяны репейниками, дрожащие руки исцарапаны в кровь, глаза выпучены, а рот жадно хватает чистый горный воздух.

Тот, кого назвали Иоанном, рухнул подле Матфея, и теперь натюрморт у монастырских ворот вдобавок к тыкве приобрел и подсушенную морковку. Лука появился через минуту – мокрый, раздраженный, с дырой в плаще на седалище и стертыми об лед ладонями. Он молча посмотрел на товарищей, хотел было что-то сказать, но, подумав, махнул рукой и направился к воротам.

Не успел проигравший в пух и прах дотянуться до медного кольца, как створка слегка приоткрылась и перед ним вырос привратник – наш знакомый ключник, сытый, отдохнувший и прекрасно понимающий создавшуюся мизансцену (полная противоположность Луки).

– Мы пришли в… – начал предводитель «мушкетеров», потихоньку расправляя плечи и возвращая голосу уверенность.

Ключник предупреждающе поднял вверх указательный палец, на котором болталась связка ключей, и юноша запнулся.

– Вы должны были появиться перед вратами вместе, – лицо старика выражало и гнев, и усмешку одновременно, – если бы были сбалансированы.

– А почему мы должны были быть?.. – заикаясь, пролепетал опешивший от такого приема Лука.

– Потому, что вы – Крест, – огорошил очередной загадкой привратник.

– Послушай, папаша, – на помощь товарищу пришел возмущенный Марк, – не заговариваешься ли ты?

– Отец, Сын, Дух Святый и Анчутка, так и есть, – ключник и глазом не повел.

Слегка оживший Матфей, перевернувшись набок, также попытался вклиниться в разговор:

– Кто же из нас кто?

– Ответ на этот вопрос живет в душе, – привратник звякнул ключами по груди. – Но когда войдете внутрь, ваш Крест распадется, и каждый из вас понесет свой, личный. – Он хихикнул: – Как тащили его сюда – одни слезы!

– Вы нас отговариваете входить? – ехидно поинтересовался Иоанн, отлежавшись на сырой земле.

– Вовсе нет, – миролюбиво откликнулся ключник. – Просвещаю, чем вам придется заниматься в стенах нашей обители.

– Мы вас внимательно слушаем, – Лука скрестил руки на груди и принял театральную позу.

– Извольте, – старик придвинул скамеечку, прятавшуюся за створкой, уселся и, сделав несколько упражнений для дикции, произнес: – Начну издалека. Твое Я, – он ткнул пальцем по очереди в каждого слушателя, – находится в четырех мирах одновременно: «Ты-Отец» – кто ты есть на самом деле, «Ты-Сын» – кем ты видишь себя, «Ты-Дух» – твоя энергия, здесь и сейчас, и «Ты-Антипод» – твоя противоположность.

Смысл жизни заключается в определении того, какую часть Креста ты занимаешь. Если место ипостаси определено правильно, это балансирует весь Крест. Но достаточно одной ипостаси не понимать своего места (предназначения), и Суть (Я Есмь) вся, целиком не видит смысла в своем существовании.

Старик, низко склонившись, пальцем начертил на песке две скрещенные линии:

– Перекрестие – это Свидетель, молчаливый, когда вы видите свое отражение в зеркале, воде или глазах собеседника. Если не радует своя внешность – это недовольство Отца творением, ежели не нравится внешний вид, одежда либо прическа – это Сын опечален выполнением предназначения.

Свидетель может и подавать голос, если ближний указывает вам на слова или деяния, вами сотворенные. Например, вы пожалели о своей жертве, даже малой – это Антипод выражает недовольство возвышением Отца; вы опечалены вырвавшейся эмоцией – Дух сожалеет о пущенной им энергии не в то русло.

Матфей за широкой спиной Луки повернулся к Иоанну и повертел пальцем у виска, намекая на фантазера-лектора, по факту являющегося привратником, на что тот, словно взор его мог проникнуть сквозь непрозрачное препятствие, невозмутимо произнес:

– Попрошу не отвлекаться, я толкую о серьезных вещах, с коими вам придется иметь дело здесь. Миры «Ты» и «не Ты» противоположны полностью в проявленном плане. Если «Ты» живешь в достатке, «не Ты» прозябает в нищете, причем в равных степенях, вплоть до места обитания – плодородные земли и мягкий климат одного конца Креста имеет на противоположной стороне ледяную пустыню. Вертикальный баланс, ось «Отец – Антипод» носит абсолютный характер, то есть пары Креста могут иметь следующий вид: бездетность – плодовитость, жизнелюбие – уныние, внешняя красота – уродство, ум – безумие.

