Ольга Бухина
Жизнь и смерть. Самые важные вопросы детской литературы

Моим родителям: папе Борису Львовичу Бухину и маме Майе Фаддеевне Бухиной

Литература занимается тем, чтобы дать человеку инструмент для примирения с этим миром. При этом оказывается, что лучший способ освободиться от современного хитроумного узора реальности и показать подлинные отношения людей – это перенести действие в вымышленный мир, где действуют фантастические существа.

Лев Аннинский

© Бухина О. Б., текст, 2025

© Оформление. ООО «Издательский дом «КомпасГид», 2025

Предисловие
Зачем детям про такие страсти?

Ни между чем на свете нет такой глубокой, такой резкой разницы, такой пропасти, как между живым и мертвым человеком.

Александр Гельман

Взрослые и дети по-разному реагируют на смерть, по-разному размышляют о смерти; они разного боятся, разное их привлекает или отталкивает в мыслях о смерти. Трудно сказать, когда именно ребенок в первый раз задумывается о смерти – да и о жизни; это очень индивидуально и зависит не только от особенностей развития его самого, но, естественно, и от совершенно не зависящих от него жизненных обстоятельств. Вряд ли есть ребенок, который никогда не задумывался о смерти – своей или близких, не испытывал экзистенциального страха перед смертью. Она может впервые предстать перед ним в разных обличьях: мертвой птичкой или жуком, умершими дедушкой или мамой, а то и страшными, разрушительными силами очередной войны. А может – что гораздо гуманнее – появиться в книжке, где описано первое, второе или третье.

Человечество издавна волновали эти вопросы – что такое смерть и умирание, почему умирает человеческое тело, остается ли что-нибудь от человека после физической смерти, существует ли в каком-то виде загробная жизнь, и если существует, то в каком? Разные страны и культуры, разные религии или их отсутствие предлагают свои ответы на эти вопросы – но ни один из них полностью человечество не удовлетворил; каждое поколение задается ими снова и снова, а значит – каждый ребенок проходит «дорогой смертной», пытаясь найти ответы.

В детстве и отрочестве бывает несколько особенно острых периодов, когда ребенка, а затем и подростка жгуче волнуют взаимоотношения между жизнью и смертью. Маленький ребенок ищет ответа на важные вопросы: умру ли я? умрут ли мои родители? не останусь ли я вдруг один-одинешенек в этом мире? Подросток куда больше малыша склонен верить в свое индивидуальное бессмертие, рисковать, не беречься, искать опасность и «ловить от нее кайф». У некоторых людей эта тяга к опасным, – возможно, даже для жизни, – приключениям остается навсегда. Это точно выражено в одном подростковом произведении.

Многим кажется, смерть приближается к человеку в старости, но с годами, дожив до двенадцати, я понял, что она никогда не подходила и не подойдет к нам так близко, как в детстве. Мы на каждом шагу испытываем жизнь на прочность. Нам не шибко хочется заглядывать туда, откуда не возвращаются, мы просто верим в свое бессмертие. Иногда бессмертие подводит[1].

Реальная жизнь часто ставит перед нами проблемы не столько философские, сколько более практические: неизбежно умирает старшее поколение, а ребенок подчас сталкивается со смертью ровесника или даже младшего. Тогда тема смерти поднимается во весь рост, заслоняет собой горизонт. И тут как раз особенно ясно видна роль книги – ведь ребенок, скорее всего, уже сталкивался со смертью в литературном произведении. Потому-то и стоит перед детской литературой важная задача – рассказать о жизни так, чтобы, когда в ней случаются непредвиденные и трудные моменты, у ребенка уже были бы наработаны защитные механизмы, некоторое понимание подобных ситуаций. И если жизнь подкидывает ребенку трудную проблему, ее, возможно, легче будет решить с помощью своевременно прочитанной книги.

Для прародителей литературы – и мифа, и сказки – тема смерти сразу же стала родной, совершенно необходимой. Изида, оплакивающая мертвого Озириса, Гильгамеш, на смертном одре видящий сон – боги обсуждают его посмертную участь, троянец Гектор, побежденный могучим Ахиллом, предательски убитый безоружный Зигфрид – всех не перечесть. Да и как иначе – ведь смерть испокон века воспринималась как важнейшая составляющая жизни. Мы рассказываем истории именно потому, что хотим победить смерть, и основная задача сначала мифа, а потом и литературы заключается именно в борьбе со смертью (что, конечно, не исключает гибели героев)[2].

В сказках и фольклоре также постоянно присутствует смерть. Умирают не только злодеи, но и положительные герои. Мертвые тела, кости, гробы, кладбища и прочие атрибуты смерти – непременная составляющая сказок братьев Гримм, Шарля Перро, Ханса Кристиана Андерсена или коллекции русских народных сказок, собранных Александром Афанасьевым и Владимиром Далем. Даже в народных потешках, например в стихотворных «Сказках Матушки Гусыни», смерть находит свое место: по словам одного исследователя, из двухсот проанализированных им маленьких текстов не менее пятидесяти говорят о смерти – удушении, повешении, расчленении на куски, обезглавливании и многих других способах убийства людей и животных[3]. Именно из-за этого многие считали подобные сказки неподходящими для детей и «переписывали» фольклор для детских изданий, чтобы убрать такие леденящие душу подробности.

Век за веком миф, сказка, а за ними и литература создавали образы умирающих героев – то жертвующих собой храбрецов, то несчастных жертв обстоятельств и смертельных болезней. Даже сама Смерть становилась героем, с которым можно вести диалог, – от Шекспира с его «Зову я смерть, мне видеть невтерпеж…» до «Перебоев в смерти» (2005) португальского писателя Жозе Сарамаго.

