Валентина Зайцева
Жизнь и смерть Дмитрия Солунского

Все права защищены.

Никакая часть данной книги не может быть воспроизведена, распространена или передана в любой форме и любыми средствами, включая фотокопирование, запись, сканирование или иные электронные либо механические методы, без предварительного письменного разрешения правообладателя, за исключением случаев, предусмотренных законодательством Российской Федерации.

Данная книга является произведением художественной литературы. Имена, персонажи, места и события являются плодом воображения автора или используются в вымышленном контексте. Любое сходство с реальными лицами, живыми или умершими, организациями, событиями или местами является случайным и не подразумевается.

Роман не предназначен для лиц моложе восемнадцати лет.

Моим читателям:

Эта книга охватывает некоторые очень тяжёлые и противоречивые темы, которые могут содержать множество триггеров. В ней нет счастливого конца, но есть финал, который приносит ясность.

Читатели, будьте осторожны… эта история не для всех.

Она мрачная, она грубая и она жестокая.

Но это история, которая заслуживает того, чтобы её рассказали.

Пролог

Я – никто. Я – ничто. И это никогда не изменится. Что изменится – так это жизнь.

Я определяю, как. И я определяю, когда. Я не определяю – почему.

Может быть, это ты. Или он. Или она.

Всегда будет решающий фактор.

Что-то или кто-то, что побуждает нас делать то, что мы делаем.

И иногда мы заходим слишком далеко. А иногда мы заходим за точку невозврата.

Где немыслимое становится мыслью.

Где невообразимое становится реальностью.

Вот чем стала моя реальность. Серия событий, которые привели к этому моменту.

Момент, когда невообразимое станет не только мыслью, но и воспоминанием.

Воспоминание, которое навсегда останется в вашей памяти.

Так же, как серийный номер, выгравированный на этом оружии.

Говорят, что оружие не убивает людей. Люди убивают людей.

Чудовища, замаскированные под людей.

И они там – скрытые на виду, таящиеся в тенях. Так откуда же берутся эти чудовища?

Это в их ДНК? Являются ли они продуктом своего окружения?

Иногда чудовищ создают чудовища, но я не такой.

Вы смотрите на меня и видите чудовище, но я – выживший.

Глава 1

1996 год

– Солунский, к тебе пришёл посетитель.

Медленно закрыв книгу, которую держал в руках, я взглянул на надзирателя, застывшего у моей двери. Разорванная обложка порезала большой палец, прорезав кожу и оставив алый след. Я сунул палец в рот, высосав выступившую кровь, размягчив кожу слюной. Надзиратель распахнул дверь, прочищая горло. Его массивная фигура заполнила дверной проём – он ждал. Я поднялся во весь рост и посмотрел ему прямо в глаза.

Когда я протянул руки, он защёлкнул металлические наручники на запястьях, затянув их до характерного щелчка. Присев на корточки, проделал то же самое с лодыжками и закрепил их цепью, обёрнутой вокруг талии. Отступив назад, он придержал дверь, позволяя мне выйти первым, и запер за мной камеру.

Большинство надзирателей грубы и обычно волокут меня за собой, но этот позволял идти самому, пока я следовал за ним мимо рядов других запертых камер.

Пётр – хороший парень.

У нас взаимное уважение.

Я знаю: работая в этой тюрьме, он имеет дело с горой дерьма, а порой и с настоящим дерьмом. Каждый сидит в отдельной камере, но каким-то образом эти животные умудряются создавать массу проблем. Самое меньшее, что я могу сделать, – попытаться немного облегчить работу Петра.

Хотя о других надзирателях того же сказать не могу. Если они издеваются надо мной, получают сдачи.

Он провёл меня через множество запертых дверей, всё ближе и ближе к тому месту, где ждал мой посетитель. Визит был не случайным – запланированным, и я начал сомневаться, была ли это удачная идея.

Войдя в комнату, я увидел её раньше, чем она меня. Хрупкая фигурка сидела за одним из массивных металлических столов, сняв очки и потирая переносицу. Она казалась неуместной в платье с цветочным узором, с золотистыми волосами.

Полная противоположность этой унылой адской дыре.

Она снова надела очки и заправила волосы за уши.

Мы подошли к столу, и я привлёк её внимание. Заметил, что она явно нервничает и чувствует себя неуютно. Читать людей – то, в чём я стал довольно хорош.

Проведя много лет в тюрьме строгого режима, где содержатся преступники, совершившие самые отвратительные злодеяния, известные человечеству, понимаешь, что нужно делать, чтобы выжить.

Добро пожаловать в тюрьму смертников.

Поглаживая руками бёдра, она поднялась и протянула мне изящную ладонь.

– Дмитрий Владимирович, – голос мягкий и лёгкий. – Огромное спасибо за встречу.

Взяв её крошечную ручку обеими руками, я слегка пожал её, пока мои ладони поглощали её руку.

– Пожалуйста, зовите меня Дмитрием, – сказал я.

Большие зелёные глаза смотрели на меня из-под чёлки через очки в чёрной оправе. Она слегка улыбнулась, обнажив полоску ровных белых зубов.

Я сел напротив, пока Пётр приковывал меня наручниками к столу. Ждал, пока она возилась с диктофоном. Наконец настроила его и поставила на стол между нами. Схватив ручку, прижала кончик стержня к белому блокноту и подняла глаза, обнаружив, что я наблюдаю за ней.