Горизонтальный баланс, ось «Сын – Дух» уравновешивает потенциал и энергию существования, а именно: намерение действия получает возможность проявления в физическом плане, намерение бездействия же – «высохшее русло».

– Интересно, – задумчиво пролепетал Матфей, – а Создатель в курсе?

– Создатель в курсе, – лектор приподнялся со скамеечки, – ибо сам это и создал. Вот вам пример, довольно известный. Земная ипостась Духа, коего мы знаем под именем Иисус, и это не было секретом для него самого, – прежде всего, Сын Божий, в ипостаси Отца он (Дух) – Бог Иудеев, в ипостаси Духа Святого – терпение, сострадание, прощение, любовь, то есть все качества, проявленные им за время пребывания в плотном теле. В ипостаси же Антипода он – Искуситель в пустыне и Дьявол в Гефсиманском Саду.

Ключник строго и даже с вызовом обвел взглядом свою немногочисленную аудиторию.

– Почему воскрес Иисус? – голос старика задрожал. – Потому что выполнил предназначение Сына и прошел земной путь в проповедях, а закончил в мучениях? Нет. Потому что возлюбил всех и вся, даже врагов своих, о чем и учил? Нет. Иисус вознесся, ибо смог оттолкнуться от своего Антипода, отречься от Я в качестве Эго, выдержав при этом великие искушения.

– Чем же занимаются монахи здесь, в обители? – голос Марка прозвучал застенчиво, но твердо. – Чему учатся?

– Двум вещам, – привратник заметно повеселел, найдя в «классе» отличника, – осознанию и поиску.

– Чего? – одновременно воскликнули Матфей и Иоанн.

«Еще двое – мои», – подумал ключник и, выдержав паузу, как участник монастырского театра (в обители была собрана довольно приличная труппа), таинственным тоном поведал:

– Осознание вертикальной оси Креста приведет к пониманию справедливости мира, его идеальности, ибо я страдаю здесь, но где-то мне хорошо, и наоборот. Осознание горизонтальной перекладины Креста убирает страх перед началом деяний, со-звучащих с гармонией мира, и обессиливает помыслы, ведущие к хаосу.

Смолкнув, старик оглядел слушателей – все четверо притихли, готовые ловить каждое слово из его уст, речь-то шла об их будущем.

– Что же касается поиска своего места, – он покряхтел, оглядывая арку ворот, где стоял на посту много лет, и позвенел ключами, – то взятие на себя чужой роли вашего «Я Есмь» беспощадно деформирует Крест. Представьте себе на минуту бесстрашного барабанщика (ипостась чистого Духа), своими палочками поднимающего сослуживцев в атаку, возомнившего себя полководцем (ипостась Отца) и решившего сменить направление главного удара.

– Катастрофа, – коротко заметил Лука.

Ключник согласно кивнул:

– Ну, так что, проходите?

Лука повернулся к товарищам, те выжидающе молчали, глядя на своего предводителя с немым вопросом в глазах. Потомственный кузнец долго раздумывать не стал и «ухнул», как молотом о наковальню:

– Братия удаляется на совещание.

Привратник усмехнулся:

– Один за всех, мушкетеры.

Молодые люди сбились в кружок и что-то негромко шептали, показывая друг на друга, толкаясь и посмеиваясь. Наконец, приняв решение, четверка вытолкнула вперед Луку. Юноша сделал глубокий реверанс перед стариком, помахал воображаемой шляпой и выдал вердикт:

– Мы попробуем заново собрать общий Крест, пока не разбрелись по собственным кельям. Жди нас к вечеру.

И компания с криками «Ну что, по снежку?!» и «Давай через кустарник!», улюлюкая и подпрыгивая, как молодые сайгаки, рванула вниз наперегонки, а ключник, покачав головой, молвил им вслед:

– Чтобы подняться одновременно, надо так же и спуститься, иначе – замкнутый круг.

