# Песни Серебряных Струн. Песнь вторая: «Волшебник и вор».

Елизавета Мира Лаггар

Придворная жизнь может вскружить голову любому – но только не менестрелю Даанелю Тэрену, равно привыкшему и к роскоши дворцов, и к простоте деревенских пейзажей. Вскружить ему голову по-настоящему способна разве что его роковая возлюбленная – могущественная чародейка Госпожа Миррэтрис.

Однако, высокое положение, которое удалось занять Даану, устраивает далеко не всех при дворе, и дворцовые интриги могут стоить легкомысленному игроку жизни. Особенно когда столицу потрясает череда загадочных преступлений, и начинают пропадать именитые дворянки, а в разговорах то и дело мелькает отчисленный ученик Магической Академии.

Выяснить, кто стоит за таинственными происшествиями,

найти и призвать к ответу виновных предстоит отряду Госпожи Миррэтрис. А Даанель Тэрен последует за своей возлюбленной даже не раздумывая…

Это – вторая книга серии "Песни Серебряных Струн". Предыдущую и последующие книги и комиксы можно найти соединёнными в серию на LitRes.

Елизавета Мира Лаггар.

Песни Серебряных Струн. Песнь вторая. Волшебник и Вор.

Глава 1

Сочную зелень листвы тронуло яркое золото. Зажглись переспелым багрянцем наливные гроздья плодов и ягод, небо даже в самые ясные дни сделалось бледнее, будто бы ещё выше, а земля по утрам сыро блестела от схватившей её за ночь ледяной росы. Теперь, до восхода и после заката солнца, улицы, дома, леса, сады, парки и даже мосты над потемневшим заливом Гратт-Эскапьён, сковывало острой, колючей, зябкой свежестью. И сидеть бы, пережидать такую свежесть, нежась в тепле и уюте, поглядывая на утренние или – тем паче – вечерние сумерки из освещённого высокого окна, обниматься да пить пряный чай вдвоём не торопясь, без суеты… но нет! Дела зовут, обязанности не терпят – особенно обязанности придворные.

А весь императорский двор, все самые высокие чины, все приближённые, доверенные, угодные и причастные, льстивые и услужливые, с самого рассвета этого дня единой, громкой, звенящей толпой выехали в лесные угодья близ цитадели Цере-де-Сор для пышной праздничной охоты. Торжественный выезд этот, со всеми почестями и правилами высочайшего придворного этикета, посвящался Её Императорскому Высочеству, могущественной и не по годам мудрой волшебнице, Госпоже Миррэтрис, что вместе с приближенными и своим отрядом Посвящённых вернулась из Палессы после разрешения дела государственной важности. Иначе как «триумфальным» это возвращение придворные не называли, и поминутно славили и прекрасную Госпожу, и всех великих архадов, столь хорошо её воспитавших, и самого Создателя и его Богов-хранителей за то, что, видно, благословили дело установления мира.

Старшие архады, все как один, чинно, со статью держась в седле, принимали эти восхваления и благодарности ровно, вежливо, с присущей им отстранённой благожелательностью. Сама Госпожа Миррэтрис, как всегда, немного более участливо отвечала на хвалебные речи подданных и знати, а над Императором, то и дело находящим повод поцеловать ей руку, мило подшучивала.

Даанель Тэрен, преисполненный восхищения с той самой ночи на корабле, когда состоялся их с прекрасной волшебницей разговор по душам, не мог – да и не хотел – отвести от своей Госпожи взгляда. Она – сама красота, стремительность, грация, само желание – обжигающее, глубокое, полное восторга и жаркой страсти. Как красив её пурпурный, расшитый золотом охотничий костюм, подчёркивающий стройную фигуру, как она держится в седле, как она подгоняет, подхлёстывает своего поджарого жеребца в парадной сбруе!.. Менестрель поймал себя на том, что едва ли не завидует породистому скакуну, на котором восседает сейчас его Госпожа.

– Маэстро Тэрен, – к Даану приблизился весьма высокородный и богато наряженный вельможа на достойном коне. – Уже, как я гляжу, освоились со своей новой придворной ролью?

– Вполне, господин дель Кейн, вполне, – подтвердил менестрель.

– Вот и славно, – вельможа небрежно поправил расшитую перчатку. – При императорском дворе Астер-де-Торонисса излишняя скромность и нерешительность приближенных к трону – поверьте мне – может быть для неопытного придворного губительна. Впрочем, если учитывать то, в чью свиту вы имели великую честь попасть, нескромность также может сыграть против вас, и ещё как.

– О, – Даан улыбнулся, и, подражая жесту господина дель Кейна, так же одёрнул свой усыпанный сверкающими бусинами манжет. – Благодарю за предупреждение. Впрочем, о чём-то подобном я и сам догадывался.

– Надо полагать, – согласился вельможа. – Иначе вас не приблизила бы к себе Её Императорское Высочество, милостивая Госпожа Миррэтрис. Она бы точно не стала выбирать абы какого человека в свой круг. Архады весьма дальновидны. И тем не менее, Даанель…

– Господин дель Кейн..?

После непродолжительной паузы вельможа до едкости вежливо улыбнулся и продолжил:

– Постарайтесь не смотреть на Её Высочество так вдохновлённо, как вы сейчас смотрите.

– Но постойте, как же тут не вдохновляться? – менестрель развёл руками. – Слишком уж ракурсы великолепные, да картина притягательная.

– Ни мгновения не спорю, – согласился вельможа. – Но будьте осторожны, сударь. Ваша нынешняя роль, то, как внезапно и легко она вами получена, и вот эти говорящие взгляды кое-кому – поверьте – вовсе не по душе.

– О, – Даан окинул взором собравшуюся на пригорке у перелеска пышную свиту придворных дам и кавалеров, – я в этом даже не сомневаюсь!

– Мужчина в личной свите Её Высочества – большая редкость. Почёт. И опасность. Берегитесь, Даанель.

– Вы предупреждаете меня? – любезно уточнил менестрель.

– Верно, – подтвердил господин дель Кейн, по всему, собирающийся завершить начатый им разговор. – Мне, как и многим другим, очень интересно, чем обернётся ваше назначение. Но есть и те, кто попытается сбросить вас с этого высокого пьедестала. И то, как вы постараетесь удержаться на нём, тоже весьма интересно. И не мне одному. Так что – не подведите наших ожиданий, маэстро, и устройте достойный августейшей публики концерт.

– Не сомневайтесь во мне, – ответил Даан. – Сама прекрасная Госпожа Миррэтрис отметила моё выступление своей бесценной похвалой. Вы тогда тоже в зале присутствовали. Так что могу вас заверить: если Её Высочеству будет угодно, о любом из моих – как вы выразились – концертов будут говорить все, и во дворце, и в цитадели, а то и во всех уголках столицы и за её пределами.

