Илья Бухарин
В петле из колец

Эрни

20 июля 1969 года. Район Оук Виндз, Чикаго, штат Иллинойс.

Этот день неплохо поиздевался над жителями престижного района, которые его выбирали и сражались даже за скромные участки. Лишь бы оказаться тут. Стремились сюда по двум причинам: первая – отсутствие знаменитых чикагских ветров, вторая – уединенность и изолированность каждого отдельного жителя от остального мира.

Говоря про первую причину, стоит отметить, что ветра в Чикаго настолько отвратны, что о них было известно во всех остальных штатах. Знамениты они стали тем, что в Чикаго ветра никогда не дули – они пробивали насквозь, сносили, выбивали из колеи, доводили до истерики, но никогда не дули.

Ничто не могло повлиять на них. Зимой чикагские ветра вели себя как начинающие гангстеры, без явных причин били в голову каждому выходящему из дома. Предвестники поганого дня и пророки твоих жалоб. Договориться с этими гангстерами было невозможно. Сколько бы ты ни тратил на защиту от вездесущих поганцев, они всегда находили твой расслабленный зад и, начав с легкого дуновения как предвестника неладного, пробивали насквозь при первой же возможности. Едешь в машине? Попробуй выйти или открыть окно. Сидишь дома? Ты не сможешь прятаться там вечно, а они как раз вечно могут тебя ждать. За каждым углом поджидал очередной сквозной бандит, который если не с ног, то с мыслей сбивал однозначно.

Вот ты словно натянутая струна, готов добраться до работы и просто вывалить все свое возмущение на природные явления коллегам, но за обсуждение погоды Чикаго готовил тебя к бомбардировке. После первого удара давалась пара секунд, чтобы среагировать и начать возмущаться внутри. Но только ты начинаешь внутренний диалог, тут же прилетает второй удар, потом третий, потом… о боже! Блаженная пауза. Можно сделать еще пару шагов, радуясь затишью. А вот и нет. Это просто перезаряжали, чтобы ты получил следующие удары.

И ты уже идешь, смотря под ноги и бормоча что-то невнятное на собственном дебильном диалекте, понятном лишь тебе и паре оккультистов, которые слушают пластинки задом наперед, ожидая услышать послание от дьявола или обращение от Бога. Незаметно для себя ты начинаешь походить на городского сумасшедшего. А главное – смотря перед собой и сдабривая свое движение бормотанием сомнительного содержания, ты не замечаешь, что вокруг таких много.

Диалоги о погоде в Чикаго были похожи на трагическую оперу, где каждый участник с легким фальцетом выходил на сцену и начинал свой рассказ с трагической концовкой. Общее у всех погодных арий было лишь одно – устремленный в будущее слегка влажный взгляд, преисполненный надежды, что вскоре тепло принесет избавление от мук. Но тепло в Чикаго не только не приносило долгожданного избавления, оно переводило всех страдальцев из статуса жертв в статус официальных потерпевших.

Летом ветра пронизывали всех в области живота. Набравшись опыта и заработав репутацию, они меняли стратегию и превращались из явных агрессоров в римских императоров с неизменным принципом «разделяй и властвуй». Колкие порывы в жаркий день моментально убивали настрой и, сковывая радость внутри, разрывали ее в клочья, оставляя пустоту. Только вместо зимней саможалости на этот раз внутри оставалась беспричинная раздраженность.

Говорят, что в Чикаго люди никогда не слышат собственного дыхания. Это не только из-за постоянного ветра, который просачивается через мельчайшие трещины прямо в сознание, а еще и из-за неостановимых мыслей. Бездомных, бесконечных и бесполезных. Когда ты находишься в пустоте размышлений, тобой постепенно начинают руководить четыре всадника эмоционального апокалипсиса. Только в твоем случае это инфернальная колесница. Тянут эту эмоциональную повозку три лошадиные силы: раздражение отвечает за молниеносно-провальные решения, стремление к одиночеству ведет тебя за ручку на станцию «Социопатия», ненасытность заполняет пустоту, но, как правило, не так, ведя тебя обратно к раздражению. Управляет этим умственным бесстыдством твой «партнер», которому ты отписал контрольный пакет своих эмоций с возможностью добрать до ста процентов. Только этот «партнер» работает на другую «компанию» и послан разрушить твою через необдуманные решения, связи не с теми людьми и бесконечную жадность.

Оук Виндз, кроме защиты от беспощадности чикагских ветров, предоставлял лекарство, которое необходимо прописывать по рецепту. Но многие его принимают бездумно и впадают в новую фазу страданий. Оук Виндз предоставлял почти полную изоляцию. Вековые дубы толщиной по метру и высаженные крайне плотно, позволяли сформировать ветряную и социальную завесу, превращая небольшой район Чикаго в укрепленный форт, населенный маленькими государствами, отделенными друг от друга стенами из деревьев. Если по району ходили слухи, то распространяли их только дубы, которые превращали всеразрушающий ветер в легкое дуновение, переносящее разговоры птиц и грызунов, плетущих заговоры в своем маленьком королевстве.

Главные преимущества этого райнона известны всему Чикаго: изолированность каждого дома и защита от любопытных глаз. Причем без разницы чьих – соседских или случайных посетителей района, заехавших посмотреть, не туда свернувших или «заблудившихся» с непредсказуемыми, но вполне меркантильными мыслями.

Чтобы добраться до чьего-то дома в Оук Виндз, необходимо было четко знать, куда едешь. Заплутавших здесь не очень любили, о чем многократно сообщалось на въезде в район. Не многие использовали имена или фамилии, в основном инициалы и порядковый номер дома на общей схеме, расположенной при въезде на территорию, чтобы пожарным было легче найти… пылающий лес. А вот из предупреждающих надписей на этих табличках можно было устроить целую выставку изобразительно-настораживающего искусства. Каждый владелец вкладывал свой смысл в указатель к дому. Кто-то был скуп на слова, но щедр на красную краску, которой было написано: «Частная территория. Есть оружие». Некоторые использовали юмор, указывая: «Счетчик выживших посторонних: 0». Кто-то перечислял количество, наименование и калибр оружия, находящегося в доме.

Однако надпись на одном из самодельных знаков была если не странной, то вызывающей вопросы. «Включи дворники, подъезжая к воротам, и моргни фарами один раз». Судя по виду надписи, цифру часто стирали и рисовали новую. По свежим следам земли и легкой неровности в установке знака было видно, что его часто вынимали и вставляли заново.

Глядя на эту табличку, внутри бурлила смесь из духа авантюризма и приключений, приправленная мыслями, что это сделал параноик, который проверяет, может ли въезжающий читать и не ищут ли конкретно его.

Конечно, параноиков в Оук Виндз было предостаточно. Но применяемые меры безопасности, иногда кажущиеся излишними, здесь зачастую являлись необходимыми. Такой объем агрессии на табличках, подкрепленный двузначным количеством единиц огнестрельного оружия на душу населения, появился неспроста.

Все началось еще в конце 1930-х, когда в районе только стали появляться первые домовладельцы. С каждым новым жильцом становилось все больше «заблудившихся» посетителей на черных машинах с четырьмя неизвестными, не стесняющимися показать, что у них случайно затесался «Томми» на заднем сиденье, и ищущими «кого-то похожего на человека с фотографии».

Казалось бы, ничего удивительного, ведь в районе покупали дома разные темные личности – и «честные» политики с белоснежной улыбкой и табличкой «Продано», вколоченной в самую душу, и просто богатые придурки, которых могли искать бандиты. Однако даже в самом страшном районе Чикаго, около 25-й авеню, который без преувеличения называли «Чистилищем», так часто похоронно-поисковые отряды не появлялись. А причина этих черных рейдов была в слухах, принесших Оук Виндз не самую полезную, но все же популярность.

Как и у многих гнусных вещей, источники слухов отследить невозможно. Быть может, агент по недвижимости придумал историю, чтобы продать дом. А может и застройщик пошутил. Возможно, строители или просто те, кто не может позволить себе жить здесь, придумали эту байку в отместку. Точно сказать невозможно.

Как любая непроверенная информация, слух постепенно обрастает новыми деталями и предысториями. Происходит важнейший этап на пути становления сплетни – находятся поверившие в нее. Эта легендаризация и сыграла злую шутку с Оук Виндз. Появился слух о том, что район был якобы построен правительством как место, куда отправляли жить важных свидетелей еще до создания программы защиты свидетелей. Отсюда и бандитские рейды, и нападения на жильцов. Бандиты приезжали за кровью и возвращаться с пустыми руками им не хотелось. Поэтому под предлогом «этот похож» они нападали на целые семьи.

За пару месяцев погибло три человека и около двадцати было ранено, ограблено или избито. Плохие продажи и отток жителей не радовали застройщика и тогда он стал привлекать других бандитов – чикагскую полицию. Строительная компания договорилась о смене маршрутов патрулирования таким образом, что около въезда в Оук Виндз каждые десять минут проезжала полицейская машина, а каждый коп мог открыть огонь на поражение при малейших подозрениях на наличие оружия. Патрули, курсировавшие около Оук Виндз, имели расширенный арсенал и дополнительное количество патронов. За полгода в перестрелках было убито пятнадцать полицейских и сорок бандитов, а также пятьдесят человек получили ранения от полиции из-за необоснованных подозрений в наличии оружия.

Продажи это не повысило, а копы стали запрашивать гораздо больше, потому что никто не хотел работать около Оук Виндз. Тогда владелец строительной компании мистер Сэгит пошел на сделку с главами чикагских мафиозных семей. Он тайно передавал группировкам всю информацию о новых и существующих жильцах, включая фотографии, номера и описания автомобилей, на которых они ездили, при условии, что рейды закончатся и что ни один жилец, если вдруг он окажется тем, кто им нужен, не будет схвачен или убит на территории Оук Виндз. Сдавал ли мистер Сэгит всех своих жильцов мафии на самом деле, никто уже не подтвердит и не опровергнет.

Главной причиной прекращения перестрелок около Оук Виндз и гигантского роста продаж домов стало не то, что все получили свое, а то, что мистер Сэгит просто уничтожил легенду, превратив ее обратно в слух, который грел душу недовольным жителям ветреного города. Однако стоит помнить, что у слухов и легенд есть одно долгоиграющее последствие: подобно любой эпидемии, охватывающей всех окружающих, слухи также оставляют в каждом небольшой сувенир. И если после болезни это может быть затрудненное дыхание или фонтанирующий вулканический понос, то легенды, особенно с кровавыми подробностями, оставляют после себя крайне бездумный страх. Тело от него не дрожит, как при страхе смерти, но он постоянно всплывает в памяти. Как трупы в озере Мичиган, поднимает шум и захватывает мысли, контролируя тебя полностью и превращая на время в зомби, который совершает необдуманные поступки, будучи уверенным в их правильности. Ведь именно так работает памятный испуг от когда-то услышанного.

Когда люди помнят что-то пугающее и держат это в голове, они открывают бесконечную эстафету по передаче страха другим по принципу «поделиться опытом, чтобы не повторял моих ошибок». В большинстве случаев это очередной способ привлечь внимание, приподнять свой авторитет, что ой как любят делать люди постарше. Вопрос лишь в том, во что перерастет коллективный страх в ходе своей беспощадной колонизации. Если он передается из поколения в поколение и при этом страдают те, кто не боится, то страх превращается в правило. Если при этом кто-то умирает, то страх становится мерой предосторожности или техникой безопасности. А вот если страх и опасения продолжают передаваться без каких-либо причин, просто потому что так когда-то было, то этот процесс уже называется традицией. Традиции, выросшие из страхов, на удивление быстро объединяют людей. А стать частью особенной традиции, да еще и в закрытом сообществе – настоящая привилегия. Так и зародились традиции в Оук Виндз.

Сколько бы правил относительно ограничений на количество оружия у жильцов ни вводили, семьи, живущие здесь уже не первое поколение, а особенно новые жильцы с большим энтузиазмом следовали местной традиции, заключавшейся в двух фразах: «Жизнь в районе не игрушка, раз есть палец, есть и пушка» и «Если семью защищать ты готов, возьми столько пушек, сколь в доме голов».

Отсюда и возникали предупреждающие таблички с угрозами. Следуя старой традиции, здесь сначала стреляли, а потом спрашивали, чего ты хотел. Жители Оук Виндз не стеснялись и не отказывали себе ни в чем потому, что их дома были недоступны взору незнакомцев. Ведь если деньги любят тишину, то безумие обожает скрытность и размах.

Вернемся к тому самому дому с неприветливой табличкой около дорожки. Миновав табличку и повернув налево, надо было проехать по тому, что когда-то было подъездной дорожкой к дому. На самом деле это было небольшое возвышение над землей, состоящее наполовину из листьев, наполовину из грязи. Признаков асфальта дорожка не подавала уже много лет. При взгляде на эту стометровую полосу препятствий слово «давно» теряло всякий смысл. Там определенно подходило слово «никогда». В некоторых местах было видно этот слоеный пирог в разрезе: старые листья сгнивали и прижимались новыми, а те, в свою очередь, также сгнивали и становились подложкой уже для новой партии. Если со стороны все это гнилолистное зрелище вызывало вопросы, приправленные неодобрительным киванием, то у тех, кто шел или, боже упаси, ехал по этому месиву, в голове возникали только проклятья в сторону того, кто заставил их ехать по этому дерьму.

Подобно чикагским ветрам, эту дорожку нельзя было улучшить или хотя бы подобрать удобный момент, чтобы проехать. Как неприветливый хозяин, она всегда давала понять, что вас тут совсем не ждут, в лучшем случае – поджидают. Немного влаги моментально превращало поверхность дорожки в маленькое болото, в котором был риск застрять навсегда. При этом следов ранее застревавших автомобилей, которые бы послужили ориентиром, не было.

И в сухую погоду листья разносило так, что они моментально покрывали машину полностью, даже без ветра и на маленькой скорости. Дворники не справлялись и с жалобным скрипом сдавались через пару секунд. Приходилось высовываться из окна и пытаться проехать побыстрее, потому что при снижении скорости сразу ощущалось, как машина уходит вниз. Только знающие и те, кого там ждали, не имели особых проблем с передвижением по этому адскому маршруту.

Конечно, всегда можно было попробовать пройтись пешком, но через пару шагов любая обувь если не промокала насквозь, то приходила в негодность из-за кучи острых веток под ногами.

Освещение на дорожке являлось оплотом стабильности – его никогда там не было. Создавалось впечатление, что такой тернисто-гнилолиственный путь ведет к чему-то таинственному, готическому, но с каким же треском рушилось это представление, когда перед глазами возникало то, к чему приходилось добираться.

Болотистая дорожка вела к огромным черным чугунным воротам шириной около пятнадцати и высотой около десяти метров. Они напоминали вставленные в землю копья римских легионеров, но, если убрать огромные пики на конце каждого прута, то это походило на черный матрас. Ворота переходили в бетонный забор высотой около семи метров. Он был покрыт мхом и невысыхающими из-за отсутствия солнца сырыми пятнами. Лишь раскраска из мха и воды, небольшие квадратные прорези для циркуляции воздуха, а также отсутствие колючей проволоки отличали серое полотно от тюремных стен.

Забор уходил глубоко в лес, окружая строение непонятной формы – деревянный многоугольник без намека на правильность форм и какую-либо концепцию. Части внешних стен состояли из разных пород дерева, а крыша была многоуровневая, но не по изначальной задумке, что бросалось в глаза – местами деревянная, местами черепичная, а где-то просто листы ржавеющего металла, накрытые целлофаном. Перепад высот можно было сравнить с перепадами настроения «архитектора». В некоторых комнатах даже хоббиты бились бы головой о стену, тогда как в других баскетболисты «Чикаго Буллз» могли бы спокойно прыгать через скакалку.

Жильцы в Оук Виндз не видели соседних домов, они вообще не знали, кто рядом с ними живет и живет ли. О смерти жителей или появлении новых можно было догадаться только по форме и цвету кортежей, двигающихся в направлении одного из домов. Для большинства обитателей района вид из окна на вековые дубы становился последним, что они видели перед смертью, поэтому Оук Виндз редко ассоциировался с созданием жизни – скорее с ее завершением.

Так было и в случае с уродливым деревянным домом, которому не грозила перестройка. Все, чего он был достоин, – смирение и глубокий вздох.

Однако «автор» сего творения сделал великолепное крыльцо и поддерживал его в первозданном виде. Оно было выполнено в классическом американском стиле в нежно-голубых тонах с белыми перилами, которые, в отличие от остального дома, получали внимание и заботу от хозяина. Пол из красного дуба, отшлифованные доски, ухоженная лестница и два старых деревянных кресла с подушками и небрежно брошенными на них одеялами и мексиканскими пончо. Все это при взгляде с определенного ракурса создавало впечатление, что в доме живет милая пожилая пара, которая любит проводить время на крыльце, любуясь на лес и периодически друг на друга.

