Эдуард Власов
В клешнях черного краба

© Власов Э.Ю., 2024

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2025

* * *

Глава 1

Бог мой, как я ненавижу мобильники! Терпеть не могу эти гнусные пластиковые коробочки с крошечными кнопочками, в которые невозможно попасть даже мизинцем! Какое отвращение вызывают у меня их настырный писк и тараканье верещанье! Собственно, и пейджеры были не лучше, но те хоть только пищали-верещали, дальше этого дело не шло. А из этих – еще и голоса, деформированные, хриплые, прерывающиеся.

Вот и сегодня… Чего он затрезвонил, когда я уже направлялся домой? И почему я его не отключил сразу же после того, как вышел из управления? Впрочем, сам виноват – расплачиваюсь за врожденную лень и показное простодушие.

Началось-то, собственно, это вчера, и, честно говоря, звонок было бы легко спрогнозировать, если бы не пятничная расслабленность и надежда на помощь высших инстанций в том, чтобы хотя бы эти выходные провести без перестрелок и протоколов.

Нисио позвонили из Немуро и сказали, что тамошние молодцы задержали вчера очередного сахалинского морячка, посетившего их город без разрешения на высадку на берег. Дело плевое, таких шалунов в сезон до сотни в день на Хоккайдо объявляется. Забавные ребята, прикидываются несведущими дилетантами – не знали, мол, ни про какие разрешения, – а мы их как облупленных уже в лицо распознаем, причем со спины, как любит шутить мой друг Ганин. Сойдет такой вот персонаж на пирс где-нибудь, скажем, в Отару, а отловят его километров за двести, где-нибудь за Асахикавой по дороге на самый север, в Вакканай, где у него бывший одноклассник машины для Находки закупает или бывшая одноклассница в прокуренном кабаре прямыми ногами перед местным населением дрыгает. Задержим мы его, а он мычит, глазами хлопает, а сам думает: «Ничего, денек нервы потреплют и отпустят. Кому охота с нами, бедолагами, возиться?» И то правда – кому охота… Ни наркотиков, ни оружия, как правило, у них не бывает, так что пару суток помурыжим их, в иммиграционную службу бумагу напишем и отпустим до следующего раза.

Так вот, Нисио, да… Старый лис, он не только в лесу – он и в городе старый лис. По-человечески его понять-то нетрудно. Начальнику мы нужны свежими. После четырех уик-эндов подряд сплошных маеты, бессонницы и нервотрепки (летом всегда так – слабо ориентирующиеся туристы, нерастаможенные крабы, распиленные пополам машины, загримированная под чай травка, блестящие от смазки «стволы») заманчиво свалить из этой кошмарной саппоровской духоты на восток, к прохладному океану. Там лосось в самом соку, крабы тоже уже пошли – ну, в общем, практикует Нисио для нас такой отдых.

Вчера, когда из Немуро позвонили, я, было дело, подумал как раз об этом. Работа осточертела до предела, из скудного отпуска тратить два драгоценных дня жалко (я Дзюнко обещал кровь из носу выехать в октябре куда-нибудь в район Сингапура), так почему бы и нет. С этим карбонарием без бумажки разобраться можно в два счета, то есть часа за три… ну за четыре, – а все остальное время переходи из одного шалмана в другой, пока не лопнешь от суши и пива. Правда, дорога туда, на другой конец Хоккайдо, тоскливая, с пересадкой в Кусиро, и долгая больно – как любит шутить мой друг Ганин, «две ночи езды» (хотя ночь-то на самом деле одна – нет тут у нас, на Хоккайдо, таких концов в две ночи), но жарища в этом августе такая, что никакие шесть часов тряски в вагоне не остановили бы.

Остановила Дзюнко – позвонила и сказала, что завтра (то есть сегодня теперь уже) приезжает ее брат. Когда мы познакомили с ним моего друга Ганина, он сразу же окрестил его сочным русским словом «брательник», которое я крепко полюбил, как и многие ганинские словечки, и уже начал подзабывать, что этого тридцатипятилетнего расхлебая без постоянной работы и высшего образования зовут Кадзуки. В общем, как только появилась перспектива употребить суши на месте, мысли об экспедиции в Немуро растаяли, как то мороженое, которое я держал в левой руке, пока правой пытался выудить из кармана кителя настойчиво взывавший к себе мобильник.

Нисио поймал меня звонком на вокзале. По дороге к метро я сдуру зашел в кафешку и купил себе картонную чашечку жимолостного мороженого. Ну слабость у меня это, мороженое из жимолости, грешен. Если бы я этого не сделал, то в момент нисиовского звонка был бы уже в вагоне метро. А там мобильниками пользоваться нельзя. Вернее, им, законопослушным гражданам, нельзя, а нам, слугам закона, можно.

И вот, когда этот кисло-сладкий крошеный лед стал превращаться в животворный сок и стекать в пищевод, охлаждая по пути язык и небо, Нисио решил-таки обеспечить мне небольшой отдых с выездом на пленэр. Я попытался с ходу вычислить, почему он так поступил. То ли он в течение пятницы пытался найти кого помоложе, чтобы поехать в Немуро, то ли, что скорее всего, подумал, что в понедельник ему выгоднее иметь меня посвежевшим от немуровской прохлады, нежели встречать зеленым с похмелья, которое всякий раз неизбежно в случае внезапного приезда шурина.

– Ты где?

Я со злости хотел было ему ответить в русскую рифму, которой я, благодаря моему другу Ганину, овладел виртуозно, но сдержался.

– На вокзале.

– Что делаешь?

– Мороженое ем.

– Жимолостное?

– Жимолостное.

– А крабов не хочешь?

На этом этапе переговоров еще можно было предположить, что он сейчас позовет меня с собой куда-нибудь в Сусукино – пятница как-никак, а пить с начальством у нас в Японии – дело святое. Но я-то Нисио знаю не первый, не второй и даже не третий год, поэтому врезал ему сразу, чтобы не забывал, с кем имеет дело:

– Немуровских, что ли?

– Гляжу, я тебе плачу не зря!

– Нет, серьезно, что, ехать, что ли?

– Ага.

– Сейчас?

– Ну мороженое доешь – и давай!

– Сейчас полседьмого. А в Немуро только ночные поезда ходят.

Шансов у меня не было, это стало понятно сразу, но, разговаривая с Нисио, необходимо все обставлять таким образом, чтобы показать ему, что выполнять его просьбу не хочется. А то, что это просьба, а не приказ, ясно даже ребенку.

Дело ерундовое, и немуровские парни раскручивают такого типа дела сами. Появляться мне, майору, в этой дыре ради какого-то русского «братка» (месяца три потребовалось моему другу Ганину, чтобы втолковать мне, чем «браток» отличается от «брательника», а ведь у них есть еще и «братишка», и «братан», и «брателло», и чего только у них там, в русском, нет!) негоже. Местные ребята сразу решат, что это инспекция, начнут носом рыть землю, засадят «братка» деньков этак на девяносто, а потом нашей конторе отбиваться от словоохотливых адвокатов и пламенных борцов за права «человека с большой буквы», скрывающегося в обличии русского матроса.

