Айлин Лин, Мия Лаврова
Лозоходец

Глава 1

Тёплый летний день клонился к закату, заливая медовым светом околицу небольшого села Кривцово. Густой запах пыли и навоза смешивался с ароматом свежескошенного сена, напитывая горячий воздух неповторимыми ароматами деревенского быта: дымком берёзовых поленьев из печных труб, прелой соломой с крыш, терпкой полынью, что росла вдоль плетней, и густым духом размокшей от последнего дождя глины.

– Эй, служивые! – крикнул кто-то из толпы. – Дайте-ка, во-он тому вашему подопечному, помериться силой с нашим Егором-Бугаем! – кивок на односельчанина. – Всё веселее дорога пойдёт!

Конвойные переглянулись. Тот, что постарше, прищурился, оглядывая Егора.

– А что, Иван, – оглянулся он на массивного пленника, – порадуем честной люд? Только чур без глупостей!

На утоптанном земляном пятачке у старых амбаров постепенно собралась толпа: весть о необычном представлении разлетелась по округе быстрее степного пожара: везут "кулака" в ссылку, и конвойные, то ли от скуки, то ли следуя чьему-то указанию сверху, решили устроить потеху народу – бой с местным силачом. Бабы в выцветших платках, мужики в промасленных косоворотках, босоногая ребятня – все столпились тесным кругом, предвкушая необычное зрелище. Где-то нервно похрапывали лошади, впряжённые в телеги, словно чуя приближение чего-то недоброго.

Сквозь толпу зевак провели коренастого мужчину в рваном ватнике.

Иван от остальных раскулаченных, что сидели под присмотром охраны у телег, отличался статью, ростом был заметно ниже того, с кем ему прочили противостояние, но весь словно вылитый из чугуна: широкоплечий, грузный, с мощной шеей и крепкими, будто корневища дуба, ногами. До раскулачивания, поговаривали конвойные, держал крепкое хозяйство в селе, что стояло в двух днях пути отсюда, где жили в основном переселённые татары и где борьба көрәш была не просто забавой, а частью вековой традиции. Вся эта сила пришла к нему и от постоянной работы с землёй и скотиной, и от молодецких забав на сабантуях, где он славился своим умением вести схватку.

В его тяжёлой поступи чувствовалась медвежья сила, хотя лишнего жира в фигуре не было – каждый мускул выделялся под потрёпанной одеждой. Руки его были связаны верёвкой, но держался он с достоинством – спина прямая, голова гордо поднята, только взгляд метался по сторонам, как у загнанного волка. За ним шли двое конвойных – один худой с винтовкой, которую он лениво перекладывал из руки в руку, второй – приземистый, с наганом на поясе, видимо, старший.

Егор же, которого прозвали Бугаем не за массивность, был он высок и широк в плечах, но без той грузной мощи, что обычно связывают с этим прозвищем, а за невероятную силу, что жила в его жилистом теле. Стоял он сейчас поодаль, прислонившись к старому плетню, и его высокая фигура выделялась на фоне заходящего солнца. Крепкие руки, привыкшие к тяжёлой крестьянской работе, выдавали в нём не столько природную мощь, сколько годы упорных тренировок. Тридцатилетний силач был известен на всю округу – не было ещё человека, кто смог бы положить его на лопатки.

Свою борцовскую науку Егор начал постигать ещё мальчишкой, когда на престольный праздник в их село приезжали бродячие циркачи с силовыми номерами. Завороженный их искусством, он упросил отца отпустить его учиться к дяде в соседнюю губернию, где тот держал постоялый двор на бойком тракте. Там, на широком дворе, собирались по вечерам ямщики, купцы и разный проезжий люд. Среди них были и борцы – русские, татары, казахи, каждый со своей особой манерой боя.

За пять лет жизни у дяди Егор впитал всё, что мог: от классической русской борьбы до хитрых приёмов татарского көрәш и казахского курес. Позже, в армии, он освоил основы греко-римской, служа при офицерском собрании, где устраивались регулярные состязания. Вернувшись в родное село, он продолжил оттачивать своё мастерство, соединяя разные школы в собственный, неповторимый стиль.

На прозвучавший вызов Егор молча кивнул и начал стягивать с плеч старую стёганую куртку. Он уже понял по движениям арестанта – тот тоже не чужд борцовскому искусству. Такие детали опытный боец замечает сразу: и как человек ступает, и как держит равновесие, и как распределяет вес тела.

Раскулаченного развязали. Он медленно размял затёкшие руки, и Егор отметил про себя, как уверенно и легко двигается этот приземистый крепыш, несмотря на свою грузную фигуру. В глазах противника не было ни страха, ни обречённости, только спокойная уверенность человека, который знает себе цену.

Они сошлись в центре пятачка под гул одобрения толпы.

Егор решил начать с прощупывания: сделал классический русский захват, попытавшись обхватить противника за туловище. Иван ответил мгновенно – ушёл от захвата неуловимым движением и тут же попытался провести бросок через бедро, характерный для татарской борьбы көрәш, где важное значение имеет умение использовать пояс и одежду противника для броска.

Егор едва устоял на ногах, но годы тренировок не прошли даром – тело само восстановило равновесие. Он тут же сменил тактику, перейдя в низкую стойку. Ваня, почувствовав перемену в противнике, тоже изменил манеру боя. Теперь они кружили друг против друга, как два матёрых волка, выискивая слабое место.

Внезапно селянин поднырнул под плечо арестанта, пытаясь провести сложный приём с элементами греко-римской борьбы: подхват за поясницу с последующим броском. Но Иван оказался готов к такому развитию событий. Он мгновенно перешёл в защиту по канонам татарской борьбы көрәш, ухватившись за край рубахи Егора у пояса.

Наступил момент чистой силы: оба замерли, как изваяния, каждая мышца напряжена до предела. Толпа затихла, слышалось только шумное дыхание борцов да скрип песка под их босыми ногами. Пот заливал глаза, рубахи промокли насквозь, но никто не хотел уступать.

Пришлый первым нарушил равновесие: резко повёл корпусом вперёд, пытаясь сломать стойку Егора, а затем развернулся для бокового броска. Но Бугай недаром носил своё грозное прозвище – приняв упор на обе ноги, он не только устоял, но и сумел использовать силу Ивана против него самого.

Арестант первым нарушил равновесие, но не так, как ожидал Егор. Вместо привычного движения вперёд Иван вдруг крутанулся волчком и, поймав момент, когда Бугай чуть ослабил хват, провёл молниеносный бросок через бедро.

Коронный приём көрәш.

Егор взлетел в воздух! И, не успев сгруппироваться, с глухим стуком приложился затылком о твёрдую, как камень, землю.

Окружающая действительность вдруг расплылась осколками, голоса толпы слились в неясный гул, доносившийся словно сквозь толщу воды.

Мир на короткое мгновение померк, погрузившись в пугающую антрацитовую бездну…

Сердце пропустило удар. А затем забилось быстрее, в голове немного прояснилось, зрение вернулось, и тело за годы тренировок само перекатилось в сторону, уходя от возможного добивающего приёма. Несколько мгновений и Бугай уже снова на ногах, только в голове звон да перед глазами всё ещё плывут радужные круги.

– Эк приложило! – ахнули в толпе.

Но Егор лишь мотнул головой, прогоняя остатки мушек перед глазами, и снова занял борцовскую стойку, внимательно оглядывая окружающее пространство. Кто-то, будь он наблюдательнее, мог бы заметить глубокое удивление смешанное с непониманием, промелькнувшее в глазах силача.

Иван уважительно кивнул: не каждый сумел бы так быстро подняться после такого броска.

И схватка продолжилась…

В решающий момент Егор применил свой коронный приём. Он стремительно поднырнул под руки противника, обхватил его за корпус и выгнулся назад. Соперник оторвался от мата и завис в воздухе. Мощным рывком Егор перекинул оппонента через спину.

Исход схватки был решён.

Пыль взметнулась над пятачком, на миг скрыв борцов от глаз зрителей. Когда она осела, все увидели Ивана, лежащего на лопатках, и Егора, прижимающего его к земле. По законам борьбы схватка была окончена, но толпа требовала продолжения.

– Хватит! – прогремел старший конвоир.. – Не хватало ещё поломать казённого арестанта!

Бугай медленно поднялся и протянул руку поверженному противнику. Ваня, тяжело дыша, принял помощь. Встав на ноги, он неожиданно наклонился к уху Егора, делая вид, что отряхивает пыль с колен, сказал:

– Слышь, брат… Кабы я выиграл, могли меня в Карагандинском спецпосёлке оставить. Там полегче, да и к семье поближе было бы, – голос его дрогнул, но тут же снова стал твёрдым. – Ты уж извини, что так рвался победить.

– Шепнул бы раньше, я бы проиграл, – Егор замер, чувствуя, как холодок пробежал по спине. В глазах недавнего противника мелькнуло что-то похожее на благодарность – не за поражение, конечно, а за честный бой, за возможность хоть ненадолго почувствовать себя просто человеком, а не бесправным ссыльным.

Конвойные споро связали Ивану руки и повели к телеге: впереди был долгий путь на край Сибири. Егор стоял, механически отряхивая рубаху от пыли, и его мысли были тяжелы.

Толпа медленно расходилась, обсуждая перипетии боя. Кто-то восхищался техникой Ивана, кто-то хвалил силу местного богатыря, а старики качали головами, вспоминая прежние времена, когда борьба была забавой, а не частью чьей-то горькой судьбы.

Солнце уже почти скрылось за горизонтом, окрасив небо в цвета спелой малины. Длинные тени от телег и людей протянулись через пыльный пятачок, словно указывая путь на восток, куда увозили очередного "врага народа". В воздухе ещё висел горьковатый запах пыли и пота, напоминая о том, что этот поединок был не просто состязанием в силе и ловкости, а отражением жестокого времени, когда человеческая жизнь могла в любой момент оказаться игрушкой в руках безжалостной судьбы.

Но, не обращая внимания на красивый закат и на почти опустевшую площадь, Егор думал о том, что же с ним произошло? Как так вышло и он очутился здесь?

Вот только что он стоял на пьедестале, наслаждаясь мгновением своего триумфа, как неожиданно голову прострелила страшная боль, всё перед глазами поплыло и он полетел вниз, навстречу полу. Тьма заволокла сознание, тело одеревенело…

А мгновение спустя он осознал себя лежащим на земле. После увидел стоящего над ним незнакомца, явно жаждущего его добить…

Дорогие друзья! Хочу пригласить вас на страницы новой истории. Уже больше двух лет я хочу вам её рассказать. Всё это время я уговаривала папу присоединиться и он, наконец-то, согласился.

Я посвящаю её своему прапрадедушке. Когда-то, много-много лет назад, его раскулачили и отправили в ссылку, отобрав всё, что у него было. При нём остались лишь его жажда жизни и дар лозоходца. Папа говорит, что вырытые им колодцы, существуют до сих пор.

Эта книга всё же будет больше фэнтезийной, но основанной на реальной истории моего дедушки, носившего прозвище Бугай. Его так никто и не смог победить.

История пишется в соавторстве с прекрасной Ноэль Ламар, под чутким руководством моего папы. Он наш путеводная звезда)

Приятного чтения!

Всегда ваша,

Айлин Лин.

Глава 2

– Егор! – окликнул меня невысокий старик. – Поди сюда, весь в пылюке, надо бы тебе ополоснуться.

Не понимая, что происходит вокруг, я вошёл в просторный двор. Старик возился возле колодца, набирая воду. Я направился к нему, но через пару шагов голова закружилась, перед глазами опять поплыли пятна, виски пронзила пульсирующая боль, и я кулем повалился в пыль.

В голове вдруг возникли крики оглушающе ревущего зала; борцовский ковер, пьедестал, в центре которого стоял я, а по бокам проигравшие противники.

Чемпион по греко-римской борьбе. Бой за очередной титул и снова победа. К славе я шёл с упорством вепря. С малых лет отец, поймав меня курящим за углом, отвёл в секцию греко-римской. Чтобы на дурь времени не оставалось. Вскоре моим вторым батей стал тренер, следивший за мной не хуже цепного пса.

Вспомнил свою первую победу, её опьяняющий вкус. И тогда понял: добьюсь титула чемпиона во что бы то ни стало.

Однажды, став старше, меня стала мучить мигрень. Тренер об этом, естественно, не знал: я хотел новых побед, мне нельзя было болеть. Столько лет отдано спорту не для того, чтобы сдаться на полпути. Заедал боль таблетками и утром снова шёл на тренировку…

Меня тряхнуло… Затем я почувствовал, как чьи-то руки подхватили моё тело и уложили на кровать.

Всё это происходило словно в полусне, и больше походило на бред.

Находясь где-то в тёмном, вязком нечто, я корчился в муках: чужая память буром ввинчивалась в голову, перед глазами мелькали детские годы, но вовсе не мои: пашня, отец, идущий за плугом, мать возле печки, младший брат, бегающий в одной рубашонке. Потом отрочество, знакомство с Дашей, свадьба, работа в поле. Всё перемешалось в причудливый коктейль. Мозг буквально кипел, всё происходящее отзывалось острой болью в висках и затылке, оседая горечью на языке, заставляя ныть зубы и челюсти.

Не знаю, как долго я мучился, сливаясь с новым телом и борясь с чудовищным давлением чужих воспоминаний. Я не хотел потерять самого себя. Остаться тем Егором, которым был когда-то…

Густая чернота вдруг отпустила и я, резко распахнув глаза, уставился в тёмный потолок.

Я лежал на краю узкой кровати рядом с незнакомой женщиной. Голова ещё болела, в горле саднило от жажды. Осторожно слез с постели. На автопилоте добрался до кухни. Зачерпнул ковшом из ведра воды, напился. И снова вернулся в спальню. Сел на табурет, что примостился возле кровати, и посмотрел на спящую женщину, не решаясь разбудить и отказываясь верить собственным глазам.

Сонная, она несколько раз моргнула и улыбнулась:

– Как ты, Егорушка. Ты целые сутки проспал. Есть хочешь? Сейчас завтрак приготовлю.

Небо только начало заниматься зарёй, рановато для еды. Мысли не те. Молча сидел, наблюдая, как красавица села, заплела тяжёлую, густую косу, накинула поверх ночной рубашки шаль и ушла на кухню.

Перед глазами опять замельтешило, боль, немного притихшая, вернулась с новой силой, охнув, я переполз с табурета на кровать и провалился в очередной горячечный бред. Сызнова чужие воспоминания, образы, мысли, жизнь, незнакомая и непонятная. Но в этот раз всё это раскладывалось по полочкам, занимая положенное им место.

Кто-то меня поил, обтирал тело. Я не мог видеть, перед глазами картинка расплывалась мутной пеленой.

А потом, в какой-то момент полегчало. Будто на меня вылили ведро ледяной воды, приводя в чувство.

Открыл глаза, всё тот же потолок.

Чертыхаясь, поднялся с кровати. Теперь я точно знал, чьё место занял. И чью долю отныне мне суждено прожить. Чья судьба стала моей собственной. Не видел лишь одного, как именно умер тот, чьё тело стало моим.

Накинув на плечи старую куртку, вышел во двор, присел на ступеньках. Голова ещё гудела, как с похмелья, перед глазами то и дело мелькали пятна.

– Егорушка, – показалась из сарая моя жена, Дарья, – что же ты? Зачем встал?

– Всё нормально, – прищурился, силясь разглядеть женщину. Точно ли это та, что виделась в бреду? Даша подошла ближе, поставила ведро у крыльца, присела рядом, положила ладонь мне на лоб. Да, это она. Глаза карие, сердобольные. Волосы каштановые, рассыпавшиеся золотыми волнами по спине, когда она их расчёсывала по вечерам. Покатые плечи, мягкие руки, несмотря на тяжёлый труд. Я опустил взгляд, скользнув по пышной груди и приятной округлости бёдер.

– Егорка? – позвала меня Дарья. – Ложился бы ты. Ведь четыре дня метался в горячке. Я уж испугалась, но тётя Лида успокоила, сказала, что вскоре придёшь в себя.

Тётя Лида… Фельдшер.

– Ничего, – голос дал петуха, чужие связки, непривычно, – отлежусь ещё. Воздухом захотелось подышать.

Жена (какое слово-то непривычное) покачала головой:

– Идём, покормлю тебя. Успеешь ещё надышаться.

Не слушая возражений, она поднырнула под руку и повела меня в дом, уложила на кровать и накрыла стёганым одеялом.

– Лежи, не вставай, – запалила свечку и оставила одного.

Я откинулся на подушку, слушая, как она возится на кухне. Переливает молоко, стучит посудой. Прикрыл веки. Мне-то за что всё это? Какой с меня пахарь? И непростой крестьянин – лозоходец. Как дед. Что делать буду, как жить? Не умею ведь ни лошадь запрячь, ни с плугом управиться. А люди приезжают из дальних сёл за помощью: где колодец пересох, а где и новый источник отыскать надобно. Что тогда говорить?

Чужие воспоминания – одно, а вот сохранилась ли память тела?

Скрипнула дверь, в доме раздался стук босых пяток, Танюшка влетела на кухню.

– Стой, егоза, – грозно окликнул её дед, мой отец, – не тревожь батю.

– Очнулся уж, – послышался голос Даши.

– Добро, – дёрнулась пёстрая занавеска, заменявшая дверь, и показалось лицо отца: красное, чуть рябое после давней болезни. Морщины напоминали кору старого дерева. В деревне жизнь пробегает быстро, как и молодость – результат тяжкого труда сызмальства. Седые волосы растрепались на ветру, досталось и бороде, что торчала клочьями. – Жив? – Многословностью в воспоминаниях он никогда не отличался.

– Живой, – откликнулся я.

– Ну и добре.

– Папка! – в открытом окне показалась вихрастая голова Стёпки. – Ты очнулся?!

– Цыц! – прикрикнул дед. – Не голоси, дай в себя прийти. И нечего лезти, чай не малые ужо.

Стёпка исчез, чтобы тут же расшуметься на кухне, мешаясь под ногами. Неугомонный, как воробей.

Потом был бульон и сон. На этот раз спокойный, без видений, тот, что несёт покой и скорое выздоровление.

Проснулся я рано, за окном едва начали меркнуть звёзды. Стараясь не шуметь, натянул штаны и накинул старенькую телогрейку. Вышел во двор, огляделся, всё как в воспоминаниях: сарай для коровы-кормилицы, там же инструмент крестьянский, низкий курятник. Двор отгородился от улицы деревянным забором, толкнул скрипучую калитку и двинул к речке. Идти недалеко, горный поток протекал прямо за деревней, а за ним виднелся близкий лес.

Скоро на меня пахнуло речной свежестью: воды Бормотухи не прогревались даже в знойное лето. Дурацкое название у реки, подумалось мне. Подошёл ближе и понял, почему так: бурный, хоть и неглубокий поток толкал донные камни и те спешили по течению со странным звуком, не то шуршание, не то и правда чьё-то бормотание.