Около дома стоял старый желтый «Бьюик» 1946 года выпуска. То, что автомобиль когда-то работал в такси, сразу бросалось в глаза. Шашку просто оторвали с крыши, а отличительные полосы на дверях небрежно закрасили черным цветом, превратив машину в огромного шмеля. Да и разглядеть цвет машины было практически невозможно из-за толстенного слоя грязи, покрывавшего кузов сверху донизу.

Сегодня рядом с «Бьюиком» стоял бежевый пикап «Форд», приехавший на колесах из грязи. Еще на пикапе было много грязных отпечатков ладоней и пальцев. Очевидно, маршрут передвижения по адской подъездной дорожке водитель выбрал неверно и попутчикам пришлось конкретно замарать руки, обувь, одежду и настроение, выталкивая машину через каждые десять метров.

В самом доме было мрачно из-за отсутствия света, который заслонял лес, да и у хозяина не было желания вкрутить дополнительные лампочки, а грязные занавески, потерявшие белизну еще двадцать лет назад, дополняли угрюмую обстановку.

Около входной двери в левом углу было небрежно раскидано оружие: три старые винтовки, около пяти кольтов и три револьвера, а также два полуразобранные пистолета-пулемета Томпсона. Вокруг оружия лежали патроны – какие-то были в коробках, остальные просто валялись и перекатывались по полу, когда кто-то проходил рядом.

Сегодня в доме было на редкость шумно. К хозяину этого деревянного одиночества по имени Эрни приехала дочь с семьей, чтобы вместе посмотреть высадку астронавтов на Луну. У Эрни был дорогой телевизор, который его дочь Мелинда подарила ему в прошлом году, но хозяин его даже не включал. Не только потому, что не знал как, а скорее потому, что не понимал, зачем.

В тот день Эрни оказался единственным вариантом, у кого можно было посмотреть лунную высадку. Во-первых, потому что отец был единственным, к кому Мелинда могла поехать без спроса и приглашения, а во-вторых многочисленные друзья семьи больше не приглашали их из-за мужа Мелинды.

Ронни (или, как он просил, чтобы его называли – Железный Рон) при наличии рядом более двух человек любил опрокинуть пару банок пива залпом и рассказать присутствующим о своей боксерской карьере, которая так трагично оборвалась из-за травмы паховой области. В доказательство своего неугасающего таланта он непременно начинал разминаться, прыгать на месте и приглашать побоксировать любого, кто находился ближе всего. Он пытался найти спарринг-жертв и среди женщин, и среди мужчин. Исход всегда был один: драка, размашистые удары в воздух, укусы, разбитая мебель и вызов полиции, ведь что ты за звезда бокса без ночных сирен и наручников.

Каждый раз, не усвоив предыдущий урок, Ронни заводил одну и ту же шарманку: «Боже, как же я обожаю бокс», – после чего все начинали расходиться, убирать бьющиеся предметы и вызывать полицию.

У Ронни была избирательная амнезия. Он помнил всех, с кем «выходил на ковровый ринг» и как он «победил». При этом во вселенной Ронни, где он дома на кухне в шутку боксировал с сыном Джеем, по утрам случались провалы в памяти. Возвращаясь после ночи в участке, он говорил, что ничего не помнит и очень сожалеет, что у Джея сломан палец, а у Мелинды синяк под глазом. Ох уж эти «я не хотел» и «такого больше не повторится». Они вселяют и подпитывают в женщинах пустую, съедающую их изнутри надежду. И раз за разом они идут по «избитому» сценарию, ожидая иного исхода, который для них никто не припас.

Сегодня у Ронни, потного, грязного и злого, было одно задание – продержаться у старика пару часов и на обратном пути найти пиво, которое Мелинда выбросила, когда толкала пикап. Ронни боялся появляться у отца Мелинды, которого он называл просто «сэр». Эрни внушал ему первобытный страх, от которого сводило ноги и пропадал дар речи. При этом Мелинда как будто расцветала, когда находилась в грязной деревянной хибаре отца. У нее был иммунитет к отцовским нравоучениям и она всегда могла прекратить спор фразой: «Потому что ты мой любимый и единственный папочка на свете». В самом доме ее ничего не смущало: она росла на этих руинах недостройки. Каждый раз по приезду Мелинда спокойно готовила на импровизированной кухне и убиралась там, где в этом еще был смысл и куда Эрни ее допускал. Старик не мог ее ни выгнать, ни отругать. Просто потому что не мог.

Эрни явно бесился из-за столь внезапного и многолюдного визита. Он ходил кругами по своему кабинету – комнатке с низким потолком, где было удобнее сидеть, чем стоять. Порепетировал ворчание себе под нос, поднял громкость и закричал на весь дом:

– Мелли, еще раз спрашиваю, за каким хером вы приперлись без предупреждения еще и с этим ублюдком?!! Да, я про тебя, Мухаммед, блядь своей жены Али! Ты сегодня близок к своей смерти, как никогда! Я тебя предупреждал и предупрежу еще пару раз, прежде чем привести приговор в исполнение! Пока ты в одном штате с Мелли, ты приговоренный, а я палач! У меня три заряженных кольта и два «Томми» старых, но верных. Они все просятся отдуршлачить твой черный зад и пригвоздить сраную звезду кухонного бокса на аллее забытой славы около моих дубов! Дай мне, сука, повод… Мелли, еб твою мать, вы же разведены! А ты после наших договоренностей не только приближаешься к моей дочери, но еще и осмеливаешься приходить в мой дом! Если у Мелли память, как у рыбки, и она готова плавать в аквариуме с собственным дерьмом, то у меня нет! Я все держу в уме и не прощу тебе ее сломанную руку и просранные на тебя годы! Если ты сейчас скажешь про второй шанс или хоть заикнешься про «теперь все иначе», я пройдусь по тебе «Гарандом»! – Эрни сжал кулаки и уже направился неспешным шагом в сторону оружейного угла. – Малышка не стреляла уже двадцать лет, но вломить может так, что мышечная память на твоей волосатой заднице не угаснет никогда.

Ронни выскочил в коридор и спокойно, но спешно начал объясняться:

– Сэр, у меня есть право видеться с сыном, сегодня мой день, и это Мелли предложила поехать сюда, потому что ее телевизор сломался. Джей согласился, а я не хочу пропускать день с сыном, потому что уеду завтра на два месяца в Оклахому.

Да, спокойствие обескураживает взведенных людей. Когда угасает агрессия, гнев пытается компенсировать ее желчью, чтобы вновь разжечь огонь и совершить что-то неладное.

– Оклахома-херахома. Ты сейчас здесь, а телевизор ты разбил, боец обосранного ринга? А?

– Нет, сэр, телевизор сломался без меня.

Не зная, что сказать и не имея никаких доводов в пользу своей агрессии, кроме голого расизма, Эрни пригляделся и взорвался от смеха, старательно выжимая его из себя. Он стал неестественно громко хохотать, нагибаясь вниз, чтобы отдышаться, и прервать смех еле пробивающимися сквозь него фразами:

– Святая дева Мария и все еврейские небожители с Пятой авеню, я ж тебя при свете не видел. Посмотри на себя, у тебя ж чистые только белки на глазах.

Эрни смеялся, то смотря в пол, то снова переключаясь на Ронни и оглядывая его сверху донизу, чтобы тот не ушел и успел вкусить всю желчь, что Эрни собирался из себя выжать. Ронни не уходил, зная, что старик все еще находился возле кучи заряженного оружия. Через минуту после того, как Эрни просмеялся, Ронни решился и спросил:

– Сэр, я пойду закончу подключать телевизор? У вас очень сложно с электричеством в доме.

Эрни не знал, что ответить и в приступе желчного смеха отмахнулся, чтобы тот ушел:

– Не засри мне там все.

Такие фразы обычно подаются вдогонку, как плевок в спину, и в данном случае она была вдвойне издевательской, учитывая состояние дома Эрни. Мелинда прокричала с кухни:

– Пап, отстань от него, он здесь впервые, Джей захотел. Ронни не слушал мои указания и поплатился за это, ну и мы все, можно сказать. Мы застряли раз восемьсот.

– А как ты думаешь, Мелли, на кой хрен только ты знаешь, как правильно сюда ехать? Почему гребаным астронавтам понадобилось сто лет, чтобы добраться до Луны? Хочешь, скажу?

Эрни шел в сторону кухни. Он говорил, делая паузы после каждого слова, проговаривая все с максимальной четкостью и поглядывая в сторону комнаты с телевизором и Ронни.

– А все потому, что ни на Луне, ни здесь больше никого, блядь, не ждут! Простите мне слово «Луна».

Эрни подошел к Мелли, увидел ее при свете из окна и начал причитать снова:

– Посмотри на себя, ты тоже вся чумазая! Еще пару мазков грязи и можешь отращивать афро и мчаться в забегаловку Синего Джека петь джаз.

– Джек давно умер, папа.

Летнее зеленое платье Мелинды было все в грязи, часть попала на ее рыжие волосы, превратив их в подобие красной аризонской глины, а брызги грязи на фарфоровой коже смотрелись как не совсем здоровые веснушки или родовые пятна, которые хотелось потрогать, но было страшно, что это заразно.

Эрни очень громко промолчал, бросив в Мелинду взгляд, говоривший: «Я все знаю».

– Иди умойся во дворе и возьми что-нибудь из шкафа матери. Ходишь тут, как из окопа под Эльзасом.

Мелинда улыбнулась и протараторила, как солдат:

– Закончу здесь и все сделаю, сэр. Так точно, сэр.

Эрни выдохнул, бросив старческое «А-а-а-ай», махнул рукой и пошел в свою любимую часть дома – на крыльцо. Проходя мимо комнаты с Ронни, он безнадежным тоном спросил:

– Ну и? Эта хрень будет работать?

Ронни вертел антенну, пытаясь поймать сигнал, но на телевизоре были только серые волны, приправленные белым шумом.

– Пока не знаю, сэр. Звук точно есть, картинка плохая. Вытащу антенну на улицу, соединю проволокой, думаю, сигнал получше будет.

– Получше…

Эрни снова тяжело выдохнул и направился к своей обители спокойствия – любимому креслу на крыльце. Там он увидел Джея в белой майке, покрытой брызгами грязи, и в синих джинсах, также по колено в грязи. Он сидел в кресле покойной жены Эрни. Старик округлил глаза и, перебирая варианты того, что он сейчас выпалит, наградил внука таким смачным подзатыльником, что Джей вылетел из кресла и продолжил движение по ступенькам до самой земли. Эрни взглянул на Джея и, кивая головой, направился к своему креслу, что было ближе к краю крыльца. Он уже придумал, что скажет, поэтому расслабленно, на старческом выдохе спросил издевательским тоном:

– Ой, ты живой, что ли? Прости, что так слабо – возраст. Я хотел вдарить так, чтобы ты вылетел из этих грязных штанов, которыми засрал все кресло моей жены. Посмотри, все подушки в грязи. Теперь будешь сам все отстирывать и думать, как не повредить ткань. Надеюсь, теперь голова у тебя начнет работать.

Джей минуту приходил в себя, пока перед его глазами все мелькало. То, что говорил дед, он услышал, но как будто во сне. И, как и любой сон, который остался нерассказанным, слова моментально выветрились из головы Джея.

– Деда, за что?

– Ты или тупой, или глухой, видимо. Подушки засрал, не видишь? Или мне встать и натыкать тебя в них, как кота в обоссанную обувь?

Джей посмотрел на кресло, не вставая, цокнул, что-то пробормотал еле слышно и стал подниматься.

– Мог бы просто сказать…

– Мог бы просто не садиться. Хочешь сидеть на этом кресле – прояви уважение и надень чистое.

– Да, сэр.

Джей часто бывал в этом доме с матерью. Зная, какая дорожка ведет к дому, Мелинда всегда брала с собой дополнительную одежду для Джея, на случай если вдруг приходилось толкать машину. Джей неохотно пошел в дом переодеваться.

– Лицо и руки вымой… с мылом! – Крикнул Эрни вдогонку.

Старик сплюнул в чашку-плевалку и приступил к своему ритуалу: взгляд вдаль, короткий взгляд влево на пустое кресло и сворачивание самокрутки. Когда сигарета была готова, из дома вышел Джей, переодевшийся в ярко-красную футболку с цифрами «69» на груди и в синие шорты. Эрни затянулся, выкурив сразу половину сигареты и, выпуская дым, спросил:

– Ты что, коммунист?

– Нет, конечно! Почему?

– Будь эта майка еще краснее, я бы тебя точно пристрелил, погоняв по лесу пару часов.

Джей попытался сесть в кресло, но Эрни резко свистнул и показал на его руки и лицо.

– Мыло на кухне возьмешь.

Джей поплелся обратно в дом с максимальной неохотой на лице и в походке. Он не шел, а шаркал ногами.

– Пол мне там не исцарапай. – Эрни не оставил без внимания и это.

Джей вышел на крыльцо, покрутил мылом перед Эрни, чтобы показать, что вот оно, и также лениво пошел к колодцу за водой, чтобы умыться в тазике за домом.

– Ну молодец, еще есть надежда. Ты знаешь, как выглядит мыло.

Через несколько минут умывшийся и демонстративно вернувший на место мыло Джей без особого интереса спросил:

– Теперь можно?

– Вообще нельзя, но я разрешаю, садись, сынок. – Эрни снова ухмыльнулся и слегка посмеялся на слове «сынок».

– Твоя бабушка вдарила бы гораздо сильнее, просто чтобы ты знал. Может, если у тебя там еще в головешке что-нибудь болтается, пойдешь и поможешь своему папаше настроить или включить что бы там ни было. Он ведь для тебя сюда приперся, измазался в дерьме и вообще рисковал своей жизнью.

– Он сказал, что справится сам.

– Так посиди рядом, чтобы у него нервы не сдали и он не сломал там…

Эрни не успел договорить, как в доме прозвучал резкий хлопок, остановился генератор и что-то тяжелое упало на хлипкий деревянный пол. Джей резко обернулся. Из комнаты, где находился Ронни, доносилась какофония из стонов и ругани: он уронил телевизор себе на ногу после того, как взорвался экран. Эрни спокойно, почти шепотом сказал:

– Ну вот. Обосрался чернозем.

Ронни начал кричать на весь дом:

– Да что ж за еб твою мать, кусок дерьма в куске говна! Зачем мне вообще все это сдалось, зачем я согласился? Идет все это говнище на хер!

Ронни с ключами и курткой в руках выскочил на крыльцо. Он хотел уже направиться к машине, прежде чем Эрни его остановил:

– Стоять, белый глаз! И куда ты собрался? Снова насрал, а разгребать за тебя кому-то? Потом скажешь, что все это не помнишь и что не хотел оставлять здесь сына?

– Джей, поехали, пусть остаются здесь, в своем тесном белом кругу. В этом сарае!

Эрни хотел встать, но сдержался.

– Ты ебаный расист! Дерьмо-клоун-клановец!

Старик подавился слюной и стал откашливаться. Получив шанс высказаться, Джей на удивление спокойно сказал сквозь кашель деда:

– Я не поеду, пап, давай останемся здесь. Здесь можно погулять, а высадку и по радио послушать можно, потом еще сто раз повторят. Да и обратно без мамы ты не проедешь. Здесь много раз машины бросали на полпути. Верно, деда?

Эрни постучал себя по груди, сплюнул в старую банку из-под супа и заговорил с легким приступом гордости:

– А то! Ты отсюда и выехать-то сам не сможешь, и пешком не дойдешь – увязнешь, потеряешься и обосрешься по дороге.

Старик еще раз откашлялся и, сменив тон на более повелительный, заговорил крайне медленно и членораздельно:

– Давай начистоту, я не в диком восторге от того, что ты здесь, но здесь моя дочь и мой внук. Так что, испортив мне день своим присутствием, хотя бы не порти его парню своим отсутствием.

Ронни стал приближаться к Эрни и тыкать в него пальцем.

– Ты старый хрен в непонятном месте, в разваливающейся хибаре с кучей старья, которое ты называешь оружием! Это не дом, это гребаный гроб с неоткидывающейся крышкой! Ты смеешь меня оскорблять, угрожать мне при сыне, смеяться надо мной и после этого имеешь наглость говорить мне, что делать?

Ронни был в шаге от кресла Эрни и готов был кинуться на него, когда старик выхватил револьвер из-под сиденья и взвел курок.

– Я не доверяю людям, которые говорят мне то, что я уже знаю и опасаюсь людей, которые не говорят, что знают. Я стреляю в тех, кто избивает жену и ребенка, а потом клянется, что это не повторится, и стреляю дважды в тех, кто избивает жену и ребенка дважды и клянется, что это случайность. Если у тебя, балерина боксерская, трепло, нападающее на женщин, стариков и детей, сейчас в рукаве не припрятан заряженный пистолет хотя бы с тремя патронами, потому что меньшим меня не убить, то я бы на твоем месте бросил ключи от машины на пол и вприпрыжку, как Мухаммед, мать его, Али, пиздовал порхающей бабочкой отсюда, не оборачиваясь и никогда не возвращаясь. Уяснил?