Так что педагогический посыл этого нисиовского фокуса был очевиден: шеф видит своего практически бездыханного подчиненного, отпуск у которого только через два месяца, посылает его на совершенно не требующее никакой физической и, самое главное, умственной активности дело, давая ему тем самым возможность отдышаться, подкрепиться славными морепродуктами, привезенными, кстати, этим самым «братком» и его пахнущими сырой рыбой и перегоревшей водкой «братишками», побыть вдалеке от любящей и потому высасывающей все соки жены и ее непросыхающего, между нами, брательника и вернуться к понедельнику свеженьким, энергичным и подпрыгивающим от избытка сил, как только что выловленная форель.

Наверное, так оно и есть, и ничего зазорного в таком мудром решении отца нашего родного не было. Но отец должен чувствовать, что это сын делает ему одолжение, а не он сыну.

– Что мне, здесь до двенадцати торчать?

– Да если ты домой поедешь, ты же там ужинать начнешь с гостем со своим!

– Логично. А форма?

– Что форма?

– Ну я же в форме…

Это я специально. Проверяю начальство на бдительность. Начальство надо постоянно проверять на бдительность, а то расслабится, контроль над нами потеряет, вся работа развалится, а вместе с ней и система, которую Нисио лепил столько лет.

– А ты возвращайся в контору. Заберешь свой баул – и с ним вперед!

Нет, старый лис бдительность не потерял. Из баула своего я секрета не делаю, но и на всеобщее обозрение его не выставляю. А уж о его содержимом, по идее, никому, кроме меня, известно быть не должно. Нисио же, оказывается, в курсе и про баул, и про то, что там у меня кое-что из штатского, две смены белья и прочие причиндалы командировочного, которые мне позволяют в случае таких вот срочных вызовов на периферию не заезжать домой. Баульчик я в своем шкафу держу, который у меня, между прочим, на висячем замке с четырехзначным шифром. Раз Нисио про баул знает, значит, или кто из наших стукнул, или он сам практиковался в подборе кода. Домой его по вечерам к ворчливой старухе не тянет, дети все приблизительно моего возраста, разъехались кто куда, торчит он в конторе до двенадцати, вот, видно, и вскрыл шкафчик мой со скуки.

– А вы еще в офисе?

– Так сам говоришь, еще только полседьмого.

– Ладно, сейчас зайду.

Вылезать из недр вокзала на улицу не хотелось. Здесь, под землей, все в кондиционерах, так что мороженое ешь не для охлаждения, а для удовольствия. А там, в каких-то двух лестничных пролетах, плюс тридцать три, липнущие к телу рубашки и стекающий за шиворот пот. Эти бесконечные подземные улицы – не просто гордость Саппоро, не просто место выкачивания денег из наших карманов. Это то, что спасает местный народец – в зиму от холода и снега, а летом от такой вот жары.

Но подземный центр под вокзалом на западе кончается офисным центром «Асти», от которого до нашего родимого управления полиции Хоккайдо еще три квартала ходьбы поверху. Идти-то всего ничего, но в управление я входил уже взмокшим, сетуя на то, что мудрые архитекторы-планировщики не удосужились дотянуть подземную улицу до нашего шикарного здания, перед подъездом к которому установлен гранитный столб с изящными иероглифами, предупреждающими о том, что здесь находится Управление полиции губернаторства Хоккайдо.

Сначала пришлось подняться на седьмой, в отдел. В темной конторе, покинутой мною и моими коллегами час назад, сидел только Нисио. Светящийся компьютерный дисплей отбрасывал на удивительно моложавое для его шестидесяти девяти лицо разноцветные витражные отблески, превращая начальника в эдакого азиатского Арлекина. Я этой темноты не выношу и потому щелкнул выключателем. Нисио поморщился.

– Ну ты и ходишь!

– В смысле?

– Да ждать тебя три года!

– А куда торопиться?

– Билет купил?

– Нет еще.

– А чего?

– Чего-чего… Место бронировать надо минимум за сутки, а билет без места и перед отходом можно взять.

– Уверен?

– А какие могут сомнения?

– Пятница все-таки…

– Для нашего брата всегда место найдется.

– Ага, в багажном вагоне.

– Нисио-сан, да не ходят багажные вагоны в Немуро! Лет двадцать уж как!

– Не суетись! Сейчас не ходят – потом пойдут!.. Да, а командировку мы тебе задним числом оформим. В понедельник, когда вернешься. Деньги-то у тебя есть?

Я достал бумажник и проверил, на месте ли те сорок тысяч, которые я снял сегодня в обед на выходные.

– Есть.

– Вот и ладно… Смотри, что я в Интернете нашел! – внезапно переключился начальник на другой регистр.

Браузят-то у нас сейчас все кому не лень. Причем, естественно, на халяву на работе – дома дорого. Ну не совсем на халяву – налоги на это идут народные. Но ведь мы же эти самые налоги тоже платим, так что ничего, не обеднеет государство японское – не только же за зарплату на него горбатиться.

Когда два года назад наш отдел «посадили» на Интернет, Нисио оказался вторым из тех, кто смог освоиться в Сети (первым в этом нехитром занятии преуспел, конечно, я – мой друг Ганин подсадил меня на это дело еще лет пять назад). Старик стариком, а Нисио быстренько понял что к чему и теперь часами сидит перед экраном. Стол его стоит у самого окна, лицом ко всем нам, и никто толком не может увидеть, что он там разглядывает – одетых политиков или голых девок. Когда кто-нибудь подходит к нему, он быстренько щелкает мышкой в правый верхний угол экрана, в горизонтальную черточку, и подошедшему приходится довольствоваться примитивным «уиндоузовским» скринсейвером.

Поэтому его приглашение заглянуть через его плечо меня удивило, и я решил не отказываться – второго такого случая может не представиться.

Я подошел к Нисио. Он инстинктивно отпрянул от меня, поморщился и прикрыл нос ладонью, дав мне понять, что надо спуститься в подвал, в спортсектор, и залезть под душ.

– Я сейчас помоюсь, не волнуйтесь, Нисио-сан.

– Да уж, не помешает, а то тебя в пассажирский вагон и правда не пустят… Смотри!

Вместо ожидаемой мною аппетитной красотки-филиппинки в бикини или без него мне открылся нехитрый серо-бело-зеленый дизайн странички новостей русского агентства с «коктейльным» названием «Росбизнесконсалтинг».

Мой друг Ганин, имея, как и все преподаватели иностранного языка, патологические садистские наклонности, заставляет меня повторять по сто-двести раз такие вот невыговариваемые словечки, которых в русском за последние годы появились тучи несметные. У него это называется «отработкой произношения». Для нас же, японцев, имевших глупость когда-то сдуру, по молодости и из максималистских устремлений, выбрать себе в качестве основного иностранного язык Пушкина и Горбачева, это оборачивается интенсификацией потоотделения и ускорением процесса выпадения волос, а также появлением первых симптомов заикания.