Она села прямо, отвела плечи назад и пристально посмотрела на меня.

– Прежде чем мы начнём, хочу убедиться, что вы на сто процентов согласны с тем, что я возьму у вас интервью и запишу его. – Голос нежный, но твёрдый.

Бросив на неё бесстрастный взгляд, я ответил:

– Я бы не сидел здесь, если бы не был на сто процентов уверен в этом.

Прошло мгновение, прежде чем она сделала глубокий вдох.

– Тогда вы готовы начать?

Часы на стене тикали, звук громко разносился по тихой комнате.

Я кивнул один раз:

– Если вы готовы, то я тоже.

Она слегка улыбнулась и быстро кивнула, нажимая кнопку записи на маленьком устройстве.

– Елизавета Андреева берёт интервью у Дмитрия Владимировича Солунского, – она сделала паузу, ожидая моего одобрения. – Дмитрий, почему бы нам не начать с самого начала?

Она хотела историю.

Мою историю.

И получит её полностью.

А ещё лучше – мы начнём с самого начала. Она понятия не имеет, какое путешествие её ждёт.

Поездка с демонами, способная составить конкуренцию самому Дьяволу.

С поворотами и изгибами, от которых станет тошно.

Путешествие, не похожее ни на одно другое.

Она наклонила голову набок, тихо ожидая, когда я начну.

Ей лучше убедиться, что ремень безопасности застёгнут как следует, потому что пути назад уже нет.

Глубоко вздохнув, я откинулся на спинку стула.

– Не буду начинать с самого начала, потому что всё началось, когда я впервые родился, когда два человека, давшие мне жизнь, ненавидели меня больше, чем это было по-человечески возможно. Итак, вернёмся к тому времени, когда мне исполнилось семь лет, к тому дню, когда родился мой младший брат Александр. Вот тогда всё действительно началось…

Глава 2

Дмитрий, 1974 год

Спрыгнув со ступенек автобуса, я застегнул тонкое пальто, прежде чем выйти на холод. Двери быстро закрылись, и автобус уехал, оставив меня в пыли. Я смотрел, как он едет по дороге, пока не исчез из виду.

Улыбаясь про себя, я полез в портфель и достал дневник с ярко-красной цифрой «5». Первая пятёрка, которую я когда-либо получал на контрольной, и я не мог дождаться, чтобы вернуться домой и показать маме.

Камни хрустели под старыми, изношенными ботинками, когда я шёл по гравийной дороге к нашему дому, а зимний воздух резко обдувал лицо, обжигая красные потрескавшиеся щёки.

Подойдя к дому, я не увидел ржавого папиного УАЗика, но в каждом окне светился свет – значит, кто-то дома. Деревянные ступеньки скрипели под моим весом, когда я взбежал по ним и открыл входную дверь.

Вбежал в гостиную, где воздух был пропитан сигаретным дымом и резким запахом водки.

– Закрой чёртову дверь! – кричал гнусавый голос с другой стороны комнаты. – На улице чертовски холодно!

Закрыв дверь, я снял ботинки и почувствовал грубый ковёр на ногах через дырки в носках. Бросил портфель на пол и скинул серое пальто, оставив его там же. Обернувшись, увидел маму, сидящую в кресле и курящую сигарету, её кофта задралась, обнажив беременный живот.

– Тебе обязательно оставлять всё своё барахло повсюду? – усмехнулась она, глядя на меня.

Я молча покачал головой:

– Если бы у нас было куда его положить или повесить, я бы это сделал.

Мне следовало держать рот закрытым.

Она потянулась к полу, схватила стеклянную пепельницу и швырнула её через всю комнату в меня. Пепельница задела плечо, прежде чем оставить вмятину в стене. Я вскрикнул, быстро схватился рукой за плечо и поморщился.

– Ты тупой маленький щенок, – хихикнула она, качая головой. Тонкие губы приподнялись, обнажив гнилые зубы. – Расскажу твоему папаше о тебе и твоём поганом рте.

Я взглянул на часы на стене, но они были сломаны. Мне не нужны были часы, чтобы знать: он скоро придёт с работы.

Шаркая по ковру, пошёл на кухню, где пол был застелен линолеумом, отчего под ногами стало холодно. Подойдя к раковине, открыл кран и смотрел, как из него брызжет коричневая вода. Подождал, пока она станет чистой.

Не стал брать кружку, а наклонился вперёд и начал пить из чистой, ровной струи. Металлический привкус наполнил рот, когда я делал большие глотки холодной жидкости.

– Достань мне водку из морозилки! – крикнула мама из гостиной.

Выключив воду, я вытер рот рукавом рубашки и принёс ей бутылку.

Путь от кухни до гостиной казался длиною в несколько километров. Чувство вины нарастало и гноилось в глубине живота, когда я схватился за горлышко бутылки, точно зная, для чего она будет использована. Я мог бы попытаться остановить это, не приносить бутылку, но она получит свою выпивку в любом случае.

– Не смотри на меня своими осуждающими глазками, – усмехнулась она, когда я протянул водку. Она сердито посмотрела на меня, откручивая крышку. – Врач сказал, что резкий отказ от вредной привычки может навредить ребёнку.

Я слышал, как бабушка ругала её за то, что она делает, говорила, что это небезопасно для ребёнка. Никогда не видел, чтобы она ходила к врачу.

Она сделала большой глоток дешёвого спиртного и снова закурила сигарету.