– Что ж, достойно, – похвалил вельможа. – Тем больше поводов ожидать начала сих представлений. Желаю вам удачи, маэстро.

На том и раскланялись.

– Занятно всё складывается, а? – обратился Даан к своей лошадке, потрепав её длинную светлую гриву.

Складывалось всё действительно интересно, а главное – стремительно. Положение Даана, после похода в Палессу и Сильвеллину, повысилось быстро, для кого-то даже внезапно. Ещё на «Сапфировом Вороне», а кое-кто и раньше – все обратили внимание на то, как неожиданно сблизились властная, строгая и, до того казалось, рассудительная леди-волшебница и бесшабашный повеса-менестрель. Отнеслись в команде к этому, конечно, по-разному – Айлин, например, явно не порадовалась такому повороту событий – но перечить решению Госпожи никто не осмелился. И теперь Даан оказался вхож в кабинет Её Высочества без доклада, мог беззастенчиво распоряжаться не только своим временем, но и практически всей прислугой в Цере-де-Сор, а кое-где и в самом императорском дворце, где отныне тоже был волен появляться почти в любое время. Правда, полностью осознать и опробовать свои новые полномочия личный менестрель Её Императорского Высочества ещё не успел – отряд вернулся из своего путешествия едва ли пару дней назад. Однако известия о назначении Даанеля Тэрена сразу же облетели обе высокие резиденции. Разумеется, для мудрых архадов – тем более, для коллегии властителей – и всех хоть сколько-то влиятельных лиц при дворе эта разительная перемена незамеченной не осталась, и большой радости не вызвала – хотя Даану лично никто из волшебников ничего не высказывал. Разве что мастер Ранаисс как-то раз усмехнулся, признав случившееся «ожидаемой неожиданностью», и менестреля такие слова заставили, скорее, ощутить гордость за себя, нежели какую-то тревогу.

Хотя он отлично понимал и опасность своего нынешнего высокого положения – не таким уж он был наивным, как могло бы показаться кому-то. Даже подсказок знатных царедворцев Даану не требовалось, чтобы всё понять; впрочем, для него это ни на что не влияло: он получил законное место подле своей возлюбленной Госпожи, она подарила ему поцелуй – да уже не один, а все поцелуи волшебницы стремглав отправляли Даана всей душой и сознанием в сладостные, умопомрачительные звёздные выси, покидать которые ему ни в жизнь не хотелось. Даже одно воспоминание об этом заставляло его трепетать всем телом!

А стоило Даану заметить, что Госпожа Миррэтрис сейчас посмотрела в его сторону и улыбнулась – как она улыбалась только ему, – менестрель тут же, забыв обо всём другом, пришпорил лошадку, чтобы поскорее подъехать к возлюбленной. Настигнуть её, впрочем, он смог уже только в перелеске.

– Догнал! – радостно возвестил Даанель, поравнявшись со скакуном Её Высочества.

– Славно, – похвалила Госпожа. – Толпа нынче вокруг такая, что и мгновения лишнего наедине не останешься, и лишнего слова не произнесёшь. Да то ли ещё будет с началом череды придворных праздников.

– Для меня, моя Госпожа, главный праздник – быть вот так подле вас. А то и ещё ближе, – напомнил Даан, улыбаясь; их лошади стояли бок о бок, так, что менестрель и волшебница едва не соприкасались коленями.

– Что ж. Тогда наслаждайся моментом, – разрешила леди. – Отныне у нас, увы, уже не будет так много возможностей побыть вдвоём, как это было прежде.

– Отчего же? – приуныл менестрель, вспоминая прошедшее лето, когда он почти каждый день оказывался на коленях посреди кабинета своей прекрасной Госпожи. – Мне казалось, что уж теперь-то между нами станет меньше запретов…

– Запретов всё столько же, если не больше, – уточнила волшебница. – Да и условия огромной общей игры, в которую оказалась вплетена наша собственная, изменились. Впрочем, они могут поменяться вновь. И даже скорее, чем могло бы показаться. Нужно лишь дождаться момента, набравшись терпения.

– Ах, моя Госпожа, – рассмеялся Даан. – Вы же знаете: терпение – не самая сильная моя сторона.

– Знаю, – она отпустила поводья одной рукой, положив ладонь в расшитой золотом перчатке на своё бедро, обтянутое бархатистой пурпурной тканью охотничьих штанов, отчего тесно сделалось самому Даану. – Поэтому тебе и придётся научиться терпению. Но я помогу.

– Поможете, да… Главное – не останавливайтесь, – менестрель наблюдал за движением её руки. – В любом случае – я готов на всё, что будет угодно Вашему Высочеству.

– Вот и посмотрим, – ответила Госпожа Миррэтрис, вновь натягивая поводья своего скакуна. – Предупреждаю – не всегда это будет приятно. Например, тебе придётся отныне находиться в обществе тех или иных особ, с которыми ты уже сумел не заладить отношения.

– А важно ли, кому неприятно моё общество, если я сам буду приятен вам, моя Госпожа? – сладко улыбнулся Даан. – Имеет ли значение всё остальное?

– Кое-что имеет, – подтвердила чародейка. – Однако говорить об этом здесь и сейчас – не лучшая затея. Мы отныне под прицелом сотен глаз.

Даан быстро огляделся, понимая, что все всадники, рассыпавшиеся немного поодаль, вроде как движутся со своими собственными целями, но на деле пристально наблюдают за Её Высочеством, норовя в любой миг приблизиться и нарушить их мнимое уединение, посчитав призывом для себя любой данный волшебницей знак.

– Тогда я с огромным нетерпением жду завтрашнего утра, – признался менестрель со вздохом, – когда снова буду иметь удовольствие быть вызванным к вам в кабинет. Вам ведь угодно это, моя Госпожа?..

– Зависит от того, как будешь вести себя, – усмехнулась леди Миррэтрис.

– Хорошо! – уверенно заявил Даан, то ли убеждая волшебницу, то ли соглашаясь с её условиями.

– Проверим, – Госпожа игру слов, видно, оценила. – Сейчас уже, должно быть, императорский обед накрыт в походных шатрах. И нам скоро предстоит присоединиться ко всеобщей трапезе.

– Как прикажете, моя Госпожа. Я следую Вашему слову.

– Тогда не забудь о терпении. И держись! – с этими словами она пришпорила скакуна и умчалась вперёд, к поджидающей свите и придворным, а Даану не оставалось ничего, кроме как скорее последовать за нею.

* * *

Пышные императорские охотничьи шатры и украшенные гербами правящей фамилии навесы над столами, уставленными лёгкими и сытными кушаньями, заняли почти всю широкую поляну посреди лесных угодий Цере-де-Сор. Сокольничие, ловчие с собаками, конюхи, принимавшие лошадей, стременные и пажи, помогающие знатным господам спешиться, повара, лакеи и слуги всей пёстрой гурьбой суетились вокруг поляны, словно бы действительно весь дворец решил переместиться на лоно природы сегодня. Даан хмыкнул при виде группы придворных музыкантов и поспешил занять своё место рядом с Госпожой Миррэтрис, оказавшись от неё по правую руку.