Эрни поднялся и достал из-за пояса второй пистолет – семизарядный кольт.

– Если хочешь испытать удачу – вперед. Вдруг от старости не выстрелит. А если собираешься прожить еще пару лет, пока тебя не пристрелит очередная избитая женщина, смотри мне в глаза. Руки за голову и медленно, на полусогнутых коленях иди в сторону леса.

В это время на пороге появилась Мелинда и взяла за руку Джея. В другой руке у нее был обрез, который она умело держала, направив на Ронни.

– Пап, он на мушке.

– Мел… – Ронни пытался заговорить с бывшей женой.

– Вперед смотри, ублюдок. Посмотришь на меня – ты труп! – резко крикнула Мелинда.

Ронни был мокрым насквозь. Пот с него лил не каплями, а струями. Если бы он обмочился, этого бы никто не заметил.

– Детка, возьми «Томми» и держи его на мушке, пока мы идем в лес.

– Да, пап.

Мелинда за считанные секунды собрала и зарядила разобранный «Томми».

– Веди его, мы будем здесь.

Эрни не моргал и не отводил взгляд от Ронни ни на секунду. Его рука не шелохнулась ни на миллиметр. Она была словно из того же металла, что и пистолет.

– Медленно развернись и спускайся с крыльца. – Ронни выполнил все указания старика. – Выходи из ворот, потом медленно повернись направо и иди в сторону леса. Не оборачивайся и не дергайся. Я буду рядом, как сраный ангел-хранитель, на расстоянии вытянутой руки. – Эрни указал пистолетом в сторону чащи леса.

– Но дорожка там, мы приехали оттуда. Сэр, я клянусь, меня больше не будет в их жизни, сэр, я клянусь. – Ронни продолжал что-то говорить, но уже неразборчиво, так как начал рыдать и голос его стал выше на две октавы.

– Поверь мне, ты больше не появишься, – в словах Эрни было столько спокойствия, что Ронни обмочился.

– Хорошо, что не на крыльце, тогда бы я разрядил малыша в тебя.

Оба зашли примерно на сто метров в лес. Эрни приказал остановиться и встать на колени.

– Одно двусмысленное движение – и все закончится сейчас.

Ронни повиновался и рыдал, продолжая что-то неразборчиво бормотать себе под нос.

– Теперь слушай внимательно, не переспрашивай и смотри вперед. Через десять минут после того, как я уйду, можешь медленно встать и пойти прямо в лес, не сворачивая. Не беги, иначе привлечешь внимание. Через полчаса ты выйдешь к дому Ричардсонов. Злые сукины дети стреляют криво, но часто. Не приближайся к их забору, просто обойди его на максимальном расстоянии и выйдешь к их подъездной дорожке. Сегодня у них вечеринка в честь сраной Луны, так что собак не выпускали. По дорожке выйдешь на главную улицу. Все, это последние слова, что я говорю тебе лично, ублюдок. Ты жив только потому, что убивать отца при сыне нельзя, если отец безоружен и вы не на войне. Наша следующая встреча начнется с выстрела, хочешь ты того или нет. Если не готов стрелять, то пиздуй в лес и вон из моей жизни. Пиши письма и звони сыну. Ты хоть и кусок говна, но отец. Появляйся в его жизни только тогда, когда он этого пожелает. Понял?

– Да, сэр.

– Не оборачивайся, иначе начну стрелять и преследовать. Ричардсоны услышат шум и тогда тебе конец. Поверь мне.

Ронни кивнул и продолжил смотреть вперед. Эрни медленно отошел, держа его на мушке. Ронни остался в лесу один и начал считать: «Раз Миссисипи, два Миссисипи…» и когда досчитал до шестисот, медленно скрылся в чаще леса, постепенно выпав из поля зрения Эрни.

Эрни медленно опустил пистолет, погладил старый дуб в благодарность за временное укрытие, давшее ему контроль над ситуацией, постоял еще пару минут и направился к дому.

В это время Мелинда стояла около границы леса, где в последний раз видела два силуэта, исчезнувших в его чаще. Она не могла успокоить дыхание и «Томми» в ее руках держался все менее уверенно с каждой секундой. При этом нельзя сказать, что ее трясло от мыслей о бывшем муже или о том, как она объяснит произошедшее сыну. Мелинда боялась, что из леса выйдет Ронни, но она не сможет выстрелить. Или сможет. В любом случае ей не нравилось то положение, в котором она оказалась. Мелинде приходили отвратительные мысли, что сейчас самый лучший момент, чтобы вообще все закончить. Удивительно, но будучи многократно избитой собственным мужем, у нее никогда не было в голове такого отчаяния, как сейчас, хотя в ее руках был не только полный контроль над ситуацией, но и возможность принимать судьбоносные решения, мгновенно приводя их в исполнение.

Смотря в лес и не понимая, что делать, она оказалась максимально близка к самоубийству, имея на руках все суицидальные атрибуты: отчаяние, потерю интереса к будущему и заряженное оружие. Конечно, некоторые в такие моменты нервничают, кто-то на удивление спокоен, а другие впадают в легко приходящее и редко отпускающее состояние «за что же мне все это». Мысли в таком состоянии несутся неизгладимым потоком, лавиной из дерьма и недосказанностей, накрывающей все вменяемое в голове и превращающей человека в бомбу замедленного действия. Единственное, что может прервать этот поток и предотвратить скоропостижно принятые решения – это взгляд на себя со стороны или четко поставленный удар по морде.

У Мелинды весь этот эмоциональный коктейль был сдобрен щедрой порцией животного страха перед неизвестным. Страха, что придется нажать на спусковой крючок и закапывать тело. Избавляться от машины, от всех улик, возможных свидетелей, может, и от сына. Тут Мелинда, продолжая держать лес на мушке, внезапно поняла, что наскоро построенные в голове планы учитывали мельчайшие детали создания алиби. Уже были план А и план Б. Уже чистилась или сжигалась одежда, машина незаметно подгонялась к дому Ронни или также утилизировалась. В мысленном планировании Джей тоже устранялся и исчезал из ее жизни, как использованный карандаш, без следа и лишних сомнений. Даже с карандашом в обычной жизни Мелинда прощалась дольше, затачивая его до последнего, пока он не становился совсем коротким, а после этого хранила обрубок с грифелем. Это сравнение Джея, с которым они пятнадцать лет терпели Ронни и поддерживали друг друга, заставило Мелинду проснуться и отойти от мерзости, которая уже сформировалась в голове под названием «План Б». Ей стало страшно и одновременно стыдно за себя. Внизу живота появилась сильнейшая тяжесть, которая быстрее ракеты поднялась выше, вызывая нестерпимую тошноту и сгибая Мелинду пополам.

Придя в себя и вытерев губы, Мелинда продышалась, встала на ноги и выбрала удобную для стрельбы позицию. Она снова направила «Томми» в сторону леса и повторяла раз за разом: «Джей, сынок, мы их всех переварим». Мелинда была готова стрелять. Она приготовилась к ответственности за каждую выпущенную пулю. Все, что ей оставалось – ждать выстрела, которого все никак не было.

Через пару минут Мелинда услышала долгожданный приближающийся шорох, доносившийся из чащи леса. Секунды тянулись в ее голове, дыхание уже не успевало за ускоряющимся сердцем. Голова кружилась, а ноги теряли устойчивость. От адреналина у Мелинды заложило уши и перепонки становились действительно барабанными. Вместе с отвратительным непроходящим писком в голове стоял гул от собственного дыхания с непрекращающимися стуками сердца. Она начала судорожно вертеться по сторонам. Не выдержав, Мелинда, уже в слезах от усталости, собрав все оставшиеся силы, взвыла: «Кто бы там ни был, выходи с руками, поднятыми вверх, или я, мать твою, порублю этот сраный лес вместе с тобой!!!». Через минуту она выронила «Томми», упала от бессилия на колени прямо в грязь, не заботясь о чистоте чулок, и начала рыдать. Из леса выходил силуэт, который Мелинда узнала бы даже в полной темноте.

Эрни был невысоким пожилым человеком далеко за шестьдесят, с неотесанно обрубленными, как будто топором, седыми волосами, торчащими сзади, как маленький хвост павлина. При этом с опрятной короткой седой бородой, за которой ухаживали с гораздо большей тщательностью. Неизменно прямая спина, которая, вопреки небольшой хромоте на левую ногу, вела бой со старостью, позволяя старику в залоснившейся вязаной жилетке с десятком карманов смотреть прямо, а не в землю. Увидев и, главное, услышав этот ворчливый, медленно приближающийся силуэт, Мелинда испытала такое облегчение, от которого дыхание сперло еще сильнее, а словарный запас сократился до уровня младенца.

– Мелли, ты там совсем охренела? Могла же просто спросить. Я руки выше плеч не по своей воле не поднимал уже лет тридцать, а по своей не могу уже лет пятнадцать. Ты б хоть головой подумала. В первую очередь надо попросить назвать себя и приказать выбросить оружие, если оно имеется…

Эрни не успел договорить, как Мелинда вышла из своего оцепенения и с криком «Папа!» бросилась на шею отца, как маленькая потерявшаяся девочка, вся в слезах, грязи и в сопровождении непонятного кислого запаха.

– Ты убил его? Ты убил? Убил? Убил его? Убил.

Голос Мелинды звучал приглушенно, так как она говорила, уткнувшись в отцовскую шею. С каждым повторением этого вопроса он звучал по-разному. Интонация менялась от страха к интересу. К пятому повторению вопрос уже превратился в утверждение. От этого Мелинда начала невольно кивать головой, находясь под действием холодного рассудка и полного непонимания, что произошло.

– С чего ты решила? Такого кабана и все мои патроны не возьмут, даже если выстрелить всеми одновременно в его черенок с глазами. А как его разделывать? Где закапывать? А корыто его куда? Ты что?

Эрни на секунду остановил череду своих вопросов. Поняв, что дочь не успокаивается и прижав Мелинду к себе сильнее, выдохнул и успокаивающим голосом прошептал ей на ухо:

– Все хорошо, Мелли. Он жив и, скорее всего, здоров, но вас больше точно не потревожит.

Мелинда не задавала вопросов. Ей как обычно было достаточно скупой информации от отца. Все, что хотел рассказать, он говорил сам.

– Я думала, что он тебя убьет.

– Ага, размечталась о моем роскошном доме?

Эрни пошутил. В такие моменты Мелинда, наученная опытом матери, знала, что надо смеяться, иначе тебе этого не простят. Но в этот раз ей стало смешно искренне и она во весь голос смеялась сквозь слезы.

Они направились в дом. Мелинда не отпускала отца и шла, обнимая его. Их семья не была многословной. В молчании им было удобнее общаться.

– Спасибо, что не пристрелил его, пап.

– Не за что. Но, признаю, это оказалось нелегко. Иди переоденься. Видимо, ты решила сегодня перемерить все мамины вещи. Приберись на кухне и ящик этот выброси. Уберись там за своим бывшим. Обосрал мне, небось, всю комнату. Смотри внимательнее, я слышал, как он разбил там что-то. Могут быть осколки. Еще твоей крови мне не хватало на полу. На чердаке найдешь мое радио, тащи вниз. Будем слушать эту лунную херню. Не зря ведь приехали.

– Пап? – Мелинда спрашивала уже спокойным голосом.

– Что?

– Можно мы уедем?

Эрни оторопел, но не подал виду.

– Да без проблем. Только после того, как уберешься и вынесешь эту сломанную хрень.

– Мы отвезем твой телевизор в город, его там починят. Может, заберем себе, если ты не против.

– Да мне насрать на этот ящик с первого дня, как вы его притащили сюда. Главное, убери за своим бывшим. Мне чужая грязь не нужна.

Мелинда поднялась на крыльцо, поцеловала в голову сидевшего в кресле Джея и уже своим обыденным тоном, ставя «Томми» на место, сказала сыну собираться. Эрни молчаливо прошел мимо заплаканного Джея и сел в свое кресло.

– Я останусь здесь, – сказал Джей низким и уверенным тоном. – Вы ничего мне не хотите рассказать? Мама? Дед? Может быть, я не заслуживаю узнать, что там случилось и что с моим отцом?

Эрни слегка улыбнулся и фыркнул:

– Слушай, не выебывайся, сынок. Ты слышал выстрелы?

– Нет! – почти взвизгнул Джей и начал плакать.

Эрни вытащил револьвер и вывалил патроны из барабана на столик рядом с креслом. Потом достал второй пистолет и швырнул его рядом с патронами.

– Посчитай патроны и подумай, мог ли я стрелять. Или ты думаешь, что я мог одолеть твоего папашу голыми руками?

– Нет, – Джей вытирал слезы и ждал следующего вопроса от деда.

– А вот и мог бы, но зачем мне это? Тут куча свидетелей, его тачка во дворе. Вас, скорее всего, видели. На хрена мне эти проблемы из-за твоего папаши? Отправил его через лес пешком, чтоб этот придурок не застрял на моей дорожке. Свяжется с тобой позже. Когда захочешь, так и увидитесь. – Эрни мгновенно сменил тон из объясняющего на наезжающий. – Чего ты вообще хнычешь, как сука?

– Пап, прекрати! – прокричала резко и настойчиво Мелинда, остановив яростный напор отца.

Старик, как будто опомнившись, недовольно откинулся на кресло и замолчал. Он сгреб все патроны со стола в ладонь и убрал их в карман жилетки. Второй пистолет так и остался лежать на столе. Эрни принялся за самокрутку.

– Хоть сейчас мне не засрите момент.

– Я могу его подержать? – спросил, как будто для формальности, Джей и потянулся к пистолету.

Эрни моментально ударил Джея по руке, схватил пистолет и убрал его за пояс.

– Во-первых, никогда не бери оружие, которое сам не покупал и не заказывал. Твои «пальчики» рано или поздно приманят копов. Во-вторых, чужое оружие берут только от безысходности и только чтобы выстрелить. Так что если не собираешься стрелять, то обойдешься.

– А можно… – Джей уже был на полпути к просьбе пострелять, но Эрни и тут оборвал его надежду, не дав договорить.

– Ни в коем случае. Для развлечения стреляют только в тире. Стрельба – только для самозащиты или за очень большие деньги и то она будет оплачена, но не оправдана. А необоснованная тупая стрельба – это для имбецилов. Ты имбецил?

– Нет, сэр.

– У тебя много денег?

– Нет, сэр, – Джей сам не заметил, как стал отвечать деду, словно они в армии.

– Тянет пострелять?

– Нет, сэр.

– Тогда расслабься и молись, чтобы тебе однажды не пришлось стрелять необоснованно, но еще чаще молись, чтоб не пришлось стрелять обоснованно.

– Да, дед… Сэр… Дед. – Джей выждал немного. – А ты был на войне, верно?

Старик сильно затянулся, да так, что аж пришлось покашлять и похвалить себя за самокрутку:

– Ого, Эрни! А вот это вышло щедро, – он еще покашлял, постукивая себя в грудь одной рукой, а другой показывая, что сейчас ответит на вопрос внука. – На войне не бывают, там служат и умирают. Пойми, войны не заканчиваются, их останавливают. Кому везет – возвращаются домой с орденами, воспоминаниями и кошмарами, кому не очень везет, возвращаются домой по частям и по записям в некрологах. Вообще это странная штука, когда убийцы находят повод для гордости. Ай, на хрен это все. Был или нет, говорить там не о чем, только вспоминать. Я еще не так стар, чтобы сидеть и вспоминать ужасы. Если меня ебнет маразм, надеюсь, он сотрет воспоминания, чтобы я сидел и молчал, а не трындел как придурок где, что и как было. Терпеть не могу воспоминания, ностальгию и все это дерьмо.

– Но мама говорила, что у тебя много историй из Галвестона про сухой закон, про мафию.

– Хватит использовать это дебильное слово! Никто в Галвестоне так не говорил. Его придумали репортеры, чтобы заголовки смотрелись красивее, а тупые позеры и шпана подхватили это дерьмо, как сраный туберкулез. Как-нибудь в другой раз, когда настроение будет, или ты не засрешь кресло моей жены, или твой папаша, как обычно, не засрет все в радиусе двадцати лет.

– Дед, ну пожалуйста, хоть одну историю! Мама сказала, что мне уже можно. Она рассказала, что ты был связан с бутлегерами.

– Мелли! – Эрни крикнул так громко, что после второго такого крика его хибара бы не устояла. – Ты зачем ему что-то рассказываешь?

– Пап, он уже взрослый и на улицах слышал истории пострашнее. Расскажи ему про Мариуса, пока я убираюсь. Тут полный кошмар. Телевизору, видимо, конец.