На рыбалке

Для удилища я выбрал лещину (судя по форме листа, медвежий орех), безжалостно отвоевавшую у молодого березняка весь южный склон невысокого холма, спрятавшего за своим изумрудным горбом от любопытных глаз вездесущих грибников, заплутавших в ельнике и ненароком оказавшихся в этих местах, правильной округлой формы торфяное озерцо, ничем с виду не примечательное, если не считать прекрасно отгоняющих комара и слепня початков рогоза, кои, будучи собраны в период созревания и запалены, помимо великолепного густого дыма дают еще и умопомрачительный аромат, и золотистых карасей размером всего с ладонь, но по-особенному вкусных и совсем не костлявых.

Отбор «кандидата» прошел довольно быстро: заприметив прямой трехметровый прут-десятилеток, я достал из кармана охотничий нож – подарок, теперь и не вспомнить, кого, и сделал надрез – дамасская сталь без труда отделила плоть от плоти, лишив ветку корней, а через секунду и мелких отростков с листочками. Еще минута, и орех обзавелся лесой с грузилом, поплавком и крючком – удочка, на загляденье, была готова.

Я прошелся вдоль берега, скучного в своем однообразии и лишавшего меня не столько самого выбора места, сколько возможности найти хоть малейшее отличие в просветах штакетника камышин для определения лучшей, как мне казалось, соборной точки местных карасей. Наконец мои терзания были прерваны осознанием полной бесполезности поиска нужного в единообразной, а значит, безликой среде, и ровно там, где случилось это ментальное событие, я, подтянув болотники повыше, вошел в мутную рыжеватую субстанцию. Заросли сочного рогоза нехотя расступились подобно тому, как легкая пехота ландскнехтов² разваливается, когда в ее только что стройные ряды влетает обряженный в броню конь вместе с наездником и его длинным копьем, пропустив настырного рыбака к чистой воде; когда же «кофейная гуща» добралась до колен, я остановился и полез в сумку за наживкой.

Вообще-то, надо признаться, на утреннюю зорьку я опоздал: не то чтобы важные дела задержали меня или отвлекло нечто неординарное, например, падение небесного тела, предвестника всеобщего Апокалипсиса, – нет, я просто проспал, и теперь, когда солнце разогнало остатки белесого тумана над зеркалом озера, а легкий ветерок начал будоражить блюдца кувшинок, карась после ночного безделья уже успел нажраться всякой донной дряни и лениво болтался у самой поверхности, наслаждаясь теплыми струями и утренней трескотней скворцов.

«Что ему сейчас эта колбаса?» – думал я, насаживая на крючок дождевого червяка, вяло реагирующего на подобную экзекуцию медленными изгибами розового тела. – «Но коли пришел, попробую».

Подтянув поплавок поближе к грузилу (искать удачи на глубине смысла не имело), я отправил теперь уже безвольно болтающегося беспозвоночного метров на десять ближе к центру водоема. Хлюп – жертва с грузилом исчезла в желтовато-розовом бульоне, а поплавок удобно расположился на поверхности, несколько раз качнувшись на волне.

Не питая ни малейшей иллюзии, я уставился на него с надеждой и в этом дихотомическом состоянии начал погружаться в благостный транс, известный всем рыбакам как ожидание клева.

Рыбак – существо чертовски терпеливое и… любящее самообман: скажи ему, что в этой луже водится золотая рыбка, и он окаменеет возле нее, готовый ждать вечность и еще пару часов. Ветер немного усилился и поднял беспокойную рябь, а выскочившее из-за верхушек елей солнце принялось охаживать яркими бликами всю поверхность озера, устраивая то там, то тут непрекращающиеся вспышки и сполохи, словно не в глухом лесу, а на красной дорожке, и не в болотных сапогах, а во фраке очутился вдруг ваш покорный слуга, ослепленный суетой папарацци.

Пришлось прикрыть веки – нет-нет, не для того, чтобы предаться сладким грезам о шикарной и беззаботной жизни, а по причине желто-зеленых кругов, поплывших перед глазами нескончаемой вереницей. Периодически я бросал быстрые взгляды на поплавок, весело подскакивающий на волнах без какого-либо намека на присутствие под ним хоть самого ленивого красноперого самца, и снова погружался в дремоту момента.