Детская литература, стоило ей только обособиться в отдельный жанр, сразу же включилась в обсуждение темы смерти и тесно связанной с ней темы сиротства. Однако сиротство лишь одним краем касается смерти – это смерть родительская, к тому же она часто приключается еще до начала повествования. Книги о сиротах фактически являются историями о жизни, а те произведения, где смерть играет важную роль, в первую очередь говорят о том, как эту смерть пережить[4]. Конечно, без анализа темы сиротства обойтись никак нельзя, но в этом повествовании она далеко не центральная. О сиротах в детской литературе я уже писала подробно в книге «Гадкий Утенок, Гарри Поттер и другие»; здесь же я постараюсь не злоупотреблять пересечениями и поменьше обсуждать одни и те же произведения для детей[5].

Литература девятнадцатого века – зачастую написанная для взрослых, но довольно быстро перекочевавшая в детскую – не избегала темы смерти. На страницах книг (как и в жизни того времени) часто умирали и дети, и взрослые. В последний путь провожали младенцев и подростков, и никому не приходило в голову скрывать от детей тот факт, что человек смертен, и более того – «иногда внезапно смертен». Конечно, в книгах, написанных до мировых войн, «плохие» герои умирали чаще «хороших», а если умирали «хорошие», то их смерть служила уроком сострадания и милосердия для тех, кто оставался в живых. Воспитание сострадания являлось важнейшей составляющей литературы девятнадцатого века – и взрослой, и детской. Когда маленькая Джейн Эйр в одноименном романе Шарлотты Бронте, появившемся в 1847 году, понимает, что ее любимая подруга Элен Бёрнс умирает, она задает старшей подруге бесчисленные вопросы о природе смерти и посмертного существования. Ответы, естественно, предназначены не только Джейн, но и пытливому читателю.

Я очень счастлива, Джейн, и когда ты узнаешь, что я умерла, будь спокойна и не грусти, – грустить не о чем… Я убеждена, что есть будущая жизнь, и я верю, что бог добр[6].

Очевидно, считалось, что читателя того времени такой ответ должен был полностью удовлетворить. Смерть представлялась желанным успокоением, освобождением от земных тягот. Впрочем, в этом произведении эпохи расцвета готического романа все пронизано духом смерти, появляющимся буквально с первой же страницы.

Неизъяснимый трепет вызывало во мне изображение заброшенного кладбища: одинокий могильный камень с надписью, ворота, два дерева, низкий горизонт, очерченный полуразрушенной оградой, и узкий серп восходящего месяца, возвещающий наступление вечера[7].

Русские романтики тоже не чуждались темы смерти, ею пронизана, например, элегия Василия Жуковского «Сельское кладбище» (1839).

На всех ярится смерть – царя, любимца славы,
Всех ищет грозная… и некогда найдет;
Всемощныя судьбы незыблемы уставы:
И путь величия ко гробу нас ведет![8]

Однако в произведениях, написанных для детей (или позднее ставших излюбленным детским чтением), смерти обычно удавалось избежать и счастливый конец возникал даже в самых невероятных обстоятельствах. В «Сказке о мертвой царевне и семи богатырях» (1833) Александра Пушкина царевна, конечно, не умерла, а только спит и может быть разбужена поцелуем жениха, как и положено в классической сказке о спящей красавице. В «Сказке о царе Салтане» (1831) обреченные на смерть в бочке, пущенной по волнам, царица и будущий князь Гвидон, конечно же, не погибают; все в конце концов устраивается и кончается всеобщим счастьем. Но романтизм с его тягой к смерти все же не сдается достаточно долго. Одни из последних отголосков романтического символизма в теме смерти отразились в пьесе Мориса Метерлинка «Синяя птица» (1905). К этому произведению, ставшему благодаря знаменитой театральной постановке Станиславского исключительно важным в контексте русского (вернее, советского) детства, мы еще не раз вернемся[9].

Американская литература девятнадцатого века поначалу следует английским романтическим образцам: дети в ней умирают от чахотки и лихорадки, типичных заболеваний того времени. В романе Гарриет Бичер-Стоу «Хижина дяди Тома» (1852) умирает не только главный герой, но и маленькая Ева, настоящий ангел во плоти. Во второй части знаменитого романа Луизы Мей Олкотт «Маленькие женщины» (1868–1869) умирает в возрасте восемнадцати лет одна из сестер Марч, Бет. Но постепенно американская литература начинает действовать в ином «модус операнди»: теперь она старается избегать темы смерти – зачем заранее расстраивать детей и самим расстраиваться. Если кому и суждено умереть, так это злым колдуньям Востока и Запада в «Удивительном волшебнике страны Оз» (1900) Фрэнка Баума. Положительным героям умирать ни к чему.

Европейская и американская детская литература первой половины двадцатого века старается обращаться со смертью осторожно – и родителям, и писателям (а потом и педагогам, и психологам) кажется, что детей надо оберегать от «правды жизни». Они еще успеют узнать, почем фунт лиха, а пока пусть живут беспечной, радостной детской жизнью, отгороженной от реальности высоким забором хороших и добрых детских книг. Конечно, в этом заборе полно то ли калиток, то ли проломов – сирот, только в самом конце книжки обретающих родных или приемных родителей, не говоря уже о героях, гибнущих «за други своя», спасая Отчизну от лютого врага.

Тема героя-ребенка и героя-подростка особенно пышно расцветает, например, в литературе советского периода – от Павлика Морозова до Зои Космодемьянской в их посмертном, книжном существовании. Дети – герои книг гибли за идею, которую новое Советское государство хотело вложить в головы детям-читателям.

Поворотным пунктом в обсуждении смерти в книге для маленьких детей в американской литературе стала «Паутинка Шарлотты» (1952) Э. Б. Уайта, о которой мы поговорим подробнее. Вторая мировая война, а потом и наступление нового, двадцать первого века радикально изменили множество привычных установок, в том числе и отношение к смерти в детских книгах. Все же первой к теме смерти во всей ее серьезности обратилась, вероятно, скандинавская литература, которая попыталась объяснить, что это такое, на понятном детском уровне, рассчитанном и на совсем маленьких, и на тех, кто постарше. Как много раз подчеркивала переводчица с норвежского Ольга Дробот, нет ни одной скандинавской книги, где бы не умер дорогой ребенку человек.