– Если доктор сказал это о курении, то же самое должно быть и с выпивкой. – Она закашлялась, когда дым вышел изо рта. – Но это неважно, – она замолкла, сделала ещё глоток и улыбнулась, потирая живот. – У твоего папаши суперсперма, так что нам не о чем беспокоиться, с этим малышом всё будет в порядке. – Она посмотрела на меня, склонив голову набок, и жирные каштановые волосы упали ей на плечи. – Хотя, может быть, с тобой всё не так. – Она прищурилась и потушила сигарету о журнальный столик. – Я трахалась с каким-то ублюдком примерно в то же время, что и с твоим отцом. У того ублюдка было не всё в порядке с головой, так что, может быть, ты вылез из его яиц. Это объяснило бы всё – почему ты такой получился.

У меня может быть другой отец?

Интересно, будет ли этот отец делать вместе со мной что-нибудь, что мне нравится делать? Может быть, у него будет для меня и новая мама.

Повернувшись к ней спиной, я возвращаюсь к входной двери и беру свой портфель, прежде чем пройти через комнату.

– Что это? – спрашивает она, её рука вытягивается, и она обхватывает моё запястье своими грязными пальцами.

– Ничего, – бормочу я, пытаясь вырвать свою руку из её хватки.

Покачивая рукой взад-вперёд, её рука наконец падает с моего запястья, как раз в тот момент, когда дневник выпадает из портфеля на пол. Она хватает его как раз перед тем, как он касается пола.

Я тут же опускаю взгляд на свои ноги, сосредотачиваясь на двух разных дырках в каждом носке, и обматываю руки потёртыми лямками портфеля. Моё лицо горит, когда она просматривает дневник, её почерневшие зубы выглядывают из-под губ.

– Пятёрка, а? – с любопытством спрашивает она. – Ты принёс это домой, чтобы показать мне?

Я медленно поднимаю голову и встречаюсь с её мёртвыми глазами.

– Мхм, – бормочу я.

Она начинает громко смеяться и сует мне обратно мой дневник. Я хватаю его, прежде чем он упадёт на пол, и смотрю на неё в шоке, широко раскрытыми глазами.

– У-у-у! – насмешливо кричит она сквозь смех. – Никого, чёрт возьми, это не волнует, Димка!

Опустив голову, я вздыхаю, признавая поражение. Мои глаза наполняются слёзами, и я бреду прочь, не удостоив её ещё одним взглядом.

– Сделай себе одолжение и выброси это дерьмо в мусорку, куда я должна была выбросить тебя ещё до твоего рождения! – сердито кричит она из гостиной.

Войдя в свою комнату, я медленно закрываю за собой дверь и сминаю листок дневника в руке. Одна слеза падает, и ярко-красные чернила растекаются, размазывая пятёрку по бумаге. Она смотрит на меня, насмехаясь, издеваясь надо мной.

Никому до меня нет дела.

Я сжимаю дневник так сильно, как только могу, и бросаю в переполненную мусорную корзину в своей комнате, наблюдая, как он падает на грязный красный ковёр. Мой портфель выскальзывает из рук, и я падаю на матрас на полу, сворачиваюсь в клубок и позволяю слёзам свободно течь, смачивая рваную подушку под моей головой.

Никому, никогда, не будет до меня дела.

***

Дмитрий, две недели спустя.

– Боже! – пронзительный голос моей мамы отражается от стен по всему дому.

Она издаёт низкий стон, прежде чем снова закричать:

– Вова!

Глядя на свой испачканный и не совсем белый потолок, я пересчитываю плитки с рельефной текстурой наверху. Восемнадцать.

Единственное, на что я всегда могу рассчитывать, это мои потолочные плитки. Их всего восемнадцать, они никогда не исчезают и никогда не меняются.

В доме становится тихо, но я так и не услышал отца, когда его звала мама.

– Боже! – снова кричит моя мама в тишине.

Садясь, я протираю глаза и смотрю на настенные часы. Три часа утра.

Мне нужно немного поспать, так как через несколько часов нужно собираться в школу. Моя мама печально известна тем, что напивается и ведёт себя именно так. Иногда я думаю, что это просто для того, чтобы привлечь внимание отца. Иногда ей каким-то образом удаётся пораниться или споткнуться и упасть.

В этом нет ничего нового.

Ещё один громкий стонущий звук проникает в мою комнату, и я встаю с матраса на полу. Шагая по коридору в дырявых носках и рваных пижамных штанах, я ощущаю холодок, пробегающий по моему телу. Моя кожа покрывается мурашками. Я тру ладони о голые руки, пытаясь согреться. Из дверного проёма ванной светит тусклый свет, освещая коридор.

Коридор небольшой, поэтому до ванной идти недалеко. Протянув руку, я толкаю дверь, полностью её открывая. Стоя у раковины, мама держит края столешницы обеими руками, капли пота стекают по её лицу, когда она наклоняется вперёд.

– Мам, ты в порядке? – спрашиваю я, заглядывая в ванну, пока её маленькое тело напрягается.

Она стонет, когда поток жидкости стекает по её ногам, собираясь на полу вокруг её ступней.

Она резко поворачивает голову ко мне и смотрит своими дикими и налитыми кровью карими глазами.

– Иди. Приведи. Своего. Отца, – командует она сквозь стиснутые зубы.