Так вот, «Росбизнесконсалтинг» любезно сообщал всем владеющим русским языком о том, что в районе восточного побережья японского острова Хоккайдо объявился какой-то неизвестный плавающий предмет. Русские писали, что предмет этот имеет продолговатую форму и по размерам – метров 150 в длину и 20 в ширину – тянет на всплывшую брюхом кверху подводную лодку. Поскольку, кроме российских вод и земель, ничего поблизости восточного побережья Хоккайдо не наблюдается, понятно, что эта дрына приплыла из России. Правда, это еще не доказано, но всем понятно, что это вопрос времени.

– Видал? – тут же поинтересовался Нисио, хитро улыбаясь.

Это он меня на скорость чтения проверяет. Сам-то он в русском считает себя номером один если не во всей Японии, то, по крайней мере, в северной ее части. От нас он требует того же, поэтому у моего друга Ганина проблем с трудоустройством в ближайшие годы не будет.

– Видал. А наши что пишут?

– «Киодо Цусин» написал, что это может быть их атомная подлодка, на которой что-то стряслось. А «Майнити» говорит, что это цистерна какая-то, только здоровая очень.

– Так мне чем в Немуро заниматься? Цистерной или рыбаком?

– Рыбаком, конечно. Цистерна – это не твое дело, там из другой конторы ребята будут. В случае чего поможешь им, а так лучше в их дела не лезь. Но бдительность тоже не теряй!

Ну да, вот теперь-то понятно. Я посмотрел на дату и время, указанные в заголовке этой новости: 21.07.2000, 18:15. Значит, когда я уже пошел домой, старый лис напоролся на эту новость, проверил наши источники и самостоятельно, без консультаций с начальством, решил, что его человечек на месте событий не помешает. Этой плавающей махиной будут заниматься, конечно, розовощекие молодцы из флотской контрразведки плюс позеленевшие кроты из «безопасности». Нас к таким вещам не подпускают, но человечек от конторы там находиться должен. Тем более повод для законного присутствия в Немуро офицера полиции Хоккайдо имеется – безвестный рыбачок сошел на бережок без бумажки, и заниматься им могут не только местные полиция и иммиграционная служба, но и «товарищи из центра». Загвоздка была только в одном.

– Хорошо, Нисио-сан, я все понял. Только вот тут написано, что эта фигня плавает в семидесяти километрах от берега. Мне что, в море выходить?

– Это она сейчас в семидесяти километрах. А там, глядишь, ее поближе к берегу пригонит, а то и прибьет. Течения, понимаешь, дело тонкое… А в море не выходи, не надо – «соседи» неправильно поймут.

– Ладно. Не буду. Еще что-нибудь есть?

– Да нет. Отдохни там, крабов покушай, пивка попей, выспись, в конце концов.

Старый лис! Отдохни, говорит, только параллельно проследи, чтобы с плавающей дрыной ничего лишнего не произошло, да с рыбачком разберись!

Я оставил Нисио одного, забрал из шкафчика в предбаннике свой баул и спустился на лифте в подвал. Там было непривычно тихо.

В тренажерном зале одиноко качался Ямада из «китайского» отдела. Я не стал отрывать его от «качалки», хотя уже который день все никак не мог с ним переговорить по поводу его тачки. Он хочет от нее избавиться, а платить за отгонку на свалку ему накладно. Я хочу пристроить ее шурину, а то этот трутень все пристает к Дзюнко и просит машину. Так она досталась бы нам бесплатно. Но к Ямаде надо подъезжать осторожно, издалека, а времени у меня сейчас на это не было.

Я прошел через «тренажерку» и абсолютно пустой зал дзюдо в душевую, не спеша вымылся, переоделся в цивильные джинсы и майку и поднялся опять на седьмой, чтобы оставить в шкафу форму.

Из-за стеллажа, отделявшего нашу комнату от предбанника, доносился старательный шепот Нисио:

– Рос-бизнес-кон-сал-тинг… Рос-бизнес-кон-сал-тинг… Рос-бизнес-кон-сал-тинг…

Когда я вернулся на вокзал, честно отработавший трудовую неделю народ уже схлынул, и я решил, что лучше поужинать перед дорогой здесь, чем покупать себе бэнто – на такой жаре все эти поджаренные еще перед обедом кусочки курицы, лосося, омлета и зеленого перца доверия к вечеру уже не вызывают. Но сначала надо было взять билет.

До Немуро, как известно, на электричке не доедешь, поэтому в автомате билет купить нельзя. В кассе девица с приклеенной улыбкой прокисшим голосом сразу же сообщила мне, что в вагонах для курящих мест нет. На мое удивленное «а с чего вы взяли, что я курю?» она отреагировать не соизволила, а сказала, что, если я действительно хочу сегодня уехать, я должен немедленно взять билет без места в «некурящий» вагон, потому что он – билет – остался только один.

Нисио был прав, говоря о пятнице. В будни в это Немуро езжай не хочу, а в пятницу с билетами возникают напряги. Последний раз я там был два года назад зимой – тогда билетов было завались. Кому охота ехать туда, где температура градусов на десять ниже, чем в Саппоро, а ветра такие, что ходить пешком по улицам нет не только желания, но и возможности?

– Ну давайте мне в «некурящий».

– Обратно когда?

– В воскресенье, тоже ночным.

– Двенадцать пятьсот.

Я отсчитал 12 500 йен, неискренне пожелал девице всего самого доброго и отправился в ресторан.

Вокзал в Саппоро за последние годы ощутимо преобразился. Прокуренных сумеречных шалманов-«стояков», где можно было всего за какие-нибудь тысячу-полторы прилично набраться, не осталось, рестораны и кафе стали светлыми, нарядными и по-токийски дорогими. Многих это коробит – людям недостает тесноты, примитивизма и аскетизма. Мне же испытывать ребродробительное чувство локтя в такую жарищу, особенно после животворного душа, как-то не хотелось.

Я зашел в просторный европейский ресторан, заказал кружку пива и спагетти с морским гребешком и копченым лососем под кремовым соусом и достал ненавистный мобильник. Предстоял неприятный разговор с Дзюнко, с которым я тянул до последнего. В пятницу меня до десяти дома не бывает, поэтому у меня было еще пятнадцать минут в запасе. Но тут тяни не тяни, а разборки не избежать, так что чем раньше, тем лучше. Правда, это самое «раньше» могло бы быть и три часа назад, но заниматься после трудовой недели самобичеванием и самоуничижением не в моих правилах. Я и в другие дни себя этим не особо утруждаю, а тем более сегодня, когда расплывчатые планы субботне-воскресного времяпрепровождения вдруг приняли строгие конкретные формы. Впрочем, чему быть – того не избежать, как любит шутить мой друг Ганин.

– Привет!

– Привет! Ты где?

– На вокзале.

– На каком вокзале?

– На центральном.

– Что ты там делаешь?

– Сейчас буду ужинать.

– Так… Ребята, что ли, затащили?

– Да нет, один я. Тут такие дела, такие дела!..

– Какие дела? Ты домой собираешься?