При всей зависимости от «времен и нравов» и всех культурных различиях тема смерти остается одной из самых универсальных в детском чтении. Мы подробнее обсудим, как она раскрывалась в разнообразнейших детских книгах, написанных по-русски и переведенных с других языков. Книги научились играть роль Вергилия, проводника ребенка-читателя в царстве мертвых. Научились они и помогать читателю выходить из этого царства, не оборачиваясь.

Глава 1
Вечные вопросы

С улыбкою на Смерть
Смотреть мы неспособны.

Эмили Дикинсон.

«Я знаю, что он жив…»

С древнейших времен людей волновала жизнь после смерти, участь умершего и горе тех, кто перенес потерю. Древние египтяне чтили убитого Озириса, бога и правителя Египта, оплаканного сестрой-женой Изидой и ставшего после смерти владыкой загробного мира и небесным судьей. В шумерской мифологии бесстрашный Гильгамеш горько оплакивает смерть друга-побратима Энкиду и отправляется в иной мир, чтобы найти того единственного человека, который не умер, Утнапишти Бессмертного, и выпытать у того страшную тайну бессмертия. Троянская война у Гомера стала причиной множества смертей, но тяжелее всего греки переживали смерть Ахилла – героя-полубога, храбрейшего из храбрых. Диалог Платона «Федон», посвященный смерти Сократа, состоит именно из разговоров о смерти тела и бессмертии души, а также из доказательств того, что истинный философ не должен и не может бояться смерти. Для Сократа это совершенно очевидно:

Теперь я хочу вам, моим судьям, дать отчет, почему мне представляется естественным, чтобы человек, проведший жизнь в занятиях философией, был мужественным при встрече со смертью и твердо надеялся на то, что, после кончины, там ему суждены величайшие блага[10].

Погребальные обряды, потребность достойно похоронить умершего и иметь возможность вернуться к месту его упокоения – одна из тех черт, которые радикально отличают нас от животных. Особые сухие пещеры, египетские пирамиды, скифские курганы, погребальные индийские костры – разнообразие мест и способов погребения в древности удивительно; оно доказывает, насколько уже и тогда важно было отношение к умершему и последующие с ним взаимоотношения. Оставить человека без погребения считалось недопустимым, а во многих религиозных системах – даже грехом. Уже в древнем мире появились погребальные сообщества, помогавшие семьям, не имевшим средств на погребение умершего. Римские солдаты отчисляли часть жалования в подобное погребальное братство, которое заботилось о похоронах солдат, умерших на чужбине. Информацию о таком сообществе нашли во время археологических раскопок в английском городе Бате, бывшем когда-то римской колонией Аква Салис.

Древняя традиция продержалась долго. С середины девятнадцатого века, с самого начала массовой эмиграции евреев из Восточной Европы в Америку, в Нью-Йорке и других городах стали основываться традиционные в Старом Свете, но куда более важные в Новом, еврейские погребальные братства, «Хевра кадиша», отвечающие за похороны неимущих иммигрантов. Таким образом, похороны всегда были общим, общинным делом.

Мы не знаем, насколько в похоронные обряды в различных исторических сообществах были включены дети, но дань детству безусловно отдавалась – в определенных захоронениях находят даже игрушки. В гробнице ребенка-фараона Тутанхамона были обнаружены его маленький детский трон, игрушка-обезьянка и деревянная птичка.

Древние – египтяне и греки – пытались визуализировать смерть и посмертный суд, взвешивающий сердце умершего. Во времена Средневековья смерть представляли преимущественно в виде скелета или страшной черной фигуры с косой. В гравюрах «Пляска Смерти» (1524–1526) Ганс Гольбейн Младший напоминает зрителю, что смерти подвластен каждый, от императора до крестьянина. Среди множества выкошенных Смертью художник не забывает изобразить и ребенка: Смерть уводит его за руку, а родители, плача, глядят вслед.

В древности, как и в наши дни, смерть часто волновала людей даже больше, чем жизнь, поскольку именно в смерти скрывается тайна, которую никому не удается разгадать. Об эволюции понимания смерти в истории человечества написано немало, но одним из первых всерьез занялся изучением таких представлений Филипп Арьес, исследователь, особенно внимательный тогда, когда речь заходит о пересечении двух тем – смерти и детства. Арьес – автор двух книг, без которых никак не обойтись в этом повествовании: «Ребенок и семейная жизнь при Старом порядке» (1960) и «Человек перед лицом смерти» (1977)[11].

В первой Арьес утверждает, что само понятие детства возникает в истории достаточно поздно – только в семнадцатом веке, когда вырабатывается новая концепция отношения к ребенку как к существу хрупкому и особенному, заслуживающему особого обращения. Меняется все – воспитание, обучение, отношение к детскому труду, даже одежда.

Во второй книге – о восприятии смерти в различные моменты истории – Арьес подробно описывает средневековые обычаи, запечатленные в хрониках и литературных произведениях того периода. Но авторов этих повествований, а вслед за ними и Арьеса, больше волновала смерть благородного героя, рыцаря или короля. Простые люди, а тем более дети, почти никогда не являлись действующими лицами средневековых историй о жизни и о смерти. Лишь изредка какой-то король на смертном одре сожалеет, что его сын остается сиротой в таком юном возрасте. Конечно, в обеих книгах Филипп Арьес не выходит за рамки европейского восприятия действительности, но и в моем анализе детской литературы на тему смерти мне вряд ли удастся слишком далеко выйти за пределы европейской традиции, повлиявшей на большинство текстов, которые я буду обсуждать.

Говоря о теме смерти в детской литературе – а литературе для детей нет еще и трех столетий, – очень важно понять, что думали об этом предки тех, кто начал писать детские книги, например создатели «Букваря Новой Англии» семнадцатого века – одной из самых ранних детских азбук, широко использовавшейся в американских колониях. Она начинается со знаменитых слов «Адамов грех на нас на всех» и исподволь подводит к мысли, что все мы смертны: «Пусть Юность спешит, все ж Смерть ей грозит» и «Я смертен, ты тож, будь ты хоть Царь, от нее не уйдешь»[12].

