Владимир Кунин
Интердевочка

© Текст. В. В. Кунин, наследники, 2020

© Агентство ФТМ, Лтд., 2020

Жизнь – не школа для обучения светским манерам. А наш роман не пособие о том, как держать себя в свете, и не научная книга о том, какие выражения допустимы в благородном обществе. Это историческая картина определенной эпохи.

Ярослав Гашек.

Из послесловия к первой части «Похождений бравого солдата Швейка»

Часть первая

Была середина белой летней ночи. Мне нужно было успеть одеться, привести себя в порядок, выскользнуть из гостиницы, поймать тачку, доехать до дома, поспать пару часиков и к восьми махануть в свою больничку.

Времени было еще навалом. Я стояла у распахнутого окна в одних туфлях и трусиках и не торопясь застегивала лифчик. Я знала, что и без шмоток выгляжу будьте-нате, и была уверена, что он сейчас с меня глаз не сводит. Но если с вечера во мне к мужикам еще что-то шевелится, то к утру уже все настолько до лампочки, что и не высказать. И моя неторопливость – просто результат привычки.

С высоты десятого гостиничного этажа я видела плывущий по Неве буксир и баржу с желтым песком. Когда вздыхающий буксир вполз под взметнувшийся в небо пролет Литейного моста и звук его двигателя почти перестал быть слышен, с баржи донеслась мелодия какого-то старого фильма. Что за фильм, пес его знает…

– Я люблю тебя, Таня, – сказал он у меня за спиной.

Он неплохо трекал по-нашему. Даже надбавку получал в своей фирме за знание русского языка.

– Я тебя тоже, – ответила я, не оборачиваясь. Он мешал мне слушать мелодию с проплывающей баржи.

– Я хочу жениться с тобой, – торжественно произнес он.

Ох, черт подери! Неужели все? Неужели – точка?! Я резко повернулась к нему. Он все еще лежал в неширокой гостиничной кровати и напряженно щурил свои близорукие глаза.

– Слава те господи! – Я даже рассмеялась. – Наконец-то раскололся!..

– Что?

Я села к нему на кровать, погладила по лицу:

– Это правда, что мы поженимся?

Я заметила, что с ним и вообще с иностранцами, говорящими по-русски, я всегда разговариваю упрощенным языком. Это происходит невольно, помимо моего сознания. Может быть, я инстинктивно стараюсь облегчить им общение со мной?

– Ты действительно хочешь на мне жениться?

– Да. – Он положил голову мне на колени. Волосики у него были мягкие, реденькие, с пепельной проседью. – Я уже говорил со своей папой и мамой.

Это становилось серьезным.

– Нет, честно?!

– Да, конечно.

– И мы уедем к тебе?

– Да. Если хочешь.

Он еще спрашивает! А ради чего я здесь-то? Ни хрена они в нас не понимают. Даже самые умные.

Я наклонилась и поцеловала его в щеку. Почувствовала несвежий запах у него изо рта, встала и осторожно сказала:

– Теперь будет все, как захочешь ты. – И пошла в ванную.

Там я натянула свое бундесовое платьице – полштуки отвалила за него Кисуле, – собрала в сумку свою косметику и подкрасила губы. И увидела непромытую, с засохшей мыльной пеной бритвенную кисточку. Я вот уже месяц с ним тусуюсь и каждый раз вижу эту непромытую кисточку. Но до сих пор я считала, что это его дело. А сегодня… Я тщательно вымыла кисточку, просушила ее в махровом полотенце и поставила на стеклянную полочку перед зеркалом. Может быть, именно с этой кисточки у меня начиналась совершенно новая жизнь…

Выйдя из ванной, я посмотрела в окно на Неву. Но баржи с песком уже не было – только след ее расходился по воде слабенькими волнами.

– Вот пятьсот крон. – Он смотрел на меня поверх очков и протягивал деньги. – Как всегда. Но если ты хочешь в долларах, то получится меньше. У нас сейчас немножко упал долларовый курс, и тебе это не может быть выгодно.

Брать? Не брать?.. Да в гробу я видела эти пятьсот крон! Теперь мне важно совсем другое.

Я ему и сказала:

– Спрячь. Завязано. Теперь ты у меня знаешь как будешь называться? «Бесплатник».

Я видела, что он ни черта не понял.

– У нас жены с мужей за… это самое денег не берут, – с невольной гордостью за наши национальные уклады объяснила я. – Аморально.

– Это правильно. Хотя жена всегда стоит дороже. – Он спрятал деньги в бумажник.

Все-таки какие они рассудительные и четкие ребята. Не то что наши. Хотя я даже и не понимаю – нравится мне это или нет.

– Презенты возьмешь? – Он мне кое-что купил в «Березке».

Я посмотрела на часы и решила не рисковать. Прихватит «спецура», найдут у меня эти шмотки, пока выяснят, что я их не того… я и на работу опоздаю.

– Нет. Лучше привези мне их сам. Хорошо?

– Хорошо, – согласился он. – И надо про нас обязательно сказать твою мать.

Я не вынесла его русского языка и рассмеялась.

– Обязательно! Чао! – Поцеловала его в нос и пошла к двери. – Пронеси, господи!

Теперь у нас в «интуристах» дежурных по этажу нет. Все как у людей «за бугром» сделали. А кто может помешать посадить у лифта старшую горничную? Никто.

Вот и сидит за столиком наша подруга драгоценная – Анна Матвеевна. Вид – для полтинника – еще будь здоров. Вся в люрексе, на голове – «хала».

– Доброе утро, Анна Матвеевна.

– Танечка! – Ну просто мать родная.

Я лифт вызвала, сунула ей червончик, помадку французскую добавила.

Анна Матвеевна глазками захлопала:

– Ой, ну ты всегда, Танюшка! Ну прямо я не знаю…

Но тут лифт подошел. Я ей рукой махнула – и шасть в кабину.

А пока я себя в зеркале рассматривала и представляла, как я буду выглядеть «там» в качестве его жены, Анна Матвеевна (надо же быть такой сукой!) подняла трубочку телефона…

Ну и конечно, когда я доехала до первого этажа, тут же меня и приняли. Я так расстроилась, даже сплюнула.

– Тьфу, – говорю. – Ну что за непруха, а, Женя?!

А Женя стоит в свитерочке, в пиджачке кожаном и зевает. Ему только недавно лейтенанта дали. Все «младшим» был, бедняга.

– Может, отпустишь, Жень?

– Что ты, Зайцева! Пойдем, пойдем. У нас без тебя – скука смертная…

Пошли. Куда денешься?