– Нет.

– Как это «нет»?! Ты что, обалдел?!

– Меня Нисио в Немуро послал.

– Зачем это?

– Зачем-зачем… Командировка!

– И кроме тебя, конечно, поехать некому?

– Дзюнко, ну чего вот ты опять начинаешь, а?

– А как же Кадзуки?

– Он уже приехал?

– Да. Дать тебе его?

– Не-не! Не надо! Ты что?!

– И когда ты домой собираешься?

– В понедельник. С вокзала сразу на работу, а вечером – домой.

– Что это за командировка такая – на субботу с воскресеньем?

– Да как всегда. Арестовали какого-то «совка» без разрешения на высадку. Мне разбираться.

– Ну да, кому же еще… У них там, в Немуро, что, моровая язва? Повымерли все? Или они всем управлением в Абасири поехали на льды смотреть? Они сами с ним разобраться не могут?

– Не могут, значит. И потом, какие льды в Абасири в июле месяце? Кончай! Я тебе завтра оттуда позвоню. Пока!

– Пока…

Вот так всегда. Двадцать три года работаю в управлении, и каждая командировка сопровождается претензиями и фырчанием, к которым я все никак не могу привыкнуть. Так же, как Дзюнко – к моим внезапным отъездам.

Долговязый сутулый парень-официант принес запотевшую кружку ледяного пива, которое оказалось как нельзя кстати. Я не люблю путешествовать трезвым – это такое испытание для нервной системы… Летишь в какой-нибудь Амстердам или Москву, десять часов над тундрой и тайгой. На трезвую голову – тоска ужасная, с ума можно сойти, не поспишь толком, не отдохнешь и не почитаешь. А примешь стаканчик красного или баночку пивка – «светлеет ум, твердеют намерения», как учит мой начитанный друг Ганин, пропитанный классикой русской литературы и мирового кинематографа. Что же до транспорта, то «в эти странные дни» поезд от самолета отличается мало – те же кресла, скорость практически та же, и те же вытягивающие последние жилы маета и безысходность.

Пиво быстро сделало свое дело (я отобедал сегодня только двумя пустыми онигири, и было это восемь часов назад) – напряжение стало постепенно спадать, мысли – упорядочиваться и выстраиваться в иерархической последовательности, и перспективы предстоящего перемещения в пространстве стали преображаться из расплывчато-серых в строго-радужные.

Спагетти все еще предусмотрительно не несли, а пиво кончилось, и я, восхищаясь хитроумным менеджментом заведения, заказал себе вторую кружку.

Тут опять заверещал мобильник.

– Да!

– Такуя? Это Кадзуки!

Этого только не хватало! Мало того что приперся фактически без приглашения, так еще и звонит в такой ответственный момент – после первой кружки и перед первой тарелкой!

– Ну?

– Как оно?

– Ничего. А твое?

– Лучше всех. Ты что, домой сегодня не придешь?

– И завтра тоже.

– Да, Дзюнко сказала… Слушай, Такуя, я все насчет тачки. Ты не переговорил там с кем хотел?

– А ты без тачки прямо умираешь, да?

– Ну чего ты опять? Сами же с сестрой завели эту бодягу!

– Никакой бодяги нет. Когда поговорю с кем надо, тогда тебе сообщу. И нечего меня дергать!

– Я не дергаю. Извини. Ну пока!

– Пока!

И когда этот придурок начнет жить по-человечески? Сколько еще терпеть его выкрутасы? Тридцать пять лет – а ни работы, ни дома, ни семьи, кошмар какой-то…

– Пожалуйста, вот ваши спагетти. Кушайте, наслаждайтесь, – вымученным тоном промямлил похожий на склоняющуюся к дубу рябину парень-официант.

Он поставил передо мной, то бишь перед дубом, блюдо с желто-розовой горой, над которой поднимался ароматный парок, и засунул счет в пластиковый стаканчик справа от меня.

Только я взялся за вилку с ложкой, как опять завопил телефон.

– Извини, Такуя, это опять я.

– Чего тебе?

– Я забыл спросить: у этого твоего парня тачка дизельная или бензиновая?

– Я почем знаю?

– А ты не спросишь?

– Ага, сейчас я все брошу и буду ему звонить – дизелем интересоваться.

– А-а-а… Ну извини. Просто солярка дешевле бензина…

– Я в курсе! Чего ты пристал?

– Ну извини, извини…

Мой друг Ганин как-то пытался научить меня одной русской поговорке. Что-то там было про палец и руку, кто-то там их почему-то кусал (или откусывал?), и это все походило на ситуацию с братцем Дзюнко. Эти русские поговорки и пословицы фиг запомнишь. Минут пять они у тебя в голове сидят, а потом куда-то деваются. Как же там про палец-то?..

Если вы думаете, что я успел прожевать первую порцию спагетти, которую я после получасовых усилий отправил в рот при помощи вилки, ложки и пальцев, то вы ошибаетесь. Мобильник в очередной раз потребовал моего внимания и участия.

– Да!

– Извини, Такуя, это снова я.

– Ты мне поесть дашь или нет? У меня поезд через час!

– Извини, извини! Я на секундочку! Ты, когда будешь с этим своим парнем про тачку разговаривать, спроси: у него четыре ведущих или только передние?

– А что, если только передние, брать не будешь, что ли?

– Ну, ты же знаешь, как на Хоккайдо зимой ездить? Полноприводная-то получше будет.

– Отстань, а! Какая будет, такая и будет!

Как там мой друг Ганин говорит? Что-то про лошадь с зубами… Черт, не упомнишь этих его прибауток!

– Ну ладно, извини! Спроси, если сможешь. Хорошо?

– Пока, Кадзу!

Так! Поесть мне, видно, не удастся. Две минуты я колебался между полярными интересами – служебного долга и собственного комфорта. С Нисио я все обговорил, он звонить больше не должен. Дзюнко на меня рассердилась и тоже сама до понедельника не позвонит – через год у нас серебряная свадьба, и повадкам ее меня обучать не надо. По разговорам с ее «брательником» я сейчас месячную норму выполнил, а отцу в Токио позвоню завтра – он наверняка сейчас со своими приятелями-сэнсэями торчит в каком-нибудь кабаке. Так что железная логика ускорила процесс принятия решения: стремление к личному покою одолело тусклые воспоминания двадцатилетней давности о присяге на верность отчизне, и я не без удовольствия нажал на телефоне на кнопочку «off» под картиночкой, изображающей громкоговоритель, перечеркнутый крест-накрест двумя соломинками.

Спагетти оказались неплохими. Нежные медальончики гребешков и маслянистые ломтики подкопченного лосося придали им достойный вкус, и, уничтожая мокрой салфеткой остатки нежного крема в окрестностях рта, я вдруг подумал о том, что для того, чтобы отведать знатных морепродуктов, вовсе не обязательно переться за пятьсот километров в какую-то дыру. Хорошее место этот ресторан, я здесь в первый раз, надо взять на заметку. А то в спокойные дни, когда есть часок для обеда не в конторе, а на стороне, приходится долго слоняться в окрестностях вокзала, чтобы найти что-нибудь новенькое и не очень тошнотворное.