Чародейка коротко улыбнулась ему, прежде чем обратиться к кому-то из остальной своей свиты, и Даан не без гордости поймал на себе несколько недовольных – и даже завистливых – взглядов. Его почти не удивляло то, что он не видит Наэриса Талля среди заискивающих перед Госпожой и Его Величеством Императором придворных. Менестрель хорошо помнил, что его друг, хоть и находится в чине адъютанта, если получает возможность выбирать между роскошью парадного царственного выезда и свободой нестись по лесам – да ещё и в сопровождении верного овлита – не раздумывая выберет последний вариант. Видно, Госпожа Миррэтрис знала об этом даже получше самого Даана, и позволила полуэльфу сегодня полностью посвятить себя охоте, освободив его от придворных обязанностей. И Наэрис вместе с Палларом, тоже несказанно довольным этой прогулкой, явно были за это очень благодарны. Поляна, по крайней мере, полнилась слухами о том, что юный овлит самым первым из ловчей стаи с большой ловкостью поймал зайца. Впрочем, и это нисколько не вызывало удивления.

Зато небольшое удивление – скорее, даже некоторую неожиданность – вызывала Айлин Вент-де-Росса. Даан прекрасно помнил, что девушка приходится Госпоже Миррэтрис приёмной дочерью и считается воспитанницей архадов, но он уже так привык видеть её в цитадели, на «Сапфировом Вороне» и во время путешествия в Палессу в её обычной походной студенческой форме, что появление юной целительницы в образе знатной придворной дамы – младшей принцессы – немного обескураживало. Светлое платье для верховой езды, короткий бледно-голубой плащ и берет с роскошным пером, убранные в косу золотистые волосы – Айлин казалась маленькой жемчужиной в пёстром ожерелье придворных дам и фрейлин. А их вокруг прекрасной Госпожи Миррэтрис и Его Величества Императора собралось сейчас немало. И с одной из этих дворцовых красавиц Даанель Тэрен однажды чуть было не свёл весьма близкое знакомство, появившись при дворе на Празднике Лебедей, ещё под личиной Лина дель Альфорда. Медовые глаза, золотистые волосы, свежий румянец, сладкие речи, на поверку скрывающие за собой настоящий яд. Имя этой девице было Адолетта дель Эвилл, и она считала себя не только самой главной и близкой из фрейлин и наперсниц Её Высочества, но и самой достойной этого высокого звания. Оставшиеся две личные приближенные фрейлины Её Высочества Госпожи Миррэтрис – кузины Кристаль дель Варэ и Марсилана дель Фальмотт – и помышлять о таком, похоже, не смели. Возможно, Кристаль и хотела бы иметь такое же высокое мнение о своем положении в этом обществе, хотя до самоуверенности Адолетты ей было далеко, а вот Марсилана, девушка достаточно, как казалось, старательная и благоразумная, не рвалась соперничать с подругами, честно исполняя обязанности придворной фрейлины. Даану потребовалось совсем немного времени, чтобы всё это узнать – и даже не потому, что он намеренно задался такой целью, а из-за того, что дамы всячески подчёркивали своё место в свите царственной волшебницы. Особенно перед ним, Даанелем Тэреном! Они, похоже, были как раз из тех, кого очень не радовало его появление в свите Её Высочества.

– Ах сударь, вот и вы среди нас, – елейным голосом начала Адолетта, – а я-то до последнего надеялась, что это – досужие сплетни.

– Мне жаль, сударыня, что я не оправдал ваших надежд, – улыбнулся Даан. – Не в первый раз, кажется.

– Если вы жалуетесь на свою память, – Кристаль поигрывала небольшим серебристым кубком вина, – как же можете вы быть в личной свите Её Императорского Высочества?

– Что вы, сударыня, я вовсе не жалуюсь! – Даан с чрезмерным изяществом поправил волосы. – И, полагаю, в этом – в числе многих прочих достоинств – кроется одна из причин, по которым моя прекрасная Госпожа пожелала видеть меня в кругу своих приближённых.

Дамы дежурно захихикали.

– Ах, смеем ли мы рассуждать о причинах, которыми руководствуется Её Императорское Высочество, выбирая человека в свою свиту, – Марсилана дель Фальмотт ненавязчиво попыталась вернуть беседу в безопасное русло. – Да тем более – обсуждать достоинства?

– О, почему бы дамам не обсудить достоинства иного кавалера? – пожала плечами колкая Адолетта. – Тем более, он так и норовит продемонстрировать их, без всякого стеснения. Вот, к примеру, сегодня мы выяснили, что в седле он умеет неплохо держаться – даром, что музыкант. Однако, «держаться в седле» и «удержаться в седле», всё-таки не одно и то же. И сможет ли он удержаться там, куда смог вскочить? В конце концов, сударь Тэрен пока не сделал ничего, чтобы показать нам, насколько хороший из него наездник.

– Полагаю, сударыня, у вас ещё будет возможность оценить это – не в том, правда, смысле, в котором вы могли бы – или хотели бы – понять, – ответил Даан мягко. – Впрочем, можно ли в действительности держать зло на музыканта за то, что однажды он нашел более важные дела, чем укрощать да седлать иных лошадок? Он ведь артист, а не объездчик.

– Вы всё шутите? – вновь вмешалась в разговор Кристаль дель Варэ.

– Как только выдаётся подобная возможность, сударыня, – подтвердил Даанель. – Но, право же, а что ещё делать шуту? Да, прекрасные дамы, я вовсе не забыл и об этой своей должности. И хоть теперь моё положение куда выше прежнего, от той яркой роли я не отказываюсь и не отрицаю её! Более того – по одному лишь желанию моей прекрасной Госпожи я тот час же в полной мере вернусь к прежним обязанностям – с гордостью и безо всяких сожалений. Ибо сколько ещё личностей и событий, требующих срочного сатирического вмешательства, осталось при дворе – одним лишь Богам известно! Однако, – он вдруг чуть понизил голос, – я осознаю, что должен попросить у вас прощения.

– Прощения? Интересно-интересно, – Адолетта дель Эвилл с театральным – а, может быть, даже искренним – удивлением приподняла брови.

– Прошу извинить меня, леди дель Эвилл, что не сделал ответного комплимента вам как наезднице, – чуть поклонился менестрель, прижимая ладонь к груди. – Не успел оценить вас в этом качестве, но, признаться, не имел времени наблюдать. Ведь я нынче тоже в личной свите Её Императорского Высочества, прекрасной Госпожи моей Миррэтрис, и теперь – как, впрочем, и прежде – лишь она занимает все мои помыслы и взоры.