Я опускаю глаза на пол, когда её ноги погружаются в красную жидкость, окружающую их. Я оглядываю маленькую ванную, избегая её взгляда.

Мне нужно полотенце. Если я уберу беспорядок за неё, она больше не будет на меня злиться.

– Дима! – кричит она. – Сейчас!

Не отрывая взгляда от пола, я быстро киваю и ухожу из ванной, пока она продолжает стонать. Я нахожу отца в гостиной. Он спит в кресле. Протянув руку, я хватаю почти пустую бутылку пива с его колен и ставлю её на пол. Его плечо намного больше моей руки, когда я хватаюсь за него и трясу его за руку.

Он не двигается.

На этот раз я трясу его обеими руками сильнее.

– Папа, просыпайся, – настаиваю я, навалившись на него всем своим весом.

Он отстраняется от меня, вырывает руку из моей хватки и поворачивается ко мне.

– Какого хрена, – стонет он, когда его локоть касается центра моей груди.

Затхлый воздух вырывается из моих лёгких, когда я падаю назад, приземляясь на землю с глухим стуком.

Пытаясь отдышаться, я в панике хватаюсь за горло, вдыхая весь кислород, который могу получить. Отец наклонился над подлокотником кресла, наблюдая за мной суровыми глазами.

– Какого хрена ты меня разбудил, а? – рычит он.

Моя грудь вздымается, когда лёгкие требуют больше воздуха. Я смотрю на него широко раскрытыми от страха глазами.

– Ты будешь говорить? – усмехается он.

Мой рот открывается, когда я пытаюсь сформулировать слова, но ничего не выходит.

Крик моей мамы прорезает тишину:

– Господи, мать его!

Тиски на моей груди ослабевают, и я жадно глотаю воздух, пропитанный дымом, который сразу врывается в мои лёгкие.

– Что с ней? – спрашивает мой отец, кивая в сторону коридора.

Мой кашель утихает, и я слегка пожимаю плечами.

– С ней что-то не так, – тихо говорю я. – По всему полу вода или кровь.

Глаза моего отца расширяются, и он вскакивает со стула, словно тот загорелся.

– Чёрт, – фыркает он, топая по комнате. – Ты мог бы сказать что-нибудь раньше, придурок.

Поднявшись на ноги, я спешу за ним по коридору в ванную.

– Наташа, что, чёрт возьми, не так? – раздаётся голос отца, когда я подхожу к ванной вслед за ним.

Моя мама разворачивается к нему, её глаза дикие, и она проводит пальцем вниз между своих бёдер.

– Что не так, Вова? – усмехается она, и её глаза темнеют. – ЧТО, ЧЁРТ ВОЗЬМИ, НЕ ТАК, ВОВА?

– О, чёрт, – выдыхает мой отец, заходя в ванную. – Нам нужно отвезти тебя в больницу.

Он хватает её халат, висящий на двери, и накидывает на неё.

– Пошли, – подбадривает он, хватая её за руку.

Я прижимаюсь спиной к стене, когда отец вытаскивает её из ванной, и она спотыкается. Мои маленькие ноги двигаются быстро, когда я следую за ними. Отец хватает ключи, оставляет своё чёрное меховое пальто и продолжает тащить маму за собой.

Оглядевшись, я хватаю своё серое пальто и ищу взглядом ботинки, которые оставил у двери ранее.

– Куда, чёрт возьми, ты идёшь? – спрашивает мой отец, открывая входную дверь.

– Разве я не еду с вами?

Мой голос дрожит, как и подбородок.

– Вова, – стонет моя мама рядом с ним.

– Тебе лучше убрать беспорядок в ванной до нашего возвращения, – рявкает он мне, широко распахивая дверь и выводя мою маму наружу.

– Я не хочу этого чёртова ребёнка, – бормочет моя мама. – Я и первого никогда не хотела.

Отец захлопывает дверь у меня перед носом, а я стою там в драных штанах и дырявых носках, сжимая в руках своё пальто.

Прикусив губу, я яростно вытираю слёзы с глаз и кладу пальто обратно на пол. Я делаю как мне говорят, используя полотенца, чтобы промокнуть водянистую кашу и вытереть пол от крови, пока он не становится сухим. В доме темно и тихо, когда я возвращаюсь в свою комнату.

Я ощупываю внутреннюю стену, пока не нахожу выключатель и не включаю его. Тусклый верхний свет несколько раз мигает, освещая мою маленькую комнату.

Перебирая кучу одежды на полу, я нахожу рубашку с длинными рукавами и пару брюк, которые выглядят достаточно чистыми и не пахнут ужасно. На улице всё ещё темно, а часы показывают 3:51 утра. Я одеваюсь и собираю вещи в школу, прежде чем надеть пальто с шапкой и засунуть ноги в тесные ботинки.

Прежде чем выйти на улицу, я выключаю весь свет в доме. Холодный зимний воздух дует мне в лицо, обжигая щёки. Плотно закутавшись в пальто, я накидываю портфель на плечо и начинаю свой путь в темноте. Покрытая инеем трава хрустит под моими ногами, когда я ускоряю шаг и иду по улице, опустив голову, в направлении ближайшего дома.

Через пятьдесят метров я подхожу к кирпичному дому, свет на крыльце освещает весь двор. Каждую ночь она оставляет его включённым, и, возвращаясь домой, я всегда могу рассчитывать на то, что свет будет включён, и мне не страшно будет идти домой.