Небольшой лужок перед рекой порос низким плотным травяным ковром, сырым от росы. Ноги приятно холодило, по икрам побежали мелкие колики. За эти дни мышцы затекли, теперь же разогревшись от ходьбы, возвращалась былая подвижность.

Стараясь не оступиться на камнях, спустился к речке, зачерпнул студёной воды, умылся и напился, зубы свело от холода. Отыскав глазами камень побольше, уселся на бережке. Окинул взглядом темнеющий лес, горный хребет, что высился вдали. Вот ты какой, Степной край… Перед глазами плыли образы, но они не в силах передать запахов летнего луга, манящей прохлады Бормотухи, редкие нотки хвои, что доносил ветер.

Здесь моя (теперь уже) семья жила давно. Ещё отец моего отца, Кузьма Никодимович, попал в ряды переселенцев. Тяжко дался переезд, не любил старый дед Кузьма говорить о том, начинал хмурить кустистые брови и ругаться на любопытных внуков. Да ничего, обжились. Хозяйство справное, дом большой, не чета соседским, землицы вдосталь, чтобы и сеять, и овощи растить.

Зачерпнул ещё ледяной водицы, плеснул в лицо. Проясняется в голове, мирно укладывается чужая память рядом с моей собственной. Точно две жизни прожил за раз. Эх, говорила мне мама, учись, сынок. Вспомнить бы теперь, что за пора мне досталась? Понять бы, как быть дальше. Времена смутные, непростые. Вроде как набирала силу волна первых репрессий. И никто не мог спать спокойно, вздрагивали, когда появлялись чужаки в нашей деревушке. Тянулись иногда мимо селения кучки арестантов, подгоняемые хмурыми надсмотрщиками.

Ни один человек не чувствовал себя в безопасности. Заря робко выглянула из-за насупившихся елей, пора домой, хватится Дарья, побежит искать. Не хотелось её волновать.

Будет день – будет пища, как любил повторять отец, Иван Кузьмич. Руки, ноги целы, голова на месте, разберусь, как быть дальше.

Глава 3

В деревне встают рано, зайдя во двор, застал на крылечке отца, тот смолил папироску, босиком в одних штанах, накинув на голое тело старый ватник.

– Где тебя спозаранку носит? – он сплюнул табак, попавший в рот, и снова затянулся, выпуская клубы сизого дыма.

– Прогуляться решил, тело затекло от лежания, не могу больше.

Странное чувство, вот вроде и знаю их всех, а всё одно – чужие. Смогу ли прижиться или придётся уйти, искать своё счастье? Да как уйдёшь? Отец старый, Дашка одна с ребятишками пропадёт. Жалко их.

Вздохнув, присел рядышком со стариком. В доме послышался шум, показалась Дарья с ведром и полотенцем на плече, на голове платок, обута в старые калоши.

– И не спится тебе, – потрепала она меня по волосам, проходя мимо.

– Хватит, наспался, – отмахнулся я.

Надо бы спросить у отца, чем теперь заняться? Последние воспоминания этого Егора были мутными, словно смазанными, чует моё сердце, со здоровьем у него тоже не всё ладно.

– Сегодня дома останься, – отец поднялся, выбросил окурок, – маленько в себя приди. Завтра косить пойдём, пора.

Даже спрашивать не пришлось, – обрадовался я. А денёк дома мне на пользу пойдёт, хоть пообвыкнусь с обстановкой.

Я молча кивнул, прикидывая, что делать. В хозяйстве работы полно всегда, знать бы ещё, за что взяться.

Из окна выглянула Танюшка:

– Папка, завтракать иди.

На кухне было шумно, дочка гремела ухватом, доставая из печи чугунок с кашей, Стёпка резал хлеб большими ломтями, дед, одевшись, уселся за стол.

– Чего стоишь столбом? – обернулся он ко мне. – Идём ужо.

Примостился рядом с ним, Танюшка подала тарелки с кашей, томлённой с вечера в печи, душистой такой, что изба в момент пропахла ароматами распаренной в молоке крупы и масла.

Зачерпнул ложкой, отправил в рот и чуть не проглотил вместе с языком. Вкусно! Ни разу в жизни мне не доводилось есть такого. Каша таяла во рту, оставляя удивительное послевкусие топлёного молока. Споро заработал ложкой, казалось, и наестся ей невозможно.

В дом вошла Даша.

– Аппетит вернулся, – улыбнулась она, наблюдая, как жадно я ем, – хорошо, значит, и болезнь отступила. Погодите, вот вам молочка парного налью.

Танюшка подскочила к матери, помогая ей процедить молоко, потом подала нам две кружки. Я сделал глоток, зажмурившись от удовольствия. Тёплое, жирное, густое – молоко давало силы на весь день.

Завтра начало сенокоса, – так сказал отец, – тогда и займусь инструментом, надо поправить косы, чтобы были остры.

Странно… Кружка замерла подле рта, а до меня только сейчас дошло – я как-то иначе мыслю, неспешно, размеренно. Удивительно.

Улыбнулся в усы, допил молоко и встал, поблагодарил жену и дочку.

Старик вышел и пока остальные доедали, я прошёл в спальню, там у Даши стояло маленькое зеркало. Интересно, как же выгляжу теперь? Взял в руки стекляшку, отвёл как можно дальше. Оп-па! А физия моя почти не изменилась! Разве что борода появилась, которую я сроду не носил, да кожа бронзовым загаром отливает. Волосы темнее привычного оттенка. Глаза серые, большие, немного раскосые, это азиатская кровь отметилась. Мама бабушка, точнее бабушка прежнего Егора, уроженка Степного края с красивым именем – Айман. А так. Всё тот же я. Даже небольшая лопоухость, которой я с детства стеснялся, и та при мне. Наглядевшись, вернулся на кухню.

– Стёпка, айда со мной. Тащи косы и косоправку (прим. автора – деревянная лопатка для заточки косы), править будем.

Отец ушёл к нашему полю, проверить ниву. Даша с дочкой накормили курей, собрали яйца, да принялись за домашние хлопоты.

Мы с сыном прошли в сарай, там, кроме коровы, обнаружилась и лошадь, странной мышиной масти, невысокая, но жилистая, с широкими копытами. Она покосилась на меня, коротко заржала приветствуя.

Стёпка снял со стены литовку (прим. автора – большая коса на длинном черенке для низкой травы) и горбушу (прим. автора – коса на коротком изогнутом черенке для высокой травы), отыскал косоправку. Устроились во дворе, водрузив вместо стульев пару чурбачков.

Я долго разглядывал инструменты, впервые доводилось видеть такие, пока сын не окликнул меня:

– Отец, всё хорошо? Али коса сломалась?

– Порядок, гляжу, где подправить надо, – успокоил Стёпку.

Взял в руки косоправку, молясь, чтобы память тела сохранилась и… Есть!

Работа спорилась, Стёпка вытащил пару граблей, проверяя черенки, осматривая широко расставленные зубья. На сенокос выходит вся семья, всем работы вдосталь. Нам отвели надел на большом лугу, что был в получасе ходьбы от села. В других местах косить запрещалось, нос на чужую землю не суй.

Пролетел день, а наутро, чуть светать начало, были мы уже на покосе. Трава поднялась почти по пояс, лоснясь налитыми соком листьями, поблёскивая утренней росой. Я вдохнул густой, насыщенный ароматами луга, воздух. Отец, поплевав на руки, взялся за горбушу, мне подал вторую. Я прикрыл глаза, отдавая себя во власть памяти этого тела. Взмахнули руки, коса чуть с присвистом срезала полоску травы, за ним вторую. Мерные шаги, мерные взмахи. Помнит тело, легко работается, споро.

Дарья, Стёпка и Танюшка шли следом, разравнивали траву граблями и вилами, чтобы сохла равномерно, не прела.

Взошло солнышко, припекая нещадно, по телу струился пот, руки и плечи тянуло тяжестью от монотонной косьбы.

– Всё, – остановился отец, – обедать пора.

Дарья, заслышав его, ушла к краю нашего надела, расстелила на траве ткань, выложила хлеб, зелень, варёные яйца, достала из тени кринку с молоком.

Я жевал свой ломоть и ловил себя на мысли, что мне здесь нравится. Размеренный быт, налаженный. Работа тяжёлая с утра до ночи, но то не страшно. Всё для себя, для семьи делается. Тело гудело приятной усталостью. Над лужком жужжали шмели, мелькали пчёлы и кузнечики, шмыгали мелкие полёвки. Это не в квартире перед телевизором валяться после тренировки, где и заняться нечем. Тут каждая минута впрок идёт, каждый час лета зиму кормит.

Так и повелось, прошёл сенокос, началась жатва, сбор овощей. Втянулся я, привык к жене и детям, ворчуну-отцу. Вроде как и своим стал, пообвыкся.

Первое время Даши чурался, с непривычки. Хоть и спали вместе, да всё одно, чужой она мне была. Обижалась жена, пусть и виду старалась не подавать, но замечал я её грустный взор, непонимающий, отчего так переменился муж к красавице супруге.

Как-то истопили вечерком баньку, что стояла за домом, и не приметишь сразу. Обычно мы шли с отцом первыми, но тут Даша собрала чистое бельё, разложила его в кухне на лавке.

– Вы сначала идите, Иван Кузьмич, я сама Егора попарю опосля.

Отец понимающе хмыкнул, подхватил широкий отрез грубой ткани, заменявший полотенце, и вышел во двор.

Я сконфуженно сел за стол: и тянет меня к ней, дело не только в старой памяти, приглянулась мне Дарья, характером добрым, заботливым, красотой своей. Да будто, будто к чужой женщине лезу.

Монахом я никогда не был, но там и девчонки не чета Даше. Многим только деньги нужны, наряды, рестораны. Ноготочки холёные, ручки нежные. Пошли одну из них корову доить, поди все пальцы сама себе поломает. Была у меня одна, всё о семье твердила, в любви клялась. Вернулся я как-то с очередных соревнований и застал её в своей квартире с другим мужиком. Верно, и ему о семье рассказывала, выбирала, кто из нас лучше. Любовнику её нос сломал в запале, а затем и её вместе с вещами вышвырнул из квартиры. Так и закончилась любовь. Потом были подруги на ночь, на месяц. Не более. Сердце ни к кому не лежало. Тут же, едва месяц прошёл, прикипел я к Дарье, такое чужой памятью не объяснишь, не заменишь.

Отец вернулся быстро, супруга подхватила наши вещи, поманила меня за собой. Я тащился позади, наблюдая, как шагает она с ровной спиной, статная, ладная. Не анорексичка пустоголовая – настоящая русская женщина.

В бане Даша, глядя мне в глаза, молча сняла платье, оставшись в длинной рубахе, подошла, обвила руками мою шею:

– Егорушка, не люба я тебе?

– Что ты, милая, – погладил я её по волосам, голос мигом осип.

– Чего же сторонишься меня, как чужой?

– После болезни ещё не оправился, – попытался отовраться я.

Даша сняла рубаху, раздела меня, провела ладонями по моим плечам, прильнула всем телом. И разом весь стыд пропал, только запах её кожи, волос, нежные губы, что покрывали моё лицо поцелуями. Не чужая она мне вовсе…

«Парились» долго, потом мыли друг друга, тихонько беседуя о насущном, уставшие и счастливые. Дарья пропарила каждую мышцу, ловко орудуя веником. Точно заново рождённый вышел я из бани.

Ночью стоило мне заснуть, перед глазами встала наша улица…

И сон странный, слишком реальный. Я чувствовал запах гари, слышал крики где-то позади себя. Над домом стоял чёрный смоляной столб пожарища. Шагнул в калитку. По двору метались переполошённые куры, в сарае мычала от страха корова, чуя огонь, ржала, билась лошадь в загоне. Из окон избы вырывались языки пламени, пожар гудел, насыщая свою утробу, облизывая стены, сжирая мебель, трещавшую в огне.

А среди двора лежала беременная Даша, неловко раскинув руки. Всё тело было присыпано пылью и сажей. На ветру трепыхался конец платка, что сполз с шёлковых волос. Под женой растекалась страшным спрутом кровавая лужа, тёмные полосы свернулись в пыли, став бурыми от грязи. Из-за угла виднелся упавший на землю отец, висок его был разбит, кровь залила ухо и шею, ветер трепал седую бороду, цеплялся своими невесомыми пальцами за волосы.

Огонь подобрался к стоявшей у дома старой урючине, цветущие лепестки подрагивали от жара, обугливаясь, вот уже занялись мелкие ветки.

Я закричал… и проснулся от собственного ора.

– Что ты, Егорушка? – подскочила встревоженная Дарья.

Вот она, живая. Я прижал её к груди, где судорожно билось сердце от пережитого ужаса:

– Спи, родная. Кошмар приснился. Напугал тебя?

– Погоди, – Даша слезла с кровати, – воды тебе подам. Попей холодной и дурного сна будто не бывало, мало ли что привидится?

Скоро она уже посапывала на моём плече, а я лежал, глядя в тёмный потолок. Слишком реальным был сон. Страшным. По телу до сих пор бегали мурашки.

А если это не просто кошмар? Если не зря меня забросило сюда? Должен же быть в этом какой-то смысл? Может, потому и показали мне будущее, чтобы сумел уберечь свою семью? До утра мне так и не удалось сомкнуть глаз.

Глава 4

А утром за мной приехали из дальнего села, стоило нам только подняться, как в ворота затарабанили.

– Кого там принесло? – нахмурился отец. – Ни свет ни заря, лезут в дом.

Он вышел на крыльцо, цыкнул на брехавшего кобеля и открыл ворота, минут через пять в дом вошёл низкий мужичонка, снял шапку, смял её в руках.

– Егор-ака, поехали с нами, – поклонился он, завидев меня, – без воды мы остались.

– Что случилось? – в голове панически заметались мысли. Что делать? Хоть и помню я, как тот прежний Егор отыскивал и чистил колодцы, сам-то ни разу этим не занимался! А дело это непростое, тут чутьё нужно и немалое. Я бы даже сказал дар.

– Ой, – покачал головой степняк, – совсем вода плохая, грязная, пить нельзя. Поехали, пожалуйста. Мясом заплатим тебе.

Мясо – это хорошо, в хозяйстве у нас его вдосталь не было. Можно, конечно, и двух ещё коровок завести, и козочек, баранов, только налоги за каждую скотину платить надо, что многим не по карману. Жили ведь натуральным хозяйством. Рожь и ячмень сдавали государству. Здесь не так бушевала продразвёрстка. Часть урожая приходилось продавать властям за рубли. Остальное, если не всё выгребли, разрешалось менять, но только на продукты. Однако в иные года заставляли сдавать даже овощи, выращенные на зиму, объявляя эту часть “излишками”.

– Не отказывай людям, – поддержал степняка отец, – сам знаешь, не положено это, да и колодец у них один на всю деревню. В лесу родники есть, но разве от них воды натаскаешься? Так ведь, Куланбай?

– Так, Иван Кузьмич, всё верно говоришь.

Дарья тем временем, накрывала на стол.

– Что же вы гостя на пороге держите? Егор, загоняй телегу Куланбая во двор и садитесь завтракать. Потом уж соберёшься.

Вышел на улицу, а у самого в мыслях, что с собой брать? Лопата и вёдра, поди, и в их деревне сыщутся, незачем с собой тащить. А дар, которым владел Егор, к сожалению, с полки не возьмёшь. Ну хоть попробую, глядишь, сам пойму, что да как.

Пока мы ели, Даша собрала для меня небольшую котомку со снедью, хоть и говорил Куланбай, что взял с собой еды. Я не знал, где находится та деревня (отчего-то подобные воспоминания затерялись в пучине слившихся воспоминаний двух людей), а спросить побоялся. Видно по разговору, что не раз бывал там прежний Егор.

Скоро засобирались в дорогу, степняк поторапливал, ехать далеко. Я оделся, прихватил телогрейку, хоть и лето на дворе, а ночи прохладные.

Попрощался с родными, отец открыл ворота, и телега, запряжённая пегой кобылкой, тронулась в путь.

Дорога вилась через речку, где был проложен крепкий деревянный мост, всё дальше и дальше, в сторону темнеющего леса. Скоро начался кедрач, высокие исполины не теснились друг к другу, стояли точно колонны – величественные, исполненные достоинства. По веткам сновали белки. Промеж кедров росли осинки, дрожа на ветру, словно им было холодно. Виднелся дикий боярышник, кусты барбариса, папоротники раскинули свои резные листья, что иногда были с рост человека. Тихо в лесу, спокойно и мы невольно заговорили шёпотом, точно боясь потревожить хозяев. Вдоль накатанной колеи тут и там виднелись красные и жёлтые шляпки мухоморов, раскидистые кустики вороньего глаза, алые ягоды кислицы, невысокий волчеягодник стыдливо жался к деревьям. За то время, что я здесь и до лесу дойти не удалось. Даша с Танюшкой и другими деревенскими бабами ходили по грибы и ягоды, а нам всё недосуг. Теперь есть время спокойно полюбоваться этим чудом. Чаща завораживала, манила к себе. Прилечь в знойный день под сенью дерева на мягкой зелёной траве, зачерпнуть воды из хрустального родника, облизнуть тонкую веточку и сунуть в муравейник, как делали когда-то в детстве, а после, посасывать её, щурясь от кислоты.

Куланбай точно почувствовал моё настроение, чуть придержал лошадку, та пошла шагом. Хорошо дышится, привольно. Воздух в кедровых лесах чистый, небеса раскинулись лазурью над кронами, доносился терпкий аромат живицы, грибного духа, свежесть близкого ручья.

– Отдохнуть пора, – придержал лошадь степняк, – подкрепиться.

Спорить я не стал, оставив телегу с кобылой на обочине, мы устроились под деревом на траве, разложили нехитрую снедь: хлеб, овощи, яйца, варёное мясо.

В лесу и у еды вкус другой, будто приправили её душистыми травами. Набрали воды из родника: сладкой, холодной, прозрачной как слеза.

– Давно мы не виделись, – утолив голод, Куланбай стал разговорчивее, – с того времени, как ты нам колодец поставил.

– Как живётся вам? – я решил разузнать больше о быте этого времени, у своих ведь не спросишь, начнутся ненужные вопросы, или того хуже – подозрения.

Степняк махнул рукой:

– А то не знаешь, – во взгляде сквозила грусть, – всё не так, как раньше. Оседлыми стали степняки, каждый к своей деревне привязан. Разве деды наши так жили? Сено косим на зиму, только иной раз не хватает его, а где здесь еды скоту отыскать, когда с декабря снегом заносит, не то что человек и лошадь не пройдёт? Опять же подати за скотину. Торгуем, конечно, так иногда себе в убыток. Всё не так, – опустил он голову, – не хватает мне простора. Я ведь в степи рос. Летом мы сюда на джайляу приезжали, летовка, по-вашему, зимой уходили туда, где скоту пропитание есть. Вольные были. Тоскует душа, хочется снова вскочить на лошадь и мчать по степи наперегонки с ветром. А нам сказали, надо жить на одном месте. Приспособились, – пожал он плечами, – и дома справили, да разве они заменят юрту, где очаг горит, где мать с бабушкой и сёстрами варят мясо, разливают кумыс, баурсаки жарят, шелпеки ароматные. Вечером вместе все, дед рассказывает о жизни, обстоятельно, учит внуков. А теперь бьёмся с утра до ночи и непонятно, как новую зиму переживём.