При упоминании Госпожи никто из фрейлин не посмел продолжать обсуждение в прежнем тоне. Тем более, что сама чародейка, как раз завершив разговор с Его Величеством Императором, обратила внимание и на свою личную свиту.

– Вижу, между вами завязалась беседа, – невозмутимо отметила Её Высочество.

– Ах, прекрасная Госпожа моя, – поспешил ответить Даан, кланяясь. – Вы, как и всегда, правы. Мы с благородными дамами обсуждали верховую езду.

– Вот как?

– О, да! – продолжал менестрель. – И мы пришли к единому мнению, что Ваше Императорское Высочество великолепная наездница. Право же – если позволено мне сказать – глаз отвести невозможно! Даже под страхом наказания.

Он ещё раз галантно поклонился Госпоже Миррэтрис, не без удовольствия чувствуя затылком жгучие взгляды фрейлин.

– Прелестно, – подвела итог волшебница, одарив улыбкой и Даана, и своих придворных наперсниц.

– Моя сиятельная сестрица, дамы, и вы, сударь Тэрен, – Император, вместе со своим ближайшим окружением приблизившийся к беседующим, дополнил картину. – Надеюсь, составите нам компанию в трапезе? Главный повар уже приготовил свежих подстреленных перепёлок и того зайца, что изловил ловкий овлит Паллар. Закуска лёгкая, господа, но и наша охота ещё лишь началась. И я верю, милостью всемогущих Богов и с благословения великодушных к нам архадов, мы сегодня подстрелим и загоним ещё не одну дичь. Подтвердите мои слова, господин дель Энир!

– Ваше Императорское Величество, Ваше Императорское Высочество, и вы, господа и дамы, – выступил вперёд, прижав руку к сердцу, вельможа из свиты государя. – Я клянусь честью и доблестью – эта охота будет славной, и всем нам запомнится надолго! Не будь я главный ловчий!

– Непременно запомнится, – тихонько хмыкнул Даан себе под нос, украдкой посмотрев на свою Госпожу. Леди Миррэтрис осталась невозмутима, одаривая вниманием говорившего ловчего, но Даан несмотря на это чувствовал абсолютную уверенность в себе – том, к кому на самом деле она внимательна, даже если лишний раз не стала бы показывать этого.

– Посмотрим-посмотрим, – тем временем ответил на слова господина дель Энира Император. – Помнится, вы обещали нам и оленя, и даже кабана!

– О, государь мой, – старший ловчий поклонился венценосному другу, – всё, что вы пожелаете, будет непременно исполнено!

Он был весел – пожалуй, даже чересчур; казалось, беспричинно улыбчив, излишне горяч и достаточно молод – на несколько лет младше своего Императора, родившегося в один год с самим Дааном. Старший ловчий, полное имя которому было Рейнольд дель Энир, по всему казался искренне влюблённым в охоту. Помимо своей почётной должности он носил титул виконта, всегда коротко подстригал свои светлые волосы, подвивал тонкие усы и наряжался в чёрный и зелёный бархат. На этих тканях синяя нагрудная лента, оттенявшая драгоценный знак принадлежности к ближайшему окружению Его Императорского Величества, выделялась весьма знатно.

Такие же знаки на груди носили и герцог Годфрен дель Кейн – вельможа, с которым Даан уже успел побеседовать в это утро – и мерэсид Дамиус Фессен. Как объяснили менестрелю, титул «мерэсид» получали все выпускники Магической Академии Вент-де-Росса. Дамиус был самым молодым из друзей Императора, и от остальных в его окружении заметно отличался. Говорил мало, смеялся только к месту, а к своему царственному другу был очень внимателен, и не спроста: мерэсид Фессен, если Даан мог правильно рассудить по надетой на его правую руку волшебной армлете, определённо являлся выпускником Класса Магии Души. У Айлин, которая старалась скрыть, насколько неуютно она себя чувствует в этом цветастом высшем придворном обществе, армлета была точно такая же. Стало быть, мерэсид Дамиус Фессен – личный целитель Его Величества. Притом, кажется, весьма благоразумный.

– Только не переусердствуйте слишком, – обратился Дамиус и к старшему ловчему, и, казалось, к Императору. – Как бы ваша излишняя прыть не вышла боком, да кто-нибудь из охотников не покалечился, сверх меры гонясь за дичью и славой.

– Да полноте, сударь! – браво рассмеялся господин дель Энир. – Разве же здесь и сейчас с нами не лучшие медики и целители во всей империи? Да что там… лучшие во всём мире!

– Если имеете в виду меня и юную леди Вент-де-Росса, то мы здесь явно не входим в число лучших, – заметил мерэсид Фессен. – Если же намекаете на всемогущих архадов… подумайте, сударь, уместно ли было бы нам беспокоить их по подобному поводу на увеселительной прогулке, устроенной в их честь и в благодарность им?

Старший ловчий поспешил заполнить искренним, хоть и неловким смехом образовавшуюся после слов императорского медика паузу, и повинился перед Госпожой Миррэтрис:

– Виноват, Ваше Сиятельное Императорское Высочество. Допустил глупость, прошу прощения!

– Ах, виконт, незачем, – опять эта великолепная, благожелательная беспристрастность в голосе волшебницы, так волнующая Даана тонкими нотками лукавства. – Всем известно, что Его Величество Император эледов пользуется нашей поддержкой и благосклонностью. Не этому ли, по сути, посвящены все сегодняшние увеселения?

– Этому, и не только, – поторопился подтвердить Император. – И я предлагаю вновь поднять наши кубки за мою блистательную названную сестрицу, её успех в деле становления мира и за всех великих архадов!

Тост, произнесённый государем громко и во всеуслышание, встретил лишь покорное, восхищенное одобрение у его подданных.

– Как думаете, господа, – вновь обратился к своим друзьям Император, – кто сегодня будет самым удачливым охотником?

– Трудно сказать, Ваше Величество, кому Удача улыбнётся больше других, – главный ловчий вновь наполнил опустевшие кубки собственноручно. – Достойных такого звания ведь очень много! Но, в конце концов, мы ведь только начали нашу торжественную охоту, и пока лишь разминаемся!

– А вы что скажете, сударь Тэрен? – обратился Император к Даану. – В чью честь сегодня могла бы прозвучать хвалебная ода?

– О, Ваше Императорское Величество, – начал музыкант, – я, к огромному подчас сожалению моему, не провидец, и не могу предсказывать события и предполагать, как они будут развиваться. Пожалуй, разве что, так, как будет угодно всемогущим Богам. Однако я могу предположить, кому лавры самого удачливого охотника совершенно точно не достанутся.

– И кто же это, по вашему мнению, будет?

– Я сам, например. Лишь потому, впрочем, что я бы не назвал себя искусным или искушенным охотником на лесную дичь. Зато назвал бы себя весьма и весьма удачливым человеком.