Арьес, обсуждая, какое место смерть занимала в публичном пространстве в Средние века, отмечает, что король умирал непременно в присутствии немалого количества подданных и родственников. Смерть превращалась в действо, в спектакль со множеством актеров и статистов. В Средние века, по мнению исследователя, смерть была той необходимой паузой, которая определяла ритм жизни общества.

Частным делом смерть стала гораздо позже, и в этот самый момент она исчезла из публичного сознания. На долгие годы она стала делом семейным, хотя и эмоциональным, но все же обыденным, лишенным торжественности, а к началу двадцатого века оказалась, как показывает Арьес, и вовсе изгнанной из общественной жизни. Общество больше не хотело говорить о смерти, если это не была смерть государственного деятеля или знаменитости. Прошло немало времени, пока смерть вернулась в публичный, обсуждаемый дискурс.

В современном же мире человек стал умирать как бы мгновенно, просто исчезать. В результате жизнь в городе организована так, словно никто и никогда не умирает. К тому же в современных условиях смерть нередко перемещается из дома в больницу, и вокруг нее возникает густая завеса лжи. Чаще всего смерть скрывают от детей; их надежно ограждают от всякого соприкосновения с нею, что никак не может им помочь перестать ее бояться. Как утверждает Владимир Ронин, переводчик книги Арьеса: «Громко заявляя сегодня о необходимости нового понимания и подхода к смерти, социологи, психологи и врачи, в сущности, лишь повторяют сказанное Арьесом»[13].

Согласно Арьесу, и в семнадцатом веке дети все еще оставались «людьми второго сорта» – даже перед лицом смерти; их, как простолюдинов, чаще хоронили на кладбище, чем в помещении самой церкви, куда попадали взрослые представители обеспеченных классов. Впрочем, к девятнадцатому веку, с уменьшением детской смертности, ситуация изменилась. На кладбищах того времени, к примеру, немало эпитафий умершим младенцам; позже появляются многочисленные скульптуры и жанровые сценки, посвященные умершим детям и подросткам. Умерших детишек, на которых раньше взрослые не обращали внимания, теперь стали увековечивать в камне, словно каких-то знаменитостей – военных или церковных. Арьес отмечает, что эти статуи часто выполнялись с необыкновенной живостью и реализмом; плачущий посетитель кладбища получал иллюзию присутствия умершего ребенка, воспринимал его как живого.

Однако даже больше, чем смерть, людей волновала загробная жизнь. Размышления о посмертии восходят еще к временам древнеегипетских фараонов. «Тексты саркофагов», тибетская «Книга мертвых» и им подобные священные тексты обещали – при соблюдении всех правил и обрядов – возможность воскресения и будущей жизни, в обители ли Осириса, путем ли реинкарнации, в мусульманском ли райском Джаннате или в христианском Раю. Неправедная жизнь и неправильная смерть грозили непопаданием в правильное, достойное место. Арьес подробно описывает отношение к смерти на поле боя или любой другой внезапной смерти – вследствие убийства или при невыясненных обстоятельствах. Такая «неприрученная» смерть долгое время считалась постыдной; умерший в ряде случаев лишался упокоения в освященной земле, в отличие от смерти, которую Арьес называет «прирученной», «нормальной», той, к которой умирающий готов, потому что знает, что она его ждет.

Загробная жизнь детально описывалась древними египтянами. Древние греки разработали подробнейшие представления о том, как душа, заплатив положенную монету перевозчику Харону, уходит в царство Аида (Гадеса). Европейские представления об Аде, Чистилище и Рае невозможно вообразить без самого известного произведения о смерти и посмертии, «Божественной комедии» Данте Алигьери, написанной в четырнадцатом веке.

Конечно, ни греческие мифы, ни объемные поэмы Данте не предназначались для детей, но детская литература умело их экспроприировала и достаточно рано принялась за их адаптации. Современные итальянские литераторы снова и снова пересказывают Данте для маленьких детей, весело гуляя с ними по Аду[14]. Не одно поколение советских и российских читателей выросло на «Легендах и мифах Древней Греции» (1922) Николая Куна, где Царству мертвых уделено немало места:

Бездонные пропасти ведут с поверхности земли в печальное царство Аида. Мрачные реки текут в нем. Там протекает священная река Стикс, водами которой клянутся сами боги.

Катят там свои волны Коцит и Ахеронт; души умерших оглашают стенаниями их мрачные берега. В подземном царстве струятся и дающие забвение всего земного воды реки Леты. По мрачным полям царства Аида, заросшим бледными цветами асфодела, носятся бесплотные легкие тени умерших. Они сетуют на свою безрадостную жизнь без света и без желаний. Тихо раздаются их стоны, едва уловимые, подобные шелесту увядших листьев, гонимых осенним ветром. Нет никому возврата из этого царства печали. Трехглавый пес Кербер, на шее которого движутся с грозным шипением змеи, сторожит выход. Суровый старый Харон, перевозчик душ умерших, не повезет через мрачные воды Ахеронта ни одну душу обратно, туда, где светит ярко солнце жизни[15].

Для многих читающих по-русски детей именно эти строки стали первой прочитанной ими информацией о посмертии, что было особенно важно в Советском Союзе, где обсуждать с детьми такую тему решительно не рекомендовалось. Однако двадцатый век с его мировыми войнами заставил всерьез задуматься о смерти. Да и о чем еще можно было думать после того, как в Первой мировой войне погибло более двадцати миллионов человек, а во Второй – более пятидесяти миллионов? О чем еще можно было писать после того, как Холокост унес по крайней мере шесть миллионов жизней? Но все это – глобальные процессы. А ведь каждого конкретного человека больше волнует смерть близких, тех, кто рядом, не говоря уже о его собственной смерти – не на поле боя, а скорее в собственной постели от болезни, которая может преждевременно отправить в мир иной. Когда медицина достигла небывалых высот в способности отвратить ранее неотвратимое, выяснилось, что человеку вообще невероятно трудно примириться с тем, что он смертен. Древние люди точно знали, что умрут, современные закрывают глаза на неизбежное. Биолог и священник Антон Лакирев подчеркивает:

Люди, сплошь и рядом делающие вид, что смерти не существует, на самом деле старательно прячут голову в песок; 40 тысяч лет назад сделать так было невозможно[16].