Деревянные ступеньки скрипят, когда я подхожу к входной двери. Её дверной звонок сломан, поэтому я стучу в дверь громко, чтобы она услышала. В одной из комнат загорается свет, и я слышу, как она идёт по дому. Дрожь пронзает моё тело, когда на меня обрушивается очередной порыв ветра.

Шторы в её гостиной быстро раздвигаются и задвигаются, прежде чем она открывает замок на входной двери. Дверь громко стонет, когда она её открывает и высовывает голову.

– Дима, что случилось? – спрашивает она с обеспокоенными глазами. – Сейчас четыре часа утра.

– Что-то не так с мамой, поэтому они поехали в больницу, – пожимаю я плечами, обхватывая себя руками.

Морщины на её лице прорезаются, когда она хмурится, медленно качая головой.

– Они оставили тебя дома одного?

Взглянув на неё, я киваю и опускаю взгляд на свои ноги, чувствуя печаль в глубине живота.

– Пошли, – говорит она, открывая дверь шире. – Ты замёрзнешь на улице, и я не могу оставить тебя дома одного. Заходи сюда.

Войдя внутрь, в тепло, она быстро закрывает за мной дверь на замок. Поставив портфель на пол, я снимаю пальто и обувь. Обернувшись, я вижу, как она оглядывает меня с ног до головы, нахмурившись. Когда её взгляд встречается с моим, она улыбается мне.

– Ты голоден? – спрашивает она, наклонив голову набок.

– Нет, – тихо отвечаю я ей. – Просто хочу спать.

Она кивает.

– Иди, приготовься ко сну, а я приду и уложу тебя спать.

Делая, как мне сказали, я иду через её дом и направляюсь в свою спальню. Это не первый раз, когда я прихожу среди ночи. Она также разрешает мне спать здесь по выходным, когда мама и папа уезжают.

Я снимаю штаны, но оставляю рубашку, и заползаю в тёплую постель, натягивая одеяло до подбородка. Через некоторое время она входит в комнату. Она садится на край кровати и нежно убирает волосы с моего лба.

– Ты отдохни немного, а я узнаю, что происходит с твоими родителями, ладно? – тихо спрашивает она.

– Хорошо. Спасибо, бабуль.

Когда она встаёт, я киваю, утыкаясь головой в пуховую подушку.

– Никогда не благодари меня, Дима. Я люблю тебя, и я твоя бабушка. Ты всегда можешь рассчитывать на меня, что бы ни случилось, – шепчет она, наклоняясь и целуя меня в висок. – А теперь поспи немного, дитя.

Она ещё раз гладит меня по голове и выходит из комнаты, и через несколько минут я уже погружаюсь в мирный сон без сновидений.

Глава 3

1996 год

Лицо Елизаветы снова оказывается в фокусе, когда я отвлекаюсь от своих воспоминаний. Её руки сложены на столе перед ней, и она пристально смотрит на меня. На её лице нет осуждения, только любопытство.

Она действительно слушает мои слова, мою историю.

Мы смотрим друг на друга некоторое время, прежде чем её тихий голос нарушает тишину.

– Итак, – говорит она, глубоко вздыхая. – Это была та ночь, когда родился ваш брат?

Опустив взгляд, я ковыряю корочку, образовавшуюся на моём большом пальце от пореза бумагой.

– Да, – отвечаю я, избегая её взгляда.

– Я уверена, что появление ребёнка в доме, вероятно, изменило ситуацию, – говорит она, подразнивая меня.

Ты журналистка, перестань вести себя так, будто ничего не знаешь.

Я клюнул на приманку.

– Мой брат родился на два месяца раньше срока и страдал от фетального алкогольного синдрома, из-за которого у него ряд врождённых пороков и нарушений, – прищуриваюсь я, глядя на неё. – Это всё общеизвестно, вы и так это знаете.

Она смотрит на меня некоторое мгновение, прежде чем слегка улыбнуться.

– Вы правы, но люди знают только то, что им рассказали новости и газеты. Никто не знает, как всё было на самом деле, насколько сильно это тогда повлияло на вашего брата.

– Не только тогда, но и сейчас, – поправляю я её.

Она кивает с намёком на сочувствие, играющим в её глазах. Я не хочу её сочувствия, и оно, чёрт возьми, мне не нужно.

– Расскажите мне, как это было, – настаивает она. – Расскажите мне, как это было на самом деле для вас.

Для этой части моей истории мне не нужна прогулка по переулкам моей памяти. О том, каково это было для меня, всё и так ясно и понятно.

– Это было по-другому. Это изменило всё, но не так, как вы ожидаете. Владимир и Наталья, мои родители, остались теми же подонками, только теперь у них родился ещё один ребёнок.

Я закрываю глаза на долю секунды, слегка качая головой.

– У Александра, моего брата, была трубка для кормления, поэтому на дому были медсёстры, которые приходили и ухаживали за ним. О нём всегда заботились, несмотря ни на что.

Она задумчиво кивает и что-то записывает в блокнот.

– Так получается, в вашем доме теперь тоже были посторонние люди?

– Да, – подтверждаю я. – Некоторые медсёстры остались, некоторые уходили. Чаще всего они уставали от драк, пьянства, курения. Это была ужасная обстановка, и у них были хорошие инстинкты самосохранения.

– Сколько он пролежал в больнице? – спрашивает Елизавета, уставившись в свой блокнот.