Куланбай оглянулся, словно боясь, что нас могут подслушать, и снизил голос до шёпота:

– А и совсем страшно стало, Егор-ака, как стали забирать людей. Говорят «кулак», скота много. Как же степнякам да без скота, они не отвечают. Вон, в мае раскулачили одного, сказали, баем он был. А мы-то эту семью давно знаем, земли, как и у всех, сколько сами и дали. Лошади хорошие были, так не у него одного. Сказывают, будто кто донёс. Теперь каждый на соседа искоса глядит, боится, что и до него очередь дойдёт. Не пожалели ведь ни детей, ни стариков, всю скотину свели, и всё одно твердят: «раскулачили». Мы уж помогли, кто чем мог, но разве это жизнь?

Я сорвал травинку, прикусил её зубами, ощутив приятную горечь во рту. Вот как… В памяти осталось то, как вели конвоиры арестантов, только мне всё казалось, что нас это точно не коснётся. Вспомнил давешний сон, а ну как и по мою душу придут? На кого тогда Дарья с детьми останется? Угораздило же меня попасть в передрягу.

– Всем сейчас нелегко, – ответил я степняку, что тут ещё скажешь.

Засобирались в дорогу, свернул я остатки еды, бросил в котомку. На глаза попались заросли ревеня, листья у него похожи на лопух, а черешок кислый. Даша его режет и сушит, зимой же пироги печёт, с кислинкой, душистые. Я залез в телегу, захрустел терпким черешком.

Скоро выехали мы из чащи, дорога потянулась промеж лугов, а там и завиднелась крохотная деревушка, затерявшаяся между лесом и горами. Солнце уже опускалось к пикам, окрашивая их в пурпур и золото. Завидев нас, навстречу выбежали ребятишки, закрутились вокруг телеги. Всем охота на гостя глянуть, да первым родителям рассказать. Егор тут был навроде шамана или колдуна, как посмотреть. Воду искать не каждому дано, как и колодцы ставить. Дело это кропотливое, чуть ошибся и будет пустая яма стоять, открыв свой зев небесам.

Дети успели оповестить взрослых ещё до того, как мы подъехали. Встречать нас вышли из каждого дома, тепло пожимали руки, справлялись о здоровье, звали непременно угоститься. Этак, если ко всем ходить угощаться и недели не хватит.

– Дайте Егору с дороги отдохнуть, – нахмурился Куланбай, завернув к себе во двор. Дом у него был неплохой – добротный сруб пятистенок. Встречать нас вышла его жена – Кунсулу, а дети уже давно крутились рядом, пятеро малышей.

Меня проводили в избу, усадили за стол, где, поджидая нас, стояли ароматные баурсаки и шелпеки, парило свежесваренное мясо, на большом блюде, поверх варёных кусочков теста исходили соком казы-карта и жал-жая. Это угощение особое, не каждому гостю его предлагают. Стало быть, крепко здесь Егора уважали, не подвести бы людей своей неграмотностью. Даже неловко стало, народ ко мне со всей душой, а я ни ухом, ни рылом не ведаю, что с их колодцем делать.

После сытного ужина Кунсулу постелила мне на кухне:

– Ложись отдыхать, Егор-ака. Завтра и за дело возьмёшься.

Спорить я не стал: после такой обильной трапезы глаза закрывались сами собой. Стоило только лечь, как крепкий сон смежил веки.

Глава 5

Утром рассиживаться за столом я не стал, испросил лопату, вёдра, отыскалась и крепкая верёвка. В помощники вызвался сам Куланбай и его сосед – рослый детина по имени Матвей.

Без подмоги в таком деле никуда. Вода иногда начинает прибывать очень быстро, и тогда от этих двоих зависит моя жизнь.

Колодец стоял на околице, там уже собрались бабы деревенские, посудачить и посплетничать. Ребятня крутилась рядом, интересно поглядеть, как я воду им верну.

Я обвязался верёвкой, конец отдал Матвею и Куланбаю, подхватил ведро и лопату, мужики потихоньку травили трос, опуская меня вниз. Воды в колодце было по колено, и правда, ушла. А та, что осталась. И водой-то её не назовёшь – грязная жижа. Не сам колодец засорился, кто-то постарался над этим. Всё дно завалено глиной и мусором, ладно потом расспрошу, как дело было. Я взялся за лопату, сгребая сор в ведро, вниз спустилась ещё одна верёвка, к нему и привязал ёмкость за ручку. Наполнив, дёрнул, Куланбай вытянул ведро наверх, вытряхнул, опять спустил мне. Так, потихоньку очищал колодец от сора. Дело долгое, скрупулёзное. Оставь хоть часть мусора, и вода вновь портиться начнёт. А будет ли она здесь? Почему так резко обмелел колодец? Непонятно.

Время близилось к обеду, когда удалось собрать всё, что сюда накидали. Я глядел себе под ноги, вспоминая, что делал мой предшественник. Вздохнул и решил попробовать сам, опустился на колени, прижав руки ко дну, закрыл глаза, пытаясь почувствовать грунтовые воды. Пока лопатой работал, холода не чувствовал, теперь же озноб пробрался под кожу, мышцы ног сводило, пальцы теряли чувствительность. Вода закралась под одежду, вымыла последнее тепло. Зябко, сыро. И не чувствую ровным счётом ничего.

Дрожа всем телом, поднялся. И как дальше быть, не знаю. Наверх же и подниматься стыдно. Как в глаза людям глядеть? Делать нечего, снова опустился в воду. Зажмурился как мог, постарался унять озноб, продирающий тело с ног до головы, выкинул все мысли.

Вобрал воздуха побольше. Задержал дыхание. Резко выдохнул!

И вдруг…

Под ладонями точно зашевелилось что-то живое. Неужели?.. Вода? Ощущение похожее, когда опускаешь руку в речку. Течение скользит сквозь пальцы, ластиться к ладони, точно кошка. Так и здесь, только под землёй, неглубоко. Отчего же колодец пуст? Странное оцепенение охватило меня, и через секунду я будто смотрел на себя со стороны. А в голове всплывали образы чужие. Видел, как сверху в колодец посыпалась глина, за ней мелкий сор: ветки, листья. И вода… обиделась. И так бывает? Ушли грунтовые воды глубже. Не придумав ничего лучше, я стал звать их обратно, мысленно рассказывал, что вычистил всё, мусор убрал, хорошо теперь в колодце. Не знаю, сколько простоял так, только очнулся, когда почувствовал, что вода поднялась выше, к самому подбородку. Ключ пробился не подо мной, где-то сбоку. Заполнялся колодец.

– Тащи! – дёрнул я верёвку, прихватив с собой лопату.

Трос рванулся, подхватил меня и потихоньку потянул наверх. Скоро я стоял под жаркими лучами солнца, дрожа, как заяц под осиной.

– Я баньку истопил, – прогудел Матвей басом, – идём, пока не застудился.

Отказываться не стал. Влетел в парилку, сбросив с себя одежду, с наслаждением растянулся на полке. Следом зашёл Матвей, поддал парку, замочил душистый берёзовый веник:

– Сейчас попарю получше, и согреешься.

Парились мы долго, выходили на улицу, где на скамье стоял холодный квас, отдыхали и шли снова.

Вечером пришёл за нами Куланбай:

– Намылись? Ждут вас все, идёмте со мной.

У него во дворе был накрыт стол. Видно, вся деревня расстаралась: мясо, овощи, квас, мутный самогон, пироги, рыба, чего тут только не было!

За столом уже сидели мужчины. Я сел рядом с хозяином, и полилась неспешная беседа. Старики выспрашивали, отчего обмелел колодец. Таиться не стал, рассказал, как было и что видел.

Седой дед, с белыми как снег волосами и бородой, глянул на меня из-под нависших бровей:

– Понятно теперь, почему так вышло.

– Может, и мне поведаете? – придвинулся я ближе.

– Отчего же не рассказать, – кивнул старик, – сам видишь, деревенька наша на отшибе ото всех. И у всех подворье огорожено тыном.

Правда, каждый двор напоминал Форт Боярд, ограды были высокие, крепкие.

– А как иначе? – продолжал дед. – Зимой ведь и волки лютуют, редко, а бывает и медведь-шатун попадётся, лихие людишки, опять же, заглядывают, до чужого добра охочие. Летом же скот по дворам держать не с руки. На лугах пасётся, в ночное водим. И собаки есть – охрана, и ружьишки имеются, но ото всего не убережёшься. Вот и на той неделе, налетели ночью барымтачи. Мужиков отвлекли, дворы огнём закидали, а сами кинулись к стадам. Поуводили лошадей, барашков порезали. Кто в ночном был, тоже потрепали изрядно. И, видишь оно как, решили колодец изгадить.

Старик замолчал, жевал впалыми губами. Мужики тихо загудели, каждый спешил добавить своих воспоминаний.

– Теперь-то вода есть, – улыбнулся я, довольный собой. Только сейчас понял, что отозвалась сила, которая тому прежнему Егору дана была. Странное ощущение, настоящая магия, по-другому и не скажешь, не объяснишь.

Долго мы ещё сидели за столом, лились разговоры ручьём, чуть позже подсели к нам и женщины. Ночью, проводив всех со двора, Куланбай повёл меня в горницу, спать. Кунсулу с детьми прибирала со стола, только я этого уже не слышал. Трудный день, нервный, уснул, как младенец в люльке.

Следующим днём, спозаранку засобирался домой. Куланбай поднялся, вышел во двор, вернулся с бараньей тушей:

– Как обещал, Егор-ака. Не обидели мы тебя?

– Что ты, довольно за работу. Дарьюшка моя рада будет, – просить больше неудобно, у самих ртов немало.

Мы собрались в дорогу, провожать нас вышла вся деревня. Женщины совали узелки с пирожками, свежее молоко. Скоро наша телега напоминала лоток базарный с выпечкой. Аж дух печёного стлался по дороге за нами.

Я торопился домой, степняк подгонял лошадку, та споро перебирала ногами. Вот уже и знакомый лес, останавливаться на привал не стали. Куланбай вернуться спешил засветло. Пожевали на ходу пирожков, запили молочком.

Раскинулись перед нами луга, завиднелись крыши Кривцово, сердце рванулось туда, к семье. Как же стало, что так прикипел я душой к этим людям? И чужими язык не поворачивается назвать. Стоял полдень, но улицы были пустыми. Даже вездесущих кур не видать.

– Что-то неладное творится, Егор-ака, – оглядывался по сторонам Куланбай, подгоняя кобылу. Домчали до дома.

– Зайди, передохни с дороги, – предложил я степняку.

– Не обижайся, только ехать мне надо. Семья ждёт. Он сгрузил мясо, все харчи, что в дорогу дали, и повернул тотчас назад, запылила по дороге колёсами телега.

Во дворе было пусто и стрёмно стало на душе: неужели в моё отсутствие что-то случилось?

Семья отыскалась в доме. Все сидели на кухне: лица взволнованные, даже испуганные.

Я бросил скарб на стол:

– Чего это с вами? Помер кто?

Даша обняла меня, отец поднялся со скамьи.

– Пошли, покажу.

– Не ходили бы вы, от греха…, – жалобно сказала жена.

– Погодь, не мельтеши, – насупился отец.

Покинули дом, старик отворил ворота, осмотрелся по сторонам и махнул мне рукой.

Двинули до соседнего проулка между домами, отец крадучись шёл впереди, выглянул из-за угла:

– Сам смотри, – кивнул мне, – сильно не высовывайся.

Я был полон удивления, но сделал, как велели. За вторым домом стояла хата Данила и Евдокии. Хорошая семья, деток четверо. Сыновья взрослые уже, дочь подрастала, красавица-Лукерья, коротко Луша. Хозяйство, как у всех: корова, лошадь, гуси, куры. Надел земельный.

Возле их ворот стояла телега с высокими бортами, около неё лениво развалился военный с ружьём в руках, мимо него сновали и другие, вынося из дома всё, что было ценного. А в телеге, неловко завалившись набок, сидел Данил, спиной ко мне. В повозке лежали тушки гусей и куриц, птицам просто шеи, что ли, посвернули? Непонятно отсюда. На задке привязана хозяйская лошадь. За Данилом виднелся домашний их же скарб.

– Корова где? – спросил у него какой-то тип, высунувшийся со двора.

– Знамо где, – огрызнулся хозяин, – на пастбище.

Тип нырнул обратно. Тихо на улице, в соседних домах даже ставни затворили, как будто можно просто отгородиться от чужого горя и страха.

Послышалась возня, к телеге выскочила Евдокия, без платка, волосы растрёпанные. Подлетела ближе, вцепилась в борт. Лицо белее мела.

За ней выскочили двое.

– Забирайте всё, – обернулась женщина, повернувшись спиной к повозке, – мужа за что?!

– Уйди, дура, – подскочил к ней стоявший в дозоре, – хужее будет.

Евдокия прижалась к борту, Данил наклонился ниже, что-то зашептал ей, та тряхнула головой.

– Пожалейте, люди добрые! На кого же меня и деток оставите? Один у нас кормилец.

К ней подошёл хмурый тип, хромой на правую ногу. Кулаком саданул Евдокию по плечу. Она охнула, осела, но не отошла. Тогда он за волосы отшвырнул её от повозки.

Данил дёрнулся было спрыгнуть с телеги, чтобы загородить супругу собой, но не успел. Один из военных резко шагнул вперёд, и прежде чем арестант успел выпрямиться, тяжёлый приклад винтовки с силой ударил его под дых.

– За мужем отправиться решила? – рявкнул хромой. – Так это недолго. Ребя, грузи бабу в телегу!

Евдокия отшатнулась, затравленно оглядываясь по сторонам, Данил что-то говорил жене. Она опустила голову и, не оборачиваясь, ушла во двор.

– Так-то, – хмыкнул хромой, – а то разведут сырости.

У меня перед глазами вдруг встала алая пелена ярости. Я дёрнулся к ним, но отец (и откуда только сила взялась), успел поймать меня за руку и отшвырнул к стене.

– С ума сошёл? – зашипел он. – С ним вместе захотел? А Дашка? А Дети?

– Убить их можно, прикопать. Никто и не узнает, – голос мой стал ниже, злее.

– Уй! Чего удумал? Тебя свои же и сдадут, коли порешишь вояк!

– Как же так, – растерянно смотрел я на него, – никто не заступится за своих же?

– Кому охота лес в Сибири валить? – буркнул отец. – Айда домой, нагляделись.

На душе было погано. Видеть этот беспредел и не иметь возможности помочь. Гадко. Сволочью себя ощущал. Чувства острой кромкой до крови прошлись по душе.

– Я к чему сюда тебя свёл, – сказал отец, когда мы вышли из проулка, – больше не езди колодцы рыть. Донесут, что шарлатан, а хуже того, что наживаешься на людях незаконно. Побереги себя, сын.

– Сам же отправил меня, – удивился я.

– Тогда отправил, – рассердился он, – теперь же говорю, не езди больше! Целей будешь. Видел, как споро они?

Радовался я новой жизни, семье своей. Выходит, рановато. Надо бы узнать точно, в какие года попал. Не годится так, сидеть и трястись от каждого шороха. Да ещё сон тот дурной припомнился. Не привык я по течению плыть, всего в жизни добивался, преодолевая любые сложности. И здесь в обиду родных не дам.

Глава 6

С того самого дня начались мои поиски. В доме не было ни календаря, ни даже часов. А оно надо? Солнце встало – иди работать, село – пора спать. Тепло – лето, холодно – зима. Отец как-то ориентировался, праздники все помнил, говорил, когда косить, когда жать. Только с расспросами к нему я соваться не стал, побоялся, подозрительно это будет. А у кого спросить? Деревенские тоже не поймут, сплетни пустить недолго.

Я до сих пор сторонился селян, не привык, что жизнь каждого, как на ладони. В деревне развлечений мало, а соседям кости перемыть – самое оно. Потому старался лишний раз даже в разговоры не вступать, боялся, что выдам себя случайно. Память предшественника она хоть сохранилась, только и моя жива была, не раз ловил себя на полуслове, когда случайно заговаривал о технике или том, что ещё не произошло в этой истории. Дарья пеняла, что после болезни нелюдим стал, но так безопаснее. Для всех нас.

В доме особо и бумаг не было. И кому писать? Брат младший, того Егора, на заработки в город ближайший подался, и с тех пор о себе весточки не присылал. Время такое, человек и среди бела дня пропасть мог. Поди его сыщи. Это не двадцать первый век, когда любого можно в соцсетях отыскать. Тут и письма не всегда до адресата доходили.

Идёт продразвёрстка пресловутая, со дня на день ждали в деревне продотряд вкупе с человеком из Комбеда (прим. автора – Комитет бедноты), значит, начало двадцатых годов двадцатого века. Это с условием, что меня не закинуло, как пишут в книгах, в параллельную Вселенную. А как проверить? Но будем отталкиваться от того, что есть и моих, каюсь, скудных знаний истории. В школе к спортсменам отношение мягче, чем к остальным. Глубоких познаний от нас не требовали. Посетил уроки между соревнованиями и то хорошо, а оценки «нарисуют», главное медали привози. Повезло, что историей увлекался я сам. Не читал, но ролики в интернете смотрел.

Но что мы имеем в итоге? Продразвёрстка пошла одновременно с «раскулачиванием», выходит, хоть немного, но история отличалась. Или память меня подводит. Недаром говорят: знание – сила. Сиди теперь, думай, чего ждать дальше? Уж лучше бы в будущее, что ли, закинуло.

Завтра мы с отцом собирались на молотьбу, в собственном дворе это делать несподручно. Свозили снопы на так называемую «ладонь», специальную площадку, хорошо утрамбованную, смазанную жидкой глиной, которая после просушивалась. Там и молотили.

Глядишь, попадётся кто поболтливее, удастся узнать, чего нового.

В этом году мы сеяли рожь. Каждый сезон посевы меняли, земля отдохнуть должна. Сначала рожь, потом ячмень, за ним – овёс. Только пшеницу не брали, больно капризна, засуха или ливни и всё, нет урожая.

После того как жатва кончалась, оставляли снопы сохнуть на поле. Никто не покусится на чужое из деревенских, знают, как тяжело зиму пережить. Тем паче, что налетят стервятники-продотряды и всё «скупят», считай, отберут почти задарма. Оставят ровно столько, чтобы семье с голоду не помереть. В этих краях не так лютовали сборщики, с пониманием старались относиться к крестьянам. Но вот недавно возвернулся из города наш староста негласный, дядька Панас, говорил, что жаловались на нынешние сборы, мол-де приказ пришёл больше собрать. Голодает, значится, Красная Армия. Ещё бы сказали, где его больше взять?