– Анна Матвеевна стукнула? – спрашиваю.

– Я тебя не узнаю, Таня, – огорчился Женя. – Ты же опытный человек. Профессионал. Ну что за вопросы?

Идем гостиничными переходами. Мягкие кресла, полированное дерево, всюду пепельницы – кури не хочу. Другой мир! Казалось бы, спит гостиница без задних ног. А на самом деле держи карман шире: и наш «профсоюз» работает, и у спецслужбы ушки на макушке, и разная торговая шваль еще гуляет…

– А я замуж выхожу, Женя.

– Поздравляю. – Женя пропускает меня вперед и открывает дверь: – Проходи, Зайцева.

Каждый раз, когда я попадаю в эту комнату – обшарпанную, с жуткими столами, с продранным диваном, со стульями без спинок и уродливым сейфом, – мне начинает казаться, что эту комнату целиком вынули из какого-то отделения милиции и насильно впихнули в середину роскошной, построенной по последнему слову техники гостиницы «Интурист». И каждый раз для меня это смена миров…

– Здрас-с-сте, – сказала я всем присутствующим.

– Лучшие люди нашего профсоюза, – улыбнулся мне Толя. – Вот теперь почти полный комплект. Присаживайтесь, Татьяна Николаевна.

Толя – старший опергруппы нашей гостиницы. Милицейско-капитанского в нем ни на грош. В костюмчике с галстучком – вылитый студент. Только очки на нем не по студенческому карману. Очень попсовые очочки!

Посредине комнаты баррикада из двух письменных столов буквой «Т». По одну сторону – семь стульев вдоль стены для задержанных.

На первом – Наташка Школьница. Противная девка, наглая. Еще семнадцати нету. С восьмого класса ходить начала. Сейчас в десятом. Морда протокольная – и что мужики падают?! Под любого пьяного финна уляжется за полсотни его вонючих марок…

Ну а дальше – парад элиты! Дому моделей делать нечего. «Вог», «Бурда», «Неккерман», «Квилле», «Карден», «Пакен», «Нина Риччи»…

Каждый костюмчик – штука, полторы. Сапожки – шестьсот, семьсот, косметика – «Макс Фактор», «Шанель», «Кристиан Диор»… Это вам уже не Наташка Школьница. Это наш «профсоюз». Интердевочки. Валютные проститутки…

«И даже в области балета мы впереди планеты всей!»

Вот Зина Мелейко – кличка Лошадь Пржевальского. Такую клиентуру снимает – равных нет. По-итальянски чешет, по-фински. Сама шведско-русский разговорник составила. На нашу тему. Многие начинающие у нее переписывать брали. По четвертачку. Недорого. Ей только поддавать нельзя – нехорошая становится. Она и сейчас под банкой…

Подружка моя закадычная – Сима Гулливер. Была мастер спорта по волейболу. Очень крутая телка! Любого клиента до ста долларов дотянет. Меньше не ходит. Макияж наведет – глаз не оторвать. Голова – совет министров. Из чего угодно деньги сделает.

Нинка Кисуля. Фирмач на фирмаче, сама всегда в полном порядке. С утра бассейн, потом теннисный корт, обед только с деловыми людьми. К вечеру – работа. Английский, немецкий, финский, конечно… Ленинградская специфика. Я Кисулю очень уважаю. Они с Гулливером меня по первым разам в свет выводили…

А за столом – по другую сторону баррикады – «спецы». Сегодня их трое. Все, конечно, в гражданском, прикинуты очень приличненько. В ментовской форме они только в удостоверениях сфотографированы. Лет им столько же, сколько и нам, от двадцати четырех до тридцатника. Все с образованием. Кто университет кончил, кто политех, кто инфизкульт. Ну и какие-то курсы милицейские. И правильно! Тут сразу двести двадцать с погонами. Это вам не сто сорок инженерских или учительских. Толя вон даже двести девяносто имеет как капитан. Не фонтан, конечно, но хоть что-то. У всех дети. У некоторых даже по двое…

– Присаживайтесь, присаживайтесь, Татьяна Николаевна. И продолжим наши игры. – Толя совсем близко поднес бумагу к очкам. – Где это мы остановились? А, вот… «Обязуюсь ходить в школу, закончить десятый класс и получить аттестат…»

– Половой зрелости, – вставила Зинка Мелейко. Все-таки она была перегружена выше нормы.

– Зинаида Васильевна, мешаете, – укоризненно сказал Толя и снова уткнулся в бумагу: – «Кроме того, даю честное комсомольское слово не посещать гостиницы “Интурист” и больше никогда не заниматься проституцией». Наталья, это объяснение кто писал неделю тому назад?

– Ну я. – Школьница нахально разглядывала потолок.

– В который раз? У меня коллекция твоих объяснений.

Наташка промолчала. Сунула в рот жвачку и давай жевать, корова. Наглая девка, как танк! А в это время в «спецуру» заглянули два мента в форме. Из территориального отделения.

– Здравия желаю, товарищ капитан. Прибыли.

– Привет, – ответил им Толя. – Посидите в холле. Евгений Александрович, оформляйте это не по годам развитое дитя века. А мы тут посмотрим, чем она дышит…

Он раскрыл Наташкин паспорт, и оттуда выскользнула фотография какого-то черномазого.

– Это кто?

– Мой друг из Кампучии, – жуя резинку, оживилась Школьница. – Он за мир борется. Там на обороте даже надпись есть.

– А у него в номере ты тоже за мир боролась?

– Да.

Обычно, когда «спецы» кого-нибудь из нас калибруют, мы молчим в тряпочку – нас столы разделяют. Но тут даже мы развеселились. Ну идиотка форменная!..

Толя пошуровал в Наташкиных мелочах и стал разбирать пачку «Ротманса». Высыпал из нее сигареты и обнаружил между золотой фольгой и коробочкой сто финских марок одной бумажкой. Ну кретинка! Ну кто так прячет?! Бездарность!

– Раньше больше пятидесяти марок у тебя не находили, а тут сто, – удивился Толя.

– В мире все дорожает. – Наташка надула пузырь из жвачки.

– Дешевка сопливая, – зло сказала Зина.

– Зинаида Васильевна! – Толя снова посмотрел на Зину поверх очков и спросил Школьницу: – А с каких это пор кампучийцы стали расплачиваться финскими марками?

– А марки я нашла.

– Надо же, чтобы так повезло. Где?

– В лифте.

– И когда тебя взяли, ты, естественно, сама шла к нам, чтобы сдать эту находку в бюджет государства?

– Естественно.