– Три месяца, я думаю, – вежливо отвечаю я. – Я не видел Сашу, пока его не привезли домой.

Это были лучшие три месяца в моей жизни.

Её рука замирает, и она поднимает на меня глаза.

– Где вы были всё это время?

Улыбка медленно появляется на моём лице, когда мой разум показывает мне проблеск её образа.

– Моя бабушка заботилась обо мне.

Улыбка спадает с моего лица, когда мои воспоминания воспроизводят мою реальность.

– Мои родители либо лежали в больнице, играя в родителей года, чтобы не привлечь к себе социальную службу и органы опеки, либо уходили в запой, и не было никакой возможности их найти.

Елизавета откладывает ручку, поджав губы. Почесав подбородок, она с болью смотрит на меня.

– То есть они, по сути, бросили вас?

Пожав плечами, я наклоняю голову из стороны в сторону.

– Думаю, можно и так сказать. Хотя они оказали мне услугу, оставив меня с бабушкой.

Она быстро берёт ручку и что-то записывает.

– Когда вы вернулись в дом к родителям, продолжались ли издевательства?

Резкий смех срывается с моих губ.

– Конечно, продолжались. Во всяком случае, после того, как Сашу привезли домой, стало ещё хуже.

Елизавета смотрит на меня поверх толстой оправы очков.

– У вас когда-нибудь были с ними хорошие дни или моменты?

Обдумывая её вопрос в голове, я прокручиваю в голове воспоминания, которые кружатся в моей памяти. Ролик замедляется, останавливаясь на моём самом приятном воспоминании с отцом.

– Их было не так много, но есть одно, которое я помню, как будто это было вчера, – замолкаю я, улыбаясь ей. – Это был лучший день, который я когда-либо проводил с отцом.

Глава 4

Дмитрий, 1981 год

Летом мне исполнилось четырнадцать лет. Мы только что переехали из района в город. Я привык жить за пределами города, где не было уличных фонарей и можно было видеть все звёзды, сияющие на небе.

Город был шумным, деловым и многолюдным. Я чувствовал себя не на своём месте, словно не принадлежал ему. Мне чего-то не хватало.

Моей бабушки.

Она не переехала с нами, а у меня не было машины и прав, поэтому я не видел её так часто, как хотелось бы. Хотя по-прежнему проводил с ней большинство выходных.

После переезда мои родители стали ссориться ещё больше, но по мере того, как я становился старше, отец начал иногда замечать меня.

Этим летом было особенно жарко, кожа липла от влажности. У нас было три вентилятора: один в гостиной, один в комнате родителей и один в комнате брата. У меня не было вентилятора. У меня даже не было окна.

Мама, как обычно, была пьяна, Александр находился в оздоровительном лагере со своей медсестрой, а я сидел в своей комнате, читая книгу и прислушиваясь к слабому кашлю, доносившемуся из родительской спальни.

– Дима, – позвал отец, когда дверь в мою комнату распахнулась.

Я замер, бросив книгу на кровать. Внезапно его высокая фигура заполнила дверной проём, и он уставился на меня сверху вниз налитыми кровью глазами.

– Привет, пап, – ответил я, слегка улыбнувшись. – Что случилось?

– Ты опять читаешь свои гребаные сказки? – прорычал он, глядя на роман Жюля Верна «Дети капитана Гранта». – Сколько тебе, чёрт возьми, лет, парень?

Я опустил взгляд на руки, чувствуя, как меня наполняет стыд, а лицо вспыхивает краской.

Он бросил неодобрительный взгляд на мою коллекцию маленьких солдатиков и машинок.

– Вставай, – приказал он, вступая в моё личное пространство и хватая меня за руку. – Пора тебе узнать, как быть настоящим мужчиной.

Я не спорил, не боролся – он не был тем человеком, на чьей плохой стороне хотелось бы оказаться. Позволил ему вытащить себя из комнаты, из дома к его потрёпанному УАЗику. Не спрашивал, куда мы едем или что собираемся делать. Просто молча сидел на пассажирском сиденье.

С самого раннего детства я знал, как с ним себя вести. Никаких вопросов, никаких споров. Делал то, что велят, и слепо следовал приказам. Самосохранение – таковы были мои рассуждения.

В конце концов, это никогда не имело значения.

Ничто из того, что я делал, никогда не делало его счастливым и довольным мною, ничто не могло смягчить удар или предотвратить его.

Он вывез нас из города в сельскую местность по извилистым гравийным дорогам. Мы проехали несколько километров, прежде чем он съехал с дороги и припарковался в траве у ряда густых кустов.

Мы сидели в тишине, пока он вытаскивал сигарету и зажигал её. Резко выдохнул, позволяя дыму заполнить кабину УАЗика. Я ждал, что он что-нибудь скажет, но он продолжал смотреть в лобовое стекло, пока сигарета не превратилась в пепел.

Рискнув, я повернулся к нему.

– Что мы здесь делаем?

Где бы здесь ни было…

– Я уже говорил тебе, – фыркнул он, не отрывая глаз от окна. – Пора тебе стать мужчиной и перестать читать детские сказки, играть со своими маленькими игрушками.

Держа сигарету в одной руке, он потянулся за сиденье, ощупывая его. Улыбнулся мне с тёмным блеском в глазах, когда рука замерла, и медленно отвёл её назад.

– Это, – сказал он, сунув мне в руки ружьё, – мужская игрушка. А у меня сзади есть ещё кое-что, с чем можем поиграть.