В очередной раз открыв глаза, дабы удостовериться в несокрушимости мира и сытости местной фауны, я обратил внимание на странное свечение в середине озера, слишком стабильное среди буйства вспышек, миганий, бликов и отражений разогнавшегося на полный ход солнечного июльского дня. Прищурившись, я смог разглядеть, что необъяснимое явление имело форму креста, как если бы кто-то установил зеркальные полоски перпендикулярно друг другу и направил бы на них пучок света. Сияние было невыносимым, пришлось зажмуриться и дать глазам отдохнуть. Я подумал: может, от греха подальше смотать удочку и удалиться восвояси, в конце концов, за карасями нужно было приходить раньше, а разбираться с огнедышащей аномалией, чем бы она ни была на самом деле, совершенно излишне.

– Андрей! – мелодичный мягкий голос, который я не вложил бы ни в уста женщине, ни мужчине, прервал мои раздумья. Вообще-то я ношу другое имя, но спорить с неизвестностью не хотелось, да и к чему? Андрей – хорошее имя, мне нравится.

Я открыл глаза: сияющий на всю округу крест превратился в человека, одетого в белоснежные одежды, с темными лучезарными глазами на худом лице, терновым венцом поверх длинных каштановых волос и кровавыми стигматами на запястьях. Облик незнакомца явно выдавал в нем Христа, посему тот факт, что человек стоял на воде как на земле, нисколько меня не смутил.

Приняв видение за результат испарений торфа, я подмигнул Спасителю и сказал:

– Как рыбак, так Андрей?

Иисус совсем по-человечески улыбнулся в ответ:

– Да, но не всяк Андрей – апостол.

Я немедленно согласился с этим утверждением, полагая, что к испарениям добавилось воздействие солнечных лучей на мою ничем не прикрытую макушку.

– Хочешь предложить мне половить на червя людские души? – вспомнил я, и весьма кстати, библейскую историю.

– Для начала, – Иисус поводил большим пальцем правой ноги по поверхности, – поймать бы свою.

– Чтобы ни значил сей каламбур, – выдали мои уста, и я подивился собственной находчивости (или наглости), – мне он непонятен, впрочем, так же, как и тот факт, что ты ходишь по воде и не тонешь.

Христос посмотрел под ноги и состроил уморительную физиономию, словно и сам удивился такой способности.

– А, это? Тут все просто: во мне духа больше, чем плоти. Появись сейчас здесь мой антипод…

– Антихрист? – в ужасе выдохнул я, будто хвостато-рогато-зубастое существо уже нависло надо мной.

– Можешь назвать и так, – смиренно согласился Иисус. – Он бы еле волочил ноги по дну, придавленный к тверди весом собственного тела, лишенного души полностью.

– Бедняга, – усмехнулся я, успокаиваясь.

– Не совсем, – Христос сделал несколько шагов навстречу (поразительное зрелище). – Он с легкостью принял бы нужную ему форму: в плотном мире мой антипод – Хозяин.

– Змеи́, – сказал я утвердительно, произведение великого Дюрера тут же всплыло в памяти.

– Или крокодила, – хохотнул Спаситель, разглядывая со своего места глубины озера, – и прекрасно управился бы в любой среде физического мира.

– Значит, – я потоптался в рыжеватой взвеси, желание выбраться из камышей на берег после шутки про крокодила начало жечь изнутри, – разница между вами в – наличии души?

– Ага, – Христос достал кусок лепешки из кармана, покрошил хлеб и бросил в воду, – в ее присутствии. Убери из человека Частицу Бога, и он станет глиной, откуда и вышел, превратится в Антипода. Тело удерживает душу от вознесения, душа – тело от падения; очищая душу, оказываешься ближе к Богу, огрубляя – приближаешься к Аду.

Душа – поплавок, Бог – рыбак, Антипод – рыба, человек – наживка.

Я невольно переключился на червяка – как он там, бедняга? – а Спаситель продолжил:

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Эгрегор – в мистических учениях – душа какого-либо явления, сущность, порождаемая мыслями и эмоциями людей и обретающая самостоятельное бытие.

Вернуться

2

Ландскнехт – немецкий наемный (солдат) пехотинец эпохи Средневековья и Возрождения.

Вернуться