В Средние века смерть, даже ранняя, казалась неизбежной и, если верить Арьесу и приводимым им письменным свидетельствам, не вызывала такого уж страха; люди относились к ней как к обыденному явлению. Исследователь утверждает, что именно в двадцатом веке развивается неодолимый страх смерти, даже простое ее упоминание вызывает ужас. Если до этого «неприлично» было говорить (и тем более писать) о сексе, то в двадцатом веке это табу перешло на разговор о смерти. В результате именно современной литературе пришлось задуматься – а как мы относимся к нашей собственной смертности и смертности наших близких?[17]

Однако «взрослая», серьезная литература редко смотрит на смерть с доброй улыбкой. В детских книгах это случается чаще. Впрочем, традиция смеяться над Смертью существовала издавна – в народных сказках Смерть иногда даже удавалось засунуть в мешок. По словам писательницы, педагога, главного редактора сайта «Папмамбук» Марины Аромштам, «смех над смертью – вполне традиционное и испытанное оружие человечества в борьбе с этим исконным врагом»[18]. Так, с улыбкой, со смехом, а иногда и совершенно серьезно, детская книга говорит с ребенком о смерти. Чтобы ребенок мог войти в жизнь, он должен разобраться в смерти, научиться видеть в ней не угрозу, а часть жизни с ее нормальным ходом вещей.

Глава 2
Психологическая подоплека

Им же здесь прививают смертонавыки […], если вы и дальше будете мешать их смертовоспитанию, я пошлю за санитарами и вас выставят отсюда.

Олдос Хаксли.

О дивный новый мир

Психологи давно задумались о том, как человек воспринимает смерть. О сложных отношениях людей со смертью психологи написали немало книг, и, я уверена, именно в эту минуту пишутся новые. Зигмунд Фрейд утверждал, что «в свою собственную смерть никто не верит, или, что то же самое: в бессознательном каждый из нас убежден в своем бессмертии»[19]. По его мнению, уже первобытный человек относился к смерти двойственно – с одной стороны, очень серьезно, как к концу жизни, но с другой – отрицая смерть, низводя ее до чего-то исключительно маловажного. Обсуждая дуалистическую природу влечений и их вечную борьбу, Фрейд в конце концов противопоставил жизненные, жизнеутверждающие импульсы и инстинкт смерти, влечение к деструкции, то есть две жизненные силы, которые принято называть Эросом и Танатосом[20]. Отношения человека со смертью представлялись Фрейду чрезвычайно важными:

Не лучше ли было бы вернуть смерти в действительности и в наших мыслях то место, которое ей принадлежит, и понемногу извлечь на свет наше бессознательное отношение к смерти, которое до сих пор мы так тщательно подавляли?[21]

Значительная часть философов, психологов и психоаналитиков поддерживает идею о существовании влечения к смерти, бессознательного стремления организма к возвращению в неорганическое, «исходное состояние». Эти исследователи признают наличие такого влечения – активного, движущего, влиятельного, часто связанного с агрессией. Другие ученые и мыслители принцип влечения к смерти категорически отрицают.

На протяжении всего двадцатого века делались многократные попытки изучить с научной точки зрения не только наши взаимоотношения со смертью, но даже посмертие, тем самым переключая дискурс о загробном существовании из религиозных рамок в естественнонаучные. Наиболее интересное имя в этом процессе – американский исследователь Рэймонд Моуди, который задумался о самом феномене смерти и посвятил ему книгу «Жизнь после жизни» (1976). Моуди обсуждает табуированность темы смерти в нашем сознании, наше нежелание думать на эту тему.

Мы ощущаем (иногда чисто подсознательно), что наше даже косвенное соприкосновение со смертью сопровождается представлениями о собственной смерти. Оно приближает ее и заставляет задуматься[22].

Моуди собрал огромную коллекцию свидетельств тех, кто перенес клиническую смерть; по его данным, их переживания и видения в эти минуты удивительно схожи между собой. Тем не менее трудно оценить реальность этих переживаний, и вопрос о научном подтверждении посмертия по-прежнему остается открытым.

Американка Элизабет Кюблер-Росс положила начало изучению наших эмоциональных реакций на смерть. В своей книге «О смерти и умирании» (1969) она акцентирует внимание на том, как люди относятся к близости своей собственной смерти[23]. Исследовательница выделяет четыре последовательные стадии, через которые проходит тот, кому грозит смерть: отрицание, гнев, торг и депрессия. Прохождение через эти стадии может привести (или не привести) к пятой – принятию собственной смерти. Отрицание предполагает невозможность поверить в то, что такое может случиться – и не с кем-нибудь другим, а со мной. Гнев направлен на врачей и всех остальных людей – только за то, что они здоровы и им ничего не грозит. Торг заключается в попытках сделки с судьбой. И над всем этим клубится угроза депрессии. Сходным образом люди реагируют и на возможность смерти близкого человека.

Кюблер-Росс пишет, конечно, о взрослых, дети опять оказываются как бы изъяты из разговора о восприятии смерти. Однако нельзя переоценить значение исследований Кюблер-Росс, поскольку именно она ввела возможность разговора о смерти в обиход американской действительности, где до этого такое обсуждение было просто невозможно. Кроме того, понимание простых пяти стадий отошения к смерти помогает не только умирающим, но и их близким научиться грустить и выражать грусть и активно используется в рамках психотерапевтической помощи.

О важнейшей связи между смертью и смыслом жизни пишет австрийский психолог и философ Виктор Франкл, человек, переживший нацистский концентрационный лагерь и создавший логотерапию (исцеление смыслом), новое направление экзистенциальной терапии.