Без третьей кружки пива было не обойтись, так что у входа в пассажирскую зону мне пришлось притормозить, чтобы элегантно вписаться в узкий турникет, рассчитанный исключительно на топ-моделей, дистрофиков и студентов государственных университетов. Запихивать билет в щель также пришлось в поэтике замедленной киносъемки, и я подумал, что был прав, отказавшись от идеи заказать на посошок кувшинчик саке. По пути к платформе пришлось завернуть «позвонить мамочке» – моим почкам все в отделе завидуют. Так что, когда я поднялся наверх, на платформе не было никакой очереди. А это означало, что все жаждущие уехать на самый восток Хоккайдо уже сели в поданный минут пять назад поезд и что я прозевал место у окна, а может, и сидячее место вообще. Стоять же четыре с половиной часа до Кусиро было унизительно, и делать этого я не собирался.

«Некурящих» вагонов в этом поезде было три. В первых двух мест, разумеется, не осталось, а в последнем затылок не торчал только из одного кресла. Я подивился честности девицы из кассы и поспешил к «сияющей пустоте», опасаясь, как бы навстречу мне из противоположного тамбура не двинулся другой страждущий посетить самую восточную оконечность нашего огромного и, между нами, довольно бестолкового острова.

По дороге к свободному месту я автоматически начал думать о том, почему именно это место не занято. Обычно дело бывает в соседе, то есть в том пассажире, который пристроился у окна. «Либо пьяный, либо иностранец», – подумал я и в этот момент достиг желанного кресла. Ага, ну так и есть – инострашка-гайдзин! Причем не просто иностранец. Я даже присвистнул от неожиданности – у окна притулился мой друг Ганин.

За десять лет нашего знакомства я уже привык к таким вот неожиданным встречам. Саппоро – город немаленький, и приятели здесь так просто друг на друга на улице или в метро не натыкаются. С Ганиным же как-то с самого начала знакомства мы стали сталкиваться в самых неожиданных местах. Бывает, в воскресенье сидишь у него, пьешь пиво, кушаешь гуляш – коронное блюдо его Саши, – расстаешься за полночь, а на следующее утро неожиданно встречаешь его где-нибудь в центре на Одори или в Сусукино.

Поначалу меня это беспокоило, и, разумеется, не только меня. Из России в начале девяностых к нам много русских хлынуло, причем самых разных. Ганина, само собой, и по нашей линии, и по линии «безопасности» проверяли долго, но ничего такого за ним не нашли и разрешили мне не беспокоиться. Потом, когда через два года его взяли на полную ставку в полицейскую академию преподавать русский язык, проверили во второй раз. Даже в Москву в его родимую человечка посылали, но тоже все закончилось тихо и гладко.

Встречи такие вот внезапные продолжались, поэтому сейчас, когда я увидел Ганина в своем поезде, удивление схлынуло через секунду. Мы не виделись месяца два. В последний раз он приезжал в управление подписывать свидетельские протоколы по зимнему «делу писателей», как он сам окрестил убийство их нынешнего классика Воронкова, которое, кстати, он помог мне довольно оперативно раскрутить.

Теперь же мой друг Ганин сидел в кресле с включенным «Гейтвеем» на откидном столике перед собой, и по его виду было понятно, что проблемы окружающей его в данный момент среды беспокоят его мало. Я забросил баул на полку и плюхнулся к нему под бок.

– Привет!

Он вздрогнул от неожиданности – попробуй услышь русское приветствие в двенадцатом часу ночи в поезде Саппоро – Немуро, да еще практически без акцента, если принимать за чистую монету ганинские комплименты моему произношению.

– Э? Здорово! Ты чего это здесь?

– А ты?

– Как будто не знаешь!

Интересно, что такое я должен знать? Был бы он журналистом, я бы подумал, что он едет писать про эту дурацкую железную трубу, которая приплыла к нам с его исторической родины. Но он не журналист, а всего-навсего преподаватель. Если же он только прикидывается сэнсэем, то за что тогда наша «безопасность» получает зарплату? Про это думать не хотелось.

– Как будто не знаю.

– Интересно! Сами бумаги пишете и не знаете, что пишете.

– Какие бумаги?

– Тогаси у тебя в отделе работает?

– Такуми?

– А шут его знает! Поди разбери ваши закорючки. Может, и Такуми.

Это он прикидывается. Японские иероглифы, «кандзи» по-нашему, он знает неплохо. Просто имя Такуми пишется каким-то редким кандзи, который и я только читаю, писать не умею.

– Ну и что Тогаси?

– Вот в академию мне запрос прислал. Требует, пока каникулы летние, провести интенсивный курс русского языка для немуровских полицейских.

Ах, вон оно что! Такуми действительно что-то говорил по этому поводу, но мне в последние недели было совсем не до этого. Я готовил к отсылке в Ниигату бумаги по убийству торговца подержанными машинами, которого его русская жена прирезала и выбросила за борт парома неподалеку от нашего Отару. Да, и Нисио созванивался с Осимой из Немуро, что-то они про русский язык действительно говорили, это я как-то прозевал.

– А-а-а, понятно. Значит, поедем вместе. Ты как сам-то?

– Да ничего. Гришка что-то простыл – мороженого, наверное, объелся. А так все нормально.

– Саша как?

– Лучше всех.

– А Машка?

– Да ничего, учится… Ты сам-то как?

– Да вроде жив-здоров.

– Дзюнко как? Дети?

– Дзюнко нормально. Морио на каникулы к теще с тестем в Йокогаму отправляем, Норико в августе к нам на каникулы приедет. Все как всегда… А что это ты делаешь?

Мой друг Ганин – компьютерный фанатик. Саша постоянно жалуется, что он ползарплаты тратит на какие-то программки, драйвы и прочую дребедень, которой по самую крышу забит наш привокзальный компьютерный монстр «Ёдобаси Камера». Ганин говорит, что жизнь ему без этого не мила и что он будет покупать то, что ему хочется. Вот этот вот темно-серый ноутбук, который сейчас на столике перед ним, он выписал через Интернет из Токио в апреле – радовался, помню, до поросячьего визга.

– Браузю.

– Как это? В поезде?

– Вот видишь? Обычный Интернет.

– Подожди-подожди. Ну питание – это я понимаю, ты мне все уши прожужжал, что у твоего «Гейтвея» самая долгоиграющая батарея. Но как ты с телефонной линией-то без провода связался?

– Темнота ты некультурная! Ты знаешь, меня все-таки японцы поражают: сами же все это вот делаете и ни в чем ни черта не разбираетесь… Через сотовый, естественно!

Тут только я заметил, что у Ганинского ноутбука к крышке на клипе прикреплен телефончик с выдвинутой антенной.

– Ну и что пишут?

– Да вот, фигня какая-то приплыла к Хоккайдо.

По профессиональной привычке надо было прикидываться… чем там? Трубой или проводом? Надо у Ганина спросить, он мне это как-то объяснял.