Тут уж не только «спецы», но и мы рассмеялись. Женя сказал:

– Заголовок в газете «Пионерская правда»: «Так поступают честные девочки». «Ученица десятого класса “Б”…»

– Вот именно, – вставила Зинка.

– «…сдала государству сто финских марок, найденных ею…»

– В штанах известного кампучийского борца за мир, – добавила Зинка.

– Кончили веселиться, – совсем тихо сказал Толя, и это сразу стало опасным. И мы это прекрасно знаем. Но Зина по пьяни этого не просекла.

– Ну почему же? Только начали!..

– И сразу кончили, – еще тише сказал Толя. – Начинаем таможенный досмотр. Все из карманов и сумочек на стол.

Обычное дело. И никто никогда не рыпается. Выкладываешь весь «джентльменский набор» – косметику, денежки, фирменные сигареты, зажигалки, записные книжки, презервативы, противозачаточные таблетки, салфетки ароматические… Да мало ли что в бабской сумочке может быть! Ну и тебя досматривают. На то они и уголовный розыск. Ровным счетом ничем не рискуешь. Даже если у тебя валютку обнаружили. «Подарили». Или как эта идиотка малолетняя выступила: «В лифте нашла». Реквизнут, и все дела.

Но Зинка Мелейко (видать, она все-таки малость «перекушала») решила вдруг права качать. Уж на что она по трезвой осторожная лиса, а тут возьми и брякни:

– Где санкция на обыск?

Толя посмотрел на нее и говорит:

– Михаил Михалыч, пожалуйста, досмотрите Зинаиду Васильевну и оформите ее в отделение за пребывание в гостинице «Интурист» после двадцати трех часов в нетрезвом состоянии…

Миша стал заполнять на Зинку очередную карточку:

– Где работаете?

– Там же, где и раньше. Ленмостопроект.

– Кем?

– Разнорабочая.

Шмоток на ней было – штуки на две, не считая брюликов в ушах, которые сами по себе тянули на три косых. Зинка бижутерии не носит.

– А какая у вас зарплата?

– Девяносто рэ.

– Как выросло благосостояние рабочего человека! – восхитился Женя. – Достаточно взглянуть на Зинаиду Васильевну Мелейко – и вся враждебная пропаганда полетит кувырком, а лживые голоса заткнутся и зарыдают в полном бессилии.

В «спецуру» заглянул мент в форме.

– Машину держим, Анатолий Андреевич.

– Все, все. Забирайте вот этих двух.

– И потянулась цепь беззаконий, – пьяно усмехнулась Зинка.

– Если бы я был вооружен законом против проституции, Зинаида Васильевна, я бы еще несколько лет тому назад вас изолировал, – мягко так проговорил Толя.

– «На Марс ракеты запускаем, перекрываем Енисей…» – хрипло рассмеялась Зинка. – Да если бы вам потребовалось, вы бы нас в две недели без всякого закона ликвидировали. По всей стране. А мы вот гуляем до сих пор. Значит, нужны мы вам!..

– Нам?! – возмутился Миша. – Мы – спецслужба уголовного розыска, наша обязанность охранять имущество, жизнь и здоровье иностранных граждан, гостей нашей страны, а мы вынуждены больше половины рабочего времени посвящать вашей неуязвимой деятельности! И вы еще говорите, что вы нам нужны?!

– Ну не вам, – махнула рукой Зинка. – Может быть, вашим смежникам… Или еще кому-нибудь.

– Пошли, пошли, – испуганно сказал мент в форме.

– Вот именно. Чао, ребятки. До завтра. – Зинка подтолкнула жующую Наташку Школьницу: – Иди, иди, шалава. И не чавкай над ухом, грязнуха малолетняя.

– А разница только в возрасте и цене, – улыбнулась Школьница и на прощание выдула из жвачки пузырь. Пузырь лопнул, и дверь за ними закрылась.

Толя сел за стол и стал разглядывать Кисулины шмотки из сумки.

Женя взялся за мою сумку, Миша – за косметичку Гулливера.

– Сколько денег? – спросил Толя Кисулю.

– Не помню. Около тысячи двухсот.

Мы с Гулливером переглянулись. Значит, Кисуля уже троих успокоила по сто баксов каждого, да еще и успела сдать их «один-четыре». Ну дает Кисуля! Высокий класс!..

Толя словно прочитал наши мысли:

– Высокий класс! Значит, успела снять троих клиентов по сто долларов и даже валюту сумела сплавить один к четырем! А, Нина Петровна?

– Анатолий Андреевич, какая валюта! Это мои личные советские деньги. С тех пор как участились ограбления квартир, приходится все ценное носить с собой.

– А ты не слышала, что участились ограбления на улицах? – спросил Миша.

– Я тебя умоляю, Миша!.. Ты же знаешь – общественным транспортом я не езжу, бываю только в приличных местах… Это все мои сбережения.

– А на книжке? – поинтересовался Женя.

Мы-то с Симкой Гулливером точно знали, что у Кисули не меньше ста тысяч где-то имеется. Но Кисуле можно только соли на хвост насыпать.

– Женя! Какая книжка?! Откуда? Всем известно, что я страшная транжирка – люблю хорошо одеться, держу «котов»… О какой книжке идет речь?

– А презервативов столько зачем, Серафима Аркадьевна?

– А как же?! – Сима Гулливер долго молчала, и теперь ей жутко хотелось повыступать. – За границей нашей родины бушует СПИД, слыхали? Передается только этим самым… Ну как его? Половым путем, извиняюсь. Так что мы идем рука об руку с нашим советским здравоохранением. И при очередных разборках, Анатолий Андреевич, я просила бы это учитывать самым серьезным образом.

– Серафима Аркадьевна, а вы не помните, что вас самым серьезным образом предупреждали, чтобы вы хоть к правительственным делегациям не цеплялись? – спросил Толя.

И я поняла, что нас в очередной раз отпустят с миром.

– Да я их в упор не вижу, Анатолий Андреевич! Я теперь вообще на государственный уровень не выхожу, и все правительственные делегации мне до фени! Хотя и они тоже люди, и ничто им не чуждо…

– А кто сегодня обслуживал аргентинцев?

– Клевета. Анатолий Андреевич, клянусь вам, клевета. На Аргентину я даже не посягала! Ни одного аргентинца! Я к ним даже не приближалась… – Передохнула и спросила так невинно-невинно: – Анатолий Андреевич, миленький, а как сделать так, чтобы и они ко мне не приближались?

– Забирайте свои вещи. Что там у Зайцевой, Евгений Алексеевич?

– Зайцева у нас теперь замуж выходит, и поэтому у нее все в порядке.