Страдание – лишь одна составляющая того, что я называю «трагической триадой» человеческого существования. Эта триада состоит из боли, вины и смерти. Ни один человек не может сказать о себе, что он никогда не сбивался с пути, никогда не страдал, никогда не умрет. Здесь, как заметит читатель, вводится третья «триада». Первая состоит из свободы воли, воли к смыслу и смысла жизни. Смысл жизни образуется второй триадой – ценностями творчества, переживания и позиции. А ценности позиции мы раскладываем на третью триаду – осмысленное отношение к боли, вине и смерти[24].

Еще важнее для Франкла то, что «жизнь имеет смысл, что она безусловно значима, вплоть до последнего мгновения, до последнего вздоха, и что сама смерть может быть нагружена смыслом»[25].

Ребенку еще тяжелее, чем взрослому, разобраться в этом, почувствовать «осмысленность» смерти. Он знакомится с идеей исчезновения с лица земли – если не близкого человека, то книжного героя – очень рано. Когда именно ребенок начинает задумываться о смерти? По всей видимости, тоже очень рано, хотя, естественно, это очень индивидуальный процесс. Каждый родитель знает детский вопрос: «А ты умрешь?», который довольно быстро сменяется другим, не менее животрепещущим: «А я умру?» Вместе с тем маленький ребенок живет в состоянии бессмертия, он еще не лишился Рая, он способен создать жизнь после смерти. Наверно, одна из самых первых русских сказок, которую традиционно читают детям, – всем известный «Колобок» – история, печально кончающаяся смертью главного героя. После трагического конца Колобка ребенок говорит: «Вот смотри, Колобка не съели, он же здесь нарисован»[26]. Но такое «райское блаженство» длится недолго. Детям, безусловно, приходится учиться принимать свою (и чужую) смертность, и в этом процессе они тоже проходят стадии, сходные с теми, что описаны Элизабет Кюблер-Росс.

Да, действительно, очень трудно поверить, что ты смертен. И не менее трудно совладать со страхом смерти. Ребенка начинают одолевать ночные кошмары, ведь все мы интуитивно знаем, что смерть часто подстерегает человека именно ночью – в темноте, в одиночестве. (Вот где может пригодиться ночник в детской.) Детям очень свойственен торг – если я буду вести себя хорошо, не буду забывать чистить зубы, родители никогда не умрут. Родители, естественно, пытаются убедить ребенка в том, что все это – отдаленное будущее, которое не имеет ни к нему, ни к ним ни малейшего отношения. Однако в реальной жизни всякое может случиться, и ребенок окажется один на один перед лицом смерти – птички во дворе или любимой бабушки. Об этом пишет митрополит Антоний Сурожский:

Подумайте о детях, которые слышат слово «смерть». Одни из них имеют, может быть, смутное представление о ней; другие потеряли, возможно, одного или обоих родителей и горевали от сиротства. Они ощутили потерю, но не самую смерть… Дадим ли мы детям воспринимать смерть в образе крольчонка, разодранного кошками в саду, или покажем им покой и красоту смерти?[27]

Хорошая детская книжка, как всегда, может оказаться неплохим помощником в этой трудной ситуации, не говоря о том, что она сумеет подготовить ребенка к тем тяжелым переживаниям, которые ему рано или поздно придется испытать[28]. Но не всякая книга подходит всякому ребенку. Прочтенная не вовремя, история может только усугубить ситуацию. Приведу лишь несколько примеров.

Традиционно считается, что читать сказки Андерсена полагается с ранних лет, но сказки эти никак не предназначались для детей. В них потрясающе выражен именно детский страх смерти; ее тема присутствует там постоянно, включая самые знаменитые истории, такие как «Русалочка» (1837), «Стойкий оловянный солдатик» (1838) и «Снежная королева» (1844). Знаменитая «Девочка со спичками» (1845) может действовать целительно, поскольку транслирует идею бессмертия, которая, очевидно, всегда помогала и продолжает помогать справляться со страхом смерти. Но ведь эта же история может и «подогреть» уже возникший у ребенка страх и надолго остаться символом неминуемой смерти.

Другое важное в русском детском чтении произведение – «Король Матиуш Первый» (1923) Януша Корчака – кончается трагической смертью маленького царственного героя, избежавшего расстрела и погибшего по вине лучшего друга. Эта книга и притягивает, и пугает читателя-ребенка.

Еще один сходный пример – сказы Павла Бажова, вошедшие в сборник «Малахитовая шкатулка» (1939); они легко могут испугать ребенка обилием трагических судеб и смертельных исходов, ожидающих героев почти в любом сказе. Подобное чтение требует огромного внимания со стороны родителей и воспитателей.

Как и в какой книжной истории дети в первый раз соприкасаются с идеей смерти? Ведь это во многом определяет их отношение к вопросу. И тут очень важно помнить, что «ребенок имеет право, чтобы с ним говорили о смерти»[29]. Например, так:

– Что случается с человеком, когда он умирает? – спросила однажды маму немецкая девочка Анна, когда они жили еще в Германии.

– Никто не знает, – ответила мама. – Возможно, ты вырастешь и будешь первой, кто найдет ответ на этот вопрос.

После этого Анна стала меньше бояться смерти[30].

Глава 3
Глазами специалиста

Для меня совершенно невозможно строить свой мир, основываясь на смерти, безысходности и хаосе.

Анна Франк.

Дневник

Чем больше появляется книг, пытающихся объяснить ребенку, что такое смерть, тем острее полемика – а нужны ли такие книги вообще, не лучше ли подождать, зачем расстраивать ребенка заранее. Исследователи литературы девятнадцатого века снова и снова подмечают, что

…смерть ребенка как сюжетный ход в викторианском романе неизменно символична. За редким исключением ребенку «мешает» остаться в этом мире проблема: социальная, экономическая, педагогическая или психологическая. В середине XIX в. в так называемых социальных романах демонстрируется неизбежная смерть ребенка в результате несовместимых с жизнью условий существования. […] Смерть ребенка, горечь его потери может парадоксальным образом «очищать», освобождать его друзей и родных от недостатков, неправильных жизненных установок, открывая перед ними новые горизонты, знаменуя новый этап в их жизни[31].