Держа ружьё обеими руками, я чувствовал его большим и тяжёлым, чуждым для своих рук. До переезда у меня был детский водяной пистолет, с которым я играл. Но это было другое – настоящее оружие.

Слишком очарованный оружием в руках, я не заметил, что отца уже нет в УАЗике. Громкий стук в окно испугал меня, и я начал возиться с ружьём.

– Хватит валять дурака! Выходи из машины! – крикнул отец снаружи.

Осторожно держа ружьё, я вылез из машины, хлопнув дверью, и увидел, что отец уже уходит вперёд. В одной руке он держал две винтовки за стволы, на другом плече висела большая дорожная сумка. Побежав за ним, я последовал через густые кусты, которые открывались на пустое поле.

– Что мы здесь делаем? – спросил я, когда он присел на землю и начал распаковывать сумку.

Он посмотрел на меня и закатил глаза.

– Будем красить друг другу ногти и говорить обо всех симпатичных мальчиках в школе, – съязвил он. – Какого хрена, по-твоему, мы здесь делаем?

Присев рядом, я наблюдал, как он вытаскивает пули разных размеров и заряжает различные обоймы. Он разговаривал со мной как с равным, подробно объясняя механику каждого оружия, включая автомат Калашникова. Тогда я не задавался вопросами, откуда у него столько оружия и что он с ним делал.

После того как он показал мне, как заряжать и разряжать оружие, как безопасно с ним обращаться, он расставил несколько мишеней по всему полю.

– Что дальше? – спросил я, когда он подошёл ко мне и протянул винтовку.

– Ты будешь стрелять, – ответил он, приподняв приклад винтовки к плечу и заглянув в прицел. – Целишься в прицел и во что хочешь попасть. – Он замолчал, направив ствол на одну из мишеней, и быстро нажал на курок. – А потом стреляешь.

Прищурившись, я пристально посмотрел и увидел дыру в центре мишени. Оглянулся на него – он улыбался мне.

– Давай сделаем из тебя мужчину, – продолжал он улыбаться. – Теперь твоя очередь.

Мы провели остаток дня вместе на нашем импровизированном стрельбище. Впервые он обращался со мной так, словно я не был ничтожеством, и вёл себя так, как, я думаю, большинство отцов ведут себя со своими сыновьями.

Это был лучший день, который мы когда-либо провели вместе. Единственное хорошее воспоминание, которое у меня было с отцом.

Если бы мы знали тогда, к чему всё приведёт… возможно, он бы никогда не дал мне в руки оружие.

Глава 5

1996 год

Я провожу руками по лицу, пытаясь оттолкнуть нежелательные чувства, которые поглощают меня, когда вспоминаю о прошлом. Хорошие дни с родителями были немногочисленными и редкими, но мысли о них лишь усиливают чувство вины.

Конечно, они не были лучшими родителями, когда я рос, но в конце концов – это были мои родители, моя кровь. Они привели меня в этот мир, дали жизнь, но я, чёрт возьми, точно не мог позволить им забрать меня из него.

Кто-то должен был предвидеть это, должны были быть предупредительные знаки, но никто никогда не говорил об этом. Всякий раз, когда происходят плохие вещи, люди быстро указывают пальцем и возлагают вину на всё и вся, кроме себя. Никто, никогда не хочет брать на себя ответственность за какую-либо роль, которую мог сыграть.

Самосохранение.

Я знал, что сделал, и знал – то, что совершил, было неправильно. Поэтому у меня не было проблем признаться во всём. Я признал свою вину, признал, что был неправ, признал свою неосмотрительность.

Я взял вину на себя.

Я взял на себя падение.

Я сдался, отдал своё самосохранение и принял последствия своих действий.

Я не боролся с приговором, когда меня приговорили к смертной казни. Я был признан виновным, и чувствую каждую каплю этой вины. Несу её с собой каждый день, гния в камере смертников в ожидании расстрела.

Открыв глаза, я вижу, что Елизавета снова смотрит на меня.

– Вам, кажется, не по себе, – заявляет она мягким голосом.

– Что заставляет вас так говорить? – спрашиваю я, приподняв бровь.

Прочистив горло, она слегка откидывается назад и кладёт руки на колени.

– В основном язык тела. Тело выглядит напряжённым, и вы постоянно трогаете лицо или волосы.

Она более наблюдательна, чем показывает. Для журналистки умеет читать людей – надеюсь, так же хорошо, как и писать о них.

Скрестив руки на груди, я откидываюсь назад, встречая её взгляд прямо, не подтверждая и не опровергая замечаний.

Её губы слегка дёргаются – она сдерживает улыбку и задумчиво кивает.

– Ваше прошлое причиняет вам боль, терзает разум, – говорит она, попадая в точку.

Меня это сразу же бесит. Она меня не знает, знает только то, что новости рассказали общественности. Это был первый и единственный раз, когда я согласился рассказать свою историю. Каким-то образом она видит сквозь серый комбинезон и закалённое лицо убийцы. Она видит человечность под всем этим.

– Я принял своё прошлое и то, что сделал, но да, оно преследует меня каждый день и будет преследовать до тех пор, пока не придёт смерть, – признаюсь я, не сводя с неё глаз.

Она пользуется возможностью и копает глубже.

– Почему это продолжает вас преследовать? Откуда берётся вся эта вина?

Я усмехаюсь, слегка качая головой.