– Да… – говорю я им. – Последний нонешний денечек гуляю с вами я, друзья…

– Кто счастливец? – спросил Миша.

Я усмехнулась.

– Службу надо знать, Михал Михалыч, – сказал Толя. – Эдвард Ларссон, представитель фирмы «Белитроник» – производство программных манипуляторов. Пребывает в Ленинграде в составе шведской делегации на международной выставке «Инрыбпром». Татьяна Николаевна была передана ему Гюнвальдом Рённом, сотрудником той же фирмы, прошлогодним клиентом Татьяны Николаевны, который сам не смог жениться на нашей Танечке, ибо оказался верным мужем своей шведской жены и любящим отцом троих детей. И это, Татьяна Николаевна, даже к лучшему. Господин Рённ – потенциальный алкаш, а Эдвард Ларссон – тихий, положительный и холостой, с явной тенденцией служебного роста внутри своей фирмы.

Все – и «спецы», и девчонки мои – хи-хи-хи да ха-ха-ха… Даже я с ними по запарке хихикнула, но тут на меня как накатило (со мной это иногда бывает. Я вдруг перестаю прикидывать и рассчитывать, и тогда свои и чужие неожиданно сливаются для меня в одно – ненавистное, и мне все становится до фонаря). И я горела от этого уже десятки раз…

– Господи! – сказала я. – Как я устала от вас. Как же вы мне все надоели!..

И ни одного смешка. Тишина мертвая.

Кудрявцев очки снял, протер и снова надел. И тихо, не скрывая ярости, сказал:

– А вы-то нам как… Вот вы у нас где! – Он перехватил руками собственное горло. – От вас дрянь – как круги по воде. Моя бы воля!..

Но тут же взял себя в руки и так спокойненько приказал:

– Евгений Алексеевич, проводите, пожалуйста, Татьяну Николаевну к выходу. Раз уж сегодня вы с нею занимались.

…Идем темными переходами. Я сигарету вырвала из пачки, зажигалку не могу найти. Всю трясет… Женя чиркнул спичкой, дал мне прикурить. Довел до выхода.

Швейцар Петр Никанорович – отставник дерьмовый – увидел Женю, вскочил, сонная морда, с диванчика, побежал двери отворять, сволочь. Кланяется бывший подполковник нынешнему лейтенантику, торопится свое усердие показать. А сам с каждой проститутки от трехи до пятерки за проход в гостиницу имеет. Да с гостей – по червончику, чтобы в ресторан просочиться.

Меня увидел, так удивился – дескать, «как это она тут оказалась?» – хотя еще вечером от меня пятерку схавал, артист вонючий.

– До свидания, Таня. – Женя будто извинился за что-то.

Я не ответила. Горло перехватило. Только кивнула ему и вышла.

А на воле – такая благодать! Воздух чистый, прохладный… Город… Ну просто зашибись, какой город! Солнце еще не взошло, а уж окна верхних этажей прямо золотом полыхают. Как в сказке! Такая красота – и не высказать… Чувствую, что сейчас сяду на каменные ступеньки и расплачусь.

– Куда ехать?

Стоит передо мной такой пожилой водила, тачка его фурычит на пандусе. Посмотрела на номера – из четвертого таксомоторного.

– Проспект Науки, двадцать восемь, – говорю.

– Квартира?

– Обойдешься.

– Червончик.

– Нет вопросов.

– Садись.

Я села назад, и мы поехали.

Едем. Вытащила я из сумочки зеркальце, ватку, крем и давай морду протирать. Я всегда перед домом грим снимаю. Это для меня как утренняя зарядка. Будто я из одного состояния перехожу в другое. И чтобы лишний раз маму не нервировать. Она, конечно, ничего не скажет, но… Своих надо беречь.

– Слушай, – говорит мне вдруг водила, – я в прошлую смену одного «штатника» часа четыре возил. И в Павловск, и в Пушкин, и еще черт-те куда. Так у него наших «деревянных» не хватило, и он со мной по счетчику «зелененькими» расплатился. Тебе не нужно? Отдам по трехе.

Ах ты ж, думаю, гад ползучий! Печать на мне, что ли, какая?! Что же он мне с ходу доллары предлагает и не боится ни черта?!

Но я и глазом не моргнула:

– Извините, пожалуйста, но я не понимаю, о чем вы говорите.

– Ну дает! – заржал водила. – Прямо театр юного зрителя!..

– Вы меня, наверное, с кем-то путаете, товарищ, – говорю.

Он еще сильнее заржал:

– Как же! – говорит. – Вас спутаешь…

И тут мы как раз к моему дому подъехали. То есть не к моему, а к соседнему – к дому номер тридцать два.

У нас внутри квартала, как и во всех новых районах, дорожки между домами узенькие, и дальше не проехать, потому что на пути у нас стоит огромная машина «вольво» с рефрижератором. Из «Совтрансавто». Тоже, кстати, деловые ребята… И эта машина тут часто стоит. Наверное, какой-то дальнобойщик живет.

– Ладно, дойду, – говорю я водиле. – Остановись.

Вылезла, положила ему червонец на сиденье (по счетчику трехи не набежало), вынула фирменную сигаретку, чиркнула зажигалкой и говорю этому жлобу:

– Да! Насчет «зелененьких». Статья восемьдесят восьмая, часть первая. От трех до восьми с конфискацией.

– Я тебя умоляю!

– Это ты потом прокурора будешь умолять, а меня не надо.

– А ты по какой статье ходишь?

– А для меня статья не придумана. В нашем государстве это социальное явление отсутствует. Понял, дядя?

Смеется, сукин сын:

– Тогда, может, телефончик оставишь?

– Не по Сеньке шапка, – говорю. – Тут тебе ни «деревянных», ни «зеленых» не хватит. Без штанов останешься. Чао, бамбино. Сорри.

И домой пошла…

В квартире темно, как у негра в желудке. Мы в белые ночи всегда задергиваем плотные шторы. А то никак не выспаться.

Сижу на кровати у мамы и совсем не вижу ее.

– Я замуж выхожу, ма… – шепотом говорю я.

– Слава богу. А за кого? – тоже почему-то шепотом спрашивает мама. Она еще в полусне. Это слышно по голосу.

– За Эдика. Эдвард Ларссон.

– Это такой высокий?

– Нет. Высокий – Гюнт. А это – Эдик. Он заезжал как-то за мной, помнишь?

– Как мы тут все поместимся?..

– Я у него жить буду.

– Где?

– В Швеции.

– Боже мой! – тоненько прокричала мама. – А я?!.