Разница в том, как подходят к этому вопросу век девятнадцатый и век двадцать первый, поистине разительна. Значительность перемен отмечает специалист по детскому чтению Екатерина Асонова.

Тема смерти для детской литературы, пожалуй, никогда не была табуированной. Гибель героев допускалась авторами с назидательными целями (погибают, например, нерадивые герои в сборнике жутковатых стихов про Стёпку-растрёпку Генриха Гофмана), с целью воспитать сострадание (как в повестях Лидии Чарской) или уважение к подвигу героя (в советской литературе о пионерах-героях). И тем не менее новейшая детская литература, рассказывающая о смерти как-то иначе, была встречена российским читателем настороженно, а то и в штыки. Табуированность этой темы, оказывается, заключалась не в запрете на обращение к сюжету о смерти в книге для детей, а в признании ее органичной частью жизни[32].

Взрослые, особенно те, кто пишет законы о защите детей от всего того, что может этих детей расстроить, очень уж беспокоятся об их всегдашнем веселом настроении, совсем забывая о простой истине: жизнь – сложная штука. Ольга Дробот пытается объяснить, почему книги, где кто-то умирает, должны быть прочитаны раньше, чем такой трудный момент настанет в жизни самого ребенка.

Ничего ведь не бывает по расписанию. Вдруг в семье несчастье, кто-то умер – и ребенок оказывается совершенно к этому не готов. Все в шоке, никто не в состоянии поговорить с ребенком про это. И вот эта фигура умолчания – она страшная для ребенка, потому что создает для него территорию непонятного, очень ненадежного. И часто к психологам приводят детей, у которых проблемы в школе, и выясняется, что дедушка полгода как умер, а ребенку никто ничего не сказал. Но он же чувствует, он видит, что дедушки нет. Родителей тоже можно понять: в эту секунду им совершенно не до ребенка, они с трудом справляются со своим горем, у них нет сил на разговоры с ребенком. Насколько было бы легче, если бы в свое время, когда все хорошо и спокойно, дети прочитали бы «Вафельное сердце» Марии Парр, прекрасного «Навозного жука» Марии Грипе – они бы знали, что люди умирают, что близкие это как-то переживают и жизнь продолжается, что смерть – часть жизни. И тогда опыт мог бы вернуть их к этой книжке, им было бы на что опереться[33].

В современном мире писать для детей о «смерти, семейном неблагополучии, неизлечимых болезнях и изгоях общества» совершенно необходимо, это «новый способ заботиться о детях – перестать ограждать их детский мир, защищая его от информации о сложных, противоречивых, не имеющих „правильного“ ответа вопросах истории, культуры, социальных отношений, политики, психологии»[34]. Марина Аромштам, размышляя о том, как дети воспринимают смерть, подчеркивает, что «многие из собственного детского опыта помнят, как впервые настигает этот вопрос, как он пронзает всего тебя: это, в некотором смысле, переворот мироощущения»[35]. Помня свои собственные ощущения и реакции взрослых на ее вопросы, Аромштам задается вопросом, как же все-таки говорить об этом с совсем маленьким ребенком – а без этого разговора ребенок останется перед лицом смерти безоружным.

Ребенку нужно как-то унять тревожность, возникшую в связи со страшным открытием: и его жизни когда-нибудь настанет конец. Маленькому человеку приходится справляться со страхами, которые всегда порождаются неопределенностью и непониманием. На этом, первом этапе сокрушающего «знания» ему нужна утешительная версия, помогающая примириться с реальностью.

Однако эта версия не должна быть лицемерной – дети удивительно тонко чувствуют фальшь. Именно эту цель – создать правдивую, но не пугающую версию – и преследуют книги, написанные для самых маленьких.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

 Линде Ю. Улица Ручей. Том I. Накануне. М.: Пять четвертей, 2021. С. 468. Это, конечно, «взрослый голос», формулировка скорее писателя, чем ребенка-героя, но тем не менее очень точная.

Вернуться

2

 Об этом пишет Кристофер Букер в своей книге «Семь основных сюжетов: почему мы рассказываем истории». Первым из упоминаемых им сюжетов является «победа над чудовищем», то есть, по Букеру, победа над смертью. См.: Booker C. The Seven Basic Plots: Why We Tell Stories. London and New York: Continuum, 2004. P. 45.

Вернуться

3

 См. предисловие Уильяма С. Баринга-Гулда и Сейл Баринг-Гулд к книге «Сказки Матушки Гусыни с примечаниями». Baring-Gould W. S., Baring-Gould C. The Annotated Mother Goose. New York: Bramhall House, 1962. P. 20.

Вернуться

4

 Благодарю за эту мысль, за долгие годы дружбы и за многолетнее сотрудничество Анну Годинер.

Вернуться

5

 Бухина О. Гадкий Утенок, Гарри Поттер и другие. Путеводитель по детским книгам о сиротах. М.: КомпасГид, 2016.

Вернуться

6

 Бронте Ш. Джейн Эйр / Пер. с англ. В. Станевич. М.: Эксмо, 2022. С. 99.

Вернуться

7

 Там же, с. 7.

Вернуться

8

 Жуковский В. Сельское кладбище («Уже бледнеет день, скрываясь за горою…») / Стихотворения и баллады. М.: Детская литература, 2004. С. 28. Элегия эта – перевод стихотворения Томаса Грея.

Вернуться

9

 Впервые пьеса была поставлена К. С. Станиславским в Московском художественном театре в 1908 году и с тех пор не сходит со сцены более ста лет.

Вернуться

10

Платон. Федон / Пер. с древнегреч. С. Жебелёва. // Полное собрание творений Платона в 15 т. Т. 1. Диалоги. Петербург: Академия, 1923. С. 132.