– Какая фигня?

– А ты что, не слышал?

– Нет.

– Да???

В интонации Ганина проскользнула ирония. Обмануть его не так-то легко. Это он с виду такой простой и доступный, а попытаешься его наколоть – ничего не выйдет. Но попробовать все-таки надо. Хотя зачем – непонятно, новость-то не секретная.

– Ничего не слышал.

– Ага…

– Не веришь?

– Вот если бы ты на ферме работал, я бы тебе поверил.

– А так – нет?

– А так – нет.

Вот такой вот он, мой друг Ганин. За это я его уважаю.

Вообще, с ним легко. Он относится к тому разряду людей, с которыми после длительной разлуки не надо заново налаживать контакт. Сколько бы мы ни виделись, всякий раз при встрече он ведет себя так, как будто мы расстались только вчера. С такими людьми приятно. Кстати, среди моих знакомых японцев таких совсем немного, а из русских – один только Ганин.

– Ну ладно. Только я в Немуро не по этому поводу еду.

– А чего тогда? Русским у меня заниматься?

– Заниматься, но не у тебя. Там один твой соотечественник на берег без разрешения сошел.

– А-а-а… Бывает… У тебя поесть нет ничего? А то я поужинал рано…

– Нет. Сейчас тронемся, и будут еду развозить – купишь себе бэнто.

Я вытащил из кармана на спинке сиденья впереди меню и протянул его Ганину. Пускай поищет что-нибудь для себя, проглот несчастный. Когда он только сыт бывает…

Поезд тронулся – мягко, без звука, так, что начало движения почувствовалось не ушами, а утробой, которая вдруг слегка вдавилась в кресло, напомнив о простых истинах, которые вдалбливают тебе на уроках физики во втором классе средней школы и которые сразу же после этих уроков вылетают из головы. Через несколько секунд освещенная платформа осталась позади, и за окном воцарилась фиолетовая темнота. При взгляде направо теперь я видел только свою желтеющую физиономию и освещенный мерцающим дисплеем голубоватый профиль Ганина. Прозрачное еще минуту назад стекло превратилось в непроницаемое зеркало, и обратная метаморфоза произойдет только с рассветом.

Ганин закончил изучение меню и толкнул меня в бок.

– Попроси у нее для меня вот этот вот бэнто с икрой.

Он ткнул пальцем в фотографию коробочки с рисом, покрытым внушительным слоем красной икры и присыпанным желтой омлетной стружкой вперемешку с тонко наструганным розовым маринованным имбирем.

– Еще пивка пару банок и пакетик миндаля. Только несоленого, а то обопьюсь.

Пребывая в мыслях о так и не освоенной до конца теории относительности, я как-то не обратил внимания на то, что в проходе появилась миловидная девушка в железнодорожной форме стального оттенка. Девушка катила перед собой огромную тележку, набитую снедью. Поужинал я плотно, так что тележка меня не интересовала, но хитрый Ганин сделал заказ, и я должен был его донести до девушки.

– Один «Икура-дон», пакет несоленого миндаля и две… – впрочем, мне тоже 350 граммов холодного пивка не помешают, – нет, три банки «Кирина».

– Вам «Лагер» или «Ити-бан Сибори»? – ласково, но без традиционной для ее профессии приторности поинтересовалась девушка.

В самом деле, «Лагер» или «Ити-бан Сибори»? Я ничего в этом не понимаю и никакой принципиальной разницы между этими двумя «кириновскими» сортами не вижу. Вкус практически одинаковый, те же пять процентов алкоголя, только рисунок на банках разный.

Моему другу оказалось проще:

– Банку «Лагера» и банку «Ити-бана».

Хитрый Ганин! А мне что выбрать? Сколько раз попадал я в такую ситуацию! Проклятая проблема выбора! Был бы один только «Лагер» или один только «Ити-бан»…

– Давайте мне тоже одну банку «Лагера» и одну – «Ити-бана».

– Тогда всего четыре банки? – улыбнулась девушка.

Милая девушка, улыбка у нее не приклеенная, как у той мымры в вокзальной кассе, а натуральная. Это и понятно – от Саппоро только-только отъехали, она еще свеженькая. Посмотрим, что у нее на лице будет к утру, когда она будет потчевать нас перед Кусиро.

– Четыре, да.

– Спасибо за заказ! Две пятьсот пятьдесят с вас.

Кормить и поить Ганина я вот так вот сразу не собирался и повернулся было к нему, чтобы взять с него за рис, орехи и две банки, но тут же наткнулся на три синие тысячные купюры, которые Ганин через меня передавал милой девушке. Она отсчитала сдачу, вручила нам коробку с рисом, присыпанным икрой отнюдь не так обильно, как на фото в меню, запотевшие пивные банки и пакетик с орехами для ненасытного Ганина. Затем она снова мило улыбнулась, обнажив остренькие, выдающиеся вперед клычки.

Красивые зубки. Я люблю, когда клыки у женщин выдаются вперед не только сверху, но и снизу. Гармония должна быть во всем, даже в зубах: два остреньких зубчика сверху и обязательно два таких же снизу. И еще важно, чтобы эти клыки не только выдавались вперед, но еще и были миллиметров на пять длиннее других зубов. Тогда гармония полная и можно говорить об идеале. У разносчицы были именно такие зубки – мне на радость и в отдохновение.

И ушки у нее правильные: широкие, полукруглые сверху и сужающиеся в изюмины мочек книзу, не прижатые к голове, как у ганинской Саши, а кокетливо отведенные в стороны, открывающие истомленному мужскому взору все прелести изящной ушной раковинки.

Она прошла вперед, и я проводил ее взглядом. И ножки у нее в порядке – изогнутые от середины бедер, а не от колена, как обычно у корявых хоккайдских красоток, похожих на питекантропов, ковыляющих на вечно полусогнутых. Этот изгиб я обожаю, в нем есть что-то от тугого самурайского лука и от гибкого – с виду податливого, но на деле весьма упругого – ствола молодой сливы.

– Вампирша кривоногая, – пробурчал ей вслед Ганин.

Вот он всегда так – вечно все опошлит, ничего святого для него нет.

– Чего ворчишь?

– Чего-чего… Орехи-то соленые дала!

– Ладно, грызи какие есть. Я за ней не побегу, я уже не в том возрасте.

– Да?

Иронии Ганину не занимать.

Содержимого двух банок «Кирина» – одного «Лагера» и одного «Ити-бан Сибори» – хватило на десять минут. Ганин тоже быстро расправился с бэнто, который он держал на весу над своим драгоценным «Гэйтвеем», боясь обсыпать его рисом или икрой. Разговор особо не шел, оба мы понимали, что в Немуро наговоримся, так как и без слов было понятно, что по крайней мере воскресенье, а то и полсубботы мы проведем вместе.

Теперь надо было попытаться уснуть. Я пощупал телефон, покоившийся в кармане джинсов, помедитировал с минуту и решил не включать его на ночь – может, удастся хоть пару часов покемарить. Я откинул спинку кресла.

– Спать будешь? – поинтересовался Ганин.