И зажгла свет у кровати. Сидит в своей старенькой пижамке, всклокоченная, худенькая. Руки у подбородка сцепила, а в глазах такая тоска, такой ужас…

Поспать ни минутки не удалось. Мама вздрючилась, взвинтила меня, бросилась готовить мне завтрак. Я накинула домашний халатик, стала делать завтрак для нее, вырывать из ее рук чайник, спички…

Колготимся по кухне, сталкиваемся задницами то у плиты, то у холодильника, то у раковины.

– А что ты видела в своей жизни? – кричу я ей. – Папочку-кобеля, зарплату – сто сорок?! Кооператив однокомнатный?! Это – жизнь?

– Почему, почему ты ушла из института?! – кричит мама и обжигается о раскаленную сковородку.

Я хватаю ее руку, сую под струю холодной воды и приговариваю:

– Потому что я каждое утро в институт в трамвае ездила и объявления в вагоне читала: «Третий автобусный парк… Курсы водителей… Обучение – четыре месяца. По окончании – зарплата от трехсот рублей и выше». А мне нужно было пять лет учиться, чтобы потом сто десять зарабатывать. Да пошел он, этот институт, знаешь куда?! Много тебе твой институт дал!

– Да, много! – вырывается от меня мама. – Я детей воспитываю и учу!

– Это они тебя учат и воспитывают! Положи тарелку на место, я сама все сделаю!..

Потом (я уже была одета в джинсы и какую-то майку-расписуху, а мама, с забинтованной рукой, причесана и чуть-чуть успокоена) мы сидели за нашим крохотным столом и завтракали.

– Хочу свой дом, свою машину!.. Хочу зайти в магазин и купить ту шмотку, которая мне нужна, а не переплачивать фарцовщикам втридорога!.. Хочу мир увидеть! Разные страны… Не по телику, не в программе «Время», не в «Клубе кинопутешествий». Своими глазами, своими руками пощупать, а не слушать наших телекомментаторов… Они там по пять лет прокантуются – поленом оттуда не вышибешь, – а потом возвращаются в Союз и начинают поливать все на свете!.. А сидя здесь, на этой кухне, – хрен я что увижу! Ну не получилась из меня ни Маргарет Тэтчер, ни Софья Ковалевская, ни Валентина Терешкова… Но у меня есть другое, ма! Поверь мне. Я – женщина. Так почему бы мне…

– Но, Танька!.. Доченька! Это же – торговать собой…

– Правильно, – уже спокойно сказала я. – Правильно, мам. А кто сегодня не торгует собой? Кто не стремится подороже продать свою профессию, свой талант? Кто не хочет получать вознаграждения за свои достоинства? Писатель торгуется с издательством, у художника покупают его картину, конструктор получает гонорар за изобретение.

– Но книги, изобретения и живопись приносят народу счастье! Физическое и духовное…

– Во-во! – разозлилась я. – Привыкли мыслить только глобально – в масштабе народа, континента, космоса! Ничуть не меньше. А отдельно взятая личность одного человека никого не волнует!..

– Какого человека?

– Того же Эдварда Ларссона – одинокого шведского инженера. Если его женитьба на мне осчастливит его духовно (за физическую сторону дела я ручаюсь), разве этого мало?

– Ну почему для этого нужно уезжать черт знает куда?! Пусть он переедет к нам. Потеснимся, потом поменяем. С доплатой…

– Мама! Представь себе – художник много лет создавал картину и мечтал, что когда-нибудь ее заметят и оценят. А когда картина была готова и ему даже предложили персональную международную выставку, его мать сказала: «Нет! Никаких выставок! Пусть она висит только в нашей кухне!..»

– Да ты-то тут при чем?!

– А какая разница, ма? Чем я хуже, черт бы тебя подрал!!!

И тут мама заплакала. Я посмотрела на часы. Нужно было мчаться на работу. Но я не могла оставить маму в таком состоянии.

– Успокойся, мамуль. – Я поцеловала ей руку, а она меня машинально погладила. – Успокойся. Я буду приезжать к тебе по нескольку раз в год. Так все наши девчонки делают, кто «за бугор» замуж вышли. Это во-первых. А во-вторых, все это произойдет еще так нескоро. Как говорится, «курочка – в гнезде, а яичко…» знаешь где?

– Танька! – возмутилась мама.

– Все, все. Молчу, молчу.

Я посмотрела на часы, поднялась, набросила на плечи старенькую курточку и стала запихивать в большую черную сумку кое-какие шмотки. Во-первых, нужно было что-то захватить на работу – как-никак, а я заряжаюсь на сутки без продыху, а во-вторых, еще до работы нужно было успеть по дороге заскочить в одно замечательное местечко…

– Но ты его хоть любишь? – с надеждой спросила мама.

Тут на меня вдруг навалилась такая усталость, что ничего не захотелось выдумывать.

– Не смеши меня, ма. Надо будет – полюблю.

К счастью, в это время раздался звонок. Мама вскочила из-за стола, рванулась к дверям.

– Сиди, – сказала я. – Открою. Это Лялька, наверное.

Конечно, это была Лялька, бывшая мамина ученица, моя соседка по лестничной площадке. Ляльке восемнадцать. Хорошенькая – спасу нет! В прошлом году завалила вступительные в медицинский, и я устроила ее к нам санитаркой для рабочего стажа.

– Здрас-с-сьте… – сказала Лялька с моими интонациями. – Ну ты даешь! Я тебя жду, жду внизу…

– Лялечка! – обрадовалась мама. – Здравствуй, детка!

– Ой, извините, Алла Сергеевна. Доброе утро.

– Мамуля, мы пошли.

– Подождите! – Мама метнулась в комнату, потом обратно и стала пихать мне два рубля. – На, возьми.

– Да есть у меня деньги.

– Ты уходишь на сутки – тебе необходимо нормально питаться!

– Ну мама…

– Не спорь! И Лялю покорми.

– До свидания, Алла Сергеевна.

– Привет, ма…

К отделению милиции мы с Лялькой подкатили на какой-то халтурной черной «Волге» с антеннами и радиотелефоном.

Уже из машины я увидела «картинку маслом»: Зинка Мелейко во всем своем вечернем боевом обличье, на высоченных каблуках, вместе с несколькими ханыгамиподметала двор, а Школьница, взгромоздившись на колченогую стремянку, мыла снаружи высокие окна первого этажа. Помогали ей две жуткие патлатые бабы. Рожи опухшие, в синяках. Ткни пальцем – бормотуха так из ушей и брызнет!