– Пожалуй, здесь мы склонны с вами согласиться, маэстро, – кивнул Император, чуть усмехаясь.

– Что же касается хвалебных песен и торжественных посвящений, – продолжал Даан, – вне зависимости от того, кто окажется победителем в состязании охотников и ловчих, оду я в любом случае исполнил бы для Её Императорского Высочества, прекрасной моей Госпожи Миррэтрис!

– О, и в этом мы тоже не сомневались, – подтвердил Его Величество. – К слову сказать, давно я уже не слышал достойной внимания любовной лирики и мелодичных напевов. Да и тут сейчас всё свистки, рожки да герольды трубят. Возможно, пока наше застолье ещё не завершилось, охота не продолжена – и, разумеется, если сиятельная виновница вдохновлённых сочинений не против такого – вы, маэстро, могли бы усладить наш слух этой самой вашей новой одой?

– Если на то будет воля великолепной моей Госпожи, Ваше Величество.

– Что скажет великолепная наша Госпожа Миррэтрис? – улыбнулся Император. – Надеюсь, теперь не будет пытаться ускользнуть от концерта, ссылаясь на то, что ей не по душе песни собственного менестреля?

Волшебница весьма любезно улыбнулась в ответ на шутливые слова названного брата.

– Что вы, сударь. Умений и талантов Даанеля Тэрена, воспитанника гениев его родного Киннара, я не отрицала никогда. И с тем большим интересном буду внимать его новому сочинению.

Она отдала Даану разрешение выступать одним своим взглядом, и «её собственный менестрель», весьма довольный таким данным ему определением, поспешил выйти на поляну перед императорским шатром, где его было хорошо слышно и видно, пожалуй, всем высокопоставленным участникам охоты, остановившимся на отдых. Музыкант изящно попробовал звучание серебряных струн своей верной мандолины, и принялся играть вступление песни. Он сочинил её еще на корабле, в то время как команда держала обратный путь в столицу, и был весьма рад, что чувства, переполняющие его и в то время, и в настоящий момент, побудили его написать для Госпожи Миррэтрис балладу, которую действительно можно было бы назвать одой. Исполнить её прежде он не успел, надеясь исправить это по прибытию в цитадель. Но и там находились самые разные причины, делающие такой концерт неуместным. И вот сейчас, во время императорской охоты, неожиданно настал тот самый подходящий момент для этой песни. Как ещё такое можно назвать, кроме как невероятной удачей? И кто же тогда, действительно, самый удачливый тут человек, как не Даанель Тэрен, певец из вдохновлённого Киннара? Тем более, когда его песням внимает такая публика и сама его чудесная возлюбленная!

И любовная дрожь вдруг захлестнула Даана так, что голос дрогнул, и музыканту пришлось на ходу дополнить вступление, прежде, чем он смог, наконец, запеть.

– Как я горю от страсти золотой!


В ней каждый день моя душа пылает;


Я покорен, я опьянен тобой


И сердце лишь тебе служить желает.

Ты – музыка, звучащая в тиши,


Ты солнца свет, ты – ясных звезд молчанье,


Ты – праведница, вольная грешить,


Ты – грешница в восторге покаянья…

Ты – зимний снег, ты – летний танец лун,


Ты – ясный день, ты – тьма перед рассветом,


Ты сладость песни серебристых струн,


Сень вдохновенья над простым поэтом.

Ты озаряешь взором ледяным,


Но опаляет этот лёд как пламя…


Позволь же мне упасть к ногам твоим,


Позволь к руке твоей припасть губами!..

Я отдаюсь в твою навеки власть,


И я готов благодарить послушно


За то, что эта роковая страсть


Тебя не оставляет равнодушной!..

Пальцы менестреля замерли над струнами, озарившими последние слова мелодичным переливом. Госпожа Миррэтрис выслушала песню с лёгкой полуулыбкой, и по окончании её элегантно поаплодировала. Господа и дамы, её окружающие, также поддержали исполнителя бурными овациями, а сам Император признал:

– Право же, маэстро, вы всякий раз вновь и вновь превосходите сами себя с каждым своим новым произведением! Чудесно! Браво! Я бы даже добавил ко всему мною сказанному, что желал бы на какой-нибудь мой собственный придворный праздник небольшую пьесу вашего сочинения. Разумеется, если моя прекрасная и влиятельная сестрица не будет против того, чтобы одолжить нам внимание и умения своего музыканта.

Сказано это было в шутку или нет, Даанель не стал медлить с очередным поклоном.

– Полагаю, сударь Тэрен обязательно найдёт время для того, чтобы порадовать своим сочинением Ваше Величество, – любезно согласилась волшебница. – Скажем, по случаю дня рождения.

Даан поклонился ещё раз.

– А к слову о праздновании таких важных дат, – Император, казалось, полностью вошел во вкус торжеств и праздников. – Надеюсь, тринадцатого дня этого месяца, на пиру в честь Вашего дня рождения, моя леди, мы услышим какое-нибудь особенное выступление маэстро Тэрена!

– И я надеюсь, – улыбнулась Госпожа Миррэтрис.

Даан же, уже в который раз кланяясь, даже сам не мог понять собственных эмоций на этот счёт. Император желает пьесу в его сочинении, а прекрасная Госпожа надеется на «что-нибудь особенное» в исполнении Даана. Мысли о том, что же это должно быть, и как следует оформить это «нечто особенное», вмиг вытеснили из его головы всю было распустившуюся спесь за то, как его умения оценили августейшие особы. Теряясь в собственных идеях, он только и смог вновь поклониться и, прижав к сердцу руку, сказать:

– Как будет угодно моей Госпоже!

* * *

На следующее утро Даан явился в кабинет Госпожи Миррэтрис, как делал теперь усердно и неукоснительно перед завтраком, и намеренно устроился у ног Её Высочества, всеми силами стараясь скрыть от неё своё внезапное смятение. Действительно, мысли о том, что же такого удивительного и неповторимого он может исполнить для волшебницы по случаю её предстоящего дня рождения, не давали ему покоя весь остаток вчерашнего дня. Даже ночью, кажется, он что-то такое видел во сне. Ручаться в этом Даанель не стал бы, но того, что сон его был так или иначе связан с возлюбленной Госпожой, сомнений у него никаких не было. Особенно после пробуждения…

– Ты сегодня на редкость тихий и смирный, – отметила леди Миррэтрис, коснувшись рукой кудрявой головы менестреля. – Немного неожиданно.

– Я вдруг подумал, что Вам, моя прекрасная Госпожа, утренние песни могут слишком докучать. А мне бы этого вовсе не хотелось.

– Что ж, – улыбнулась чародейка, – если ты не достаточно хорошо выспался и копишь творческие силы – советую тебе собраться с ними после полудня. Сегодня, как часть моей личной свиты, ты будешь сопровождать меня во время обеда в императорском дворце.