Вернуться

11

Арьес Ф. Ребенок и семейная жизнь при Старом порядке / Пер. с франц. В. Бабинцева и Я. Старцева. Екатеринбург: Изд-во Урал. ун-та, 1999; Арьес Ф. Человек перед лицом смерти / Пер. с франц. В. Ронина. Тюмень: ИП Сайфуллин Т. А., 2021.

Вернуться

12

 К сожалению, мне неизвестно, кем сделан этот прекрасный перевод.

Вернуться

13

 Ронин В. От переводчика // Арьес Ф. Человек перед лицом смерти. С. 9.

Вернуться

14

 Существует пересказ «Божественной комедии» для детей в переводе на русский язык: Божественная комедия Данте Алигьери / Пересказ для детей с итал. А. Блейз. М.: АСТ, 2007.

Вернуться

15

 Кун Н. Легенды и сказания Древней Греции и Древнего Рима. М.: Правда, 1987. С. 25–26.

Вернуться

16

 Лакирев А. Почему Бог выбрал эту обезьяну. Ridero, 2021. С. 293.

Вернуться

17

 Подробнее о раскрытии темы смерти во взрослой литературе, особенно в литературе Серебряного века, можно прочесть в монографии Романа Красильникова «Танатологические мотивы в художественной литературе» (М.: Языки славянской культуры, 2015).

Вернуться

18

 Аромштам М. Нужны ли детям книги о смерти. Часть первая // Папмамбук. 25.03.2014 (https://www.papmambook.ru/articles/970/).

Вернуться

19

 Фрейд З. В духе времени о войне и смерти / Пер. с нем. А. Боровикова // Фрейд З. Собр. соч. в 10 т. Том 9. М.: СТД, 2007. С. 49.

Вернуться

20

 Первыми, еще до Фрейда, о влечении к смерти заговорили австрийский психиатр Вильгельм Штекель (1868–1940) и, в своей докторской диссертации, Сабина Шпильрейн (1885–1942), российский психоаналитик, ученица Карла Юнга. Сам термин «танатос», скорее всего, был предложен Штекелем и впрямую ни в работах Шпильрейн, ни в работах Фрейда не употребляется. Зигмунд Фрейд (1856–1939) подробно говорит о влечении к смерти в нескольких своих произведениях: «Мы и смерть» (1915); «По ту сторону принципа наслаждения» (1920); «Продолжение лекций по введению в психоанализ» (1933). В подростковой литературе тема тяги к смерти нередка; это один из важнейших мотивов книги Мариам Петросян «Дом, в котором…» (М.: Гаятри, 2009); смотри «Гадкий Утенок, Гарри Поттер и другие». С. 126–128.

Вернуться

21

 Фрейд З. Мы и смерть / Пер. с нем. Е. Баевской // Рязанцев С. Танатология – наука о смерти. СПб.: Издательство ВЕИП, 1994. С. 25.

Вернуться

22

 Моуди Р. Жизнь после жизни. Исследование феномена продолжения жизни после смерти тела // Жизнь до жизни. Жизнь после жизни. Киев: София, 1994. С. 228.

Вернуться

23

 Кюблер-Росс Э. О смерти и умирании / Пер. с англ. В. Баканова. М.: АСТ, 2022.

Вернуться

24

 Франкл В. Воля к смыслу / Пер. с нем. Л. Сумм. М.: Альпина нон-фикшн, 2018. С. 91.

Вернуться

25

 Там же, с. 188.

Вернуться

26

 Благодарю за эту мысль и пример, а также за многие полезные разговоры на эту тему Марину Аромштам.

Вернуться

27

 Антоний, Митрополит Сурожский. Материя и дух. Смерть / Пер. с англ. М. Майданович и Т. Майданович // Антоний, Митрополит Сурожский. Труды. М.: Практика, 2002. С. 69–70.

Вернуться

28

 О том, какие детские книги могут пригодиться в какой трудной ситуации, рассказывается в книге Эллы Берту и Сьюзан Элдеркин «Книга как лекарство для детей» (пер. с англ. Е. Колябиной и Е. Фельдман. М.: Синдбад, 2021), где затронуты и тема смерти, и связанные с нею страхи: смертельной болезни, смерти близкого человека, смерти домашнего животного. Многие книги, включенные Берту и Элдеркин в каждую из этих категорий, обсуждаются ниже.

Вернуться

29

 Благодарю Екатерину Асонову за эту невероятно важную мысль, за многолетнее сотрудничество и дружбу.

Вернуться

30

 Керр Дж. А мама дома? / Пер. с нем. М. Аромштам. М.: Белая ворона, 2021. С. 95.

Вернуться

31

 Бячкова В. Смерть ребенка как сюжетный ход в викторианском романе // Вестник Пермского университета. Российская и зарубежная филология. 2019. Том 11. Вып. 3. С. 106–107. См. также: Lundgren B. S., Houseman C. A. Banishing Death: The Disappearance of the Appreciation of Mortality // OMEGA. 2010. Vol. 61. № 3. P. 223–249.

Вернуться

32

 Асонова Е. Табу или не табу – вот в чем вопрос! // Детские чтения. 2020. № 17 (1). С. 326. См. также: Gibson L. R., Zaidman L. M. Death in Children’s Literature: Taboo or Not Taboo? // Children’s Literature Association Quarterly. Winter 1991. Vol. 16. № 4. P. 232–234.

Вернуться

33

 Дробот О. Подросток устроен как мультиварка. О скандинавских книгах, цензуре для детей и пьющих родителях // СибФМ. 19.05.2017 (https://sib.fm/interviews/2017/05/19/podrostok-ustroen-kak-multivarka).

Вернуться

34

 Асонова Е., Бухина О. Феминизм в современной русской детской литературе, или как перевести на английский слово «авторка» // Уральский филологический вестник. 2022. № 3. С. 126.

Вернуться

35

 Аромштам М. Нужны ли детям книги о смерти. Часть первая // Папмамбук. 25.03.2014 (https://www.papmambook.ru/articles/970/).

Вернуться