– Погоди, шеф, – сказала я. – Сиди, Лялька, не высовывайся. Один момент!

Я прихватила сумку и выскочила из машины. Достала из сумки свитер, джинсы и куртку, протянула их Зинке.

– Отвернись! – крикнула Зинка пожилому милиционеру, который приглядывал за всей этой компахой.

Мент сплюнул и отвернулся. Зинка натянула на себя джинсы, сняла кофточку, под которой не было даже намека на лифчик, и надела свитер. И только после этого освободилась от юбки.

Ханыги заржали. Зинка даже не посмотрела в их сторону и закурила.

Подбежала Школьница, попросила у меня сигарету. Вместо сигареты я сунула ей под нос фигу и вернулась в машину…

Когда подъехали к больнице, я порылась в бумажнике среди «крупняков», достала пятерку и расплатилась с водилой.

Лялька отчужденно молчала до самой лестницы, а потом спросила:

– Ты зачем у матери два рубля взяла? У тебя вон сколько их!

Вот Ляльку я жутко люблю! Ах, молодец девка! Человек…

Я на ходу обняла ее за плечи. Она попыталась отстраниться, но я еще сильней притиснула ее к себе:

– Лялька… А лучше было бы, если бы она знала, что у меня есть деньги, сколько их и откуда они? Да?

– Нет.

– Вот то-то! Своих надо беречь.

Лялька мгновенно оттаяла и тут же продолжила начатую еще в машине тему:

– Танька! Ну возьми меня как-нибудь с собой. Сколько тебя просить?!

Пока мы с Лялькой ехали к нашей больничке, у гостиницы на Неве шестеро представителей фирмы «Белитроник» весело усаживались в маленький оранжевый автобусик своей фирмы, который они пригнали из Стокгольма. По бортам «микрика» было написано название фирмы, ее адрес и номер телекса.

– Кто сегодня за рулем? – спросил Бенни.

Высоченный, краснорожий Гюнвальд, с которым я тусовалась в прошлом году, заорал:

– Кому мы можем доверить наши драгоценные жизни в чуждой и враждебной нам обстановке социализма? Кто из нас оказался самым решительным, самым смелым, самым-самым?

– Эдварда за руль! – завопили все.

– Правильно! – орал Гюнвальд. – Человек, который женится на русской…

Слово «проститутка» он не успел произнести. Его дернули сзади за куртку, и он мгновенно среагировал:

– …на русской девушке, достоин всяческого уважения! Даже если потом она окажется шпионом КГБ!

Все расхохотались. Эдвард улыбнулся, сел за руль, и они поехали на Васильевский остров, на свою выставку.

А у меня уже давно начался рабочий день. Мой третий мир.

В отделении над телевизором – электрические часы. Мне иногда кажется, что днем я вижу, как движется даже часовая стрелка. Минутная, так она для меня просто мчится сломя голову.

Задница – укол… Задница – укол… Задница…

– Э, погоди-ка… Тут у тебя уже гематомка – будь здоров! Давай-ка я тебя лучше в бедро кольну. А на попку – грелочку…

– Танечка! Вас в третью палату просят. Старушка у окна…

– Иду.

– Таня… У меня опять повязка протекла.

– Вот и хорошо. Значит, есть отток. Сейчас сменим…

– Такая изжога, Тань. Ну от всего буквально! А от соды еще хуже…

– Держи смесь Бурже и мензурочку. Пей…

– Татьяна Николаевна! Велихову из седьмой палаты – на рентген.

– Вот баночка. Утром, до завтрака, помочитесь. А вот коробочка. Для кала. А здесь фамилию напишите. Чтобы не спутать…

– Как в такую маленькую коробочку делать?

– Головой можно подумать?

– Таня, в первой палате этого инсультника нужно переодеть и перестелить. У него недержание мочи и…

– Нет вопросов! Лялька! Возьми чистый комплект носильного и постельного белья и айда со мной в первую палату. Поможешь.

– А обедать?

– Успеешь. Дуй за бельем.

– Таня! К телефону! Очень приятный иноземный акцент.

И тут будто остановились часы. Замерли стрелки.

– Алло! Эдик?

Я столько раз бывала у него на выставке, в его шведском отделении, что буквально физически увидела его сидящим в конторке у телефона.

На столе стояли банки с «Туборгом», валялись какие-то записи, каталоги. Тут же сидели Гюнвальд Рённ, Кеннет и Бенни – его сослуживцы. Я слышала их шведскую болтовню, видела через широкое окно часть выставки, уйму нашего ленинградского народа, бродящего между экспонатами. Почти все держали в руках рекламные листовки и фирменные проспекты…

– Таня? Это я, Эдвард. Ты сказала про нас маме?

– Конечно! Она очень-очень рада!..

– Я должен ей сделать визит.

– Конечно!

Что-то заорал Гюнвальд, вырывая у Эдварда трубку. Но мой тихий Эдик вдруг встал из-за стола, сказал мне: «Момент, Таня», прикрыл трубку ладонью и что-то жестко проговорил краснорожему Гюнту. Тот даже опешил от неожиданности. Но потом решил все свести к шутке и оглушительно расхохотался. Встревоженные Бенни и Кеннет вытащили его из конторки. Эдвард сказал:

– Я тебя очень люблю, Таня. Сегодня я позвоню в консульство и узнаю все про ваши и наши формальности.

– Хорошо. Целую тебя.

– Спасибо. – Он помолчал и осторожно положил трубку.

Тут же помчалась минутная стрелка. Неторопливо двинулась часовая. Снова покатились мои рабочие сутки.

– Больные, сдавайте термометры! Что там у нас с температуркой?

– Подставляем попочку… Замечательно! Держи ватку, держи…

– Тань, а Тань!.. Пока тебя не было, Иван Афанасьевич трое суток стонал, никому спать в палате не давал. А сегодня – огурец! Он в тебя влюбленный. Гы-ы!..

– Во дурак! Болтает невесть что. Не слушай, Танечка…

– Я вас тоже очень люблю, Иван Афанасьевич. Вот эту таблеточку… Запить теплой водичкой. Если что – зовите. Ладно?

– Ляля! Что это за влажная уборка? Все сначала! Из углов – чтобы ни соринки! Почему утки с мочой стоят? Вынеси немедленно, и «ежиком» с горячей мыльной водой. Не халтурь!

– Господи, хоть бы сегодня по «скорой» никого не привезли!..

– Миленькие мои больные и выздоравливающие! Через пять минут выключаю телевизор и – отбой!

– Танюша, чай будете с нами пить?