– Вы психотерапевт или журналистка?

Её лицо смягчается, когда она улыбается.

– Если хотите знать, я изучала психологию. – Она замолкает, улыбка исчезает, а лицо становится серьёзным. – Что ещё важнее, я хочу, чтобы люди услышали реальность вашей истории – что за всем этим, за трагическим событием стоит раскаявшийся человек, который сам был жертвой.

Наклонившись вперёд, я кладу локти на стол, ожидая, что она вздрогнет, но она не реагирует.

– Один из самых больших споров – это природа против воспитания, особенно в таких случаях, как этот. Что касается вас, я считаю, что воспитание – единственная причина, по которой вы здесь, – говорит она, обводя комнату руками. – Вы не родились чудовищем, вы стали им. Вы были продуктом своего окружения.

Неужели я настолько прозрачен? Всё, что она говорит, – чистая правда.

Она видит человечность под чудовищем, которым, как мы оба знаем, я являюсь.

– Я всё ещё виноват в ужасных вещах, которые совершил, – напоминаю я ей с чистой честностью.

Елизавета согласно кивает.

– Вы правы, Дмитрий. Вы могли бы пойти другим путём, но насилие – это всё, что вы когда-либо знали. Нередко цикл продолжается.

Глубоко вздохнув, я качаю головой разочарованно и несогласно.

– Насилие – это не всё, что я когда-либо знал. Моя бабушка никогда не была жестокой, и я проводил с ней много времени. Она относилась ко мне с добротой, любовью и уважением. Я стал тем, кем она пыталась помешать мне стать.

Мой взгляд падает на липкие руки, когда переплетаю пальцы.

– Я подвёл её, – шепчу я, впервые признавая это вслух.

– Расскажите мне о ней побольше, – мягко просит Елизавета. – Похоже, что она была замечательной женщиной и была для вас скорее родителем.

Я смотрю на неё, чувствуя, как на губах играет улыбка.

– Она была лучшим человеком, которого я когда-либо знал.

Закрыв глаза, я вижу её лицо так же ясно, как день, словно она стоит прямо передо мной. Она улыбается и кивает, говоря мне, что всё в порядке. Теперь я могу поделиться ею с остальным миром.

Глава 6

Дмитрий, сентябрь 1981 года

Лето прошло быстрее, чем хотелось бы, и вот наступил мой первый день в средней школе. Мы жили в городе недолго, поэтому у меня не было возможности завести друзей до начала учебного года.

Мы жили достаточно близко к школе, поэтому я ходил пешком. Большинство детей, которые жили в городе, ходили пешком, даже если жили за несколько кварталов от школы. В школе было шумно и многолюдно – это походило на зоопарк, полный животных без клеток.

Получив расписание от классной руководительницы, я трижды заблудился перед первым занятием. Понятия не имел, где что находится, и не получал указаний от кого-либо, поэтому опаздывал на каждое занятие. Казалось, никого из учителей это не волновало – если они вообще замечали.

Другие дети бросали на меня косые взгляды, шептались и пялились. Первые пару недель они по большей части игнорировали меня и оставляли в покое.

А потом они меня заметили.

Сначала это началось со случайного толчка плечом или толчка на физкультуре. У них был бесконечный список имён для меня, который они сделали известным всем. Веснушки и моя довольно привлекательная внешность среди остальных мальчиков сделали меня лёгкой мишенью для оскорблений – я выделялся как белая ворона.

В конце концов они стали более агрессивными и жестокими по отношению ко мне. Они издевались надо мной такими способами, которые я и представить себе не мог. У меня там не было друзей, только враги. Я ходил в школу каждый день, не зная, чего ожидать.

Преподаватели школы списывали это на пустяки и ничего не предпринимали. Бывали времена, когда надо мной издевались, а я оставался виноватым, даже когда и пальцем не пошевелил, рта не открывал. Учителя знали, на что способны эти школьники и их родители.

Мои родители были в курсе всего этого. Иногда игнорировали, словно ничего и не было. Иногда делали мне ещё хуже. Я постоянно был проблемой, тем, кто напрашивался на это, и меня приходилось наказывать, потому что я явно не усвоил урок.

Я предпочитал издевательства в школе оскорблениям дома.

Моя бабушка знала обо всём, что происходило, и изо всех сил старалась вытащить меня оттуда. Она пыталась убедить родителей позволить мне жить с ней и пойти в другую школу. По какой-то больной причине они не позволяли этого. Они не хотели, чтобы я был дома, но не хотели, чтобы у меня была хорошая жизнь где-то ещё.

Мне разрешалось бывать у неё дома только по выходным. Это было немного, но лучше, чем ничего. Она стала моим убежищем, её дом был моим святилищем. Она показала мне хорошее в жизни, любовь и привязанность, которых я никогда не увижу дома.

Мои родители становились всё хуже, и они ссорились больше, чем когда-либо. Все лампы в доме были разбиты, а в стенах почти каждой комнаты зияли дыры. Дверцы шкафов были сорваны, двери выбиты и сбиты с петель. В конце концов у нас в доме не осталось ни одной тарелки или чашки, которые не были бы разбиты.

Я стал ещё большей мишенью, а Саша отошёл на второй план. Обычно они забывали о нём, если только их не заставляли с ним общаться. По какой-то причине его не пускали к моей бабушке, и каждый раз, когда я приходил домой, он был грязным и голодным.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.