– Кинь его за дом, купишь себе новый. Ты знаешь, где взять деньги. – Эрни осмотрел Джея сверху вниз, как будто оценивая, достоин ли он его рассказа. – Ну ладно, можно и рассказать тебе про Мариуса и Мерси.

Мелинда крикнула из комнаты, подметая осколки разбитого телевизора:

– Сынок, не перебивай деда ни в коем случае, а то он больше никогда тебе ничего не расскажет! Пап, пусть Джей сначала поможет мне загрузить телевизор в пикап. Отвезем его в город, чтобы он не валялся у тебя. Сынок, иди сюда.

Джей пулей рванул в комнату с телевизором, уронив плед из кресла и уже через пару минут проходил мимо Эрни с тяжеленным грузом, из которого торчали острые осколки.

– Сынок, осторожно положи его в пикап, – Мелинда выдержала терпеливую паузу. – Хотя какая разница, просто закинь его туда.

Джей моментально дошел до пикапа и с максимальной небрежностью бросил туда почивший телевизор. Что бы ни было в пикапе, оно было придавлено, уничтожено или обнулено в стоимости, но это никак не беспокоило ни Джея, ни Мелинду, ни уж тем более Эрни. Джей взглянул в кузов пикапа, махнул рукой и побежал на крыльцо. Усевшись в кресло, он подоткнул плед и начал смотреть на деда широко открытыми глазами, практически не моргая в ожидании начала истории. Старик повернулся к нему и, глядя в глаза, громко закричал:

– Мелли, сделай-ка чаю в мою кружку!

– Пап, это же не кружка, это термос на полтора литра. Тебе правда нужно столько чаю или ты с внуком будешь его пить?

– С хера ли? Пусть сам себе сделает, если хочет.

– Хорошо, через десять минут принесу.

– Вот и отлично! Ты же знаешь, Галвестон без твоего чая не Галвестон.

Джей захотел ускорить процесс, а может и заработать пару очков в глазах деда:

– Я могу помочь.

Мелинда и Эрни синхронно его остановили:

– Даже не думай!

– Сынок, лучше помоги тут с осколками, пока я приготовлю чай деду. Ронни их тут разбросал по всей комнате, я уже устала собирать. Они забились во все трещины.

– Да, мам.

Джей снова умчался с кресла, сбросив с него плед и подушку. Дед, глядя на это, тяжело вздохнул и уже собирался использовать повышенный тон, как Джей тут же вернулся и положил все на место. Эрни наконец-то завершил свой ежедневный ритуал: докурил самокрутку, снова оглядел лес, видневшийся из-за забора, прокрутил барабан револьвера и спрятал его под кресло.

И без того жаркий день с июльской духотой не позволял нормально дышать. Ветер, которого как обычно не хватало, в самый нужный момент ушел в город, где продолжил терроризировать недовольных жителей. Палящее солнце в кои-то веки заняло весь небосвод над Чикаго и высушило всю влагу с кустов и листьев, подняв ее на уровень головы и превратив дубовый лес в сауну.

Эрни не мог успокоить сердцебиение, так как оно усиливалось с каждым вздохом и дышать медленнее не получалось. Он начинал чувствовать, как под его широкими джинсами по ногам стекали капли пота. Эрни не потел уже лет двадцать, эти ощущения заставляли его шевелить ногами и нагибаться, чтобы почесаться. Если бы у него были силы, он бы вскочил с кресла, разорался и начал ругаться на погоду, после чего ушел бы во двор обливаться водой, но в этот раз решение пришлось искать без лишних движений. У него была жилетка, которую Эрни носил круглогодично. В этот раз она послужила иначе. Старик сдался и решил снять вязаную, тяжелую от редких стирок и полных карманов неизвестно чего очень нужного жилетку. Эрни сразу почувствовал, как дыхательные муки закончились и сердце успокоилось за пару секунд перед тем, как выпрыгнуть из груди и оставить, наконец, его бесполезное тело, скрывшись в поисках более достойного хозяина.

После глубокого вдоха старик подергал себя за рубашку, чтобы проветрить тело, рефлекторно оглянулся по сторонам и протер лицо платком, начав со лба и дойдя до груди. Платок пришлось выжать несколько раз, прежде чем протереть им шею. Закончив, Эрни обернулся по сторонам в поисках пристанища для платка. Ему не хотелось вставать и куда-то его относить или, не дай Бог, еще переться во двор и стирать его. Смирившись с тем, что грязный платок составит ему компанию до конца вечера, старик еще раз его выжал, аккуратно свернул, протер им столик и оставил на видном месте, чтобы не забыть про него.

Убирать за собой и стирать вещи Эрни не позволял никому, кроме Марии. Жители Оук Виндз называли ее «миссис Мария». Она занималась уборкой, но не самой обычной. Работала не одна, а с приличной и очень разношерстной командой. Конечно, почти у всех жителей был целый штат прислуги, который жил на территории дома или приезжал на работу каждый день. А вот Мария являлась той самой «слепоглухонемой» уборщицей, которую богатенькие пачкуны вызывали, когда было «слишком грязно» и когда свидетели были не нужны. Чаще всего это были заказы после шумных вечеринок, которые подростки устраивали, пока родители находились в отъезде.

К Эрни она приезжала раз в месяц со свежими вещами и продуктами и забирала грязные, точнее, те, которые он позволял стирать. Может, ей было интересно поговорить с ним раз в месяц, а может, она просто кичилась перед клиентами, что работала даже со стариком около Ричардсонов, но именно она по расписанию разбавляла быт Эрни. На самом деле, может, Марии бы в его жизни и не было, если бы она однажды случайно не перепутала поворот и не застряла на адской дорожке Эрни. В таких случаях старик сразу брал человека в оборот, как паук жертву. После освобождения из грязи Эрни моментально наделил Марию правильной схемой езды по дорожке, ежемесячными обязанностями и минимальной оплатой, мотивированной тем, что «Ричардсоны и так хорошо приплачивают». К слову, к ним она в тот день и направлялась.

Почему-то в голове старика появились мысли о Марии и о том, когда она приедет. Потом откуда-то подул успокаивающий легкий ветерок и Эрни был готов покемарить, как вдруг на крыльцо вышла Мелинда с огромной стальной кружкой, из которой слегка поднимался пар.

– Твой чай, пап. Не переживай, он еще долго будет горячим.

Мелинда дула себе под нос, чтобы сдвинуть нависшую прядку рыжих волос, и обмахивалась крышкой от кружки, словно веером.

– Пап, пожалуйста, займи парня, расскажи ему про Галвестон. День у него выдался нелегкий.

– А у меня дерьмовый. Так что… – Эрни не договорил, потому что Мелинда наклонилась к отцу так, чтобы диалог оставался только в их зоне досягаемости.

– Папа, он сегодня до хера чего пережил. Мы направили оружие на его отца, а ты пошел его казнить. Даже я была уверена, что ему конец. Представь, что было у Джея в голове, а ты еще и наорал на него. Пожалуйста, перестань жалеть себя и просто помоги внуку прийти в чувство. Отвлеки его, пожалуйста. Я хочу, чтобы мой сын не запомнил этот день как тот, когда мы чуть не лишили его отца. Ты и дальше можешь хлебать свои два литра чая и примерять роль пострадавшего, но не ты ли мне говорил, что роль жертвы – это не привычка, а зависимость похлеще кокаина, которая убивает дольше и мучительнее?

– Ой-ой! Вы посмотрите, кто тут заговорил. Фраза прекрасная, и тебе, как никому, надо… – Эрни вдохнул побольше тяжелого горячего воздуха и, договаривая свою разогревочную фразу, собрал из чертогов памяти все о дочери, чем можно было ответить, и приготовился дать ответный залп с максимальным содержанием желчи: – …ее усвоить.

Внезапно старик увидел, что Мелинда уже ушла, а перед ним стоял Джей с непонимающим взглядом. Эрни понял – момент упущен, и это к лучшему. Редкий случай, когда он был готов признать, что дочь права. Единственное, что он мог ей противопоставить – свое недовольство. Эрни отвернулся и, чуть подумав, молниеносно повернулся к внуку, садящемуся в кресло, с вопросом:

– Сынок, а знаешь, зачем люди строят одноэтажные дома?

– Нет, сэр.

– Чтобы не ебнуться.

Оба помолчали пару секунд, прежде чем Джей улыбнулся и начал часто кивать, немного меняя положение в кресле от неловкости момента. Встретившись со статичным выжидающим взглядом деда, Джей продолжил смотреть в его сторону, пытаясь больше не пересечься с испепеляюще-страшным выражением лица старика, когда он ожидал реакции на свою шутку.

– А-а-а! Я понял, я понял! Это смешно!

– А то! Сам придумал. Ты ел?

– Да, мы перекусили с мамой на кухне.

– Понятно.

– Тебе тоже приготовили сэндвичи. Они в холодильнике. Ты ведь не ешь днем?

– Верно, верно.

Эрни одобрительно кивнул, в очередной раз переведя взгляд в сторону забора и щедро отхлебнув из своей огромной кружки, как будто не почувствовал, насколько горячий в ней был чай.

– Ты пьешь из этой кружки, чтобы не пришлось подливать и заваривать чай снова?

– Ну, – дед кивнул, показывая, что сейчас внесет полную ясность. – Почти. Пью сразу много, чтобы чай мне остоебенил пораньше и больше его не хотелось хотя бы в течение дня. Экономит время на чаепития и учит держать пузырек под контролем, чтобы не бегать в дальняк, как жалкие долбаные старики, – Эрни с гордостью похлопал себя по области паха.

– А револьвер под креслом?

– Старая привычка. Да и зачем ему томиться в углу, когда мы можем встретить и старость, и смерть здесь вместе.

– Он еще со времен Галвестона?

– Здесь все со времен Галвестона. В жизни нет эпох и отрезков, есть только запоминающиеся точки отсчета. По ним многие делят жизнь на до и после. Зачем – не пойму. Да мне и насрать. Не было жизни до Галвестона и после него. Не было жизни до смерти твоей бабушки и после нее. Жизнь всегда есть и она идет к чему-то, хотя бы к завершению в худшем случае, а ностальгировать и возвращаться в те времена с тоской – это для дебилов, хоть там и были великие и ужасные моменты, которым никогда не суждено повториться. Я вот не разделяю жизнь и стараюсь не забывать, хотя здесь есть много такого, – Эрни постучал по голове указательным пальцем правой руки, – что заставило бы слабых людей наподобие твоего папаши спиться, залезть в петлю, лечь в психушку или, не дай Бог, вымещать свои страхи от пережитого на близких всю оставшуюся жизнь. С воспоминаниями надо уметь уживаться или они загонят тебя в угол, сломают и перекрутят в фарш, а ты потом будешь ходить и оборачиваться всю жизнь. У меня с этим все в порядке. Память меня не ведет в темноту, а знания о прошлом не вызывают страх, но, чего таить, оставляют опасения. Так, о чем мы тут вообще?

– О Галвестоне, о воспоминаниях.

– Мелли, небось, уже все рассказала тебе про Мариуса и про всех остальных?

– Нет, не особо. Только иногда называла какие-то имена и фразы. Потом говорила, что ты мне сам все расскажешь.

Старик почти залпом допил весь чай и, смачно причмокнув, вытер рот рукой. Он снова набрал полную грудь тяжелого влажного воздуха и выдохнул:

– Ну, значит, Галвестон…

Эрни начал рассказывать историю, не упуская ни единой детали, как будто пересказывая в десятый раз перечитанную книгу. Взгляд его не сходил с бетонного забора. Казалось, он исповедовался, неотрывно смотря на что-то невиданное и моргая только при крайней необходимости. Мы расскажем эту историю так, как все произошло на самом деле.

Маленький Олимп

Вплоть до окончания сухого закона Галвестон был настоящим «островом свободы», местом, куда не добрались ни великая депрессия, ни ФБР (в то время еще Бюро расследований).

На острове находилось всего двадцать тысяч коренных жителей, при этом «новая кровь» появлялась там так же часто, как проливалась. Официальная статистика убийств считалась минимальной. Галвестон занимал лишь двадцатое место по количеству нераскрытых убийств в штате Техас, но по количеству пропавших без вести – лидировал среди всех городов Америки.

Все от Аляски до Луизианы знали, что в Галвестон по воде завозят самое лучшее виски и доминиканский ром любого сорта. Все это успешно переправляется по другим городам Америки, накидывая стоимость кратно каждому пересеченному штату. Никакого самогона и кустарных производств – только элитное виски и ром, только идеально замаскированные схроны и щедро прикормленные копы. Это служило Меккой для контрабандистов. С одной поездки из Галвестона в Чикаго наваривались так, что потом можно было не работать год. При этом, наученные опытом и ежедневно пополняющимся списком пропавших «гонялы», как их все называли, никогда не жили в самом Галвестоне и даже не оставались на ночь. Соглашались уехать на последнем пароме и ночевали в собственных грузовиках.

Оставаться в Галвестоне с грузом больше двух часов было опасно для жизни, ведь в случае обычного грабежа с насильственной конфискацией груза отвечать приходилось и перед заказчиком, и перед поставщиком. Наказание виновного редко заканчивалось даже открытым гробом, в основном утопленным мешком, кормлением акул около одного из маленьких островков вблизи Галвестона и фразой: «Кто? Впервые слышу».

Кроме гонял, всегда была работа для «бегунков», которые развозили алкоголь на велосипедах, собственных автомобилях или просто спрятав бутылку за пазухой. Еще существовали «свистуны», которые оповещали о приближении нежданных гостей, а также «бойцы», которые защищали территорию и редко доживали до двадцати пяти.

Про Галвестон ходили разные слухи, призывающие «вливаться» в него любым доступным способом. От какого-нибудь бармена в захолустном городке в Мемфисе всегда можно было услышать, что Галвестон – это «остров возможностей и больших денег». Так его чаще всего называли те, кто там никогда не был. Сколько денег там крутилось, не знал никто, ведь кроме алкоголя существовали нелегальные казино, боксерские матчи и собачьи бои. Еще пару лет сухого закона и Лас-Вегас так и остался бы деревней в пустыне.

«Остров защищенных женщин» – такое легендарное название тоже было у Галвестона. Якобы раньше там собирались беглянки из американских тюрем и никто их там не искал, из-за чего никто не жаловался на агрессивных мужей, ведь женщин просто утилизировали.

«Остров старых копов» – действительно, попасть в полицию Галвестона можно было сразу после Полицейской академии, но остаться там больше чем на полгода не удавалось ни одному новичку с 1921 года. Вплоть до конца 1933 года ни один полицейский Галвестона не вышел на пенсию, потому что работать было выгоднее и безопаснее. Только синий мундир в Галвестоне давал возможность прожить до старости и сделать жизнь безбедной. Но, как и в любом закрытом денежном и, можно сказать, семейном деле, новичков там не принимали. Скорее ими лишь заменяли «ушедших» и подправляли статистику. Если вновь прибывшая партия не вливалась в «правильную» схему работы галвестонской полиции, пытаясь корчить из себя героев и заступников, то их скоропостижно «уводили». В большинстве случаев это делалось простым переводом или подозрением в превышении должностных полномочий, но иногда и более серьезными обвинениями, например, в хранении двадцати литров виски в шкафчике. Чтобы понять, что кашу можно заварить погуще, обвинения сдабривались щепоткой показаний десятка проституток об их «постоянном клиенте».

Были и более показательные случаи, когда полицейских находили с тремя пулями в груди и полными легкими соленой воды, но до такого защитники правопорядка опускались совсем редко. Бессменный предводитель полиции Галвестона, семидесятитрехлетний Чарли Полуттон Нокс, стремился к «балансу и сотрудничеству» вместо «черных мешков и ромовых сточных вод».

Среди сотен привлекательных или легендарных фраз всегда ходила одна правдивая, которой мало кто придавал значение. Она описывала Галвестон таким, каким он был на самом деле – «остров трех колец». Дело в том, что главный архитектор города Джонатан Феббс так вдохновился Олимпийскими играми в Париже, что с появлением в городе большого количества машин не сделал больше светофоров, а стал клепать кольцевое движение. Всего Олимпийский Джонни планировал построить пять кольцевых развязок и выкрасить асфальт в соответствующий цвет, чтобы Галвестон превратился в Олимпийский флаг с высоты птичьего полета. Но, как и все в Галвестоне, идея воплощалась в жизнь не по плану. После строительства колец стало понятно: круги не получаются ровными и все превращается в детский рисунок с кривыми кружками, нежели во что-то, даже издали напоминающее Олимпийский флаг.