Конечно, крестьяне хитрили, площади посевов сильно сократили. Кому надо от зари до темна спину гнуть, чтобы потом нажитое приехали и забрали? Голод, говорите, так и платите тогда нормально, чтобы семья могла мяса взять, овощей, пшеницы той же. Деньги стремительно обесценивались, и уплаченного за зерно не хватало уже ни на что. Никто не будет думать о других, когда своя семья голодом сидит. Потому и не только сокращали посевы, закапывали зерно в землю, припрятывали, где могли. А что делать? Самим тоже кушать хочется. И желательно не один хлеб на мякине.

Пока я был в дальнем селении, отец с Дарьей уже свезли снопы на ток. Детки помогли. Осталось только смолотить.

Чуть занялась заря, мы были на «ладони». С нами своё зерно свезли тот самый староста Панас и дед Архип, старый такой, что морщины больше напоминали дубовую кору и кожа была столь же тёмной. Сын его погиб, так и остались с ним невестка Глаша и трое пацанов, от пяти до двух лет. Помощи от них пока никакой, вот и бились они вдвоём, старик и женщина, чтобы прокормиться. Помогали им, кто чем мог, да только всем сейчас несладко было.

Каждый свой урожай уложил в рядки, поодаль друг от друга. Я поплевал, по привычке, оставшейся от прежнего хозяина, на ладони, взял в руки колотило (прим. автора – длинная палка с привешенной к ней другой тяжёлой палкой с утолщённым краем) и принялся за дело.

– Ух! – разносилось по ладони. – Ух! – мерно бились колотила по снопам, вышибая зерно из колоса. Потом его ещё веять надо, очистить от сора. И работать необходимо споро, другие семьи своей очереди ждут.

Отец хмуро поглядывал, как дед Архип едва поднимает колотило, с трудом запрокидывая его.

– Иди, помоги ему, – я понял, что жалеет он старика, – сам управлюсь.

Отец кивнул, молча встал рядом с Архипом, тот бросил благодарный взгляд, не прекращая работы. Теперь они уже вдвоём молотили их скудный урожай. Сеял дед Архип мало, едва-едва хватало своих прокормить. Глаша на огороде пропадала, овощей побольше старалась вырастить.

Скоро у меня заломило руки, плечи и шею. Пот застилал глаза. А ну-ка, помаши тяжеленной палкой, так ещё бить надо глядючи, не куда попало. Вспомнил, что отдать придётся часть зерна, такая злость взяла, даже работа легче пошла! От гнева. Моя семья испокон веков занималась выращиванием злаков. Землепашцы все как один. И деревенька наша подобралась под стать. Земли в Степном крае много, вот и переселяли пахарей сюда. Пашен-де на всех не хватает на родине.

А ведь крестьяне на своих землях корни пускали, как те деревья, что выкорчуй и уже в другом месте не приживутся. Не хотели ехать, заставили. Ничего, пообвыклись в новом краю, и дело наладилось. И вот на тебе, понеслась одна напасть за другой. То войны, то голод.

– Хлопцы, – крикнул дядька Панас, – всё, хорош! Передохнём малость.

Я глянул на его делянку. Дядьке годочков уже под полтинник, а молотит знатно, и молодому не уступит в силе и хватке.

Дед Архип, схватившись за спину, бросил колотило там, где стоял. Шаркая ногами, прошёл в тенёк, уселся на землю. Отец только покачал головой: сколько ещё протянет старик?

Я поднёс им молока, разломал краюху хлеба и уселся рядом, к нам примостился и дядька Панас. Он закурил папироску, глянул на небо:

– Дождика в ближайшие дни не будет, всё успеем вовремя, хорошо, – выпустил клубы сизого дыма, хлебнул молока.

– Коли оставят нам на пропитание, – хмуро ответил дед Архип, – сам же говорил, лютуют в этом годе.

– Да мало ли, что в городе гутарят, – старался приободрить его Панас, – на одной улице сболтнут, на другой чего добавят, и понеслось.

– Ты раньше времени-то не стенай, – встрял отец, – вот придут, тогда и узнаем. Чай не звери, люди, договоримся. В обиду вас не дадим.

Дед Архип только кивнул, медленно пережёвывая хлеб, вымоченный в молоке. Зубов у него почти не осталось.

– Ну, перекусили, пора и за работу, – поднялся папка, – нечего рассиживаться.

Вечером, когда провеяв вымолоченное за сегодня зерно, вернулись домой, не чуяли ни рук, ни ног. Дарья истопила баньку к нашему приходу. Мы с отцом помылись, пока она и дети ссыпали зерно по сусекам (прим. автор – деревянные ящики для хранения зерна), солому подняли на чердак в сарае, пойдёт на корм скоту.

Наскоро проглотив ужин, уже с закрытыми глазами добрался до кровати и бухнулся спать. Тяжела ты доля землепашца. А ведь сегодня только первый день! Я застонал про себя: кажется, завтра не то что колотило, а и ложку не подниму. Но поутру отпустило. Собрались и снова на ток.

После обеда подошли Дарья с ребятишками, помогли веять, собирать солому, скидывать зерно в телегу. Так и день прошёл быстрее. Только же и вечером – одно желание – упасть и больше не подниматься. Хорошо бы, никогда.

Глава 7

Дядька Панас словно в воду глядел. Не успели мы покончить с зерном, как заявился продотряд. Да не на один день. Двенадцать человек по нашу душу пожаловали, с ружьями, половина военные, кто из разорившихся крестьян на эту паскудную работёнку подался, остальные большевики, то есть – начальство. Приехали все верхом, за ними тянулось несколько телег для зерна.

Главным у них был пузатый мужик по имени Пахом, мордастый, с пышными усами. Такого хоть самого под продразвёрстку пускай, точно уж не последний кусок доедает. Безликие солдатики, все как один в грязной, пропылённой форме. Бывшие крестьяне с завистливыми глазами. И молодой, а потому не в меру деятельный представитель Комбеда, Митька, лезущий во все дворы, вынюхивающий, что и где не так лежит.

Посовещались мы с мужиками и решили их на постой к Евдокии определить. Всё равно дом обнесли так, что там, кроме тараканов, и не осталось ничего. Её саму с детьми на время дядька Панас приютил: изба у него большая, всем места хватит.

Бабы притащили прибывшим малость продуктов, встретить, так сказать, «дорогих» гостей. Из дома Данилы обустроили они свой штаб. В большой комнате поставили уцелевший стол, пару табуретов для себя и начали с того, что собрали всех мужиков деревни на агитационную беседу, дескать, не просто так у вас хлеб берём, покупаем, а что дёшево, так для своих же. Солдатиков кормить надо, города без хлеба сидят. Повымрут без зерна нашего.

Мужики теснились в душной комнате, хмуро поглядывая на юнца из Комбеда, что с пылом вещал о совести и прочей мишуре. Одно было понятно, заливается он не просто так. Выходит, прав Панас, обдерут, как липочек всех.

Вечером, выйдя, наконец, от наших гостей дорогих, собрались мы возле дома дядьки Панаса. Кто курил, кто просто вздыхал, сидя на завалинке.

– Что думаете? – подал голос Пётр, хитроватый мужик, на деревне его не очень любили. Если он что и делал, то только с прибытком для себя.

– Чего тут думать? – насупился дед Архип.– Сказано, значит, сдадим. Или у нас выбор есть?

– Так и раньше приходили, – подал голос Иван, сильно пьющий, с давно заброшенным хозяйством, над которым билась его жена с детьми, – ничего, живы, с голоду не умерли.

– Помолчи уж, – оборвал его Панас, – кабы не твоя Алёнка, давно бы богу душу отдал.

– Нечего попусту языками молоть, – встал отец, выкидывая окурок, – будто дел больше нет. Пойдут по дворам считать, тогда и узнаем. Попросим за Евдокию, может, пожалеют её с ребятишками, да за Архипа. Теперь по домам пошли, нечего из пустого в порожнее лить.

Расходились в тишине, каждый переживал за свою семью, думал, как прожить зиму. Платили и правда немного, а вот покупать зерно, если не хватало до нового урожая, приходилось по совсем другим ценам. Не говоря уж о том, что сеять тоже что-то надо, значит, снова тратиться. И хорошо, если денег хватит. Нет, полезешь в долги, которые с нового урожая вернуть придётся. А как отдавать, когда вот такие идеалисты-материалисты приедут и всё отберут, то есть, купят за гроши.

Следующим днём все остались по домам, в самом деле баб одних не оставишь, пока эти молодчики по дворам шныряют.

То и дело выходили мужики, поглядывая на улицу, смотрели, к кому зашли продотрядовцы.

Пожаловали и к нам. Хорошо хоть не всей гурьбой. Впереди, как олицетворение ума, чести и совести, шёл одухотворённый своим предназначением Митька. Даже не так, целый Дмитрий. Волосы развевал ветер, в глазах – все директивы Партии, в руках ружьё. За ним, посмеиваясь в усы, вальяжно топал Пахом, следом четверо служивых.

Солдаты дело своё знали. Проверили сараи, небольшой амбар, залезли по чердакам, даже солому перерыть не побрезговали. Осмотрели двор, за ним огород, вдруг прикопали мы зерно? Вяло поковырялись на грядках. Обыскали дом, залезли в погреб, овощи считать. Обстоятельно к делу подходили.

Отец курил во дворе рядом с Пахомом.

– Чего-то вы рано в этом году, – сказал старик, – обычно на месяц позже приезжаете.

– Голод, – встрял в разговор, бродивший неподалёку Митька, – в городах женщины и дети без хлеба остаться могут.

– Будто у нас баб и ребятишек нет, – хмыкнул отец.

– Вы, деревенские, себя всегда прокормите на земле, – с укором ответил Комбед, – а им каково?

– Мне-то почто о других думать. У них своя голова на плечах, у меня – своя. И болит она о семье, о зиме грядущей.

– Будет вам, – остановила его Дарья, вынесшая нам прохладного квасу, – они тоже люди подневольные.

Я наблюдал молча. Интересно было вживую увидеть, как действовали продотряды на самом деле. В интернете говорилось всякое, но не всё же из этого правда.

Отец замолчал, только Митьку уже не унять. Со скорбным лицом разглагольствовал он о трудностях горожан и красноармейцев. Стоял бы на паперти, так точно с полными карманами денег ушёл, так жалостливо было его лицо, как и рассказы.

– Ты мне вот лучше ответь, – не выдержал отец, – у нас, почитай, полтора мужика на семью. Егор ещё в силе, я же так, на подхвате. Цельное лето мы спины не разгибаем в поле, чтобы прокормиться. Что же мне ещё за всю городскую ватагу думать?

Митька, который старательно записывал все наши припасы на бумагу, слюнявя огрызок карандаша, встрепенулся.

– Не о том вы думаете. Скажите лучше, почему сеете мало? Надел у вас хороший и зерна должно быть много.

– Кому должно? – нахмурился отец. – Тебе-то почём знать? Ты с нами сеял, али молотил? Ваши вон и дом, и двор носами перерыли, сами видите, ничего мы не прячем. Сколько есть, всё туточки. Скажи лучше, кто нам зерна на посадку потом даст. Ты?

Митька зло оскалился:

– Не забывайся, дед! Приказано свыше, мы и делаем. А ты тут мешаешь нашей работе, разговоры опять же контрреволюционные. За такие можно и начисто хозяйства лишиться.

Отец тяжело вздохнул:

– Не пугай меня, юнец. Всю жизнь стращали, так не говори, сяк не думай. Мы сами своим умом живём, своим трудом. Чужого не берём, только и своего отдавать не можем. Должен понимать. Хотя, – махнул он рукой, – что с тебя взять…

Комбед изменился в лице, щёки покрылись красными пятнами:

– Да такие как ты и есть первые враги!

– Уймись, – одёрнул его Пахом, – считай себе, что велено.

– Вы мне не начальник, – поднялся Митька, – я тут сам разберусь!

Дарья, умница, увела отца в дом, подальше от греха. Зерно и овощи были сосчитаны, и Пахом начал высчитывать, сколько мы должны своих продуктов отдать, то есть продать. Выходило, что половину из всего. Раньше больше трети не брали, и меня это возмутило.

– Послушай, это же грабёж, – показал я Пахому на исписанные бумажки, – в самом деле, мне чем семью кормить?

– Забываешься, – прошипел Митька. Быстро с него слетела маска блаженного агитатора, – сколько положено, столько и отдашь. Или сами возьмём.

Он кивнул солдатикам, и те похватались за ружья, что до этого стояли прислонённые к стене дома.

– Ты палку-то не перегибай, – поднялся я, Митька едва мне до плеча доставал, так что аж на цыпочки привстал, чтобы повыше казаться, – мы не отказываемся, но у всего же свой предел есть.

– Вам заплатят, не грабим же, – всё больше ярился Комбед.

– И на что мне твоей платы хватит? Или деньги жрать прикажешь?

– Каждому рылу немытому объяснять надобно. Довольно, у нас ещё впереди работы много, – обозлился Митька, – грузите, – повернулся он к солдатикам.

Те споро притащили мешки, начали ссыпать в них зерно, другие полезли за овощами.

Так и хотелось заехать этому Комбеду в ухо, кулаки невольно сжимались от вида его лоснящейся рожи.

– Не спорь с ним, – подошёл ко мне Пахом, – дороже будет. Этот горазд кляузы чиркать на всех. И как только не надоело. У нас и правда приказ, от него никуда не денешься. Будете противиться, придётся силу применять. А мне он не подчиняется. В одной деревне велел в мужиков стрелять, когда те возмущаться стали. Я уж утихомирил как мог.

– Зимой, когда есть нечего станет, мне твоим приказом детей кормить? Не по-людски это…

Ярость захлестнула настолько, что было трудно дышать, но понимал, Митьку одним ударом уложу, а потом всех нас постреляют. И ничего не поделаешь. Я ушёл к солдатикам, проследить, чтобы больше положенного не выгребли. Наконец, всё награбленное, то есть, купленное, погрузили на телегу. Пахом отсчитал положенную сумму, и они укатили к следующему дому.

С тоской смотрел я на опустевшие лари с зерном, ополовиненный погреб. Как зиму жить будем? На следующий год устрою схрон в лесу, никто его не найдёт, никто не доберётся. Жаль, сразу так не сделал. Хотя в другие годы и поборы были меньше, кто же знал, что так обернётся?

Я вошёл в дом, бросил деньги на лавку. Говорить или обсуждать что-то не было мочи. Дарья прибрала рубли, накрыла на стол. Отец молча достал бутыль с мутным самогоном.

– Сегодня и выпить не грех, сынок. Молодец, что удержался. Видел я, как кулаки твои сжимались. Да только не нам с ними спорить.

Наутро прибежал Панас.

– Собирайтесь, пойдём к Евдокии, то бишь, к гостям нашим незваным.

– Что случилось? – вышел во двор отец.

– У Архипа половину забрали. Ты с нами был на току, видел сам, там и брать-то нечего, самим бы до следующего урожая дотянуть. Помочь надо бы.

– Идём, – ответил я, – поговорим, глядишь, хоть капля совести у них отыщется.

Калитка у дома Евдокии стояла нараспашку, мы прошли в комнату, где сидел злой Митька и хмурый Пахом. Перед ними стоял дед Архип, сжимая в руках шапку.

– Пожалейте хоть сирот, как же нам зиму пережить. Пахом, сам видел, сколько того зерна и овощей у нас. Разве ж этого хватит на пятерых?

Пахом отвернулся, Митька подскочил с места:

– У вас куры есть, корова. Молоко, сыр, сметана, яйца. Некоторые люди об этом лишь мечтают.

– Корова старая, молока, почитай и нет почти. Только что ребятишкам понемногу. Какой сыр со сметаной? Курей пяток, тоже не разъешься на таких харчах. Ведь с одного огорода и жили. Как же теперь?

На глаза старика навернулись слёзы.

– Ты на жалость не дави, – злобно огрызнулся Митька, – закон один на всех. Другие же живут.

– Погоди, – вышел я вперёд, – им правда тяжело. Запиши чуть меньше в своих бумажках. Не убудет ведь от тебя? Оставь на прокорм людям.

– Предлагаешь начальству врать? – глаза Митька нехорошо сузились.

– Не врать, немного умолчать.

– Вас таких в любой деревне по пятнадцать дворов. О каждом умолчишь и самого потом под суд отправят. Хватит жалобить. Ничего не вернём. Уходите или прикажу силой вывести.

По углам стояли солдаты при ружьях. Их равнодушный взгляд говорил только об одном: прикажут и расстреляют на месте.

– Соколик, – бухнулся дед Архип на колени, – пожалей сирот. Ведь помрут с голоду, – по щеке старика скатилась слеза, затерявшись в морщинах.

– Иди, старче, – махнул рукой Митька, – некогда нам с тобой.

Дед подполз ближе, схватил Комбеда за полы линялой рубахи:

– Пожалей, будь добре. Что тебе стоит хоть полмешочка детям отсыпать? Хоть картошечки чуть.

Лицо Митьки побагровело, с неожиданной жестокостью и силой пнул он старика коленом, отшвыривая от себя:

– Пшёл прочь, морда немытая! Выведите его!

Дед Архип поднялся на ноги, солдатики подхватили ружья, но с места не тронулись.

– И раньше нас били при царе, – сказал старик, утирая кровь, – обещали, что при новой власти такого не будет. Добром всё решать станут. А выходит, опять врали.

– Ты гнида! – заорал на него Митька.

Я подошёл к нему вплотную, Пахом метнулся со своего места ко мне, но не успел. Со всей дури и злости, что скопилась за эти дни, вмазал я кулаком по надменной харе наглого мальчишки. Тот натужно крякнул и осел, из сломанного носа хлынула кровь.

Кто-то сильно ударил меня сзади по затылку, и в глазах потемнело.

Глава 8

Пульсирующая боль таранила голову, казалось, ещё немного и затылок расколется, как гнилой орех. Я с трудом открыл глаза, надо мной сидела заплаканная Даша. Попытался спросить, что случилось. Пересохшее горло обожгло воздухом и с губ сорвался невнятный хрип.

– Гришка, – встрепенулась жена, – очнулся.

Она бережно приподняла мне голову, помогла напиться. На шум из-за занавески высунулся отец:

– Ты чего творишь, обалдуй? Смерти захотелось? Чуть всех нас под монастырь не подвёл, дубина стоеросовая!

Он зашёл в комнату, присел на край кровати. Даша смотрела на него с укоризной.

– А ты зенки не пяль, – рассердился старик, – кабы не Панас с Пахомом, хоронили бы сейчас… Зачем к Митьке полез, паразит?