– А ты нет?

– Я в поезде спать не могу. Браузить буду.

– Батарея полетит.

– А у меня две запасные есть.

– Предусмотрительный! А как же ты завтра преподавать-то будешь с недосыпу?

– У меня курсы с понедельника.

– А чего так рано поехал?

– Хочу рыбку половить. Мне твои коллеги из немуровского отделения обещали спиннинг дать.

– А, ну-ну…

Я закрыл глаза и сквозь ткань почувствовал, как пытается достучаться до моего сердца проклятый мобильник (символического пепельного оттенка, кстати!). Зуммер я отключил, но и без звука было понятно, что кто-то настойчиво вновь и вновь набирает мой номер – я к этой гадине привык и все ее повадки изучил досконально. Вот и сейчас едва ощутимая пульсация, которую я прекрасно чувствую своей деликатной кожей, сигнализировала о том, что я кому-то понадобился. Дзюнко звонить не должна – время не то, да и настроение я ей испортил. Шурин перебьется, отец спит давно где-нибудь в баре на плече у какого-нибудь специалиста по Бунину. Если это по работе, то она, как говорит Ганин, не волк и может подождать до утра. Так что включать сотовый я до Немуро не буду – пускай старый лис Нисио думает и говорит обо мне все что угодно. Лучшего зама и через пару-тройку лет преемника он себе все равно не найдет, а хорошим замам надо ночью давать спать, хотя бы два часа.

Последним, что я смог разобрать сквозь накатившую от сегодняшнего обилия пива дрему, было радостное пришептывание Ганина по поводу того, что его любимый «Спартак» размазал какой-то «Реал». Я успел только удивиться, откуда у русской команды такое странное романское название – «Реал». На поиски объяснений этого лингвистическо-спортивного феномена сил у меня уже не было, и я отключился.

Глава 2

Очнулся я от легкого щелчка справа – это Ганин захлопнул свой «Гэйтвей». За окном, как принято выражаться, брезжил рассвет, и по начавшейся среди обитателей нашего вагона легкой суете я сообразил, что мы подъезжаем к Кусиро. Из-за контражура, в котором предстал передо мной Ганин, лицо его казалось еще более серым, чем положено после бессонной ночи. Голос его, однако, натренированный за годы сэнсэйской службы, звучал бодро.

– Ну что? Соснул чуток?

Любит вот он свои затейливые вопросики!

– А?

– Поспал хоть немного, говорю?

– Ага…

Я посмотрел на часы. Было десять минут пятого.

– Подъезжаем, что ли?

– Да… Кофе будешь? Я на твою долю купил.

– Где купил? – удивился я.

Чтобы пойти в тамбур к автоматам, Ганину нужно было перелезть через мои колени, что сделать в условиях наших, мягко выражаясь, сверхкомпактных вагонов невозможно.

– Да Дракула твоя ушастая опять приходила.

– Почему моя?

И как это я ее проглядел – вернее, проспал? Больше теперь ее не увижу.

– А чья же еще? Я же видел, как ты на нее пялился.

– Наблюдательный ты мой… Чего там еще набраузил?

– Да скачал программку одну «гифовские» файлы анимировать. Отличная программка! И главное – халявная.

«Халявная» – значит, бесплатная, это я давно усвоил, но остальной текст был моему проницательному уму недоступен.

– Что делать?

– Тебе правда интересно или ты из вежливости спрашиваешь?

– М-м-м… Ладно, я изменю формулировку: как ты обычно спрашиваешь, для евреев это хорошо?

– Нет, для тебя эта вещь совершенно бесполезна.

– Тогда не объясняй. Давай лучше собираться.

За окнами пошел традиционный для этих забытых всеми синтоистскими, буддистскими и прочими нашими и чужими богами краев пейзаж. С левой стороны до самого горизонта простирались мраморные зеленые луга, залитые сильно разбавленным молоком тумана, за которым с большим трудом можно было различить разбросанные повсюду клубочки безропотных белых овечек, поджидающих своих охотников. С правой мерцал золотисто-розовый океан с редкими шалашиками рыбацких судов.

Кусиро – последний оплот цивилизации по дороге к Немуро. Путешественник, которому втемяшилась в голову идея о том, что, если он не посетит Немуро, его жизнь будет прожита зря, здесь еще может передумать. Здесь есть и аэропорт, и морской вокзал, с которого отправляются паромы в Токио, так что можно плюнуть на этот Немуро и на самолете вернуться в Саппоро или же загрузиться на белый пароход и отправиться покорять столицу. Тот, кто этой возможностью воспользоваться не решается, отрезает себе последние пути к отступлению, ибо в Немуро аэропорта нет (ближайший аэропортик Накасибецу в часе езды на машине), а из порта, благо он рыбный, уплыть можно только на Курилы, если, конечно, есть такое желание у вас или у курильских «братишек» – за ящик пива, а иногда и просто за русское «спасибо». Поэтому в Кусиро я всегда испытываю двойственные чувства камикадзе. С одной стороны, чувствуешь себя героем, бесстрашно переступающим границу между пространством открытых возможностей и клаустрофобным миром, этих возможностей лишенным. С другой – именно здесь становится бесконечно жалко себя. Нет, вся прожитая жизнь перед глазами не пробегает. Это у Ганина в России сорокапятилетние мужики считаются безнадежными стариками, а у нас в Японии мы с ним еще очень даже ничего.

Во рту после пива и казенного ужина было мерзко, но лезть за несессером в баул и идти в туалет чистить зубы не хотелось, так что ганинский кофе был как нельзя кстати. Я открыл теплую банку, сделал несколько глотков, но привычного прилива сил не ощутил. Той дозы кофеина, которая содержится в этом консервированном напитке, мне явно недостаточно. Но привередничать в поезде, сбавившем ход перед Кусиро, было глупо. Надо только не забыть отдать Ганину двести йен или, поскольку заранее известно, что он от них откажется, купить ему на станции «ответную» баночку. Только бы не забыть, а то вот забыл же я проснуться пораньше…

Проходя по вагону и затем через тамбур на платформу, я пытался отыскать давешнюю разносчицу, но ее, разумеется, нигде не было. Ступив затекшими от многочасового сидения ногами на холодный бетон платформы, я вдруг удивился тому, что успел в вагоне испытать чувство зависти к Ганину, который видел девушку последним и даже смог с ней пообщаться. Не скажу, что Ганину в этой жизни везет больше, чем мне, но как-то так получается, что ему везет тогда, когда этого везения мне больше всего хочется для себя. Мне же везет тогда, когда и без внезапно подвалившего счастья можно спокойно прожить, так что зачастую это и везением-то назвать нельзя.

Вокзал в Кусиро – небольшой, зал ожидания – неуютный. Ощущение дискомфорта усилилось еще и оттого, что в пятом часу утра все ларьки и рестораны закрыты, и Ганину, решительно отвергнувшему две мои стойеновые монеты, пришлось довольствоваться дурным кофе из автомата. Мы с ним высказали дежурную критику в адрес железнодорожной компании, берущей в вагоне за банку кофе целых двести йен, хотя в любом городском автомате, как, например, здесь, на вокзале, она стоит только сто двадцать. Ганин кофе выпил залпом – его, как он и предсказывал, после соленого миндаля начала мучить жажда, – и я купил ему еще банку холодной пепси-колы, памятуя о том, что он часто называет себя представителем «нового поколения».