Один плюс от этих колец все же был – по ним без проблем можно было делить территорию. Так и образовались три территории, отделенные друг от друга цветными кольцами. Такое разделение так быстро прижилось, что обитатели каждого района стали своеобразными кастами в Галвестоне со своими привилегиями и ограничениями. Район Зеленого кольца, поделенный внутри между бандами, считался бесправным и въезд на его территорию разрешался всем. Чтобы сообщить о наличии оружия в машине, но о мирных намерениях, представители других колец стелили на крышу машин белую простыню с черным крестом. Так следящие с крыш свистуны и бегунки могли предупредить своих боссов не открывать огонь. Если намерения были жесткими, на въезде к Зеленым из окна вытаскивали «Томми», предупреждая окружающих, что в ближайшее время здесь будет жарко от выстрелов. Если искали человека, то в район заезжали с вытянутой из окна рукой. Тогда было понятно, что едут к старику Дилэю.

У Дилэя, потратившего пятьдесят лет жизни в тюрьмах почти каждого штата, помимо серьезных связей в каждой тюрьме было около пяти многоквартирных домов с ночлежками, куда в первую очередь шли беглецы из других колец. Он был первым, к кому обращались, когда искали виновника, не местного или сильно разозлившего другие кольца. Дилэй служил отправной точкой при поиске должников. Если провинившиеся сбегали в Зеленое кольцо и ночевали в одной из квартир Дилэя, у них было двадцать четыре часа, прежде чем их найдут.

Еще к старику Дилэю обращались, чтобы передать послание тем, кто попал в тюрьму. В основном к нему шли матери с письмами и передачками. Приходили и более серьезные ребята с просьбой сделать пребывание человека в тюрьме адским или очень скоротечным. Сами Зеленые не могли заезжать ни на чью территорию, они могли только приглашать к себе через свистунов, гонял, таксистов или бегунков. Их легко было отличить по машинам и по виду водителей, поэтому никто из Зеленых не совался в Черное или Красное кольца.

Территория Зеленого кольца через несколько лет после запуска превратилась в настоящий отстойник Галвестона. Туда приезжали не местные сомнительного происхождения. Там скрывались и вскрывались десятки преступников, которых не принимала ни одна банда. Зеленое кольцо являлось последним пристанищем и зачастую конечной остановкой для большинства его обитателей.

Жизнь в Зеленом кольце расхолаживала и совращала довольно быстро как приезжих, так и местных. Ведь даже на пару баксов в Зеленом кольце можно было красиво жить почти месяц. Дешевое жилье, самый доступный в Галвестоне алкоголь и дешевые девочки делали существование в этой клоаке вполне сносным. Однако соотношение цена-качество соответствовало. От выпитого можно было лишиться как минимум одного из пяти чувств. После ночи с «зелеными» девочками – приобрести не только проблемы с их сутенером, но еще и преданных «друзей» ниже пояса.

Все изгои или должники, нашедшие врагов в Черном и Красном кольце, в первую очередь мчались к Зеленым, чтобы временно затеряться. В итоге все равно спивались дешевым самогоном из Теннесси или бывали зарезаны за пару вовремя не отданных центов местным бутлегерам.

Несмотря на наличие своего порта, контрабандой алкоголя Зеленые промышляли редко. За портом круглосуточно следила полиция, еженедельно отчитываясь об успешных рейдах, при которых удавалось захватить пару ящиков доминиканского рома.

Что касается жителей Черного кольца, то они контролировали все паромы и суда, приходившие в Галвестон с большой земли. Торговали оружием, драгоценными камнями и опиумом, в том числе и легально. С апреля 1933 года начали завозить медицинский кокаин и героин в больших объемах.

Черное кольцо было поделено между итальянцами, евреями и черными. Они имели огромное количество денег, связей и оружия, но в первое время никто не успевал насладиться деньгами, так как не умел пользоваться оружием. Тогда черные из этого кольца назвали свою территорию «Наемники» и стали за деньги охранять Черное кольцо.

В первое время из-за того, что никто из чернокожих наемников толком не умел стрелять, на Черное кольцо успешно нападали даже Зеленые, но после обучения у вернувшихся с войны дела у наемников пошли в гору. При этом самым трудным этапом было найти настоящих солдат, ведь каждый второй в Галвестоне говорил, что был на войне, чтобы как-то приподнять свой статус. Дать им в руки винтовку – был единственный способ это проверить. Таких «ветеранов», никогда не державших в руках оружие, в Галвестоне было большинство, поэтому наемников обучал полковник то ли с французской, то ли с немецкой фамилией. Получив обученных наемников, Черное кольцо стало второй силой в Галвестоне, перешедшей от пассивной защиты к активной обороне. Спустя время даже копы туда въезжали, только включив сирены. Чужаков в Черном кольце «приветствовали» уже при въезде, стреляя по колесам или под ноги. Без договоренности и без фамилии пройти дальше черного кругового движения считалось невозможным.

Даже бойцы из Красного кольца предпочитали назначать встречи с Черными на нейтральной территории во избежание случайных перестрелок. Тем не менее разрастись и подмять под себя новые территории Черным никогда не удавалось, потому что все деньги делились между итальянцами и евреями, но никогда не объединялись, при этом приходилось отстегивать наемникам огромные суммы за безопасность.

После нескольких попыток проверить, как защищена та или иная территория Красного кольца, наемникам присылали окровавленные мешки с предсказуемым содержанием. Сначала присылали головы с запиской во рту и со страхом в глазах. Потом – останки с условиями и суммами к оплате за такую наглость. Платить приходилось всегда. Сами Красные знали, что Черное кольцо можно уничтожить, забрав главное, что их объединяет – деньги.

В таком состоянии выжидающей войны сосуществовали Красное и Черное кольца. При этом они торговали и обменивались товарами или услугами без проблем, помня, что дефицит в Галвестоне сулил неприятности для всех. Это не касалось денег, но алкоголь, оружие и разрешение на чистую переправу спиртного продавались и покупались.

Красное кольцо уже несколько лет неофициально руководило Галвестоном и всей территорией за пределами Олимпийских колец. В отличие от Черных, въезд в Красное кольцо всегда был свободным, а вот выезд оттуда – это отдельный разговор. С непрошенными гостями он заканчивался обычно громко, но без слов. После этого по осколкам стекла к автомобилю нарушителей подходили бойцы с еще дымящимся после выстрелов оружием и вытаскивали тела для последующего «переваривания».

Красное кольцо проклинали, ненавидели, восхищались, но неизменно все туда ехали. У Красных не тратили деньги, там тратили последние деньги. На игорном столе чаще можно было увидеть закладные на дом, драгоценности с еле заметными пятнами крови, оружие или купчие на лодки.

Почему Красные так возвысились? В первую очередь из-за отсутствия проблем с полицией. Полицейский участок и штаб-квартира береговой охраны стояли на правом краю Красного кольца и все передвижения копов проходили по их территории. После пары неудачных задержаний, переросших в сгоревшие автомобили, недолгие переговоры еще в 1920 году привели к сотрудничеству и гарантиям безопасности со стороны полиции в обмен на сытую и долгую жизнь со стороны Красных. Пока во всей Америке полицейских называли копами, фараонами и легавыми, лишь в Красном кольце Галвестона их называли «мундирами», как отдельную уважаемую и неприкасаемую группировку.

Второй причиной кровавого господства Красных в Галвестоне были безжалостные и до смерти верные бойцы во главе с Мариусом, правой и единственной рукой их босса. Мариус преданно выполнял приказы, не задавая больше двух вопросов перед тем, как принять окончательное для чьей-то жизни решение. Он был на вершине пищевой цепочки Красного кольца.

В начале «карьеры» Мариуса его бойцы из-за недолгой, но яркой от света подпольных вечеринок и выстрелов «Томми» жизни получили прозвище «галлеи» – в честь кометы, которую кто-то когда-то давно увидел. А может, это очередная легенда, коих в Галвестоне был миллион, и их просто назвали галлеями в честь сокращенного названия Галвестона. Только Мариус помнил их всех – и сгоревших в переулках Черного кольца, и собственноручно убитых.

Галлеям было проще выжить, получив пулю в перестрелке, чем сбежав, или, что еще хуже для них самих, предав. Мариус не оставлял предателей в покое ни при жизни, ни даже после смерти. Он «переваривал» всех пропавших без вести с помощью простой схемы. Сначала тела разделялись пилой на части в специальной «разделочной комнате» и отправлялись в последнее плавание на десять километров в залив. Потом в Зеленое кольцо пускались бегунки, которые судорожно искали покоившегося на дне человека с пометкой: «Сотню тому, кто его найдет. Он столько должен Черным и Красным, что его все ищут». После чего галлеи наведывались к Зеленым в поисках этого человека. Конечно, они шли и к Дилэю. При этом за несколько дней до рейда пара чернокожих из Красного кольца на ранее угнанной машине Черных, якобы от лица наемников, также приезжала к Дилэю. В это время свистуны и бегунки уже успевали найти заранее оставленный в одном из переулков Зеленого кольца «Форд», который в Галвестоне из-за черного цвета и практически всегда одноразового применения называли катафалком. В нем имелось все необходимое как для людей Дилэя, так и для мундиров, если дело дойдет и до них.

Из Красного кольца уже были запущены слухи, что этот опустившийся на дно человек бросил жену с детьми, все потратил на девок и выпивку в Красном кольце, занял у Черных, чтобы поставить на бой у Красных, все проиграл и, скорее всего, сбежал из Галвестона. Девочки из Красного кольца синхронно кивали, если мундиры начинали их допрашивать. Они придумывали разные легенды про его «прибор», скромные чаевые и плохую манеру общения, демонстрируя свежие синяки и порезы. Таким образом, за пару дней желания искать этого подонка не оставалось ни у кого. Так человека «переваривали» без единого предположения, что он пропал не по своей воле. Теперь он покоился на дне залива и на дне полицейского архива, растворившись в отработанной до мелочей пищеварительной системе Красного кольца.

Да, были и такие должники или предатели, которым удавалось сбежать из Галвестона до начала «переваривания». Тогда Мариус подключал копов в других штатах и Дилэя. Чтобы понять, насколько опасной и отвратительной являлась эта связка, нужно было лишь услышать ходивший «совет», который давали всем, кто ведет дела с Красным кольцом: «Лучше сдохнуть от рук Мариуса здесь, чем от Дилэя за решеткой».

Обычно сбежавшие либо сами нарывались на полицию в другом штате, либо их по наводке Мариуса арестовывали. Достаточно было покинуть участок и попасть в любую тюрьму временного содержания в ожидании суда, как начинался обратный отсчет их жизни. Дилэй через свои старые каналы договаривался с охранниками, после чего к сбежавшим в камеру подселяли самых отборных тварей и садистов, которые за несколько дней безнаказанных изнасилований и пыток доводили их до полного отчаяния. Если жертва не сдавалась, то сокамерников, как будто в ответ на мольбы жертвы, меняли, но это было лишь частью плана.

Уходя, палачи обещали вернуться в ближайшее время и вновь насладиться совместным досугом и выполняли обещание. Под предлогом переполненности камер инквизиторов возвращали. Они продолжали вакханалию издевательств с кляпом во рту и простыней на решетке, не оставляя ни одно отверстие жертвы безнаказанным. Через пару таких возвращений даже самые стойкие лезли в заботливо приготовленную их палачами петлю, резали вены об край унитаза или просто разрывали их зубами, чтобы не дожидаться следующей «смены».

Мариус с хладнокровием платил более чем щедро и заказывал «полный фуршет» для предателей, часто доплачивая, чтобы на опознание тела привели всю семью, включая детей. Он называл это «бесплатным уроком», который они не получат в школе, но усвоят на всю жизнь. Мариус, едущий к Дилэю лично, был самим предзнаменованием долгой и мучительной смерти.

Что касается главной причины доминирования Красных, то это был их босс с Красным кольцом в руках от автомастерской на въезде до самых вод Мексики. Уже десять лет кроваво-красным балом под долларовым дождем правил Генри Джунипер, или просто Джун. Чтобы понять, что такое десять лет для Красного кольца, достаточно знать, что в среднем предшественники Джуна могли продержаться от силы полгода. Их убивала жадность, недальновидность, но чаще всего – будущий новый босс. Такой продолжительности правления Джун был обязан тем, что всегда являлся родоначальником того, что остальные только подхватывали. Ему никогда не приходилось конкурировать или делить зоны влияния – вместо этого он их создавал. Именно Джун еще за три месяца до объявления сухого закона организовал первые прямые поставки алкоголя в Галвестон, будучи одним из помощников своего впоследствии трагически почившего босса Гэдди.

Встав во главе Красного кольца, Джун начал договариваться с мундирами. Он переправлял ром и виски на большую землю через Черных и проводил первые подпольные боксерские матчи с большими ставками. Опасаясь оружия из Черного кольца, Джун с помощью связей с полицией смог договориться с армейскими подразделениями в Хьюстоне о поставках официально списанного оружия, которым потом распоряжались его галлеи. Это Джун подсадил мэра и весь городской совет на покер, девочек и ром, моментально вогнав их в такие долги и сделав такие фотографии, что на взятки и подписи тратиться почти не приходилось. Быть родоначальником – было его кредо. За свои пятьдесят два года Джун пятнадцать лет провел в тюрьме за изнасилование трех женщин, двое из которых родили от него.

Попробовав власть на вкус, Джун стал ненасытен и те десять лет во главе Красного кольца были лишь началом для него. Чем сильнее он закреплялся на своем троне, тем жестче и радикальнее становились его приказы. Он не боялся потерять власть или быть преданным – для этого у него был Мариус, перешедший по кровавому наследству от Гэдди. Джун не превратился в параноика, но у него стало меньше времени, поэтому он оставлял все больше решений на откуп Мариусу, зная, что тот все сделает. Джуну некогда было встречаться с Черными, он обедал с мэром и обсуждал будущее сотрудничество. Странно, но невиданная жестокость Красных обосновывалась банальным отсутствием времени у их босса. Он не имел ничего личного против людей, к которым посылал Мариуса, ему просто не было до них дела.

Реагируя на новости о появлении даже легкого намека на конкурентов десять лет назад, Джун сам шел на переговоры, чтобы начать сотрудничество. Сейчас же, контролируя весь алкоголь Галвестона, он больше не искал партнеров среди конкурентов, теперь он их покупал. А вот конкурентами отныне занимался Мариус, который никогда не ездил на переговоры – он ездил за капитуляцией, обещаниями никогда не возвращаться в Галвестон и «платой за наглость». Одного его появления хватало, чтобы понять, что переговоры закончены, что лучше уйти живым и без денег сейчас, чем в пяти мешках через пару дней.

На удивление такая жестокость играла на руку Красным. Бизнес рос, поставки на большую землю приносили огромный доход, даже несмотря на плату Черным. Галлеи умирали все реже, успевая обзавестись семьями, домами, лишними килограммами и даже налоговыми декларациями. При этом Мариус всегда был при деле и брал на себя все больше поручений Джуна, которые выполнял быстро и эффективно, в худшем случае бесследно.

Джун уже перестал бояться света и популярности. В качестве доказательства своей открытости и неуязвимости он снес половину старого района, где должно было появиться Синее кольцо, и построил огромный роскошный отель «Экстраваганца». Там он размещал друзей и подруг. Оттуда постепенно начал вести всю свою официальную деятельность и там впоследствии совершались настоящие гигантские сделки.

По слухам, Джун был среди спонсоров и основателей многочисленных чикагских газет, которые своей бурной деятельностью переключали внимание на Аль Капоне и его «мелкие» делишки, отвлекая общественность от «настоящих» дел на юге Штатов. Нельзя сказать, что Джун взлетел резко, ведь ему пришлось выживать, подниматься и пережить большинство своих друзей за эти двадцать лет в Галвестоне. Когда переживаешь даже своих боссов, инстинкт самосохранения начинает диктовать тебе, как поступать. Эта борьба идей со страхом смерти не дает человеку развить уверенность в себе, а вместо этого развивает наглость и самоуверенность.

Так было и с Джуном: он постепенно стал брать Галвестон наглостью. В апреле 1930 года он закончил строительство элитного прибрежного района на краю Красного кольца – там, где Мариус отправлял «переваренных» в последний путь. Для федералов это было сильнейшим ударом. Во-первых, Джун все дальше уходил в статус законопослушного бизнесмена и мецената. Во-вторых, очередной виток публичного успеха Джуна без единого доказательства его причастности к контрабанде рома в очередной раз бил по репутации самого Бюро.

Но самым страшным ударом по длящемуся уже несколько лет расследованию был приход в Галвестон новой силы со своим лобби и связями во всех высших кругах застройщиков. Они без каких-либо просьб или намеков, всего через три месяца и пару земельных уступок от Джуна смогли остановить финансирование федералов, работавших в Галвестоне. Из всей команды в городе оставили двух человек, просто чтобы наблюдать и сообщать. Поселили их в качестве издевки в начале Черного кольца к «приемным», между притоном и борделем-отелем «Утренняя звезда», откуда агенты каждый день были вынуждены выдвигаться в Красное кольцо под присмотром и Черных, и Красных. Конечно, это не остановило контрабанду алкоголя, она все еще служила основным источником дохода для Красного кольца, но это был тот самый ход на три шага вперед, ведь сухой закон не продлится вечно.