– Прости, – я понимал, чем могла закончиться моя выходка, – не сдержался, когда он деда ногой по лицу саданул.

– За то его свои бы наказали, а теперь, выходит, ты кругом виноват. Эх, бестолочь, – махнул рукой отец.

– Тебя когда по темечку приложили, Митька осерчал, велел стрелять. Мы с Панасом и Архипом промеж тебя и солдат встали. Пахом подскочил, комбеда этого, чтоб ему пусто было, успокоить пытался. Тут и мужики подоспели при оружии. Чуть было свалка не началась. Все, итак, обозлённые. Как увидели тебя в крови и Архипа с разбитой физией, так и вовсе взбеленились. Насилу по сторонам развели всех.

– Митька этот, поганец. Недоросль, возомнил себя хозяином надо всеми, – отозвался я.

– Мало ли их таких теперича, – кивнул отец, – попомни моё слово, недолго он тешиться так будет, кто-нибудь от широты души, приложит его, болезного, так что не поднимется. Народ «добро» помнит.

– Пока его приложат, он сам в могилу скольких заведёт?

– Не нам то решать, – нахмурился отец, – а ты давай, поднимайся, чай не барыня на перинах разлёживаться.

– Куда ему, – возразила Дарья, – только очнулся.

– Ничего. Как мой батя говорил, лихорадка подкралась, иди дрова поколи, тело враз прогреется, лучше, чем в бане, и всякая хворь сбегнёт. Живот скрутило, иди на огород, и делом займёшься, и овощам пользительно.

Даша улыбнулась:

– Помнится, один вы живым остались из деток?

Отец нахмурился, но внезапно его взгляд потеплел:

– Хорошая ты баба, Дашка, а всё одно – дура.

Хоть и ругался порой на неё старик, только и любил, как родную дочь, потому и пропускал мимо ушей остроты жены.

– Подымайся, – не отстал он от меня, – тебя ещё Пахом ждёт. Будешь показания писать. Митька, прыщ смрадный, настаивает, значится, что покушался ты на его жизнь никчёмную.

– Прямо сейчас, что ли? – я глянул в окно, давно наступила ночь. Это сколько же провалялся тут?

– Утром, конечно. Сходи пока в баньку. Не идти же к ним в кровище, тебя всего вон угваздало.

Я ощупал голову, волосы слиплись, превратившись в сосульки, на шее насохла корка крови, противно стягивающая кожу. На затылке вспухла громадная шишка.

– Идём, – помогла мне подняться Дарья, – подсоблю тебе помыться.

Она прихватила чистое бельё и, взяв меня под руку, повела в баню.

Утром, делать нечего, отправился я в дом Евдокии. Пахом стоял возле калитки, затягиваясь папироской и щурясь на солнышке, как довольный котяра. Завидев меня, махнул рукой.

– Пришёл, Бугай? – ухмыльнулся он. – Недаром тебя так в деревне кличут, чуть не угробил Митьку нашего.

В голосе его не было злости, старый вояка тоже повидал вот таких, молодых да ранних, готовых выслужиться любой ценой.

– Готов я писать, что вам там надо…

– Не спеши, Егор, – мягко сказал Пахом, – ступай к себе. Мужики у вас, что тот кремень. Приходили вчера, побеседовали с нашим Комбедом. Вроде угомонился он. Только, – Пахом оглянулся, не слышит ли кто, – схорониться бы тебе, Бугай, на время. И где подальше. Это, – махнул он в сторону дома, – пакость такая. Обиды не забудет. Ты ж ему всю морду разворотил.

– И поделом, – кулаки опять невольно сжались, – нечего на стариков кидаться.

– Я бы и сам ему врезал с удовольствием, – вздохнул Пахом, – но приходиться терпеть. Постараюсь проследить, чтобы не навредил он тебе, но, сам понимаешь, обещать ничего не могу.

– Спасибо, – пожал я руку Пахому.

– Сегодня мы уезжаем, – он выкинул окурок, – пока этот сучёныш что ещё не натворил. Да и дела наши закончены.

Мы распрощались, по пути домой меня не оставляло предчувствие, что эта драка без последствий не останется.

Я понимал, чтобы построить такую мощную державу, как Союз, необходимы подчас меры не то что жёсткие – жестокие. И многие люди стали лишь песчинками в жерновах событий. Только обидно чувствовать себя вот такой крошкой, что перемелют и не заметят. У меня не было обиды на продотряд, переживал за своих. Но вот таких «выдвиженцев», как этот Митька, никогда не любил. При любом строе и в любые времена есть подобные субчики, что вылезут из собственной шкуры, лишь бы выслужиться. А добившись даже самой плёвой должности, начинают корчить из себя «власть предержащих».

Прав отец, кто-нибудь «приласкает» его батогом по голове, рискни он остаться один.

После отъезда продотряда долго ещё в селе было неспокойно, деревенские не могли понять, за что так с ними обошлись? Оставили голодать. Все прекрасно понимали, что продуктов не хватит даже до весны, не то что до нового урожая. И с чего его ждать, нового? На семена ничего не оставили.

Я помнил из истории, что бывало и так, когда отнимали продотряды всё, что было. Но говорить об этом не стал. Народ и так озлоблен, и пытаться успокоить мужиков тем, что не всё разграбили – идея не из лучших.

Лето прошло, начались первые холода. Все полевые работы были закончены, готовились к зиме. Мы с мужиками ходили в лес, заготавливать дрова. Вместе оно сподручнее. Валили старые деревья, тут же очищали их от ветвей, складывая те сразу на подводу, затем приходил черёд стволов: высокие распиливали и тоже грузили в телеги. Дальше уже тащили в деревню, где и распределяли по домам. Раньше-то каждый сам заботился о дровах, только одному много ли удастся заготовить? Так что решили объединиться и не прогадали.

Сегодня мы с утра кололи дрова, растущая поленница радовала глаз. Ничего, перезимуем. Может, и не так сытно, да хоть в тепле. Днём солнце ещё припекало, я скинул рубаху, бросил её на лавку. Стёпка крутился рядом, собирал колотые дрова и складывал их.

– Надо бы зерно из амбара в дом перетащить, – неожиданно сказал отец, присевший отдохнуть.

– Зачем?

– Покражи боюсь, – нахмурился старик.

– Кто же из наших решится у соседа украсть? – удивился я.

– Ты мал был, не помнишь, случалось уже нам голодать. И тогда ни соседей, ни друзей не осталось. Народ с голодухи тащил всё, что мог и откуда мог. Не стоит испытывать судьбу сызнова.

– Будь по-твоему, – согласился я, отцу всяко виднее. Да и мне, попаданцу, эта жизнь ещё в диковинку.

Покончив с дровами, перетащили лари с зерном в избу. Дом у нас был большой, просторный. Широкие сени, откуда шла дверь на просторную кухню с настоящей русской печью, поставленной так, чтобы обогревать все комнаты. Наша спальня и отца. Дети спали на печи. Под полом кухни примостился погреб, куда при желании, можно было сгрузить продуктов на две зимы сразу. Там стояли вместительные ящики для овощей, полки для сметаны и сыра. Избушки других в селе были куда как меньше. Лишь дом Данила и Панаса не уступали нашей хате.

Не раз приходила мне мысль как-то упростить нелёгкий быт. Там, в своём времени, я закончил институт, став инженером-механиком. Поступил поздно, в тридцать один год. После школы моей жизнью и страстью стал спорт. Голову кружили первые успехи. Только потом пришло понимание, что нужна нормальная профессия, та, что прокормит до старости. Идти тренером – морока. Во-первых, всё равно образование получить надо в физкультурном институте, а во-вторых, зарплата у тренеров не ахти какая. Видел я, как мотается наш Сергей Михайлович вечерами по секциям, чтобы семью обеспечить. Не хотелось мне такой судьбы, потому и пошёл учиться на инженера.

Задумок у меня было много, только ни инструмента, ни материалов под рукой не было. Тут и об электричестве ещё речи не шло. Керосиновыми лампами, да свечами дома освещали. Воду с колодца таскали. Нужник во дворе.

Но я был уверен, немного обживусь и найду способ, как сделать жизнь семьи чуть легче и проще.

Быт затягивает, вскоре смирились все с произошедшим. Ходили в лес: бабы собирали грибы, старались засушить побольше на зиму, засолить, мы же занимались сбором кедровых орехов. И в морозы развлечение полузгать их, и пользы от кедра немало. Старики искали чагу – древесный гриб от всех болезней.

И всё, вроде, успокоилось. Не ждали мы больше перемен или новых поборов. Но судьба распорядилась по-своему.

Глава 9

Осенние ночи особенные. Тишина. Стихли песни птиц, умолкли сверчки и лягушки, извечные ночные «оркестранты», кажется, даже деревья стараются не шуметь листвой. Небо становится прозрачным, будто хрустальным. Звёзды сияют близко, руку протяни – и скользнёт в ладонь драгоценная жемчужинка.

– Ты чего в дом не идёшь? – Показалась на крыльце Даша, укутавшаяся в шаль.

– Воздухом дышу. Хорошо-то как.

– Да, – кивнула жена, – красиво у нас.

Она поёжилась под пронизывающим ветром, я обнял её и повёл в дом. И правда, давно пора ложиться.

Когда ночь уже торопилась к близкому рассвету, по деревне стали брехать собаки. Вот загомонила одна, за ней другая, и в каждом дворе псы начали рваться с цепей. Значит, в деревне чужаки.

Накинув телогрейку, я собрался во двор.

– Погоди, – отец прихватил старое ружьё, хранившееся у него в комнате, – вместе пойдём.

Наш пёс, Алтай, рвал цепь, заходясь в хриплом лае. Слышался стук копыт.

– Э, да тут банда целая, – придержал меня отец, когда я хотел высунуться в калитку, – погоди, так глянем. Мало ли.

Я подтащил к забору скамью и высунулся наружу. Темно, хоть глаз выколи, только тень какая-то шмыгнула в проулок. С соседней улицы донеслись крики.

– Не видно ни зги, – обернулся я к отцу.

– Идём, – он проверил ружьё, – вдруг помощь нужна.

Быстро прошли переулок, возле дома Данила и Евдокии собрался целый конский отряд, стояла большая телега. Люди в форме освещали себе путь факелами, сновали во двор и обратно.

Мы поспешили туда, на самом подходе нас окликнул дядька Панас.

– Стойте, куда вас понесло?!

– Что там? – обернулся отец.

Староста опустил голову:

– Выселяют их. Говорят – это имущество кулацкое.

Послышался женский плач, и я не выдержал:

– Пойду, гляну. Может, помочь чем надо.

– Опять за старое? – отец схватил меня за рукав.

– Не бойся, лезть не стану. А за погляд не арестуют.

Возле дома собирались соседи, не рискуя подходить близко, будто кулачество зараза какая, и на них перекинуться может. Во дворе, растерянная, стояла Евдокия, в одной ночной рубахе, сверху ватник. К ней жалась Лушка, растерянно моргая сонными глазами. Сыновья хмуро наблюдали, как солдаты тащат из дома, что ещё осталось, и что отдали соседи. Перечить они и не думали.

Из хаты вышел коренастый мужик. С щербатым лицом:

– Вам час на сборы, – сказал Евдокие, – с собой можно взять одежду и продуктов, – он окинул взглядом семью, – не более десяти килограммов.

– Да за что же? – рыдала Евдокия, она стояла босиком, не чувствуя холода.

– Цыц, – прикрикнул щербатый, – скажи спасибо, что не отправились все вслед за мужем лес валить.

– А жить-то нам где? – заломила руки женщина. – Зима ведь скоро.

– Не моё-то дело. Хватит! Идите, забирайте, что сказано, или так выметайтесь.

Белая как мел, Евдокия кивнула сыновьям, взяла за руку Лушу и пошла в дом.

– Служивый, – окликнул я мужика, – какой грех-то за бабой с детьми?

Тот подошёл ближе:

– Кто таков?

– Сосед, – ответил я.

– Вот что, сосед. Ступай подобру-поздорову, пока сам цел.

– Погоди, грозиться, – сказал я спокойно, – сам же видишь, там и забирать нечего. Зачем женщину из дома гнать?

– Положено так, – нахмурился щербатый, – нажито всё это нечестно.

– Ты на нас-то глянь, да на деревню нашу. Откуда здесь кулаки? Все единым трудом живём, спину гнём целыми днями.

– Ступай, – осерчал мужик, – много вас жалостливых подкулачников. Ничего, и до вас доберёмся.

Я отступил, ждать от него, что смягчится, оставит в покое Евдокию с детьми, бесполезно. За забором стояла почти вся деревня, молча и оттого страшно. Люди переглядывались, следя, как солдаты выносят последнее, что осталось от когда-то доброго хозяйства. Тащили всё: подушки, матрацы, продукты, посуду, не погнушались даже керосинкой и подсвечниками.

Из дома показался Панкрат, старший сын. К нему подошёл Панас:

– Веди мамку, айда ко мне. Сегодня заночуете, а завтра думать будем, куда вас…

Парень кивнул и вернулся в дом. Скоро показалась Евдокия с Лушей, тащившие по узелку с припасами, за ними шли двое сыновей с вещами. Вот и всё, что осталось от нажитого Данилом и его женой.

Панас увёл бедолаг к себе, народ потихоньку начал расходиться. Мне же что-то не давало покоя.

– Пошли, Егор, – дёрнул меня отец.

– Погоди, подождём немного, – остановил я его.

Старик удивлённо поднял брови, но спорить не стал. Мы присели возле забора напротив. В темноте не особо и разглядишь.

Солдаты собрали, что смогли унести, и скоро подвода тронулась, конные за ней. Воцарилась тишина, только на ветру скрипела старая калитка. Собаки, сорвавшие голоса от лая, умолкли.

– Не пойму, чего мы сидим? – пробурчал отец.

– Сдаётся мне, не просто так к ним приехали, – кивнул я на дом.

– Как это?

– Донос кто-то написал, – пояснил я.

– Да ну, брось. Людишки у нас всякие, но такой гнили не водится. Нечего тут высиживать

В конце улицы я заметил смутные тени и одёрнул отца:

– Тише. Гляди сам.

Вдоль заборов крались двое: мужик и баба. Подошли ближе к дому, осмотрелись, но нас не заметили.

– Иван, до утра не могло ждать? – раздался в темноте голос Алёны.

– Ага, и дождёмся, когда другой кто дом к рукам приберёт, – ответил тот шёпотом, – иди давай.

– Не по-людски как-то, – жалобно сказала женщина.

– А детям кажную зиму мёрзнуть можно? Не мели чушь, топай.

Тени шмыгнули в калитку, скрипнул засов и всё стихло.

Читал я про такие случаи, когда соседи писали доносы, стремясь поживиться на чужом горе. И понял, что привело солдат в деревню, только верить в это до последнего не хотелось.

Отец сплюнул:

– Дрянь какая, – он тоже догадался, что произошло, – идём, Егор, не то, не ровён час, сам его пристрелю.

Старик поднялся с земли, опираясь на ружьё и пошёл к дому. Плечи его были опущены, нелегко понимать, что живёшь рядом с такой мразью, что и родных не погнушается подставить.

Дошли молча, также разошлись по своим комнатам. Даша не спала дожидаясь. Мы улеглись, и я рассказал, что произошло. Слышал, как тихо всхлипывает жена.

– Егорушка, да разве так можно? – она искренне не понимала. Деревенская жизнь тяжела, не раз и не два обращаются друг к другу за помощью, живут селяне как одна семья. А тут…

– Спи, родная, – вытер я слёзы с её щёк, – спи. Не бросим в беде Евдокию.

Весть о том, что пьянчуга Иван занял чужую хату, разнеслась с утра быстрее пожара. Мы с отцом, позавтракав, отправились к Панасу. Евдокии и впрямь нужно помочь. Возле его дома, гудя, как осиный рой, стояли мужики, кто с вилами, а кто и с ружьями.

– Гнать их взашей, – послышался чей-то голос, – ишь, чего удумал, ирод!

– Охолонись ты, – поморщился Панас, – станем гнать, завтра и за нами приедут.

– Что же теперь, смотреть молча? – спросил неразговорчивый обычно Фёдор, наш кузнец. Жил он бобылём, нелюдимый. Дом его стоял ближе к реке, на самой околице.

– Что толку языками молоть, – вступил в разговор отец, – решать надо, что с бабой и детьми делать?

– Если дом Ивана нынче пустует, так может туда им поселиться? – предложил кто-то.

– А завтра он опять кляузничать начнёт, что его дома лишили. Хватит с них, нахлебались, – ответил отец.

Все замолчали. Избы у всех имеются, да лишние рты никому не нужны, самим бы прокормиться.

– К себе их заберу, – сказал хмурый Фёдор, – всё равно один. Проживём как-нибудь.

– Другое дело, – улыбнулся Панас, лицо его посветлело, – айда, будем с Евдокией говорить. А вы не стойте тут, – обернулся он на ходу, – дел других, что ли нет?

Рядом со мной объявился Стёпка, потянул за руку:

– Папка, пошли, что покажу.

Душа к делам всё одно не лежала, я потрепал сына по макушке:

– Куда хочешь?

– К речке, – не унимался он.

Отец махнул рукой:

– Ступайте, я домой.

Мы отправились к Бормотухе, Стёпка подпрыгивал от нетерпения, забегая далеко вперёд.

Скоро подошли к самой речке.

– Так чего ты хотел? – окликнул я сына.

– Смотри, – тот наклонился к воде, погладил её гладь, точно она была живой. Потом приподнял ладошку и глянул на меня, смотрю или нет. Вода приподнялась к самой руке, словно ласкаясь.

– Видел? – улыбнулся Стёпка. – Как ты могу, – и горделиво округлил тощую грудь.

– Братец, да у тебя дар проснулся! – удивился я.

Управление водой передавалось у нас от деда внуку. У моего бати дара не было. А у меня сила проснулась. Стёпке по идее ничего перейти не должно было. Но отчего-то судьба распорядилась иначе, да ещё так рано. Ему восемь, мне было пятнадцать, когда способности проявились. Выходит, дар его будет сильным.

– Только ты об этом никому не говори, – сел я рядышком, наблюдая, как сын играет с речкой, и та отзывается на его проказы.

– Почему? Все ведь знают, что ты лозоходец.

– Не все. И потом, видел какие люди иногда бывают?

– Ты про тех, что у тётки Евдокии дом отняли?

– Да, про них.

Стёпка задумался:

– Понял, папа. Молчать буду.

Я глянул ему в глаза, не по-детски мудрые. Плохо, когда детям приходится так рано взрослеть, расставаясь с наивными грёзами.

Пробуждение дара у Стёпки натолкнуло и меня на мысль заняться развитием своих сил. Раньше все дни занимала работа в поле и огороде, теперь же посвободнее стало. В такие времена моё умение может ой как пригодиться!

Глава 10

Вместе со Стёпкой пропадали мы на берегах Бормотухи, стараясь совладать с нашим даром. Объяснить сыну я ничего не мог, так что действовали, скорее, по наитию. Но за несколько дней научились «слышать» воду, потоки не только наземные, но и грунтовые.