– Обязательно, Владимир Александрович! Вот только свет в палатах выключу…

– Таня, вот…

– Батюшки! Откуда такие цветы потрясающие?!

– Это тебе. Мама принесла.

– Ну спасибо, кавалер ты мой маленький! Дай я тебя поцелую…

– Тань, иди чай пить!

– Иду.

Когда я вошла в ординаторскую, наше традиционное ночное чаепитие было уже в разгаре. Негромко пел Высоцкий из магнитофончика (Лялька с собой на дежурство таскает), сидел наш молодой доктор Владимир Александрович, Нинка – медсестра с соседнего поста, и вторая санитарка – старуха Сергеевна.

На столе – чайник электрический, пироги с капустой, коржики, колбаска по два двадцать, помидорчики-огурчики…Каждый, кто идет на сутки, обязательно из дому что-либо тащит.

Вошла я в ординаторскую, и силы меня покинули. Колпак крахмальный с головы стянула, туфли скинула и пошлепала босиком.

– А кто в лавке остался? – спросил Владимир Александрович.

– А никого, – ответила Нинка. – Все дрыхнут. Тяжелых нету.

Достала я свою старую черную сумку, вытащила оттуда бутылку яичного ликера «Адвокат», несколько пачек «Данхилла», «Ротманса», «Пэлл-Мэлл» и две плитки швейцарского шоколада.

– Гуляем, ребята! – сказала я и рухнула на топчан.

Сергеевна взяла в руки бутылку и спросила:

– Это чего?

– Ну сладкое! Не помнишь, Сергеевна? Танька уже приносила такую. Из яиц сделано, – ответила ей Нинка.

– Ой, вкусная! – вспомнила Сергеевна.

– Откуда это все, Танечка? – поинтересовался наш доктор.

– С работы, – не было сил ничего выдумывать.

– Совместительство, что ли? – позавидовала Нинка.

– Ага.

– Где?

– В «Интуристе». – Смотрю, моя бутылочка уже пошла по кругу.

– Тоже сестрой?

– Милосердия, – усмехнулась я. – Ляль, прикури мне сигаретку и налей чайку. Пусть остывает. Я пока полежу. А то вторые сутки без сна…

– Ну, давайте. – Сергеевна подняла стакан с «Адвокатом». – Тань, может, примешь капельку?

– Таня же не пьет, Сергеевна! Сколько раз говорить? – нервно заметила Лялька.

– За все хорошее. – Сергеевна шлепнула полстакана.

– Живут же люди, – выпила Нинка. – А я все думаю, чего это Татьяна исключительно – сутки через трое?

– Рыба ищет где глубже… – Сергеевна прикончила стакан.

– Закусывайте, Сергеевна! – строго сказал Владимир Александрович. – А то так до утра не дотянете.

Он заметил, что у меня погасла сигарета, и дал мне прикурить моей же зажигалкой.

– Нравится? – Я увидела, как он рассматривает зажигалку.

– Прелесть.

– Возьми себе.

– Что ты!

– Бери, бери. У красивого мужика должны быть красивые вещи. – Я и сама не заметила, что разговариваю с ним на ты. – Ребята, вы одну плитку шоколада распатроньте, а вторую… Сергеевна! Спрячьте вторую плитку для внучки. Вон ту, с собачками.

– Это правильно. Давай. – Сергеевна сунула плитку в карман замызганного халата. – Ты у нас как божий ангел, Татьяна.

Мне это так понравилось, даже спать расхотелось.

– Кто у нас не охвачен? – говорю. – Нинка, забирай всю сигаретную «фирму»! Оставь открытую пачку. До утра хватит.

– Танюшка! Слов нет!..

– А ты, Лялька, достань у меня из сумки пакет. И примерь. Вроде бы твой размер.

Лялька залезла ко мне в сумку и достала оттуда пакет с натуральными джапанскими кроссовками на липучках. Тут все отпали! Кроме Сергеевны:

– Хорошие тапочки. Ноги в их не потеют?

– «Тапочки»?! – еле выговорила Нинка. – Да это!.. Это…

– Королевский подарок, – усмехнулся наш Владимир Александрович.

Лялька – та просто онемела. Стоит, прижала кроссовки к груди…

– С днем рождения, Лялька, – устало говорю я. – Желаю тебе всего самого лучшего. И обязательно в этом году поступить в институт.

– Ой, правда! У меня же завтра день рождения!..

– Сегодня, – поправила я ее. – Уже сегодня.

– Дак налить же надо! – решительно взялась за бутылку Сергеевна.

Но в эту секунду в дверях ординаторской появился больной в кальсонах и застиранном байковом халате с шалевым воротником.

– Извиняюсь, – сказал он, щурясь от яркого света. – Там, кажется, Иван Афанасьевич умер.

Нас словно взрывом подбросило!

Ох и надергались мы с этим Иваном Афанасьевичем…

Все пытались вытянуть его с того света. Только появится какой-то проблеск, снова старик от нас уходит. Уплывает от нас Иван Афанасьевич по другую сторону бытия, где уже никому ни хрена не требуется.

Тогда Володя раскрыл ему грудную клетку, взял сердце Ивана Афанасьевича в руку, и… пошел прямой массаж! Зачавкало, слава богу. Заработало.

Мы с Нинкой ассистируем, путаемся, как слепые котята, но вроде все путем. Лялька тут же, на подхвате. Сергеевна мечется…

…Едем из операционной в палату. Я как была в ординаторской босиком, так босиком и шлепаю, качу рядом с каталкой капельницу на колесиках. Нинка по ходу подушку кислородную поправляет. Владимир Александрович за пульсом старика следит. Все кровью заляпаны, маски на шее висят. А вокруг больные. Всполошились, бедняги, перетрусили. И этот стоит – гонец в кальсонах.

– «Умер», «умер»!.. Паникер несчастный, мать твою за ногу, – говорю я ему. – Ну-ка, марш все по палатам!

– Танюша, увидимся сегодня вечером? – тихо спрашивает меня на ходу Владимир Александрович. – Сходим к моему приятелю, посмотрим видео…

Ах, крепенький паренек! Только что в человеческой крови руки полоскал, а уже норовит ко мне под юбку залезть!

– Где же ты раньше был, Вовик? – смеюсь я, а сама слежу, чтобы игла из вены Ивана Афанасьевича не выскочила. – Теперь – хана. Замуж выхожу…

В пятом часу утра я села раскладывать лекарства по записи к утреннему приему. Бежит Лялька. Глаза – девять на двенадцать. Оглядывается по сторонам, будто ее партизаны в разведку послали. Подлетела ко мне и давай шептать.