С каждым успехом Джуна неизменно подстегивал страх все потерять, поэтому никто так не ценил свои связи и людей, как он. Джун стал не только списывать долги, но и платить мэру и сенаторам из Остина. Он поднял оплату галлеям и мундирам настолько, что даже теоретический подкуп мог стоить конкурентам неоправданно дорого.

Джун не относился к Красному кольцу как к преступной группировке с прикормленными копами по соседству. В мыслях он возглавлял корпорацию, видел себя Рокфеллером, но не присосавшимся к земле и качающим одно и то же, а создающим что-то новое до того, как это придет в голову другим. Поэтому в Красном кольце не было никакой атрибутики банд, свойственной приемным или Зеленому кольцу. Не было символизма и традиций, присущих обычным преступникам. Не было никаких отличительных знаков, обрядов посвящения и даже кличек, потому что клички, по мнению Джуна, давали только псам. Исключением были тезки или галлеи с припиской «Младший» в конце, если на Джуна работали и отец, и сын.

В финансовую безопасность Джун тоже вложился полноценно, не пожалев ни денег, ни времени. Информацию о сделках и выплатах мундирам, мэру и сенаторам Джун распределял между многочисленными бухгалтерами, а информацию о ставках и должниках – между букмекерами. По задумке Джуна, каждый бухгалтер или букмекер владел только частью информации, за которую можно было разве что арестовать пару копов или закрыть пару подпольных баров. По отдельности каждый бухгалтер не представлял никакой ценности. И самое важное – никто из бухгалтеров не знал друг друга и никогда не встречался. Только Джун имел каталог, с помощью которого можно было ориентироваться по этим документам, собрав их вместе.

Джун вызывал каждого бухгалтера по отдельности. У каждого из них были дни, когда они могли посещать бары Джуна и, соответственно, получать и сдавать документы. Наказания за нарушение расписания были жестокими и часто одноразовыми. Всю схему удавалось держать в секрете не только из-за хорошей оплаты, но и из-за страха самих бухгалтеров, ведь зачастую эта «должность» назначалась не по собственному желанию. Отказаться от нее, как и попасться или продать документы кому-либо, имело высокую степень вероятности стать предвестником поездки в багажнике «Роллс-Ройса» Мариуса.

Конспирация была максимальная. Вызов к Джуну выглядел как обычное, не вызывающее подозрений посещение подпольного ночного бара обычным жителем Красного кольца. Они просто приходили вечером выпить, заходили в туалет, открывали специально сделанный для них тайник под раковиной, оставляли там свои документы и забирали новые. Все четко, без ошибок и личных встреч.

С букмекерами ситуация была проще. Их было порядка тридцати человек. Все они работали в заведениях Джуна и ни от кого не скрывались. Их знал каждый, кто хоть раз приходил на боксерские матчи Джуна. Пытать и выбить информацию из них было невозможно, потому что в их документах велась в основном зашифрованная статистика о талонах со ставками, датами, номерами, коэффициентами и суммами ставок, проигрышей или выигрышей. Разобраться в ней могли только сами букмекеры. Но даже если все расшифровать и расписать в деталях каждую ставку, то без бухгалтерских документов, в которых отражались покупатели талонов, информация от букмекеров не представляла никакого интереса ни для федералов, ни для Черных.

При всей этой идиллии с прекрасно работающим бизнесом в последний месяц всего пара событий смогла пошатнуть не только уверенность Джуна в своей схеме, но и его самоуверенность. Сначала, на фоне появления слухов об окончании сухого закона в конце 1933 года, он злился и не мог поверить, что Черные уже успели наладить поставки медицинского кокаина и готовились торговать им. На фоне того, что Черные управляли переправой, Джун понимал, что уже не успел, ведь стоимость будет несоизмеримой с той, что они сейчас платят за переправу алкоголя. В лучшем случае он просто окажется «одним из тех», кто толкает кокаин в Галвестоне. Этот страх конкурировать там, куда ты пришел не первым, просто выворачивал Джуна наизнанку. Только самолюбие держало его подальше от начала войны с Черными. Ведь то, как он, как его отели и его элитный район будут выглядеть на фоне возобновившихся перестрелок, волновало его не меньше, чем будущее всего его бизнеса. При этом он продолжал накручивать себя, не видя других источников дохода, ведь легальная часть бизнеса еще не приносила достаточно денег, чтобы платить взятки и держать Красное кольцо в безопасности от законников.

Но даже эта назревающая война и ее последствия не так тревожили Джуна на фоне другой проблемы, забравшей себе большую часть его времени и, казалось бы, неисчерпаемой самоуверенности.

Все началось два месяца назад, когда один из бухгалтеров Джуна умудрился выкрасть документы у других двадцати бухгалтеров и десяти букмекеров и начать шантажировать Джуна. Этим предателем, как назло, оказался не какой-то «расходный» человек, а Мэрси – единственный и, скорее всего, лучший друг Мариуса со времен их отсидки в тюрьме «Клифтон» в Огайо.

Джун понимал, что скоро слухи о прекращении сухого закона дойдут до всех и что даже сдача Мэрси бухгалтерских документов федералам не принесла бы ему особого вреда, ведь вряд ли они взялись бы за серьезные обвинения, учитывая, что закону оставалось жить совсем ничего, когда такие обвинения и суды тянутся годами. Да и серьезных оплат в собранных Мэрси документах не было. Просто сдали бы пару копов, шеф полиции Галвестона ушел бы в почетную отставку с жирной пенсией, ну и оправдали бы еще пару сенаторов на слушаниях. Тут все было по плану Джуна и даже двадцать бухгалтеров не могли нанести ему особого вреда.

Вот с букмекерскими документами, обычно не представлявшими особой ценности, в этот раз все оказалось не так просто. Дело в том, что Мэрси, прежде чем начать шантажировать Джуна, сделал копии украденных документов и отправил их по почте, чтобы Джун знал, за что ему придется платить. Мэрси сделал ставку на бухгалтерские отчеты, которые он бережно собрал и каталогизировал, а букмекерские выписки просто приложил вдогонку, чтобы показать, что у него есть кое-что еще. Копии букмекерских выписок Мэрси выкрал, когда понял, что назад пути нет и надо просто собрать всю возможную информацию, чтобы получить больше денег или чтобы было что предоставить федералам. Мэрси думал, что букмекерские бумаги нет смысла расшифровывать, потом соотносить с бухгалтерскими документами, ведь там обычно только статистика, а расшифровать ее могут только сами букмекеры. Но на этот раз в выписках Мэрси оказались зашифрованы огромные выплаты через списания букмекера шефу полиции, мэру, трем членам городского совета и сенатору штата Техас в один день во время боксерского поединка. Если соотнести все записи и сопоставить с бухгалтерскими отчетами Мэрси, то это была бы настоящая бомба замедленного действия.

Пойми Мэрси, что именно у него находилось в руках, он бы сразу запросил убежище и пожизненную пенсию у федералов, подставив Джуна под удар. Такой флеш-рояль из компромата в руках Мэрси мог привести в Галвестон не только всех федералов в округе, но и самое худшее для Джуна – не купленных репортеров, что вкупе с федералами по кирпичикам разобрали бы всю его империю через пару публикаций и поставили бы жирную точку на Красном кольце и всем, что он создал.

Неизвестность и неопределенность разрывали Джуна на куски. Мысли в его голове становились противоположными и все более радикальными – от мирного разрешения вопроса и оплаты Мэрси до начала кровавой бани в Галвестоне, в которой будут переварены все, кто как-то с ним связан. Джун мотался в мэрию каждый день, безуспешно звонил сенаторам, чтобы прощупать почву и узнать, смогут ли они его защитить. Он искал пути к отступлению или даже добровольной сдаче, но все время ловил себя на отвратной мысли, которая подпитывала его злость. Мэрси все еще находился где-то в Галвестоне с кучей смертоносных документов, а Мариус, который находил людей на Аляске за неделю, уже второй месяц не мог найти щуплого и мерзкого бухгалтера на небольшом острове.

За эти два месяца Джун мысленно успел смириться с худшим и перестал бояться плохих новостей от мундиров. Однако от них не было никаких известий ни о Мэрси, ни о федералах. По городу даже не ходило никаких слухов, кроме тех, что Мэрси ищут во всех кольцах.

Все бухгалтеры, чьи документы были украдены, крича сквозь боль от простреленных колен и раздробленных пальцев ног, сглатывая кровь и свежевыбитые зубы, клялись, что познакомились с Мэрси в ночных барах Джуна, что он сам к ним подсаживался, первым называл их имена, предлагал выпить и представлялся новым главным по бумагам Джуна. Он говорил, что тайники рассекретили федералы и по распоряжению Джуна пока все будет проходить только через него. Потом просил незаметно передать бумаги под столом. Конечно, передавали не все, многие даже хотели все рассказать Джуну, но связь была односторонней, только через тайник и только по инициативе босса, поэтому он узнал о произошедшем уже от самого Мэрси в письме, полном угроз, оскорблений и доказательств.

Это письмо Джун носил с собой всегда, чтобы лично скормить его Мэрси или сжечь вместе с ним. Однако среди бухгалтеров нашлось двадцать человек, которые, опасаясь поступить неправильно, все-таки купились на ложь Мэрси. Так и работает страх: кого-то он заставляет безоговорочно придерживаться правил, несмотря ни на что. Кого-то, наоборот, подталкивает на необдуманные поступки, заставляет подписывать себе смертный и мучительный приговор.

Закончив с бухгалтерами, Джун взялся за букмекеров. Он с такой яростью хотел допросить и наказать каждого из них, что даже лично появлялся на допросах в «кабинете» Мариуса, но в этом ржавом заброшенном ангаре ярость Джуна проходила мгновенно. При виде бетонного пола, постоянно залитого кровью, которую как будто специально не смывали, и взглянув на сидящего на стуле человека, точнее то, что от него осталось, Джун сразу уходил, бросив на пол приготовленный молоток, оставляя в воздухе еле слышную фразу: «Кончайте его». Мариус с помощниками в залитых кровью мясницких фартуках по старинке заканчивали «допрос».

С букмекеров нечего было спрашивать, ведь все они, как и постоянные клиенты, знали Мэрси. Он постоянно ставил, причем неудачно. Брал в долг, пил и снова ставил, пока по рекомендации Мариуса его не взяли в бухгалтеры и не запретили появляться во всех игорных домах Джуна. Но Мэрси все-таки умудрился просочиться на несколько крупных матчей и выкрасть стопку квитанций у нескольких букмекеров, пока они работали в зале. Мэрси даже не знал, что украл, потому что воровал в темноте и, схватив что попалось под руку, просто надеялся, что там деньги или хоть что-то ценное.

Сначала Джун еще пытался сохранить часть себя и отгонял мысли, что Мариус и Мэрси заодно или что Мариус специально не ищет Мэрси, что это сговор и мундиры тоже приложили к этому руку. Он думал, что все это большой план федералов и все его люди уже дали показания, что это подстава от Черных, чтобы отобрать его Красное кольцо, что вообще все объединились против него. При этом он знал, что рейды к Зеленым были каждый день, а в Черное кольцо Мариус приезжал уже по три раза в неделю. Круговорот безумных мыслей не проходит бесследно, особенно когда нет изменений, и, несмотря на все усилия Мариуса, голова и документы все еще были при Мэрси. Поэтому Джун выбрал более легкий путь – отдаться своим мыслям. С каждым днем он вносил все больше правок в собственные правила и постепенно отгораживался от своего ближайшего окружения. Он стал приводить новых галлеев без одобрения Мариуса. Начал обращаться к частным детективам для поиска Мэрси, игнорируя тот факт, что все они были бывшими копами, в том числе и не из Галвестона, и могли легко сдать не только Джуна, но и все Красное кольцо.

Джун ввалился в стадию пассивной тирании, когда агония затухающего правления и потеря контроля вкупе со страхом все потерять приводят к опасному бездействию. Буквально три месяца назад ему действительно не хватало времени и он «не успевал», потому что были постоянные встречи и налаживание связей. Поэтому некоторые свои дела он смело делегировал своим поверенным, адвокатам, бухгалтерам или Мариусу. Теперь с каждым днем ему все чаще было просто «некогда».

В этот момент происходил переход от делегирования к простому перекладыванию дел. Так, даже встречи с шефом мундиров и обсуждение ситуации с поисками Мэрси стали отнимать у Джуна слишком много времени и сил и он смело передал эту сакральную обязанность в руки Мариуса.

Благодаря немногословности Мариуса мундиры не знали, что находилось у Мэрси и зачем он нужен, просто знали, что его нужно было найти. К слову, не имея цели уничтожить и забыть, Мариус мгновенно превращался в достойного переговорщика, дающего ровно столько информации, чтобы была ясна цель. Он довольно быстро наладил связи с копами и они ему доверяли. Мариус расписывал для мундиров дневные планы и помечал места на карте Галвестона, которые они сверяли каждый вечер. Новая смена копов продолжала поиски с места, на котором закончила предыдущая, пока вся карта не была помечена крестами.

Если бы Джун узнал, как успешно Мариус сработался с копами, то непременно нарисовал бы в своей голове новую схему повсеместного предательства и обязательно позвал бы самого Мариуса на разговор, скорее всего, последний.

Истребив почти всех своих бухгалтеров и изъяв документы у тех, кто был ни при чем, Джуну требовалось разработать новую схему, искать новых людей или хотя бы спрятать все документы в надежное место. Но это было невозможно.

Когда творение, в которое ты вложил свою душу, порочат и разносят в пух и прах, создавать новое может заставить либо мощнейшее вдохновение, либо сильнейшая нужда. У Джуна не было ни того, ни другого. Ему стало проще подпаивать свою лень дозой рома, а чтобы сделать новый день лучше, на утро от головной боли всегда была заготовлена еще небольшая порция.

Для собственной безопасности или для поддержания промежуточного состояния и нового распорядка дня Джун даже перебрался на третий этаж своего бара «Небосвод» в самом центре Красного кольца. Искать новых бухгалтеров у Джуна не было ни стимула, ни необходимости, ни людей. Слухи о судьбе бухгалтеров сдержать было невозможно. Теперь уже никто, даже после просьбы Мариуса, не стал бы этим заниматься, зная, что держать в руках документы Джуна – билет в один конец. Да и сам Джун теперь мог доверять только тем, кто этого по-настоящему заслужил.

Так в Красном кольце появился новый человек – главный по документам Джуна по имени Эрни Кассавицки. Скромный, тридцати с небольшим лет, многие из которых, судя по огромным очкам и изрезанным пальцам, он провел под скудным светом над горой документов. Он всем своим видом давал понять, что бумага и цифры – его главное ремесло. Редеющие с каждым днем волосы, жестко прилизанные на бок, короткие руки с толстыми пальцами не особо подтверждали его умение печатать на машинке. Эрни давал понять, что личное время, молодая супруга и даже новорожденная дочка для него были ниже по значимости, чем работа, которую ему доверяли. Наплевав на сон, практически каждую ночь он печатал на своей маленькой кухне под одиноко болтающейся лампой в клубах дыма от сигареты. Как вдохновение поглощает творцов, так и важность того, чем он занимается, поглощала Эрни полностью, вплоть до самого момента, пока свет от лампы не становился бесполезным под рассветными лучами.

В первое время его называли Сальным Эрни не столько из-за прически, сколько из-за покрытых свежей грязью ботинок, которые даже при идеально отглаженном старом костюме и в любую погоду выдавали его место жительства – Саласи Роуд. В этой низине грязь после дождя или даже сильного тумана всегда оставалась неделями, превращая все дороги в болота.

В Саласи опасность исходила не от людей. В сухую погоду туда можно было легко заехать, страдали только колеса, покрывавшиеся миллионами слоев грязи и пыли. А вот если начинался дождь, то даже галлеи наведывались в Саласи только пешком и в крайнем случае, боясь оставить там свои до зеркального блеска лакированные авто, которые местные научились тоже по-своему переваривать. Они разбирали до основания любой «Кадиллак» за десяток часов и превращали его в двадцать мешков деталей с десятью большими листами металла. «Форды» в Саласи растворялись без остатка за пару часов.

Два старших брата Эрни стали галлеями в разгар дележки территории с Черными. Позже они, хоть и в шелковых костюмах, со всеми почестями, еще до первой седины, приземлились на кладбище Галвестона. Эрни вместе с младшим братом Салли после двух лет участия в тогда еще просто Мировой войне и трех лет обучения в Остине пошли работать в бухгалтерскую контору. Так на Эрни еще в 1928 году и вышел Мариус: фамилия не запятнана, работает как надо, семьи нет. Салли также был сносным бухгалтером, но к двадцати четырем годам у него уже было три ребенка и развод, что для Мариуса означало лишь повод воровать или пить, рычаг давления на случай допросов от федералов и, конечно же, слишком много хвостов на случай бесследного исчезновения.