Даан поднял взгляд на возлюбленную. Она продолжала:

– У меня там дел немало, многое нужно обсудить с братом, Его Величеством. А после этих обсуждений, днём, нас будет ожидать трапеза. Камерный обед, в маленькой рубиновой столовой, не более чем на десяток самых доверенных приближенных персон.

– С превеликой радостью исполню вашу волю, моя Госпожа, и свои обязанности! – менестрель прижал к губам её руку. – Вы желаете, чтобы я музицировал?

– Одно не исключает другого, – рассудила леди Миррэтрис. – Да и, я полагаю, ты не забудешь захватить с собой мандолину. Впрочем, напомню, в первую очередь, ты приглашен на обед не как музыкант, а как мой придворный.

– О, даже одно только это Ваше пожелание возвышает меня до самых небес! – воскликнул Даанель, вновь припадая к её руке.

– Рада, что это воодушевило тебя. Надеюсь, до того момента, как ты войдёшь в рубиновую столовую, вдохновение тебя не покинет. На всякий случай напомню тебе о терпении, и том, что не всем присутствующим на этом обеде ты будешь рад, и, полагаю, это для кого-то будет взаимно. Посмотрим, впрочем, кто и как осмелится это выразить, да и осмелится ли. Ка бы то ни было, не сомневаюсь, ты понимаешь, что это мероприятие столь же ответственное, сколь кулуарное.

– Понимаю. И спешу подтвердить и напомнить – моё вдохновение это Вы, прекрасная Госпожа Моя! И если Вы будете рядом, и рады мне – для меня не имеет абсолютно никакого значения, кому из собравшихся уважаемых придворных не приятна моя персона.

– Вот и славно, – подвела итог Её Высочество. – Я пришлю за тобой.

На том их совместный завтрак и завершился.

Госпожа Миррэтрис, как и собиралась, сразу же после этого отправилась в портальный зал, чтобы скорее попасть во дворец Его Величества Императора; Даанель же так и остался в цитадели. Запершись в своей комнате, творец со всей возможной и даже невозможной для себя ответственностью принялся сочинять гениальное. Но это оказалось теперь гораздо сложнее, чем когда бы то ни было на его памяти! Все темы, все слова, все строки и ноты, что он набрасывал на лист, виделись ему банальными, мелкими и затасканными. Вот, казалось бы, промелькнуло в голове что-то интересное – но нет. Стоило начать развивать мелодию, и она скатывалась в бесконечные повторения того, что он уже сочинял прежде.

– Да что же это такое?! – воскликнул Даан, уже не на шутку сердясь сам на себя, бросил перо на стол в груду измятых и растерзанных листов с неудачными на его взгляд виршами. – Что ж я, киннарец по рождению и творец по призванию, не могу сочинить ничего удивительного и достойного в подарок моей возлюбленной?! Что за вздор?!

В дверь постучали, помешав менестрелю сердиться на самого себя. Как оказалось, время шло к обеду, и Наэрис Талль, по велению Госпожи Миррэтрис, явился пригласить Даана в Императорскую рубиновую столовую, как и было предопределено волшебницей ещё утром.

– Трудишься, гляжу, – Наэрис оценил творческий беспорядок на столе у приятеля. – Да так, что прямо нарядиться к придворному обеду забыл.

Даан взвился с места.

– Точно! У меня ещё есть время?

– Некоторое, – подтвердил полуэльф, глядя, как менестрель мечется у платяного шкафа. – Госпожа наша дальновидно отправила меня к тебе заранее, и велела намекнуть тебе об аромате дикой сливы, а ещё что-то про дублет с золотистыми рукавами. Полагаю, ты сам угадаешь о чём тут речь – в конце концов, твой гардероб – твоя забота.

– Ага, – кивнул Даан, и вытянул из шкафа новую, расшитую тонкими золотистыми узорами по манжетам и воротничку рубаху. – Спасибо!

Пока он суетился за гардеробной ширмой, освежаясь, причесываясь и гремя склянками, Наэрис уселся в его кресло у стола.

– А что ты такое сочиняешь?

– Балладу по случаю дня рождения моей великолепной Госпожи, – Даан, застёгивающий многочисленные крошки-пуговицы на рукавах, высунулся из-за ширмы. – Не вздумай читать, что у меня там на столе валяется. Оно всё совершенно негодное!

– Ну уж, – Наэрис пожал плечами. – Как по мне – вполне себе ладное, как и всегда.

– В том и дело, что как всегда! – переодевшийся к обеду Даан, готовый поскорее покинуть комнату, чтобы не видеть нервирующих его скомканных стихов, указал приятелю на двери. – А эти строки и мелодии должны звучать по-новому идеально! Достойно того великого события, которому посвящены. Хотя я понимаю, что ничто в этом мире не может быть в действительности стоящим того, чтобы быть подарком ко дню рождения нашей прекрасной Госпожи Миррэтрис…

Он пропустил Наэриса в коридор первым, закрыл дверь и поспешил за полуэльфом к лестницам, что вели в портальный зал.

– Честно, если бы я только знал об этом важнейшем празднике заранее, то я бы начал готовить подарок раньше! И всё бы уже получилось, и гораздо лучше!

– Не думаю, что это действительно было бы возможно, если такое тебя успокоит, – рассудил следопыт. – В конце концов, последний месяц мы весь, считай, провели на задании. До того была подготовка к нему, и вот это всё…

Даан поджал губы.

– Вообще, я непростительно поздно узнал, когда день рождения у нашей Госпожи. Учитывая, как я к ней… Эх! – он опустил голову, словно мысленно ругая себя, но потом просиял, и подмигнул приятелю: – Зато теперь я знаю, что ей исполняется тридцать один год – а это значит, что в глазах Совета архадов её мнение обретает больше веса. А еще мне стал известен её знак зодиака – Адамант… А этот знак плывёт по звёздной реке в зодиакальном круге чётко напротив моего собственного – небесной Лютни. И это значит, что Боги своей милостью одарили нас обоих покровительством одной и той же планеты – Веафера, сияющего вдохновением и самой магией. Разве не чудесно?

– Я, признаться, не слишком увлечён делами всей этой мистики и эзотерики, – усмехнулся Наэрис. – Но согласен – совпадение занятное.

– И не последнее, – отметил Даан. – Оказалось, что числа рождения у нас с нею тоже совпадают. Только я родился весной, а она – по осени. Словно мы звёздное эхо друг друга. К этому можно как угодно относиться, так что лично я вот считаю такие совпадения вовсе не случайностью, а самой что ни на есть волей Создателя и его высочайшим благословением.

– Ну… как знать, – Наэрис пожал плечами, – может, так оно и есть? В конце концов, какой-то звёздный туман явно окутал разум нашей всегда дальновидной Госпожи, раз она решила настолько приблизить к себе такого человека, как ты.

– А ну, – менестрель воззрился на приятеля с шутливым вызовом, – и что ж я за человек «такой»?