– Ладно, – говорю. – Не гони картину. Подождут.

Я встала, зашла к Ивану Афанасьевичу, поправила кислородную трубочку под лейкопластырем на его небритой верхней губе, уменьшила частоту подачи капельницы, послушала, как он дышит, и вышла из палаты. Заглянула к Нинке на первый пост:

– Нинуля, посмотри за моими. Я минут на десять смоюсь.

На лестнице меня уже ждала Лялька. Любопытная, как кошка!

– Можно мне с тобой?

– Косынку поправь. Ходишь как халда.

Спускаемся во двор. Больничка у нас старая, со времен царя Гороха. Дворик такой серенький, петербургский. А посреди двора стоит голубая «семерка» с распахнутыми дверцами и сама Кисуля при полном параде сидит за рулем иприемничек крутит. Рядом Симка Гулливер. Выставила свои длинные ноги наружу и покуривает.

– Привет, – говорю. – Каким ветром?

– Заходи! Гостем будешь! – с грузинским акцентом отвечает Кисуля и открывает задние дверцы.

Мы с Лялькой влезаем в машину, закуриваем. Лялька глаз оторвать не может от Кисули и от Гулливера. Конечно, девки прикинуты – будь здоров и не кашляй, Ляльке такое и не снилось…

Кисуля осторожно покосилась на Ляльку. Я ее успокоила:

– Теоретически ребенок подкован.

– Пора в свет выводить, – смеется Гулливер.

– Перебьетеся, – говорю. – Работа была?

– Да ну… Фуфло одно, – машет рукой Кисуля. – «Штатника» из валютного бара вынула, а он в нажоре. Лыка не вяжет – в дело употреблен быть не может. Возился, возился – все без толку. Только время потеряла.

– И мимо денег пролетела?

– Она-то не пролетела, – смеется Гулливер. – Она свои сто баксов скушала. Это я пролетела. Но как! Сдохнуть можно!.. Кидаю Генке-халдею пятнашку. Он меня сажает стол в стол со здоровенным френчем. Бугай выше меня. Плечи – во! Морда – застрелись!.. К трем часам ночи я его в тачку, везу к себе, а он мне по дороге заявляет, что женщинами не интересуется, а любит только мужчин. И если я ему сейчас мужика предоставлю – триста франков мои. Ну надо же! Я ему говорю: «Ах ты ж, гомосек несчастный! Я на тебя полночи убила… Плати неустойку!» Алексей Петрович, водила из второго таксомоторного, – ты его знаешь, – заливается… Хохочет – я думала, мы во что-нибудь врубимся. Короче, разворачиваем тачку – и обратно. Вот и считай: пятера на входе, рупь – гардероб, пятнашка – Генке, четвертак – Алексею Петровичу. Одни убытки…

– Неустойку сдернула?

– Как же! Френч заплатит неустойку!.. Будто ты не знаешь. За франк удавится, педрила-мученик. Хорошо, в это время Кисуля отработала и на пандусе меня подобрала.

Лялька уши развесила, не дышит. Пора кончать это, думаю.

– Ко мне-то чего приехали?

– Хотели посмотреть на уникальное явление в нашем профсоюзе. Как интердевочка на государство молотит.

– В свободное от работы время, – смеется Гулливер.

– Сутки через трое – работа не пыльная. Зато спокойней.

– Кому? – улыбается Кисуля.

– Мне. Маме моей. «Спецуре». Всем.

– Под каждой крышей – свои мыши. Мы тебе к свадьбе подарочек привезли, Танюха.

– Специальное пособие для экспортных невест, – говорит Симка и протягивает мне бумагу, сложенную вдвое.

Я разворачиваю, а там какая-то инструкция.

– Что это?

– Список справок и документов, необходимых для выезда из Советского Союза. Порядок очередности подачи их и официальные сроки принятия решений. По каждой справке, представляешь?

– Малейшая ошибка – и начинай все сначала. Начнут футболить… Как Светку Маленькую, как Маню Кнопку, помнишь?

– Затянут твое оформление года на три… и привет из Швеции! Менты эту инструкцию знаешь в какой тайне хранят?!

– Почему?

– По кочану. Чтобы «за бугор» не выпускать.

– Ясно. Где достали?

– «Капуста» – великая штука, – рассмеялась Гулливер.

– Сколько должна?

– Не бери в голову. Рассчитаемся. Кстати, тебе песец не нужен?

– Размер?

– Твой.

– Сколько тянет?

– Для тебя – тысяча баксов. Или, как говорят московские коллеги, – таузенд грюников.

– Валюты, слава богу, на руках нет. А «деревянными»?

– Четыре штуки – и песец твой.

– Матери взять, что ли? У нее на зиму ничего нет. Покажи.

– Вон пакет у заднего стекла.

Я обернулась, достала пакет и вытащила замечательную норвежскую песцовую шубку. Лялька даже ахнула.

– Ну-ка выметайся из машины, – сказала я ей. – Прикинь…

Лялька вылезла. Я протянула ей шубку. Она надела ее прямо на халат, сдернула с головы косынку и распустила по плечам волосы.

Шубка была отличная. Но Лялька в этой шубке смотрелась так, что мы трое, сидящие в машине, просто отпали!.. И это несмотря на то что Лялька была в стоптанных больничных тапочках, а окружал ее обшарпанный колодец петербургского двора, забитый черт знает каким грязным хламом…

– Да… Девочка – зашибись! – удивленно заметила Кисуля.

– Какой конкурент растет! – покачала головой Гулливер.

– Только попробуйте, – сказала я им и крикнула Ляльке: – Давай, давай, сблочивай! Рано тебе еще к такому шмотью привыкать.

Лялька с сожалением сняла шубку и протянула мне. Я уложила шубу в пакет и сказала Кисуле:

– Беру. А то теперь неизвестно, когда еще у меня деньги будут. А мать на зиму раздета…

– О'кей, – небрежно кивнула Кисуля. – Привезешь «капусту» – заберешь песца. Договорились?

– Годится. Спасибо, девки. – Я тоже вылезла из машины.

– Кушай на здоровье, – подмигнула Кисуля.

– Танька! Не потеряй инструкцию, – предупредила меня Гулливер. – Прочти внимательно первый пункт. Без него у тебя даже заявление во Дворец бракосочетания не примут. Начинать нужно со шведского консульства…

Боже мой, если бы я тогда все понимала по-шведски!

Мы сидели с Эдиком у его генерального консула, еще не старого, обаятельного, истинно западного мужика, и я чувствовала себя на седьмом небе того мира, куда так рвалась последние несколько лет.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.