Сегодня я разбудил Стёпку спозаранку и повёл в лес, хотелось проверить одну свою теорию.

Заходить глубоко в чащу мы не стали, устроились недалеко от опушки.

– Давай-ка, братец, попробуем пробить из-под земли родник.

Надо сказать, что в лесу было полно ручьёв, воды здесь залегали близко к поверхности.

– Всамделишный? – загорелись глаза сына.

– Конечно.

Мы устроились под раскидистой елью, которая прикрыла нас своими ветвями от любопытных глаз. Хоть и знают в деревне про наш родовой дар, но лишний раз афишировать его не хотелось.

Я прикрыл глаза и положил руки на землю. Вот он, поток. Отзывается. Это ощущение походило на некий отголосок морозной свежести, который чувствовали ладони. Пальцы слегка закололо.

Стёпка поглядывал на меня одним глазом, ждал сигнала.

– Нашёл? – спросил я его.

– Что искать, он ведь прямо под нами, – довольно ответил сын.

– Правильно, теперь зови его на поверхность. Так, будто он живой.

Вода ведь – это не просто жидкость, а вполне себе мыслящая, если можно так сказать, структура. Со своей памятью и силой.

Мы устроились поближе друг к другу, прижали ладони к земле и приступили к делу.

Вода будто только того и ждала: поток устремился вверх, пробивая себе путь, скоро под руками забурлило и зазвенел в траве поначалу мутный ручеёк. Вода пробивала себе дорогу, устремившись прочь из леса.

– Ох ты, Стёпка, этак с тобой весь луг затопим. Это мы, не подумавши, тут решили родник пробить.

– И чего? – почесал сын в затылке, – плохо, что ли?

– Плохо, братец. Зальём луг, нас за это не похвалят. Где коровам пастись потом? Давай назад поворачивать.

Мне самому стало интересно, получится ли? Одно дело «вытащить» воду не поверхность, а вот как «загнать» её назад?

Не мудрствуя лукаво решил поступить просто. Окунул руки в ручей и принялся объяснять воде, что надо вернуться, иначе плохо будет на лугу, заболотится.

Поток, будто призадумавшись, притих, а потом и вовсе ушёл на глубину.

– Папка! Ты видал?! – Стёпкины глаза сияли точно звёздочки. – Мы же настоящие колдуны! Как в сказке!

– Только давай договоримся, сынок, про это не будем никому рассказывать.

Я боялся за Стёпку, узнают, или обвинят в шарлатанстве, или, того хуже, упекут в лабораторию, подопытным кроликом.

– Почему? – недоумевал мальчонка. – Про тебя же все знают.

– Пусть думают, что дара в тебе нет. Поверь, так будет лучше, подрастёшь, поймёшь.

– Ладно, папа, – кивнул сын, – ну хоть Таньке можно сказать?

– И ей не стоит, – покачал я головой. – Это будет наш с тобой секрет.

Танюшка болтливой не была, но вдруг подруге проговорится, а та ещё кому?

– Ты видел, что случилось с тёткой Евдокией?

Стёпка кивнул.

– Вот и с нами то же самое может приключиться, если каждому болтать станем про волшебство наше, понимаешь?

– Папка, я не маленький, – надулся сын, – всё понял. Молчать буду. А зачем тогда нам этот дар?

– Тут хитро надо, – подмигнул я ему, – допустим, все знают, что я чищу колодцы старые. Приезжаю в деревню, лезу в него, убираю мусор, а сам, когда никто не видит, воды грунтовые возвращаю, если те ушли в сторону. И выходит, людям помог, а как, никто и не догадается.

– Так про тебя всё равно знают.

– Зато не ведают про твои способности и пусть так будет дальше.

Сын согласно кивнул.

– Ну, – поглядел я на исчезнувший в почве родник, – готово, можно и домой отправляться.

По пути, перейдя через речку, увидели мы сыновей Евдокии. Кузнец Фёдор, как и обещал, забрал семью к себе. Теперь парни таскали воду с речки в кузню.

– Пойдём-ка, глянем, как они устроились на новом месте, – махнул я Стёпке.

Мы пересекли небольшой луг и подошли к почерневшей приземистой кузнице. Навстречу нам вышел Демьян с ведром, старший сын Евдокии.

– Ну, как вы здесь? – спросил я поздоровавшись.

– Хорошо, – кивнул он, – дядька Фёдор не забижает и дом у него хороший, всем места хватило. Мамка поначалу плакала, а теперь вот успокоилась, хозяйством занялась.

– И то дело, – кивнул я, – кланяйся ей от меня, отвлекать попусту не буду.

Из кузни показался Фёдор:

– Здорово, Бугай. Ты чего здесь?

– Да вот, зашёл узнать, как устроилась Евдокия с детьми на новом месте. Смотрю, всё у вас на лад идёт.

– А то ж, – улыбнулся в бороду кузнец, – вона у меня сколько помощников теперь, работа спорится.

Мы поболтали ещё немного и пошли домой. По пути я подумал, что можно возле кузни вызвать родник, всё-таки до речки ходить далеко, а вода нужна Фёдору постоянно. Проберусь ночью, гляну, что там можно сделать.

Откладывать это дело не стал, стоило моим уснуть, я тихонько разбудил сына и, одевшись, мы направились к дому Фёдора.

Возле кузни осмотрели местность, старый пёс, учуяв нас, немного поворчал, но быстро замолк, не разбудил хозяев.

Я присмотрел хорошее место, позади постройки, земля там полого спускается к реке, ручей будет впадать в Бормотуху и не затопит двор.

– Давай, Стёпка, как в лесу.

Сын кивнул и подсел ко мне поближе. Воды здесь залегали близко к поверхности, оно и понятно, река рядом. Справились мы быстро. Вот проклюнулся небольшой родник, забулькал, замер, точно «осматриваясь», а потом устремился вниз, к Бормотухе. Я чуть увеличил его, в маленьком ручейке много воды не возьмёшь. Стёпка руками углубил исток, чтобы удобнее черпать было.

– Справно вышло, – полюбовался я на творение наших рук, – теперь можно и отдохнуть.

Умылись в новом ручье и отправились восвояси.

А поутру по деревне разнеслась весть, что-де высшие силы наградили Фёдора за доброту его, родник открыли возле кузни!

Мы со Стёпкой только посмеивались.

С утра с Дашей стали наводить порядок в погребе, овощи надо перебрать. Они хоть и высохли, а догляд нужен. Чтобы нигде гнили не образовалось, иначе весь урожай пропадёт.

Со двора послышался невнятный шум.

– Что там такое? – Дарья поднялась от большого ларя, убирая с лица налипшую прядку волос.

Люк открылся и показался отец:

– Вылазьте. Егор, к тебе там приехали.

Мы выбрались в избу. На пороге стояли братья Фатих и Салих из селения, где жили в основном татары-переселенцы. Деревня была недалеко от нашей, часа полтора, если на телеге.

– Доброго дня, – поздоровались они, – беда у нас, Егор, колодец обмелел совсем.

Я выбрался наружу, отряхнул руки.

– Что же, поехали тогда, поглядим, что за напасть такая.

Отец глянул на меня с укоризной, а я только пожал плечами. Глупо сейчас отрицать своё умение, не раз бывал ведь у них. Воды там капризные, что девица на выданье, и залегают глубоко. Раз в пару лет приходится ездить, восстанавливать колодец.

Переодеваться не стал, всё одно в грязи работать, накинул телогрейку и вышел во двор. Время к обеду, нужно поторопиться, чтобы домой посветлу попасть.

Дарья наскоро собрала нам узелок в дорогу, сложила выпечки и флягу с молоком. Мы забрались в телегу и отправились в путь.

Пыльная колея, выйдя за околицу, терялась где-то в степи. Утренние заморозки уже «побили» пожелтевшую за лето траву, она лежала теперь сплошным ковром, только кое-где торчали кусты колючей расторопши. Прохладный ветерок всё норовил забраться под полы телогрейки, ерошил волосы.

Мы вели с братьями неспешную беседу. Семья их была большая: старик-отец, три взрослых сына, их жёны и двенадцать детей на всех. Осели в этих краях они давно, дом справили в два этажа. Такую ораву где-то расселять надо. Занимались производством войлока. Валяли валенки, что славились даже в ближайших городах, так же как потники под сёдла, одежда и ковры. Богатеями их не назовёшь, но хозяйство было крепкое, справное.

– Что за напасть у вас приключилась? Просто ушла вода?

– Ты и сам знаешь, – кивнул Фатих, – колодец у нас своевольный, никак не хочет покориться, всё норовит нас без воды оставить.

– Если бы не ты, пришлось бы нам всё вокруг деревни изрыть, отыскивая источники, – подхватил Салих.

– Рыть тоже знаючи надо, – усмехнулся я.

– А кто спорит, – развёл руками Фатих, – потому к тебе и едем.

Салих был младше брата на три года, но выглядели они как близнецы. Оба крепкие, коренастые, с тёмными волосами и зелёными глазами.

За беседой дорога прошла незаметно, вот уже показались купы деревьев, что окружали село, забрехали собаки, на улице появился народ.

Мы подъехали к дому братьев, во дворе, под раскидистой урючиной, к этому времени уже давно пожелтевшей, сидел их отец.

– Здравствуй, Егор, – поднялся мне навстречу старик.

– Здравствуй, абый (прим. автора – уважительное обращение к старшему у татар) Сахиб, – поклонился я ему.

– Опять наш колодец заупрямился, – покачал он головой, – без тебя никак.

– Сейчас всё поправим, абый Сахиб. Фатих, бери ведро, лопату и верёвку, не будем тянуть, время дорого.

Тот вынес подготовленный инвентарь, отдал часть брату, и мы отправились к колодцу.

Обвязавшись верёвкой, спустился вниз. Воды осталось мне по пояс, маловато. Столько и на две семьи в день не хватит. Нырять на дно, в ледяную воду, не хотелось. Я приложил ладони к дубовым брёвнам, которыми был выложен колодец, и сосредоточился. Источник, залегавший в почве, вильнул куда-то в сторону, потому и колодец обмелел. Позвал воду, уговаривал вернуться, ласково, как с любимой, общался с ней. Под ногами забурлило, и вода начала стремительно подниматься.

– Тяни! – только и успел крикнуть я братьям.

Верёвка дрогнула и пошла вверх, воды было уже по плечи. Фатих и Салих вытащили меня на поверхность, с одежды ручьями стекала вода.

– Стало быть, справился? – хлопнул меня по спине Фатих.

– А как иначе? – усмехнулся я.

Возвращались к дому через всю деревню. Вдруг услышал я приглушённый детский плач, даже не плач, а хрипы вперемешку со всхлипами, будто задыхается дитё.

Проходили мы мимо дома здешнего богача Тукая. Он держал пару гончарных мастерских с несколькими работниками из разорившихся семей. Платил им продуктами, пользуясь бедственным положением последних. Всю готовую продукцию увозил в город, там её хорошо разбирали. Да и по деревням ездил. Горшки, кувшины, блюда и тарелки всегда нужны в хозяйстве.

Скота у Тукая тоже было вдоволь: бараны, козы, коровы, птица. И землицы в его хозяйстве немало. Нанимал он батраков, чтобы обрабатывали её.

И вот с его двора доносились судорожные всхлипы ребёнка.

– Вы слышите? – остановил я братьев.

Те, смутившись, отвели глаза в сторону. Я толкнул незапертую калитку и вошёл во двор.

К толстой ветке дерева была привязана верёвка, а на другом её конце болтался мальчонка, лет трёх от роду, вниз головой. Лицо его от притока крови побагровело, глаза покраснели от лопнувших капилляров, из уха струились багряные капли. Ребёнок уже не мог плакать, он хрипел, силясь вдохнуть воздух, ручонки безжизненно повисли*.

Меня просто затрясло от увиденного, одной рукой порвал я верёвку, распутал ноги мальчика, бережно взял его на руки. Он в полуобморочном состоянии прижался ко мне, не в силах вымолвить и слова. Только мелко трясся и беззвучно плакал.

Из мастерской вышел один из рабочих, невысокий жилистый мужик:

– Оставил бы ты его, – ткнул тот в ребёнка.

– Что здесь творится? Этот мальчик кто Тукаю? И где он сам?

– Уехал в город. Это сын его брата. Он умер, вслед и жена, остались двое мальчишек. Старший, Самир и младший, Равиль.

– Они живут с ним?

– Нет, – качнул головой мужик, – не нужны Тукаю лишние рты. Самир работает батраком, приходится ему Равиля одного оставлять. Мальчонка сегодня сбежал из дома, пришёл к дяде еды попросить. Тот разозлился. И вот, – развёл мужик руками.

– Что вот? Не могли дитю помочь, ироды?

– Ты в наши дела не лезь, чужак. Кому охота без работы остаться? – нахмурился тот.

Во двор заглянул Фатих.

– И вы знали об этом? – ярость клокотала в груди, увидев Равиля, Фатих побледнел.

– Егор, верно говорят, не лез бы ты.

– А то что? Ну нет, ребятки, так дело не пойдёт. Не нужны, говоришь, дети Тукаю? – обернулся я к рабочему.

– Гонит он их от себя, даже корки хлеба не даёт, – кивнул тот.

– Понятно. Фатих, найди мне старшего.

– Что ты задумал, Егор?

– Посмотрю, как у вас сиротам живётся.

– Не стоит с Тукаем связываться, себе дороже выйдет.

– Это мы ещё посмотрим.

Я подхватил мальчонку и вышел со двора, направляясь к дому братьев. Салих пошёл куда-то за деревню, за старшим мальчиком.

Прим. автора:

*Так когда-то родной дядя подвесил своего племянника. Старший брат вернулся лишь к вечеру, но успел спасти младшего, моего дедушку, отца моего папы.

Глава 11

При виде моей ноши у старого Сахиба брови поползли к волосам:

– Равиль? Откуда он здесь?

– В гости ходил к дядюшке, – угрюмо отозвался я, передавая ребёнка жене Фатиха. – Послушай, абый Сахиб, я в ваши порядки не лезу, только разве по-людски вот так с детьми?

Рассказал, как снял мальчишку с ветки.

– Неужели из всей деревни мужчин не осталось заступиться за дитя?

– И прав ты, и нет, Егор, – пожевал Сахиб губами, – садись, поговорим.

Он указал на широкий топчан, что примостился за домом. Я пошёл переодеться в сухое, потом присоединился к старику. Одна из его невесток подала нам чай.

– Не злись на нас, – начал Сахиб, – раньше такого не случалось. А мальчишкам мы помогали, чем могли. Рано они осиротели, совсем одни на свете остались.

– Что же ни у кого угла не нашлось для двух сирот?

– Ай, Егор, не понимаешь ты, о чём говоришь. Тукай – человек злопамятный и мстительный. Спорил тут с ним один, из-за земли, что наш торгаш отнял. Потом вот у людей ночью дом сгорел. И так со всеми. У него в городе брат в услужении у начальства ходит. И на всё закрывают глаза, да и кому интересна наша деревушка?

– Не может быть, чтобы всё село с ним одним сладить не могло, прости уж, абый Сахиб. Только я в людей верю и в то, что всем миром можно любую проблему решить.

– Потому что молод ты, Егор, – поднял старик палец.

Во двор, в сопровождении Салиха, вошёл большеглазый мальчуган. Собственно, только глаза у него и остались: худой, как скелет, длинные, точно у цапли ноги, нескладный. Он испуганно переводил взгляд с меня на Сахиба.

– Не бойся, присядь ко мне, – позвал я его, – не обижу.

Подойдя к нам бочком, малец присел на самый край топчана.

– Абый Сахиб говорит, вы живёте с братом одни. Это так?

– Да, абый…

– Зови меня дядей Егором.

– Дядя Егор. Отец у нас от лихорадки умер, а за ним и мама слегла. Так и остались мы одни с Равилем. Но вы не подумайте, – встрепенулся мальчишка, – я работаю. И еда у нас есть, и жильё.

– Ну-ка, прогуляемся, Самир, можно я на дом ваш гляну?

– М-можно, – неуверенно ответил пацан, кося глазами на Сахиба.

– Ты не бойся, Самир, – успокоил его старик, – он не причинит тебе зла.

Мальчуган кивнул и пошёл вперёд, я за ним.

На окраине деревни стояла убогая полуземлянка. Такие домишки ставили ещё первые переселенцы, потом уже избы справные возводили. А тут… Мы прошли внутрь. Одна комната с печуркой, давно дышащей на ладан и покрытой трещинами. На глиняном, утрамбованном полу – протёртая до дыр кошма, небольшой столик и полуразвалившаяся кровать без ножек. На столе полбуханки хлеба, одинокая луковица и кувшин с водой. К спинке кровати привязана верёвка.

– Тут, – указал на неё Самир, – я привязывал Равиля, чтобы не сбегал и не клянчил еду. Вы не думайте, поесть ему оставлял и воду тоже, – сбивчиво говорил мальчишка.

– Я тебя не виню ни в чём, – погладил его по голове, – скажи, хочешь, вас с братом к себе заберу? У меня дом большой, двое детей, вместе вам не скучно будет. И за Равилем присмотрят, он ведь мал ещё сидеть один-одинёшенек целыми днями.

– Знаю, – вздохнул Самир, – только ругаться начинают, когда я его с собой на работу беру, он же лезет везде, любопытный.

Я только вздохнул, сжав кулаки. Это ж надо оставить сирот в таких условиях. Как же запугал Тукай людей, что и на детей у них жалости не осталось.

– Так что? Поедете со мной? – я присел, смотря мальчонке в глаза.

В них застыл застарелый страх и голод, а теперь появилась надежда.

– Нас Тукай назад заберёт, – робко сказал он.

– Не получится. Всей деревней отстоим. Веришь?

Самир улыбнулся, а по щекам его заскользили слезинки:

– Верю, абый Егор.

Я обнял мальчишку, погладил его по торчащим во все стороны волосам:

– Ты только ничего не бойся, тебе надо быть сильным, ради себя и Равиля.

Самир хлюпнул носом и кивнул. Мы вернулись назад к Сахибу.

– Мальчишек я забираю, – сказал я, зайдя во двор.

Младший сидел на руках у жены Фатиха, доедая тарелку каши. Мальчуган уже пришёл в себя, насколько это возможно. На щеках остались звёздочки лопнувших капилляров, расплывшиеся маленькими синяками, и краснота с глаз не сошла.

– Не пришлось бы тебе пожалеть об этом, Егор, – покачал головой старик.

– Оставить мальчишек вот так, тоже не могу, абый Сахиб, они не переживут эту зиму. Гляньте на них, в чём только душа держится, непонятно.

– Может, и прав ты, Егор, – задумчиво ответил старик, – здесь им Тукай житья не даст. Езжай, скажем, сбежали мальчишки.