– Легкомысленный, – заявил следопыт и широко улыбнулся, – назовём это так. И не вздумай отрицать!

– Не буду, – согласился Даан, – но докажу, что с этим можно жить, и вовсе это не такая ужасная черта характера. Тем более, что есть вещи, к которым я отношусь очень даже серьёзно.

– Вроде как к выбору духов для обеда?

– Я бы попросил, – Даан многозначительно поднял палец. – Напомню, что это наша Госпожа выбрала для меня аромат, а я серьёзно и ответственно выполнил её поручение.

Наэрис махнул на него рукой, и поспешил шагнуть в портал, ведущий во дворец Императора. Даан не стал отставать.

– Ох, даже жаль, что я лично на этих обедах не присутствую, а лишь срочные известия передать изредка захожу, – признал полуэльф, сопровождая менестреля по коридорам и парадным лестницам внутренних дворцовых покоев. – Очень уж интересно было бы посмотреть на это представление – особенно в свете слухов, что стали множиться после вчерашней славной охоты. Даанель Тэрен против Адолетты дель Эвилл. Битва самых непримиримых острых умов за столом прекрасной Госпожи Миррэтрис. Кровь, страсть и рифмы! Зрелище уходящего года!

– Тебе бы афиши писать, – усмехнулся Даан. – Отбоя бы от зрителей не было. Впрочем, глашатай из тебя отменный – это мы уже давно выяснили.

– Спасибо за рекомендацию, – подмигнул Наэрис. – Хотя я от души надеюсь своего места в Отряде Посвященных не потерять, да и за тебя ратую. Кстати об этом, – он улыбнулся, как заговорщик. – В этой битве я бы, так и быть, и правда поставил на тебя.

– Поддержка друга бесценна, даже если в ней чувствуется лёгкий привкус ехидства, – заметил музыкант. – Но я обещаю не подвести твоих ожиданий. Впрочем – посмотрим. От коварных ревнивых кумушек-фрейлин можно ожидать любой подлости.

– А от ревнивых менестрелей?

– Вот сейчас и выясним, – заключил Даан, когда Наэрис толкнул двери в зал.

– Виртуоз Даанель Тэрен, – громко объявил полуэльф вместо ответа, пропуская приятеля вперёд.

Даан шагнул в рубиновую столовую.

В небольшом, но хорошо освещенном зале, убранном в глубоких красных тонах, собрались уже почти все приглашенные к обеду. Благородные господа и дамы, ожидая, когда явятся Его Величество и Её Высочество, беседовали между собой. Кто-то разместился на маленьких креслах и банкетках у стен под красивыми гобеленами, кто-то – стоял поближе к камину, угощаясь напитками. И все здесь присутствующие уже были знакомы Даану: улыбчивый господин Рейнольд дель Энир – старший ловчий, отличившийся перед всем двором отменно подготовленной вчерашней охотой; герцог Годфрен дель Кейн, рассуждающий о чём-то с личным медиком императора, мерэсидом Дамиусом Фессеном; одна из фрейлин Его Величества, которую Даан приметил подле Императора у пиршественного стола на вчерашней охоте. Кажется, к ней обращались «леди дель Арейн», а сам государь называл её по имени – Мерильда. Главная его фаворитка на сегодня, стало быть, и единственная дама в личной свите Императора за этим обедом? Интересно, а может ли Даан в таком случае полноправно считать себя фаворитом Её Высочества, Госпожи Миррэтрис, раз он сегодня единственный мужчина из её личной свиты в этом зале?

Даже усмехнуться этой промелькнувшей мысли он не успел. Привлечённые его появлением в зале дамы и господа приветствовали вновь прибывшего.

– О, сударь Тэрен, вот вы снова среди нас, – обратилась к Даану после весьма любезного обмена придворными поклонами Адолетта дель Эвилл. – Такая честь, право слово.

– И для меня – не меньшая, сударыня, спешу вас уверить, – ответил менестрель.

– Однако же, должна признать, – вступила в разговор Кристаль дель Варэ, поигрывая веером, – когда место за столом со стороны Её Императорского Высочества занимали юная леди Вент-де-Росса или сам Его Светлость эрмелл Ранаисс, великосветские обеды становились куда изысканнее.

– Вне всяческих сомнений, леди дель Варэ, – Даан горячо кивнул, словно поддерживая намёк на недовольство собственной персоной. – Воспитанница самой Госпожи Миррэтрис и один из числа великих волшебников. Разве может быть более утончённое общество за императорским столом? Полагаю, едва ли. Если, разумеется, кто-либо другой из могущественных архадов – Высокого Совета Архонтов, к примеру – не изъявит желания посетить такой обед. Как, бывало, за трапезой в цитадели Цере-де-Сор, где я нередко играю концерты уважаемым эрмеллам. Но как знать, может быть, я однажды тоже смогу лицезреть их компанию и здесь собственными глазами?

– Ох, я испытываю в этом сомнения, маэстро, – покачала головой леди дель Эвилл. – Видите ли, по давно сложившейся традиции – правилу, если вам будет угодно – фрейлины, статс-дамы, отмеченные знаком бриллиантовой звезды – то есть лучшие подруги и наперсницы Её Императорского Высочества – всегда присутствуют рядом с нею там, где она пожелает. А вот это место, которое вы сейчас занимаете, в некотором роде «вакантное», я бы сказала. То есть на него может в любой момент быть приглашённым кто-то другой. Так уж здесь заведено, не обессудьте.

Даан поглядел на троих фрейлин, собравшихся рядом, словно непобедимый отряд. Все как одна стройны, красивы, светловолосы и ухожены, словно лучшие розы в императорском саду. Кристаль и Марсилана держатся вместе, как положено кузинам, да и в чём-то действительно похожи чертами миловидных лиц. Адолетта – более яркая, темпераментная, своенравная – явно и безоговорочно первая скрипка в этом цветущем трио. Разодеты все в шёлк, расшитую парчу и бархат, украшения и драгоценности на них изысканные и подобраны со вкусом, и у каждой из троих на шее, среди колье и бус, сверкало по яркой бриллиантовой подвеске в виде многоконечной звезды, уместной, казалось, для любого выбранного ими образа или наряда. Чуть напрягши память, Даан вспомнил, что уже видел эту самую звезду-подвеску на шее у Адолетты дель Эвилл ещё во время их злополучной первой встречи. Видеть видел, а значения тогда не придал.

– Что же тут скажешь, – ответил он, наконец, на слова фрейлины, – если это – правило, установленное самой Госпожой Миррэтрис – кто из нас с вами, сударыни, может о нём судить или оспаривать его? Я и не собирался.

– А если это не ею введённое правило? – уточнила Марсилана дель Фальмотт с улыбкой. – Как поступите тогда?