Поезд на Немуро подали через пятнадцать минут, и заполнился он только наполовину. Я сказал Ганину, что хочу досмотреть свои июльские сновидения, и занял свободную пару мест. Ганин сел за мной, тоже развалившись в одиночку на двух креслах. Я откинул разделяющий сиденья подлокотник и расположился полулежа, опершись правым плечом в оконную раму и левой ногой в основание сиденья напротив.

Растянувшись по диагонали, ехать было удобнее, и я опять отдался во власть Морфея, успев, впрочем, почувствовать бьющийся пульс мобильника. Уже сквозь дрему я осознал, что что-то где-то случилось, и, прежде чем отключиться, автоматически проанализировал ситуацию. Если звонят из дома, то там что-то случиться могло только с шурином, известным своим неравнодушием ко всем пахучим жидкостям, способным гореть. Даже если этот поганец перепил, я ему, находясь за полтысячи километров от дома, помочь ничем не могу. Если же это по работе, то здесь тоже без вариантов. Если это Нисио, требующий от меня срочно вернуться в Саппоро, то он умоется, так как за стоп-кран я дергать не буду, а остановок до Немуро не предвидится – я ведь еду на так называемом экспрессе. Если же это звонят из Немуро, то бежать в кабину машиниста и требовать от него гнать без остановок я тоже не собираюсь, тем более что, судя по мультипликационному мельтешению двухэтажных домиков за окном, машинист это делает и без моих приказов.

Приснилась мне – вернее, привиделась, так как сном это жалкое дремотное подобие полноценного ночного отдыха назвать нельзя – все та же девушка-разносчица с ее выдающимися в прямом и переносном смыслах клычками, кокетливо оттопыренными ушками и изящно изогнутыми ножками. Она плавно и призывно несла свои полупрозрачные формы по проходу между кресел по направлению ко мне. И на самом подходе ее эфемерные дымчатые очертания стали вдруг наполняться окрашенной в синий цвет плотью. Эта плоть склонилась надо мной и тревожным баском поинтересовалась:

– Извините, это вы майор Минамото?

Полицейский паренек приходит на вокзал, вскакивает на подножку тормозящего поезда, распихивает пытающихся выйти настырных пассажиров и безошибочно вычисляет высокого чина из Саппоро – значит, последний вариант, значит, в Немуро что-то стряслось. Но торопиться с вопросами – не в моих правилах.

– Да, Минамото – это я. Доброе утро!

– Сержант Сато. Извините, господин майор, доброе утро. У нас ЧП!

Я продрал глаза, выглянул на замершую за окном платформу, оглянулся назад на безмятежно посапывающего Ганина, подумал о том, что его не стоит оставлять вот таким вот беззащитным в вагоне, и потом только удостоил вниманием этого молоденького Сато, который не знает свое саппоровское начальство в лицо.

– Я сейчас, подождите на платформе.

Этот наивный Сато, наверное, думал, что я тут же накинусь на него с расспросами, и его будет распирать от осознания собственной значимости как юного гонца, доставившего седовласому фельдмаршалу важнейшую государственную новость. Наивных надо лечить.

– Помогите-ка мне с баулом, вон с тем, на полке. А я пока вашего сэнсэя разбужу.

Краем глаза приятно наблюдать за тем, как в два счета можно сбить спесь с честолюбивого молодца, начинающего карьеру. По потухшему энтузиазму в глазах Сато было понятно, что все его наполеоновские планы прямо в вагоне проникнуть в сердце саппоровской «шишке» рухнули. Он пропустил меня в проход и со вздохом потянулся за баулом.

Я же подошел к Ганину и тряхнул его за левое плечо.

– Эй, каменщик, вставай! На урок пора!

Ганин вздрогнул, распахнул свои огромные серые глаза – объект воздыханий курсанточек из полицейской академии, – хрустнул кистями и резко подался вперед.

– Что, Немуро уже?

– Нет, Сан-Франциско!

– Если бы… – вздохнул Ганин и стал запихивать кожаный футляр с ноутбуком в свою дорожную сумку.

Мы вышли на платформу, по которой негромко скребли притомившимися от ночных полусидячих бдений ногами невеселые гости славного города Немуро. Сато по-прежнему распирало от значимости той информации, с которой он был послан меня встречать, но его гонор был сбит моей контратакой, и он покорно ожидал первого вопроса. Я же право первого вопроса предоставил Ганину.

– Ты где остановишься?

– Я не знаю пока. Вы куда меня определите? – спросил я Сато.

– Мы вам забронировали номер в отеле «Минато», но нам сначала нужно в управление. У нас ЧП, у нас…

– Ты ведь тоже, наверное, в «Минато» будешь жить? – перебил я вновь оживившегося Сато, обращаясь к Ганину.

В Немуро только три гостиницы, причем две из них – рёканы, то есть, как пишут в глянцевых туристических буклетах, «гостиницы в японском стиле», где приходится спать в общей комнате на полу вповалку с десятком дальнобойщиков или, что не легче, морячками, пережидающими очередной тайфун. «Минато» здесь единственное более или менее приличное место с отдельными номерами «в европейском стиле», если верить тем же буклетам.

– Вы сэнсэя куда определили? – поинтересовался я у растерянного Сато.

– Какого сэнсэя? Я ничего не знаю. Меня капитан Осима за вами послал, чтобы вас встретить и сопроводить в управление. А про сэнсэя я не в курсе.

– Ладно, – сказал я Ганину, – поедешь со мной, в управлении разберемся.

Мы прошли через здание вокзала. У самого выхода, под синим кругом, перечеркнутым красным крестом, нас ждала черно-белая «Тойота» с зажженной «мигалкой» на крыше. За рулем с каменным лицом, обращенным из глубины салона к стеклянным автоматическим дверям вокзала, застыл водитель. По такой чересчур торжественной обстановке стало понятно, что тянуть с докладом Сато больше нельзя, и, усаживаясь на заднее сиденье, я бросил в его направлении:

– Так что у вас тут стряслось?

Мой вопрос застал парня врасплох, поскольку он в этот момент открывал багажник, чтобы запихнуть туда мой баул, который он любезно дотащил от вагона до машины. Одновременно он головой указывал Ганину на место рядом со мной. Ганин его указанию последовал и плюхнулся справа от меня, а вот баул мой до багажника так и не добрался – Сато дернулся в мою сторону и наклонился к еще не закрытой мною левой задней дверце.

– Сегодня ночью убили капитана Грабова.

Кто такой Грабов, я не знал, понятно было только, что он русский, и, судя по дрожащему голосу Сато, не простой русский. Но убийство – это уже не сход на берег без разрешения, это, как шутит мой друг Ганин, «воздушная тревога».

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.