– Тогда не будем терять времени, – подхватился Фатих, – поехали.

Когда мы подъезжали к колодцу, в голове у меня мелькнула одна мысль:

– Ну-ка, тормозни, проверю, не ушла ли вода, – окликнул я Фатиха.

Тот остановил лошадь, наблюдая за мной. Я же подошёл к колодцу, положил руки на сруб и просто показал воде подвешенного за ноги Равиля и представил лицо Тукая, которого ни раз видел прежний Егор. Его заплывшие поросячьи глазки, лоснящиеся от жира щёки, необъятное брюхо. Вода заволновалась, словно понимая меня и откликаясь. Я вернулся в повозку.

На самой околице встретился нам Тукай, он не сразу заметил прижавшихся ко мне от страха мальчишек. Равиль начал тихонько плакать.

– Куда это ты, Фатих, моих племянников повёз? – и без того маленькие глазки превратились в две щёлочки.

– Я забираю их, Тукай. Здесь дети не выживут, – спустившись с телеги, подошёл ближе к торгашу.

– По какому праву?

– По человеческому. Я видел, как ты обошёлся с мальчонкой, скажи спасибо, что он жив остался.

– Не грози мне, Егор, – прикрикнул Тукай.

– И в мыслях не было. Только так с родными не поступают. Не нужны они тебе и не стоит корчить из себя доброго дядюшку.

Тукай что-то промычал, погрозил кулаком:

– Тебе это с рук не сойдёт, Бугай.

– Пуганые мы, Тукай. Не старайся зазря, – ответил я, садясь в повозку.

Фатих подстегнул лошадку, и телега покатила дальше.

– Будь осторожен, Егор, – покачал он головой, – Тукай не из тех, кто забывает обиды. Ты же его перед всем селом выставил на посмешище.

– А то вы раньше не знали, как с детьми обращаются? – вспылил я. – Непонятно мне это, Фатих, могли бы детей хоть в городской детдом отвезти, если так им тяжело, а вы боитесь двух сирот приютить. Там всё лучше, чем помирать от голода.

– Ты отдашь нас в детдом? – встрепенулся Самир.

– Нет, – успокоил я его, – никому вас не отдам. Заместо сыновей мне и жене моей будете.

Мальчишка кивнул, пристроился рядышком со мной и задремал, Равиль уже давно спал у меня на коленях. Так и прибыли мы в Кривцово.

Завидев меня с мальчишками, Дарья вопросительно глянула.

– Потом всё, сначала давай уложим ребятишек, они устали и время позднее.

Жена кивнула, приготовила им место на печи, рядом со Стёпкой и Танюшкой. Равиль так и спал. Даша покормила Самира и отправила к брату. Отец молча наблюдал за всем происходящим.

– Может, расскажешь нам, где ты этих двух пострелят раздобыл? – спросил он, когда мы вышли во двор. Начинать разговор при детях не хотелось. Даша, закутавшись в шаль, тоже ждала моего ответа.

Я рассказал им всё, что произошло. Жена тихо утирала слёзы, выступившие на глаза, отец только тяжело вздыхал.

– Ну коли так, – поднялся он с лавки, – то и говорить не о чем. Пусть растут с нашими. Документы я справлю, завтра же в город поеду. Не годится им беспризорниками быть.

– Ну а ты, что скажешь, Даша? – повернулся к жене.

– Что уж тут, вырастим, – пожала она плечами, – где это видано, чтобы дети жили как те собачонки. Поди не обеднеем.

– Ничего, – поддержал отец, – лес прокормит. Бывало, в голодные годы мы из желудей хлеб пекли.

– Надеюсь, до этого не дойдёт, – содрогнулась Даша, – а документы мальчиков ты взял?

– Вот ведь, – повинился я, – и не подумал об этом. Так быстро всё произошло. Завтра съезжу.

– Сам поеду, – перебил отец, – не стоит лишний раз Тукаю глаза мозолить, я о нём тоже наслышан. Меня он не помнит, подойду к Сахибу, тот поможет. А теперь, на боковую, ночь давно уж на дворе.

Отец пошёл в дом, и мы за ним. Мальчишки мирно посапывали на печи, Равиль ещё вздрагивал во сне, всхлипывал. Даша погладила его по голове:

– Спи, мой маленький, всё хорошо.

Мальчонка, не просыпаясь, прильнул к руке, дыхание выровнялось, и он, улыбнувшись, уснул крепким сном.

Ехать в деревню не пришлось. Отец было уже отправился, выкатил телегу за ворота, как на дороге показался всадник. Это был Салих.

– Егор, – подъехал он к нам, – тут документы Самира и Равиля, – он протянул пару потрёпанных бумажек, больше напоминавшие старые промокашки.

– Зайди, хоть чаю попей с дороги, – позвал я его в дом.

– Не могу, – тряхнул он головой, – возьми и… удачи вам. Вот ещё что скажу, странное дело, – придержал Салих коня, – не могут домашние Тукая воды в колодце набрать. Будто уходит она, ведро закидывали до самого дна, вытаскивают, а там пусто. Пришлось им сегодня с утра к речке топать. Отчего так, Егор? – прищурился он.

– Кто же знает, – пожал я плечами, – не ведаю.

Не поверив мне, Салих кивнул:

– Бывайте, – махнул он рукой, пятками подгоняя коня.

– Что это ещё за новости? – нахмурился отец. – Ты чего натворил?

– Рассказал воде про Тукая и мальчишек, – не стал я юлить.

У старика отпала челюсть:

– Разве ж бывает такое?

– Выходит, бывает. Я и сам не знал, что так получится.

Мальчишки поначалу робели, но потом, освоившись, принялись помогать по дому. Впрочем, больше старался Самир, Равиль же облазил всю избу и перебрался на двор. Злобный Алтай не трогал братьев, даже не гавкнул на них, будто понимал, что теперь и они наша семья.

За обедом Самир и Равиль старались есть аккуратно, но забываясь, принимались глотать кусками, почти не жуя. Даша тихо утирала наворачивающиеся слёзы, подливая им молока.

Стёпке и Танюшке жена всё рассказала с утра, пока мальчишки ещё спали. Дети переглянулись между собой и ответили, что братья нам не помешают, а им веселей с ними будет.

Я же прикидывал, где взять ещё зерна. Ртов прибавилось, а того, что нам оставили, едва ли хватит до весны. Как ни крути, придётся не отказываться от своего промысла: ездить колодцы рыть, чистить, так, глядишь, и протянем до нового урожая.

Глава 12

На следующее утро отец, прихватив документы наши и мальчишек, отправился в город. Ждали его только на другой день, всё-таки дорога была неблизкая.

Даша достала из чердака старые детские вещи, что ещё сохранились, и принялась перешивать их для Самира и Равиля. Одёжного магазина здесь не было, собственно, как и денег для покупок. Эти рубли, что нам «отжалели» за зерно и овощи надо поберечь на семена.

Я истопил баню, загнав туда мальчишек. Мылись они до этого в речке, что протекала примерно метрах в пятистах от их селения, хорошей помывкой такое купание не назовёшь. Да и речки здесь сплошь горные, которые и в летнее время остаются холодными.

Равиль поначалу бани испугался, всё жался в уголочке предбанника, пока Стёпка не успокоил его. Потом же, разомлев от пара, с удовольствием плюхался в тазике с горячей водой. Мы на несколько раз промыли их густые волосы, благо хоть не завшивели ребятишки, хорошенько отскребли кожу мочалками, она даже светлее стала.

Их одежонку, которой бы позавидовало всякое сито, столько в ней было дырок, без сожаления спалил в печи. Подал мальчишкам отрезы ткани, что были вместо полотенец.

– Заворачивайтесь и ступайте в дом.

Самир вертел в руках кусок, не зная, как укутаться в него.

– Смотри, научу, – Стёпка вытерся, обернул ткань вокруг бёдер, – понял?

Мальчишки кивнули, Самир пристроил отрез, как показано, Равилю же хватило укутаться почти с головой.

Даша, завидев нашу компанию, улыбнулась:

– Садитесь, пострелята, сейчас и одёжа вам готова будет.

Она ушила пару штанов, больно худыми были мальчишки, по сравнению со Стёпкой и даже с хрупкой Танюшкой. Покончив с этим делом, отыскала пару подходящих рубах, бельё.

– Бегите, переоденьтесь в нашей комнате.

Мальчишки скрылись за занавеской.

– Как думаешь, – подошла Дарья ко мне и спросила шёпотом, – получится у отца? Ну как Тукай приедет их забирать? Он единственный родственник, право на них имеет.

– Спрячем, коли придётся, – нахмурился я.

Как бы ни было, пацанов не отдам.

Из спальни показались Самир и восторженный Равиль. Малыш всё оглаживал руками рубаху, осматривал просторные штаны, что болтались на его тощем тельце.

– Спасибо, – подошёл старший брат к Даше.

Жена потрепала его по макушке:

– Идите во двор, постригу вас. Обросшие какие.

Отыскала ножницы и пошла следом за ними. Стёпка и Таня спешно накрывали на стол.

– Папка, они правда совсем одни жили? Такие маленькие? – спросила дочка.

– Да, Танюшка. Так и было. Потому и не мог я их оставить там.

– Ты всё правильно сделал. И за еду не переживайте, мы со Стёпкой можем есть поменьше, если надо.

Я взглянул на дочь, где-то в её душе умерла частичка доверия к этому миру, но родилась новая, та, что называется волей.

– Не надо. Всем хватит, – улыбнулся ей, – у нас и корова есть, и солений сколько вы с мамкой наготовили. Да мы за зиму столько не съедим. Придётся гостей звать, чтобы помогли, – подмигнул я.

Танюшка рассмеялась:

– А и позовём, если надо, – ответила она, ловко водружая на стол горшок с ароматными щами.

Фатих и Салих расплатились со мной мясом, так что Дарья щедро откроила вчера от туши хороший кусок для супа. Запах наваристого мясного бульона выплеснулся из горшка, заполняя собой кухню и вытекая во двор.

Мальчишки забежали в дом, глотая слюнки, остриженные и как-то неуловимо изменившиеся. Пропал голодный блеск в глазах и робость в движениях. Они уже вполне освоились у нас.

Скоро вся наша ватага дружно стучала ложками, уминая щи и заедая их свежеиспечённым хлебом.

Равиль оторвался от опустевшей тарелки, повернулся к Даше и робко спросил:

– Можно я буду звать тебя эни Даша (прим. автора – әни, в переводе с татарского – мама)?

– Эни? – не поняла Даша.

– Это значит мама, – ответил Самир.

На глазах жены блеснули слёзы. Детям, где бы они ни росли: в приёмной ли семье, в детдоме, нужна родная душа рядом. Особенно такому маленькому, как Равиль.

– Можно, милый. Зови как хочешь. Хоть эни, хоть просто мама.

Мальчонка не усидел за столом, вскочил и забрался к Даше на руки, обхватив ручонками её шею. Она уже не сдерживала слёз, прижав Равиля к себе. Самир смущённо повернулся ко мне:

– А мне тоже можно?

– И тебе, – потрепал я его по голове, – мы теперь родня. Вот ещё дед документы справит, и вы настоящими сыновьями нам станете.

Глаза мальчишки радостно засияли, не удержавшись, он тоже подошёл к Даше, прижался к её плечу.

Дочка и сын улыбались.

– Нам бы ещё сестрёнку, – заметила Танюшка, – а то у Стёпки теперь вон сколько дружков, а мне с кем играть?

– Будет тебе и сестрёнка, – подняла голову жена и улыбнулась.

– Не понял, – растерялся я, – Даша?

Та молча кивнула:

– Второй месяц уже… Чувствую, девочка будет.

Вот так новость. Я запустил пятерню в волосы, не веря своим ушам.

– Ура! – звонко рассмеялась Танюшка. – У меня сестрёнка будет!

– Дашка! Что же ты молчала? – я подсел к ней ближе, обнял за плечи.

– Да всё к слову как-то не пришлось, – смущённо улыбнулась жена.

Самир растерянно глядел то на меня, то на Дашу:

– Эни, вам тяжело будет прокормить нас всех. Я на работу пойти могу, я сильный.

– Работы нам и здесь хватит всем, – погладила его Даша по голове, – будешь помогать рожь сеять, на огороде овощи сажать, потом жатва начнётся, сбор урожая. Хорошо? А по чужим людям ходить не надо. Мы и сам себя прокормим.

– Вот увидишь, эни, я хорошо справлюсь. Честное слово! – подскочил мальчишка.

– Конечно, Самир. Я и не сомневалась, – улыбнулась супруга, – ты и брата кормил, и себя. Молодчина. Где же работал? У кого?

– Да кто позовёт, – пожал он плечами, – или сам ходил по деревне, спрашивал,не нужна ли помощь. Огороды полол, воду таскал, нужники чистил. Что скажут, то и делал.

– С таким работником и мы не пропадём, – рассмеялась Даша, смаргивая снова подступившие слёзы.

Таня и Стёпка только переглянулись. Им и в голову не приходило, как тяжело иным детям может доставаться кусок хлеба.

– Ну вот что, – поднялась жена, ссадив Равиля на лавку, – раз уж у нас такой день радостный, давайте, испечём пирогов с грибами и сушёной земляникой. Только вы мне поможете, – обвела она взглядом детей.

– Я тесто заведу, – подскочила Таня.

– А мы начинку сделаем, – Стёпа поманил к себе братьев.

– Договорились, – кивнула Даша, – ну, начнём?

Потом, когда наступили для меня совсем иные времена, я часто вспоминал тот вечер…

Мы долго сидели за столом, объедаясь вкуснющими пирожками и запивая их ароматным чаем на травах. Даша рассказывала детям сказки, я тоже присоединился к ней, поведав историю конька-горбунка. Дети слушали, открыв рты.

В доме было спокойно, уютно и радостно. Все разомлели от вкусной еды и атмосферы счастья, что окутала нас точно волшебным пологом. Мальчишки засыпали меня вопросами, толкая друг дружку локтями в бока. Равиль забрался на руки к Даше и клевал там носом, зажав в руке недоеденный пирожок. Танюшка прильнула ко мне, почти не мигая слушая про волшебного коня и Ивана. Такими я и запомнил их навсегда. Мою семью, подаренную судьбой.

Глава 13

Отец вернулся только к обеду, довольный, протянул мне две бумажки – новые свидетельства о рождении мальчишек.

– Так скоро всё сделали? – не поверила своим глазам Даша, разглядывая документы.

– Повезло, – ответил отец, – какая-то комиссия в детдоме была, там детей сейчас полно, время такое, сама понимаешь. И кормить их нечем, голодно. Лишние рты не нужны никому. Так вот. Пришёл я, значится, в управу, а там женщина с энтой комиссии. Как услыхала, так мне сразу бумажки справили. Рядиться не стали, на вас мальчишек и переписали. Так что теперь они Бугаевы и, стало быть, Егоровичи оба. Вот такие дела.

– Удача какая, – ответил я, разглядывая свидетельства, написанные от руки на плохонькой бумаге, но с печатями и подписями. Всё как положено.

Деревню быстро облетела новость о нашем прибавлении. Соседи под самыми разными предлогами потянулись к нам. Всем хотелось поглядеть на мальчишек. Зашёл и дядька Панас.

– Ну, Егор, показывай сыновей.

Братья крутились тут же, во дворе.

– Гляди, – подозвал я их.

Панас познакомился, пожал руку, как взрослым.

– Ты бы, Егор, в деревушку Тукая пока не ездил.

Я всегда поражался его способности узнавать обо всех новостях не только в округе, но и в городе.

– Не поеду, если колодец не обмелеет снова.

– Больным скажись, коли приедут за тобой. У Тукая душонка гнилая, не стоит лишний раз ему глаза мозолить. Это ж как гадюка, укроется в теньке и вроде нет её, а как бдительность потеряешь, она и цапнет.

Следом за Панасом пожаловал Фёдор, пряча усмешку в густой бороде.

– Смотрю, ты тоже сынками обзавёлся?

– Так вышло, – развёл я руками.

– Да, судьба она иногда интересно оборачивается. Я вот тоже думал, буду один век свой коротать, а вон оно как… Егор, ты слыхал, ручей возле моей кузни пробился?

– Слышал, – кивнул ему, – тебе подспорье, не ходить на реку за водой.

– Только думается, помогли ему пробиться, – прищурился лукаво Фёдор.

– Даже не знаю, о чём ты, – отмахнулся я.

– Ага, – усмехнулся кузнец, – тут у себя кой-чего лишнего нашёл, дай, думаю, тебе захвачу, пусть мальчишкам в помощь будет, – он протянул пару новеньких серпов.

– Лишние? – рассмеялся я.

– Как есть, – развёл руками Фёдор, – бери, бери.

Наконец, любопытные закончились. Мальчишкам натащили угощений, и они, вместе со Стёпкой и Таней, пошли делить «добычу».

– Сладили между собой ребятишки, – посмеивался отец, затягиваясь горьким дымком папироски.

– Натосковались братья одни, намыкались, – ответила Дарья, стоящая подле меня, – им и в радость новую семью обрести.

– А ты, невестушка, тоже нас порадовать решила? – улыбнулся отец.

Даша зарделась как девчонка.

– Хорошо бы, и правду дочка была, пусть мои ощущения меня не подведут, – кивнула она.

Тихо было эти дни. Полевые работы закончились, мы с отцом и мальчишками трудились по дому, подготавливая всё к зиме. Скоро снова надо в лес идти, за дровами. Осень, побаловав нас напоследок теплом, по утрам стала заковывать лужи ледяной слюдой, одевать ветки инеем. Похолодало, и вечерами, когда растапливали большую печь, в доме становилось уютно. Потрескивали дрова, наполняя избу жаром и неповторимым ароматом. Отец починял обувь, сбрую для лошади или что ещё. Мы выстругивали новые топорища, ручки для серпов, косовища. Даша пряла шерсть, вязала нам обновки, обучала этому и Танюшку.

А через неделю к нам заявился Тукай.

– Егор! – заорал он, едва подъехав к воротам, – верни мне детей! Мои они!

– Ты чего шумишь? – вышел я на улицу. – Что же не вспомнил, что они твои, когда мальчишки голодали?

Заметил, как выглянул из-за ворот Самир и затрясся от страха, убежал в дом.

– Это наши дела, семейные, – надулся Тукай, – детей учить требуется, что с неба ничего не падает, каждый кусок заработать надо.

Приехал он не один, взял с собой прихвостней, которые галдели, как стая сорок.

– А когда ты Равиля к ветке привязал? Это ты его чему учил? – гнев поднимался во мне удушливой волной; сжав кулаки, подошёл я к торгашу. – Тукай, ехал бы от греха. Мои теперь они сыновья, Бугаевы, и документы у нас имеются. Всё честь честью.

Он обернулся на смолкнувших мужичков из своей «свиты».