Доверие и опеку Джуна Эрни заслужил моментально, в первую очередь тем, что помимо пяти лет безупречной работы именно он был одним из немногих бухгалтеров, которые хоть как-то отреагировали на встречу с Мэрси и попытались сообщить Джуну о случившемся. В отличие от остальных, Эрни тут же побежал к охране бара, чтобы передать Джуну, что кто-то пытается украсть его документы. Отправил сразу несколько писем, сказал всем, кого знал, про Мэрси и оставил в тайнике записку. Он даже осмелился попросить встречи с Мариусом, но, к его счастью или несчастью, Мариус был занят в тот день в «переговорной».

Если задуматься, Эрни на самом деле мог предотвратить всю эту катастрофу, если бы не был последним, с кем общался Мэрси, и если бы не идеально односторонняя схема связи с Джуном. Словно почуяв угрозу после довольно резкого отказа Эрни, Мэрси пулей вылетел из бара, собрал все, что у него было, бросил письмо с копиями документов для Джуна в почтовый ящик и растворился в утреннем тумане слегка пьяного Галвестона. Поэтому письма и записки от Эрни доставили Джуну день в день с письмом от Мэрси.

Защищая своего новоиспеченного приближенного, Джун, вопреки желанию Мариуса, пристегнул к Эрни ближайших помощников и в каком-то смысле даже друзей Мариуса: Монетку и Филли. Их отцы все еще работали на Джуна и перевозили ром и виски в Остин и Хьюстон. Поэтому Дэмиен Эймос Младший и Фил Хобсон Младший были известны как Монетка и Филли с самого первого дня в галлеях.

Параллельно в Галвестоне начали что-то вынюхивать порядка пятнадцати частных детективов, приглашенных и нанятых Джуном для поиска Мэрси. Напряжение возникало не столько из-за огромных денег, которые им платил Джун, и не столько из-за их болтливости после пары стаканов виски, и даже не столько из-за их прошлого, хотя многие раньше были копами. Пустить их в Галвестон и в Красное кольцо даже за огромные деньги было ничем по сравнению с худшим решением Джуна – дать им полную свободу действий в Красном кольце, свою защиту и неприкосновенность.

С таким фейерверком привилегий эта свора ищеек начала вести себя по-скотски. Все закрывали глаза на их нежелание платить за что бы то ни было в Галвестоне. Вместо денег новые гости щедро рассчитывались фразой: «За мой счет». Многие из частных детективов теряли ориентиры вседозволенности, успевая набрать долгов у букмекеров и задолжать девочкам, с которыми обращались не самым лучшим образом. Несмотря на то, что почти все частники были из разных штатов, жизнь их словно выстрогала по одному отвратительному лекалу. Каждого детектива узнавали издалека, по слишком уверенной размашистой походке, крутящейся в разные стороны голове, заплывшему лицу и смраду давно не стиранных рубашек. При этом в Красном кольце они считались почетными гостями, ведь у них было важное задание – найти Мэрси.

Именно из-за этих детективов, не закрывающих свои рты, вся история с Мэрси получила то, с чем Мариус, галлеи и мундиры всеми силами боролись – известность. Тщательно подготовленную Мариусом легенду, что Мэрси ищут из-за огромных долгов, частники уничтожили за один день своего пребывания в Красном кольце. При этом сами детективы не знали всех подробностей. Они просто знали, что у Мэрси есть какие-то документы. Но отсутствие подробностей в таком случае гораздо хуже, чем их избыток, ведь их можно щедро докинуть от себя. Так у Мэрси появилась переписка с Аль Капоне, тайное досье на президента и коды от всех сейфов в тайниках Джуна, раскиданных по всему Техасу.

Так на прахе легенды Мариуса начала расти новая городская легенда. Занятные детали появлялись каждый день во всех Кольцах. Теперь Мэрси могли видеть в трех местах одновременно. Он был везде и нигде, а любые зацепки потеряли всякую ценность и вели в далекое никуда. Из-за этого Мариусу при встрече с детективами приходилось сдерживать желание взять два катафалка и располовинить каждого из них прямо в центре Красного кольца. Он молча злился, стискивая зубы с таким скрипом, что они должны были перетереться в пыль. Продолжив череду решений, Джун взвалил на Мариуса невыносимую заботу и ответственность за «наших друзей». Теперь, помимо ежедневных рейдов в другие кольца и встреч с мундирами, Мариусу пришлось еще искать и наказывать виновных в случае плохого обращения с частниками. Сам Мариус был не прочь в таком случае поискать самого себя, нежели хоть как-то пересекаться с ними.

В этой череде ни к чему не ведущих перемен, призрачных надежд, что все будет как прежде, и растущей тревоги история десятилетнего расцвета Красного кольца стремительно близилась к своему закату.

Пристанище падших

Весной 1933 года вся яркая жизнь Красного кольца переместилась в район бара «Небосвод». Из-за того, что Джун переехал туда и предпочитал не часто покидать свое новое пристанище, около «Небосвода» постоянно крутились галлеи. Там проходили встречи Джуна с мэром, проплаченными членами городского совета и частными детективами. Мариус, как обычно, в восемь вечера восседал на своем шатком деревянном троне слева от барной стойки в ожидании Монетки, Филли и Эрни, с которыми они ходили к Джуну на ежедневную встречу.

«Небосвод» нельзя было назвать баром в традиционном смысле этого слова. Общее сходство «Небосводу» с баром придавала только барная стойка, точнее, две угловые и одна ближе к центру, за которой стоял бармен. Угловые стойки представляли собой массивные полукруглые деревянные сооружения, занимавшие половину помещения и перекрывавшие два из четырех углов. Центральная стойка была значительно меньше и располагалась ближе к сцене. Там обслуживались только хмурые любители чистых напитков, которые могли попросить разве что лед, добавки или заткнуться и не мешать пить.

За каждой из угловых стоек могло усесться по пятьдесят с лишним человек, а за центральной – около двадцати, что превращало «Небосвод» в три разных бара в одном месте. Лишь два стула у центральной стойки всегда были свободны – для Мариуса и Джуна.

По площади «Небосвод» мог считаться самым большим баром в Техасе, а зная любовь техасцев к большим помещениям и танцам – скорее всего, и во всех Штатах. Это был старый трехэтажный дом, очень удобно расположившийся между двумя магазинами.

Прошлых владельцев, как и то, чем они торговали, вычеркнули из памяти и документов довольно быстро. Сейчас это были магазины автозапчастей с небольшим и редко обновляемым ассортиментом, но с катастрофически высокой прибылью. Джун превратил все три помещения в целую систему. Оба магазина использовались как склад алкоголя и как запасной выход из «Небосвода».

Центральное помещение официально выделили под гостиницу с номерами только на втором этаже. Лобби с барными стойками и сценой, а также отсутствие по документам третьего этажа ожидаемо не вызвали ни у кого вопросов при регистрации собственности на имя Генри Джунипера. Третий этаж изначально выделили элитным девочкам для работы с важными клиентами, но сейчас весь этаж занимал Джун, а всех гостей стали обслуживать этажом ниже, поставив охрану на каждой лестнице.

Из единственного безалкогольного угла «Небосвода», что ближе к выходу, тянулась огромная сцена в виде овала. Она была на небольшом возвышении, поэтому туда любили залезать изрядно развеселившиеся посетители, чтобы потанцевать или показать бессменной Люсинде и ее ребятам, как надо петь.

Для Джуна «Небосвод» на момент покупки и ремонта был вершиной достижений, памятником победы его и Красного кольца, где он впервые смог развернуться на полную.

Джун хотел, чтобы и через годы «Небосвод» заставлял открывать рот всех впервые попавших в него. Не мечтая о своих будущих проектах с десятью этажами и семью нулями, Джун вложился в «Небосвод» по-крупному. А вершиной хорошего вкуса и дороговизны в Галвестоне было что-то привезенное из-за границы, что-то редкое, что-то с историей. Так Джун выбрал для себя красное дерево. Оно было везде: на полу, на стенах, на барных стойках и даже на стенах уборных.

На полу был выложен узор лилии, взятый с гербов французских аристократов. Смотрелось это очень красиво и заставляло открывать рот от удивления тех, кто входил в «Небосвод», смотря под ноги. Для тех, кто смотрел выше, был приготовлен хрустальный ансамбль из пяти люстр с одной огромной в центре, освещающей частично сцену и весь танцпол. Все люстры висели на фоне белоснежного потолка, который, если присмотреться, оказывался фреской с облаками и едва проступающим голубым небом на фоне горного пика.

Кроме огромных барных стоек из канадского дуба со вставками из красного дерева и десятка дешевых столиков, выделяющихся на фоне стен и пола своей дешевизной, мебели как таковой на первом этаже не было. Стены выше деревянных вставок украсили светло-синими итальянскими обоями и картинами с изображениями греческих и римских божеств. Никто толком не знал и не понимал разницы между богами, кто-то вообще думал, что это все нарисовал Джун, но благодаря подписям под каждой картиной посетители хорошо ориентировались в помещении.

Столики были под Зевсом, небольшая гардеробная – около Деметры. Первый бар – около Геракла, второй – за Нептуном, третий – возле Ареса. За сценой висела картина с Аполлоном.

В комнате у портрета Афродиты обслуживалась только элитная публика, попасть туда мечтали как все постояльцы, так и сами девочки. Около портрета Минервы, наоборот, обслуживались только дешевые клиенты, на которых особо не удавалось разжиться. Между Афиной и Афродитой располагалась очень редко используемая комната с Ювентой, она предназначалась для таких утех, после которых грешники должны были гореть особенно ярко, с головой в собственной заднице и питаясь собственными яйцами.

На удивление, лишь одного бога за крайней ненужностью в «Небосводе» не было – бога виноделия Диониса, Бахуса или Либера. Бог виноделия восседал этажом выше.

Второй и третий этажи были полностью застелены мягкими коврами с ветвистыми узорами, вышитыми золотыми нитями на ярко-красном фоне. Под предлогом потери больших денег, имущества или конечностей ковры запрещалось марать, проливать любые жидкости, ронять еду или лежать на них. Поэтому у входа на второй этаж всегда лежали горы грязной обуви, тарелки с закусками, стаканы и бутылки.

Что касается третьего этажа, то его мало кто видел целиком, кроме архитектора, декоратора, приезжавших из Атланты рабочих и самого Джуна. Этаж состоял из двух частей, разделенных массивной деревянной дверью, за которой Джун обитал после окончания дел в «зоне Аида». Да, именно картину с повелителем подземного мира видели все поднимавшиеся на третий этаж. Никто из галлеев и даже Мариус не проходил дальше первых трех комнат и не видел, что и как было устроено за дверью с «быкоголовым». Так как никто не подходил близко к двери, никто не знал, что на ней был Минотавр.

Главной из доступных комнат для приглашенных был кабинет Джуна с огромной страшной картиной, на которой какая-то тварь что-то жрала. В комнате стоял огромный стол, вмещающий почти пятнадцать человек и большой кожаный диван, подрабатывающий постелью для своего хозяина в дни высокого градуса напряженности. Ожидающие своей очереди могли пойти в скромную по меркам всего этажа столовую с небольшим столом из канадского дуба, сервантом с напитками, стаканами и бокалами на все случаи жизни и одиноко висящей лампой. Из-за постоянных изменений в планировке и еженедельных перестановок на третьем этаже что-то личное, что изначально должно было остаться за дверью с Минотавром, просочилось в зону Аида.

Так в распоряжении гостей оказалась шикарная ванная комната. За ней ухаживали, но уже не использовали по назначению, из-за чего она стала походить на музейный экспонат. Лишь угол с унитазом и раковиной около входной двери выдавал самое популярное место в комнате. Как бы аккуратно ни пользовались выделенным кусочком уборной, все равно на плитке появлялись потертости и несмываемые засохшие капли, чье происхождение знать никто бы не хотел. Таким образом, даже в своей личной ванной комнате Джун обзавелся маленьким засранным гетто.

Теперь в этом трехэтажном проводнике во вседозволенность каждый день и вечер, по новой неприятной им всем традиции, собирались галлеи для получения заданий от Мариуса, чтобы отчитаться об очередном впустую потраченном дне в поисках Мэрси и, раз уж они в «Небосводе», хорошенько выпить.

4 апреля 1933 года было обычным вторником, второй передачей по дороге к бурным выходным. В «Небосводе» на сцене играло трио из саксофона, рояля и контрабаса. Мариус сидел у самого края дальней барной стойки с большим стаканом почти черного, выдержанного в специальных бочках рома, который заполнялся и светлел с каждой минутой по мере таяния в нем кусочков льда. Мариус никогда не оставлял еду на тарелке или недопитый стакан. После него оставалась только пустая посуда.

Будучи всегда на работе, особенно сейчас, когда на нем лежало большинство отвратных обязанностей Джуна, тот, чье имя лишний раз не упоминали, оставался на виду и начеку, наблюдая за входящими в «Небосвод». Мариус ожидал Эрни в сопровождении Монетки и Филли. В этот вторник они отставали от графика. Эрни должен был отчитаться до полуночи, когда Джун снова впадет в будничный вечерний запой. Мариус бросил взгляд на свои старые, но надежные часы и дал опаздывающим еще десять минут, прежде чем он возьмет трех галлеев, два «Томми», четыре кольта и поедет на их поиски.

Если Джун был хорош в играх на опережение конкурентов, то Мариус был на шаг впереди всех, кто умел нажимать на курок. Иначе в Красном кольце было не выжить, когда у тебя в подчинении находилось двести стрелков, а от количества крови на твоих руках сам Люцифер потерял бы сознание.

Когда прошла половина отведенного ожидаемой троице времени, Мариус начал готовиться к выходу, выпив залпом содержимое стакана. Он уже готовился встать, как резкий шум и грохот, доносившиеся со стороны черного входа, заставили его машинально присесть и крепко схватить заряженный «Томми». Сидящие рядом даже не обратили на это внимания, потому что старались не смотреть и не оборачиваться в сторону Мариуса, чтобы случайно не встретиться с ним взглядом.

Источником шума оказался Филли, влетевший в бар с несвойственной этому великану скоростью и даже грацией. Разбив что-то у черного входа, теперь он несся в главный зал с особой осторожностью, чтобы никто больше не пострадал от его неуклюжести. Вломившись в бар, Филли жадно выискивал Мариуса на его привычном месте. Его огромный живот с каждым глубоким и резким вдохом проверял на прочность пуговицы на его рубашке, готовые разлететься по полу. На груди под тремя расстегнутыми пуговицами красовалось огромное мокрое пятно, обрамленное желтой каймой от холодного засыхающего пота. По сильно смятому воротнику рубашки было понятно, что галстук резко сорвали с шеи. Долго искать пристанище галстука не пришлось – он очень плотно перевязывал правую руку Филли около места, где слегка сочилась свежая кровь. Обе кисти Филли были полностью покрыты кровью, которая уже успела засохнуть и мелкими хлопьями стелилась на пол «Небосвода».

Филли был почти в обморочном состоянии, с пеленой перед глазами. Он смотрел на Мариуса в упор и продолжал искать его отчаянным взглядом, как потерявшиеся дети ищут родителей и ждут, пока их позовут. Мариус уже встал, надел свой бежевый плащ и направился к Филли, когда тот жестом попросил Мариуса отойти, чтобы найти его же на обычном месте. Филли даже в голову не пришло, что через пару мгновений после его появления Мариус уже стоял перед ним с заряженным «Томми», парой вопросов и сотней вариантов ответов, за которыми Филли прибежал к нему.

Не сводя глаз с Филли, Мариус безмолвным жестом левой руки заказал для него двойной виски и прекратил его безуспешные поиски одной фразой: «Присядешь или времени не осталось?». Мгновенно придя в себя, Филли отрицательно покачал головой, подошел за подготовленным для него стаканом и моментально проглотил содержимое. Пытаясь попросить добавки, Филли как будто внезапно вспомнил, что правой рукой этого сделать не сможет и пригодится левая. Запутавшись в жестах, он уже хотел прибегнуть к не самому популярному инструменту в его арсенале – речи, но Мариус его остановил. Несмотря на разницу в росте и комплекции, Мариус схватил гиганта за шкирку, как котенка, и уже собирался вытащить его на лестницу, перед тем, как в «Небосвод», разбив декоративное стекло на дверях, с криками о помощи вломились Монетка и висящее на нем кровавое подобие Эрни. Пропитанная кровью одежда и полностью красная рубашка скрывали весь размах нападения. Сложно было понять, куда и чем попали в Эрни. Он больше напоминал свежий кусок мяса, вступивший в неравную схватку с мясорубкой.

За те мгновения, пока посетители приходили в себя от увиденного, Мариус, не проронив ни слова, несколькими жестами раздал приказы всем галлеям. Двоих он поднял и показал, куда выводить людей. Еще двое сразу направились в свободный угол со столами, чтобы подготовить место для Эрни. Трое были отправлены на второй этаж, чтобы прервать порочный сеанс и вывести гостей Афродиты через черный вход. Еще один направился на третий этаж за Джуном.