– Так, значит? Ну ничего, Бугай, сочтёмся ещё с тобой, – и стеганул плёткой жеребца, на котором приехал, со злости не рассчитав силы. Конь взвился на дыбы, чуть не сбросив всадника, и лихо припустил по дороге.

Вернувшись домой, увидел, что Равиль плачет у Даши на руках.

– Ты отдашь нас ему, папа Егор? – всхлипывая, спросил он.

– Что ты, малец, я что обещал? Навсегда вы теперь с нами. Вы же наши сыновья. Видел документы, которые дед привёз? И никто не сможет вас забрать.

Самир забился на печку, бледный, глазёнки круглые от страха. Услышав мои слова, спустился.

– Дядьку Тукая все боятся, – тихо сказал мальчишка, – мы думали, что и вас запугает.

– Нет, братец, нас так просто не возьмёшь. За свою семью надо до последнего стоять.

Самир кивнул, задумавшись о чём-то. Равиль перестал плакать, улыбаясь сквозь слёзы, слушая, как Даша что-то шепчет ему на ухо.

Постепенно дети успокоились, перестали вздрагивать от каждого шороха, и жизнь вошла в свою колею. Только здесь и сейчас я почувствовал, что по-настоящему живу. Все мои победы и поединки теперь выглядели такими ненужными. Ярмарка тщеславия, не более. А здесь – семья. И трудиться ради них было в радость. А скоро появится на свет мой ребёнок. О таком счастье и не мечталось, не думалось. Жил бобылём, а поди ж ты. Обзавёлся пятью детьми и женой разумницей. Только бы сил хватило поднять сыновей и дочек на ноги.

Представлялось мне, как состаримся мы вместе с Дашей, разлетятся наши детки по своим семьям, будут к нам с внуками приходить. А может, кто и с нами жить останется? Тогда станем с женой нянчить малышню, балуя их по-стариковски.

Только зря я не принял во внимание угрозы Тукая, думал побесится и остынет. Мальчишки ему не нужны, просто гордыня взыграла.

После его визита прошло пару недель. Поздняя осень укрыла поля первым робким снежком, который сметал свирепый ветер. Тёмные тучи застили небо, скрывая от нас солнце.

Дело шло уже к обеду, мы с отцом чистили хлев.

– Надо бы лошадушку нашу к Фёдору свести, – сказал старик, – подковы совсем износились. Заменить требуется.

– Так, чего откладывать, давай схожу, договорюсь.

– Ступай, мы тут с мальчишками закончим, – махнул отец.

Открыв калитку, я застыл на месте. К дому подъезжало несколько всадников в военной форме.

– Бугаев Егор? – спросил один из них спешившись.

– Он самый, – кивнул я, – а вы?

– Пройдёмте, – не представившись, военный подал знак остальным, и мужчины, не обращая внимания, на рассвирепевшего Алтая, что рвал цепь, хозяйской поступью прошли в дом.

Даша, месившая тесто, застыла, дети шмыгнули на печь. Забежал испуганный отец.

– В чём дело, потрудитесь объяснить, – заслонил я дорогу вошедшим.

– Молчать, – коротко бросил их главный, – нам сообщили, что вы незаконно наживаетесь на простых крестьянах, копаете и чистите колодцы, требуя взамен деньги и золото.

– А мы-то, по-вашему, кто? – развёл руками отец. – Те же крестьяне и есть. Сеем, пашем, всё, как у людей.

Командир отряда, грузный мужик с красным носом, презрительно глянул на старика:

– Запел «кулак», когда хвост прижали. Обыскать дом.

Трое, только и ждали команды, сорвались, точно цепные псы, обшаривая каждый уголок, выкидывая вещи из шкафа, роясь по сундукам.

Командир потребовал документы, получив желаемое, достал все мои «метрики», как называл их отец.

– Собирайтесь, отправитесь с нами.

– Но ведь всё это ложь? – удивился я, – никакого золота вы не отыщете, хоть всё переройте.

– Перероем, если надо будет, – жёстко бросил мужик, – вам полчаса на сборы.

Отец потемнел лицом, Дарья опустилась на лавку, не веря происходящему.

Старик сориентировался быстро, сказывался опыт прожитых лет. Он вынес мне самый тёплый тулуп, новые валенки. Спохватилась и Даша, подала толстые носки, стёганые ватные штаны. В узелок собрала несколько пар белья.

– Не положено, – заметив старания жены, сказал командир.

– Как же так? – растерялась она.

Один из солдат выхватил узелок из рук, тут же распотрошив.

– Егор Бугаев отправляется с нами, – сухо ответил командир, – его будут судить.

– Но ведь вы ничего не нашли, – растерянно заметила Даша, – разве так можно, ни за что человека судить?

На неё не обратили внимания. Командир поднялся.

– Заканчивайте тут, – бросил он солдатам и вышел.

Я подошёл к жене:

– Не переживай, – вытирал с её щёк слёзы, – обещаю, я вернусь.

Дети, робко обойдя снующих по дому солдат, прильнули ко мне.

– Куда тебя, папка? – задрал голову Стёпка.

– Кабы я знал. Теперь вы тут на хозяйстве остаётесь, помогайте матери и деду.

Один из солдат грубо толкнул меня в спину:

– Пшёл!

В последний раз обняв жену и отца, я направился к выходу. Спорить со служивыми себе дороже, хоть и хотелось «засветить» по их наглым рожам. За воротами послышался какой-то шум.

– Вовремя, – поднялся с лавки командир, – за мной, – обернулся он ко мне, – и без глупостей.

За воротами стояла большая подвода в окружении солдат. Позади за ней плелись люди: мужчины и женщины с детьми. Телеги были гружёные их скарбом. По спине пробежал холодок. А ну как всю мою семью в ссылку отправят?

Я пристроился в конце колонны, под присмотром одноглазого солдата с безобразным шрамом на лице. Вояки, покончив с обыском, вышли на улицу.

– Трогай! – гаркнул командир и колонна двинулась вперёд.

Из домов высыпали соседи, выбежала Даша в одном платье. Лицо её было мокрым от слёз. В последний раз обернувшись, махнул ей на прощание рукой, за что тут же получил болезненный тычок в спину прикладом.

– Иди себе, контра, – процедил безглазый, – не то пристрелю на месте.

Никто из сельчан не решился подойти к нам, в глазах людей читался ужас, прийти могли за каждым. И никто не застрахован от доносов.

Глава 14

Дорога стелилась перед нами грязным полотном, свинцовые тучи стали будто ещё ниже. Словно само небо хмурилось, глядя на несчастных, обездоленных людей, лишившихся в одночасье и крова, и свободы.

Я незаметно рассматривал тех, кто шёл рядом. Видно, согнали народ издалека, все замученные, оголодавшие, со впалыми щеками, и потухшим взглядом. По левую сторону от меня шёл мужик в кургузом пиджачишке, ёжась на ветру от холода. Он поддерживал под руку старую женщину, наверное, мать. Та еле волочила ноги, за что её не раз материли солдаты, но бить не решались.

По другую сторону телеги шагала баба лет тридцати с грудным ребёнком на руках, за её юбку цеплялся мальчонка лет десяти, таща за ладошку пятилетнюю на вид девчушку. Та беспрестанно плакала, размазывая по лицу слёзы вместе с соплями.

– А этих-то за что? – невольно вырвалось у меня.

– Прекратить разговоры! – получил я очередной тычок в спину.

Мужик, шедший рядом, не поднимая головы, буркнул:

– Раскулачили, мужа ейного на месте расстреляли, а их выселили.

Люди едва волочили ноги, солдаты, сопровождавшие колонну верхом, матерились и подгоняли народ прикладами.

Я с ужасом подумал, что и мою семью могло ожидать то же самое. Как перенесёт ссылку беременная Даша? А дети и отец? В том, что донос – дело рук Тукая, сомнений не было. Вот как он отомстил за то, что я приютил его племянников. Я смотрел когда-то ролики о раскулачивании, только и представить себе не мог той трагедии, что происходила с простыми людьми. Глянул на грудничка, что беспокойно спал на руках женщины. Понимает она, что он вряд ли выживет? Счастьем будет, если она сумеет вырастить хотя бы старших, и сама не сгинет на выселках.

Через пару часов наш путь пролёг мимо маленькой деревеньки, едва ли в десяток дворов. Из одного дома, воровато оглядываясь, выскочил мужичок. Невысокого роста, согбенный от тяжёлой работы, в руках у него был небольшой мешок. Он пошёл по кромке дороги, параллельно с нами, не пытаясь разговаривать и особо не глядя на нас, а когда ближайший конвойный отвернулся, ловко закинул мешок в телегу и скрылся за домом.

Мужик, что шёл рядом со мной, звали его Устин, осторожно приблизился к подводе и ткнул в мешок рукой.

– Сухари, – также не поднимая головы, сказал он остальным.

Женщины тихонько заулыбались, стало быть, их собственные припасы давно кончились.

В селении, наверное, не раз видели таких вот бедолаг. И люди помогали, как умели.

Не останавливаясь, шли весь остаток дня, дети едва не падали от усталости, родители, сами еле переставлявшие ноги, несли их по очереди на руках. В телегу садиться было запрещено.

На ночь остановились в небольшой рощице. Когда-то она была частью видневшегося неподалёку леса, только деревья вырубили под пашни. Хрупкие берёзки дрожали на ветру, теряя последние листочки. Повозку загнали поглубже, конвойные расположились поодаль, нас же осталось охранять трое.

Солдаты развели костёр, скоро над ним забулькал похлёбкой походный котелок. Нам огонь разводить запретили. Мы собрали детей, велели лезть им под телегу, сами же уселись вдоль бортов, стараясь защитить малышей от холодного ветра.

Устин достал мешок с сухарями, поделил на всех. Кормить нас и не подумали, не дали даже воды. Женщины собирали снег, чудом задержавшийся около деревьев, отдавали его детям.

Уснуть не удавалось, ветер разъярился к ночи, швыряя в нас палой листвой, пробираясь под одежду ледяными пальцами. Изо рта вырывался пар. Устин непрестанно кашлял, лицо его было бледным, по лбу стекал пот. Начиналась лихорадка.

Женщина с грудничком подлезла под повозку, попыталась накормить малыша. Видно, молока от голода было совсем немного. Ребёнок заходился плачем, успокаивался ненадолго и принимался заново кричать. Мать сняла с головы платок, принялась пеленать младенчика в сухое. Сверху обернула шалью, уже подмокшей, но всё же тёплой. Расстегнула короткий тулупчик, прижала дитя, стараясь согреть своим теплом. Позади неё жались друг к дружке старшие ребятишки.

– Как тебя зовут? – пересел я к ней поближе.

– Нюся, – ответила та, недоверчиво поглядывая на меня.

Я расстегнул свой тулуп и протянул ей:

– Держи, не то околеете к утру.

– А ты как же? – изумлённо смотрела она на меня.

– Дай мне свой тулупчик, как-нибудь перебьюсь.

Она не стала спорить и отказываться, быстро разделась, завернулась в мою одежду, протянув мне свою. Как мог прикрылся от холода.

Мой тулуп был велик даже мне. Женщина, прижав к себе грудничка, завернулась в него, как в широкое одеяло. Под полами устроились старшенькие, положив головы матери на колени. Скоро всё семейство задремало.

– Дурак, – глядя на меня, процедил солдат, которому выпал жребий охранять нас, – помрёшь от своей жалости.

Отвечать ему не стал, отвернулся к телеге и попытался хоть немного поспать. За ночь сомкнуть глаз так и не удалось. Слишком тревожно было на душе, а холод донимал с каждым часом всё сильнее.

Под утро, вконец окоченев, я поднялся и принялся разминаться, чтобы разогнать кровь и хоть немного согреться.

– Чего ты тут пляшешь? – приблизился ко мне хмурый вояка.

– Греюсь, – ответил я, зубы отстукивали дробь, тело стало непослушным.

Нюся, открыв глаза, встрепенулась, подняла детей, забрала свой тулупчик и протянула мне мой.

– Возьми, мы согретые, сам не помёрзни.

Теперь уж и я отказываться не стал, покрепчавший мороз знобил тело, казалось, добрался даже до позвоночника.

Проснулись остальные под окрики солдат, и снова потянулась дорога. Устин раздал нам по два сухаря, все понимали, скудный провиант, доставшийся чудом, надо растянуть до города. Даже дети не просили добавки, шли обсасывая и понемногу обкусывая свои крошки, растягивая удовольствие. Собирали по обочинам слежавшийся снег, хотелось пить. Женщины отдавали его детям. Конвойные закрыли на это глаза, понимая, что по-другому мы до города просто не дойдём.

На третий день показались предместья, завидев солдат, люди прятались по домам, осторожно наблюдая за нами из окон.

Мы прошли мимо окраинных изб, вышли на широкую улицу, что вела, как я понял, к городской тюрьме. Народ глазел на нас, замолкая при нашем появлении, женщины потихоньку крестились, мужики хмурились, понимая, что завтра может дойти очередь и до них.

Наш путь пролегал мимо небольших торговых рядов, когда где-то сбоку раздался крик:

– Утоп! Мальчонка утоп!

Народ заволновался, зашумел, солдаты замедлили шаг. К нам, почти под копыта лошадей, выскочил мужик, на руках у него был мальчик лет десяти, с его одежды текла вода, губы посинели.

– Утоп! – орал он как заполошенный.

Я подошёл ближе, на меня уставилось дуло ружья.

– Погоди, я смогу помочь, – спокойно сказал солдату, тот заколебался, поднял глаза на командира. Увидев короткий кивок, опустил ружьё.

– Тащи мальчонку сюда! – крикнули вояки. Мужичок развернулся к нам и быстро подбежал ко мне.

Я уложил мальчишку на землю.

– В колодец старый упал, – затараторил мужик, – сколько говорили, что недалеко до беды, не слушали. И вот.

Сорвав с ребёнка одежду, приступил к осмотру. Оказывать первую помощь нас учил тренер, на соревнованиях бывает всякое, и врачи не всегда могут успеть.

Дыхания у мальчонки не было, как и пульса. Приложил руки к груди: в лёгких вода. Я наклонился к самому лицу, просто отзывая лишнюю влагу из тела. Повернул мальчишку набок, вода послушно вытекала из лёгких, откликаясь мне. Затем уложил его (ребёнка) на спину, начав непрямой массаж сердца. Ещё можно успеть его спасти.

Положил одну ладонь на грудь, давить сильно нельзя, недолго и рёбра малышу переломать, начал ритмичные толчки, чередуя их с дыханием «рот в рот».

Вокруг стояла тишина, народ наблюдал за мной, точно за каким-то шаманом. Не знаю, сколько прошло времени, но вот мальчик вздрогнул, сделал первый хриплый вдох и открыл глаза, испуганно уставившись на меня.

– Живой! – пронеслось по толпе.

К нам подошёл командир, при виде мальчишки глаза его полезли на лоб:

– Да это ведь Яшка, сын самого Троицкого!

Он стащил с себя шинель, усадил ребёнка и закутал его.

– Ты как, братец? – глянул я на Яшку.

Тот кивнул, мол, всё нормально.

– С-спасибо, дяденька, – пролепетал в ответ.

Командир взял его на руки и поспешил через толпу куда-то в город, на ходу отдав распоряжение солдатам.

– Ну, – крикнул одноглазый, – чего позастывали. Пшли! Нечего тут глазеть! – распихал он прохожих.

Народ испуганно шарахнулся от нас, освобождая дорогу. Мы снова зашагали вперёд.

– Как это ты его так? – спросил Устин. – Он ведь мёртвый был?

– Нет, просто вода в лёгкие попала, я только немного помог, чтобы убрать её. Это штука нехитрая.

– Ну, ну, – недоверчиво глядя на меня, покачал он головой.

Скоро показался высокий забор, в открытые ворота виднелось двухэтажное здание. Приземистое, точно вросшее в землю, на окнах решётки. Женщин и детей повели куда-то в другую сторону, нас же загнали во двор.

Трое конвоиров остались рядом. Они довели нас до низенькой двери, куда входить приходилось согнувшись. Вскоре мы оказались в тёмном коридоре, перегороженном решёткой. Навстречу вышел охранник. К нему подошёл одноглазый, что-то сказал, тот кивнул и кликнул конвой.

Нас обыскали, с одежды сорвали пуговицы и, проведя по длинному коридору, впихнули в камеру, где уже было около двадцати человек. Комната в ширину едва ли превышала пять метров, народ устроился кто как. Люди жались к единственному окошку. Воздух был спёртым и тяжёлым, дышалось с трудом. Смешались запахи грязной одежды, немытого тела, испражнений и табака.

Не сговариваясь, мы с Устином прошли в ближайший угол, остальные исподлобья наблюдали за нами. Я опустился на пол, прислонившись к стене. Дорога вымотала. Не заметил, как провалился в сон, отключившись, как только закрыл глаза.

Глава 15

Очнулся я ближе к ночи, в камеру принесли воды, позволив всем напиться. Нужник отсутствовал, как и ведро, но была дырка в полу, из которой отчаянно смердело.

Народу добавилось и дышать стало совсем трудно, воздух тяжёлый, напитанный влагой, с трудом пробирался в лёгкие, оставляя в горле привкус камерного смрада.

Люди сидели подле друг друга, иначе не разместиться. Кто-то пытался поспать, хотя бы сидя, кто-то старался пробраться хоть на минуту к окошку, чтобы отдышаться. Нам с Устином повезло, возле стены удобно, можно облокотиться, и небольшой сквозняк, тянувшийся от окна к двери, позволял не задохнуться от стоящей вони.

Ночь прошла в каком-то оцепенении. Мозг отказывался верить в происходящее, тело затекло от неудобной позы, спина и ноги замёрзли. Я пытался спать, но только ненадолго отключался от усталости.

Поутру очнулся от скрипа проржавевшей двери.

– Бугаев! – Зычно крикнул дородный конвойный. – На выход!

Я кое-как поднялся, ноги кололо иголками. Добрался через сидевших до двери.

– Поторапливайся! – подтолкнул меня в спину конвойный.

Мы прошли на второй этаж, где, по всей видимости, сидело начальство и были допросные.

Меня завели в небольшой кабинет, посередине стоял внушительный стол, за ним стулья, на которых расположились трое мужчин в военной форме. По бокам от двери стояли солдаты.

– Бугаев? – спросил, сидевший в центре мужик лет сорока-сорока пяти. Он поднял голову от бумаг, чёрные кучерявые волосы были прикрыты форменной фуражкой, а карие глаза при виде меня наполнились неприязнью, недобро сощурились, губы скривились в мерзкой усмешке.

Меня подтолкнули вперёд.

– Егор Иванович, вы знаете, в чём вас обвиняют?

На этот раз говорил тот, что сидел слева. Высокий молодой светловолосый мужчина в новенькой форме, видно, что только недавно получил должность.

– Не знаю, – ответил я, – что-то говорили про золото, но у нас его отродясь не было и не нашли ничего при обыске.

Брюнет сузил глаза, на лице показалась недобрая усмешка:

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.