Для музыкантов на сцене у Мариуса был отдельный жест – он несколько раз проводил кончиками четырех пальцев по шее, показывая, что на сегодня музыки достаточно и давал понять, через какой выход лучше покинуть помещение. В этот раз им указали на главный. Так можно было проверить, что творится на улице и ждет ли кто-нибудь снаружи.

Пока все судорожно надевали плащи, допивали за собой или за соседом, постоянно оглядываясь на Эрни, Мариус снял плащ, закатал рукава рубашки, подготовил свой складной нож, захватил бутылку самого ядреного виски и направился к издающему все меньше звуков Эрни. Рядом мялся Монетка, не зная, что делать и чем еще помочь. Его успокоило только приближение Мариуса со всеми «инструментами».

Мариус вопросительно оглядел покрытого кровью Монетку, на что тот молчаливо покачал головой, дав понять, что ему не нужна помощь. Тогда Мариус предложил выпить из бутылки Монетке, потом приподнял голову Эрни, а Монетка стал вливать в него виски.

– Давай, не стесняйся, тебе там есть что переварить, надо только немного смочить.

Эрни недолго сопротивлялся и сумел сделать пару глотков, после чего от потери сил не смог глотать и начал захлебываться. Капли виски пролились на окровавленную рубашку, попадая на раны, которые она скрывала, от чего Эрни застонал и стал дергаться. Мариус показал Монетке, что достаточно, отпустил Эрни и улыбнулся.

– Вот, раз стонешь, значит жив. Не смей вырубаться. Будешь засыпать – я и мой янтарный жидкий друг «Джонсонс Бэй» быстро тебя разбудим.

Эрни смиренно молчал, пытаясь сдержать неутихающую боль. Он откинулся на импровизированную подушку из пальто Монетки. Мариус тут же умело распорол ножом его рубашку, чтобы пуговицы не разлетелись по всему полу, оставив следы. Предупредив Эрни, он снова подготовил своего «жидкого друга», чтобы смыть кровь, продезинфицировать и разглядеть ранения.

– Сначала лучше не дыши, но и не сдерживайся. Запомни, боль и нытье сегодня – это твое спасение. Пока есть боль, ты жив. Если можешь стонать, орать и жаловаться, значит, еще не все потеряно и у тебя есть время.

Мариус посмотрел на Монетку и показал взглядом, чтобы тот держал Эрни. Филли в это время держал ноги. После первых капель, коснувшихся груди Эрни, он стал трястись и стонать. Через пару секунд виски уже лился по рукам Эрни, стекал со стола, заливался под брюки и попадал в отверстия от пуль, которые искал Мариус. Словно накопив последние силы, Эрни взвыл от боли так громко, что Мариус был вынужден немного отойти из-за разлетающейся повсюду крови изо рта Эрни. Немного успокоившись и готовясь потерять сознание, Эрни снова откинулся назад, подумав, что худшее прошло, не понимая, что это было только начало осмотра.

Мариус поводил ножом по воздуху, считая количество ранений на теле Эрни. Обнаружились пять входных отверстий, но только два из них ему показались опасными. Одна пуля попала в живот и, судя по опыту Мариуса, осталась там. Другая прошла под ребром, что тоже редко хорошо заканчивалось. Остальные были около плеча и в левом боку. Переворачивать Эрни, чтобы проверять, сколько ранений было сквозными, не было ни времени, ни смысла.

Вокруг уже собрались все галлеи, выполнившие поручения Мариуса. На крики Эрни спустился Джун, который, как обычно, спал в окружении пустых бутылок и не ответил посланному за ним галлею. Хозяин «Небосвода», все еще пьяный, стоял в полном оцепенении с широко раскрытыми глазами. Джун молчал, боясь произнести лишнее слово, чтобы скрыть запах виски, рома и давно не чищенных зубов. Если по Филли было видно, что он убегал, то Джун выглядел так, будто именно он мчался за Филли – тоже потный, с мокрым лицом и кучей желтоватых пятен по всей шелковой рубашке. Словно находясь посреди минного поля, Джун искал глаза с ответами и пониманием дальнейших действий. Он начал соображать и подумал, что спрашивать о случившемся будет неуместно. Оставалось неясным, что же из увиденного привело к такому состоянию. Залитый коктейлем из виски и крови, умирающий новый фаворит, отвечавший за финансы пошатнувшейся империи Джуна, или опустевшее заведение, а может, жизнь, которая выложила дерьмовый флеш из неприятностей за одну минуту, заставила Джуна впервые в жизни, мотая головой, обратиться к потолку с молчаливым вопросом: «За что?».

В то время, когда Мариус закончил осматривать раны Эрни, в бар спустились Гэри и Стив – новенькие, которых Мариус отправил выгонять клиентов со второго этажа, чтобы в помещении не осталось лишних глаз, носов и ушей.

Мариус сумел ножом слегка подцепить одну пулю, застрявшую в плече, и вытащить ее, вызвав новую агонию Эрни, с которым Монетка делился виски.

Джун был уже не в состоянии сдержать свое желание поучаствовать, принять хоть какие-то краткосрочные решения и отдать хоть какие-то приказы. Он почти с визгом закричал: «Вы будете что-нибудь делать или дадите ему здесь сдохнуть?». В глубине души он знал, что обращался только к Мариусу, но специально водил взглядом по всем галлеям в поисках жертвы, которая отведет взгляд и на нее можно будет орать дальше. Джун знал, что приказы Мариусу в присутствии галлеев, особенно в агрессивной форме, отдавать нельзя, потому что хоть Джун и босс Красного кольца, все же их босс – Мариус, чей авторитет нельзя попирать, несмотря на его верность Джуну.

В наказание за свою несдержанность Джун наткнулся на слегка осуждающий взгляд Филли, который тут же вернулся к перевязке раненой руки. Через секунду мимо Джуна пронесся Мариус с чистыми руками и кровавым ножом, который он уже убирал в карман брюк вместе с найденной пулей, завернутой в платок. Не смотря и не реагируя на Джуна, Мариус подозвал к себе Гэри.

– Вывели всех?

– Да, конечно, босс.

– Слизняк еще там?

– Да, старик опять долго одевается. Мы вернемся за ним позже.

– Это хорошо, тащите его сюда, хоть голого. Тут есть что-то пострашнее его старого члена. Пусть осмотрит Эрни и скажет, что нужно, потом съездите с Грэгом в его офис, – Мариус и Грэг обменялись короткими кивками. – Там возьмете все, что нужно, пусть составит список. Двигать его нельзя, пусть Слизняк работает здесь. Майк, поезжай в «Горизонт», найди Чиркаша и тащи его сюда. Эта гнида должна что-то знать, не показывай ему Эрни, просто держи его в машине, пока мы не вернемся, – Мариус повернулся к оставшимся без заданий галлеям.

– Больше никого внутрь не пускать. Двое на входе, в окна смотрим часто и дольше пяти секунд не светимся. Один у черного входа, один на крышу, один в машину снаружи на дежурство. Приготовьте пару «Томми», если кто-то решит примчаться и проведать Эрни. Джун, останься наверху.

Словно получив долгожданную вольную от Мариуса, Джун со слегка наигранным сопротивлением хотел остаться, но принял предложение и медленно потащился наверх, сказав, чтобы его держали в курсе. В это время галлеи доставали всегда готовые и заряженные «Томми» и дробовики из-за барных стоек.

– Филли, у тебя пуля или царапина?

– Херня, – Филли постучал по темно-красному галстуку, которого еле хватило, чтобы перемотать его огромное плечо.

– За руль сядешь? – Мариус показал взглядом на Монетку, который меньше чем за минуту успел опустошить треть бутылки, из которой только что поливали раны Эрни.

Филли ухмыльнулся, зная, что вырубить небольшое тельце Монетки может только пять таких бутылок:

– Да, босс, но и Монетка в поряд…

– Не в порядке. Монетка, ты сегодня еще нужен. Не нажирайся! – Мариус вырвал бутылку из рук Монетки и дал указания одному из галлеев, оставшихся без заданий.

– Так, Стив, следи за ним, чтобы не вырубился. Не давай сукиному сыну спать! Бей по щекам, дави на раны, истории рассказывай, жонглируй – все, что угодно. Пусть будет в сознании. Будет стонать, влей в него пару глотков этой дряни, – Мариус принюхался к горлышку и с отвращением закрыл бутылку, посмотрев на Монетку. – Монетка! Серьезно? Такое из корыта пить надо, а не из горла. Стив, придет Слизняк – делай, что скажет.

Все галлеи заняли свои места. Мариус, проверив оружие, был готов выходить.

– Идем спокойно, стволы под одеждой, не оборачиваемся. Машина на ходу?

– Да, босс, пара дырок, но нигде не капает, – ответил Монетка сквозь отрыжку.

– Ты идешь первым, заводишь машину и сразу выдвигаешься, без промедлений. Мы заскочим на ходу.

– Да, босс, вылетаем.

Дом Дракона

Все трое спокойным шагом покинули «Небосвод», оставив присутствующих с догадками, указаниями и постанывающим Эрни. В такие моменты Мариус действовал максимально быстро, не тратя время на размышления или глупые вопросы, что делать дальше. Он уже не думал – он знал достаточно, чтобы начать распутывать этот клубок вопросов. Раз не стреляют по «Небосводу», значит, целью изначально был Эрни, а раз никого не было ни на улице, ни у черного входа, значит, кто-то не справился с заданием. Значит, стрелявший спешно ретировался сразу после перестрелки с Филли и Монеткой. Он затаился или наоборот, пошел в свет, на свое обычное место, где все привыкли его видеть, чтобы создать себе алиби, в котором он жутко нуждался, потому что это был точно кто-то из Красного кольца.

Мариус умел вытягивать информацию из людей всеми способами, иногда и в виде застрявших в них пуль. Любой выстрел в Красном кольце галлеи могли отследить по брошенному оружию или по насечкам на пуле, не привлекая мундиров и не тратя недели на сопоставления и поиски.

Учитывая, что через Мариуса в последнее время шла и покупка оружия, и приобретение патронов в Красном кольце, он знал, что именно из этого галлеи покупают для себя, а что делают местные оружейники, оставляя свою метку во время самопальной нарезки оружия или патронов. Если кому-то нужно было оружие для самозащиты или в качестве подарка, то жители Красного кольца шли к местным мастерам без привлечения галлеев.

Мариусу удалось вытащить из плеча Эрни хорошо сохранившуюся пулю, которую кто-то достаточно умело смог сделать похожей на пули, которые уже двадцать лет делал местный кузнец и оружейник с неоправданно громкой кличкой Дракон. Уйди пуля чуть глубже и получи она больше повреждений, вся троица уже мчалась бы на пытки и мучительную казнь Дракона, но сейчас ему повезло. Несмотря на усталость глаз, Мариус разглядел подделку. Неизвестным оставался сам исполнитель и то, что Дракон сможет сказать о якобы собственной пуле и о своем «подражателе».

На улице Мариуса, Филли и Монетку ждал «Роллс-Ройс», которому по старой традиции долгое время не давали имя. Но со временем этот черно-серебристый гигант его все-таки получил – Безымянный. Появление этого огромного «Роллс-Ройса» предвещало мало хорошего, потому что по своей воле и на своих двоих в него редко кто садился и выходил. Если Безымянный останавливался около чьего-то дома или магазина, значит, Мариус приехал на разговор с предсказуемой концовкой.

В автомобиле был вместительный и хорошо оборудованный под специфику работы Мариуса багажник с двойным дном на случай непредвиденной проверки. Там ожидаемо хранилось безобидное запасное колесо. А вот в коробе вокруг запаски, который возможно было открыть, только вытащив ее и потянув за маленький тросик, пряталась ниша для оружия. Кроме двойного дна, в багажнике была двойная стенка, которая открывалась только из салона. За стенкой имелась специальная ниша, в которой идеально помещался один живой или два не обращающих никакого внимания на неудобное положение своего тела попутчика.

За эту ночь второй багажник нужно было заполнить как можно быстрее, иначе Мариус мог потерять то, чем он дорожил больше всего – предсказуемость и контроль. Монетка надавил на газ изо всех сил. Мариус в качестве указателя достал из кармана вытащенный из Эрни патрон и бросил его на панель перед Монеткой, который сразу начал искать место, где можно было без проблем развернуться. Филли, перематывающий плечо на заднем сиденье, этого не видел и продолжал перевязку взятым в «Небосводе» куском белой ткани. Монетка резко выкрутил руль и массивная туша Филли, приняв странную позу, чуть не выбила дверь машины.

– Вы, блядь, предупреждайте или не крутите тачку как деревенскую телегу! Сейчас бы перевернулись!

Мариус мельком взглянул на заднее сиденье, полностью оккупированное недовольным Филли.

– Теперь рассказывайте. Стрелок один? Пришел и ушел пешком? Встречал вас или напал сзади?

Монетка и Филли стали одновременно вспоминать и описывать все события в деталях, перебивая и поправляя друг друга, как старые супруги.

– Босс, стрелок был один, но очень быстрый.

– Было двое, один бы так быстро позицию не сменил, дубина! Просто у одного закончились патроны, тогда вступил второй, который страховал. Если бы ты не свалил, то увидел бы все сам.

– Ты же видел, что к машине было не подойти, меня бы мгновенно сняли, как и того Чарли, тем более плечо шоркнуло, я отстрелял две обоймы и побежал в «Небосвод» за подмогой…

– Стоп, стоп, стоп, – вмешался Мариус в набирающую обороты тираду Филли. – Чарли? Это мундир Чарли, из-за которого ваш вечерний фейерверк теперь будет крайне популярным среди копов? Или вы забыли про такую небольшую деталь, потому что это лишь какой-то прохожий пьяница Чарли, которого я не знаю?

Монетка кивнул и, не выпуская сигарету из зубов, стал говорить, как вечно пьяный самогонщик из Луизианы, сидящий с банджо на крыльце:

– Наш Чарли. Хрен знает, как он там оказался. Прибежал на выстрелы, наверное. Бедолага даже ствол вынуть не успел, но упал удачно, прямо около Эрни, накрыл его собой. Словил пуль двадцать за Эрни. Я когда понял, что они свалили, вытащил Эрни из-под него и побежал за тобой.

– Я уже в это время несся к «Небосводу», – Филли хотел органично влиться и продолжить историю Монетки, но Мариус резко отмахнулся, показав, чтобы тот заткнулся и дал Монетке договорить.

– Стволы посчитал?

– Судя по выстрелам, было четыре-пять «Томми». Не перезаряжали, молотили, как из пулеметов. Стрелков было двое или трое, не давали высунуться, я стрелял вслепую.

– Стрелять начали сзади, – вмешался Филли.

– Да, меня зацепили сзади, – Монетка выдохнул дым из носа.

– У первого, похоже, заело механизм. Мы с Филли успели отпрыгнуть, когда подключился второй стрелок, он и положил Эрни почти сразу.

– Я и подумал, что это один человек, просто быстро перебежал дорогу и выбрал другую точку.

Монетка обернулся на Филли с грозным взглядом и тлеющим окурком во рту, который он готов был проглотить от злости.

– Ты дурак? Стреляло четыре ствола. Ты думаешь, один человек будет с ними бегать по улице? Ты, блядь, вообще понимаешь, что ты свалил и ни хрена не видел?

– Монетка, дорога и ближе к делу, – вновь пришлось вмешаться Мариусу.

– Двое их было, может больше, но скорее двое, потому что точки не меняли. Еще зачем-то стреляли по отдельности. Один отстрелял – начал другой. Странно вообще-то, из-за этого и Чарли успел подбежать. Мы бы в два ствола опустошили все обоймы и через минуту уже бы мчались праздновать, а эти как будто выжидали или специально стреляли так. А-а-а, еще фонариком первый в мою сторону светил, чтобы второй по мне стрелял чаще. Посветит – тот стреляет, не светит – в сторону Эрни палит. Вообще херня какая-то, а не перестрелка.

Мариус повернулся к Филли и, уже зная ответ, просто дежурно спросил, чтобы тот смог выговориться:

– Больше никого не ранили? Например, шефа мундиров, случайно прогуливающегося по Саласи?

– Нет, босс, там всегда пусто, только Чарли нарисовался на свою беду. Мы сразу разбежались в разные стороны, я запрыгнул в переулок между баками. Мне ни к Монетке, ни к Эрни было не подобраться. Я как разрядился, понял, что стоять там не стоит и надо бежать за подмогой. Хрен знает, сколько там у этого…

– У этих стрелков оружия, – Мариус вновь прервал рассказ Филли.

– А какого хрена ты сразу не поднял тревогу и не отправил всех на Саласи? Какого ты стал пить?

– Жажда, босс, долго бежал, дыхание сбилось, не знал, с чего начать.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.