Даан тоже любезно улыбнулся ей, но ответить не успел: герольд возвестил о появлении в рубиновой столовой Его Величества Императора и Её Высочества Госпожи Миррэтрис. И, лишь взглянув на возлюбленную, менестрель совсем позабыл о той шутке, что было собирался сказать фрейлинам.

* * *

За обеденным столом, куда все господа и дамы переместились по слову императора, яркие краски благородного обеденного натюрморта стали ещё явственнее сгущаться. Наверное, и вправду не зря для этой столовой был выбран именно такой цвет. Тёплый рубиново-красный не только разжигал аппетит; он будоражил умы, распалял страсти, подогревал эмоции и так и кричал о кровопролитной битве. И разлюбезные беседы некоторых, собравшихся за этим столом, действительно могли бы гордо называться «битвами» при вдумчивом и внимательном рассмотрении. Хотя внешне выглядели вполне приятными и миролюбивыми.

По умыслу или чистой случайности, Даанель Тэрен и Адолетта дель Эвилл оказались за обеденным столом как раз напротив друг друга – по левую и правую руку от Госпожи Миррэтрис, сидящей во главе этой стороны стола. Во главе другой стороны восседал Его Величество, в ближайшем кругу которого были леди дель Арейн и герцог дель Кейн. Остальные императорские сотрапезники занимали места, кажется, согласно всё той же местной «обеденной традиции». Этого Даан пока не успел выяснить: слишком уж резво шла общая беседа, и чтобы не вышло отвечать невпопад, приходилось прислушиваться ко всему, что говорили другие. Казалось, лишь Её Высочество, Госпожа Миррэтрис, изящно и сдержанно проявляющая внимание к творящемуся за столом, да ещё мерэсид Фессен, личный лекарь Императора, пришедший сюда именно с целью отобедать, были немногословны. Остальные же – включая Его Величество – словно упражнялись в «остроугольной» риторике.

– Право же, господа и прекрасные дамы, – голос Императора порой будто бы намеренно звучал громче всех других, – я убеждён, что цель дружбы в том, чтобы люди приносили друг другу счастье!

– Согласен, Ваше Величество! – браво поддакнул старший ловчий, виконт дель Энир. – А ещё друзья должны приносить друг другу пользу и выгоду!

– А разве не есть истинное счастье принести пользу своему господину или – тем паче – своей Госпоже? – невозмутимо поинтересовался Даан. Сидящая по левую руку от Императора фаворитка мило улыбнулась такой реплике менестреля.

– Подождите, – подала голос Кристаль дель Варэ, и даже на всякий случай поставила свой кубок на стол. – Пользу ведь могут приносить и простые слуги…

– Не вижу здесь никакого противоречия, – Даан и бровью не повёл.

– Склонен согласиться с сударем Тэреном, – заметил герцог дель Кейн. – Мы все, как верные слуги Его Императорского Величества и Её Высочества Госпожи Миррэтрис, приносим им ту или иную пользу в меру своих скромных или нескромных возможностей и сил. Они же проявляют в ответ на это свою благосклонность к нам. Вот вам, дамы и господа, и выгода, и счастье.

Его Величество, судя по всему, явно был доволен той беседой, что сама собой выстроилась в ответ на брошенную им фразу. Даану стало даже немного интересно, часто ли Император делает во время обедов со своей свитой подобные заявления, и как услышанные им ответы влияют на дальнейшую судьбу его окружения? Да и влияют ли, действительно? Здесь, похоже, все и всё обо всех знали. Или почти обо всех. Но это менестреля как раз не удивляло.

– Между тем, герцог, друзья друзьям рознь, – леди Адолетта дель Эвилл коснулась рукой своей стройной шеи, будто бы нарочно привлекая внимание к бриллиантовой звезде, сверкающей между точёных ключиц. – Кто-то в действительности может назвать себя друзьями великих мира сего, а кто-то лишь приписывает себя к числу таких друзей, силясь повысить собственное значение в чужих и своих же глазах. Поистине, забавно бывает наблюдать за этим!

– О, вы, сударыня, как обладательница бриллиантовой звезды Её Императорского Высочества, должно быть, и впрямь нередко забавляетесь такому.

– Верно, верно, – подхватила Кристаль дель Варэ. – И столь же нередко видим, как этакие излишне самонадеянные «друзья» теряют спесь, осознав истинную расстановку сил.

– Положение при дворе вещь не самая постоянная, – Марсилана дель Фальмотт посмотрела на кузину красноречиво, словно стараясь предупредить её от дальнейших рассуждений на поднятую тему. – Если добился его – тем более, не по воле простого случая – следует весьма тщательно за него держаться, и помнить о своих обязанностях. Особенно учитывая, что знак, которым ты отмечен высшей властью, даёт тебе известные полномочия.

– Слишком глубокомысленно для обеденной беседы, леди дель Фальмотт, не находите? – рассмеялся виконт дель Энир. – Этак и аппетит потерять можно, погрязши в думах, да так, что уж даже многочасовая прогулка может быть бессильна восстановить его!

– Ах, если говорить о прогулках, – леди дель Арейн, сидящая рядом с Его Величеством Императором, похоже, решила немного сменить тему разговора, – та любовная ода в честь милостивой Госпожи Миррэтрис, что мы слышали на недавней прогулке в исполнении маэстро Тэрена, была более чем романтична.

– Согласен, сударыня, весьма дивная мелодика, – подтвердил Император. – Сударь Тэрен! Я напомню, что был совершенно серьёзен, говоря о своём пожелании насчёт сочинительства пьесы. Я дам распоряжение господину дель Ясмару, чтобы он всячески содействовал вам в подготовке. После того, разумеется, как вы порадуете Её Императорское Высочество – и нас, конечно же – творческим подарком ко дню её рождения.

И они с леди Миррэтрис, подняв кубки в знак согласия, обменялись улыбками. Любезно улыбнулся и Даан, вслух подтвердив, что повеление Императора с позволения Госпожи-волшебницы будет исполнено. Но в мыслях его вновь пронеслась леденящая буря; он ведь всё ещё так и не смог сочинить ничего такого, что действительно могло бы стать достойным подарком для его прекрасной возлюбленной. И даже идеи для такового у него за это время не появилось. Что толку в тысячный раз писать ей о любви, снова и снова сравнивая свои чувства с бескрайними небесами, полными звёзд? Она и так это слышала, знает, помнит – даже если бы у архадов память была не такой хорошей, какая она есть, Даан частыми напоминаниями о своей любви точно не дал бы волшебнице позабыть об этом. Не баллады о звёздах нужно дарить ей, а сами звёзды! Планеты, целые миры, всё мыслимое и немыслимое!.. Всё то, что Даану было неподвластно…

Сердце менестреля снова кольнула боль бессилия.

– Ах, сударь Тэрен! – вслед за этим, кажется, уколоть его решила и Адолетта дель Эвилл. – Ваш талант настолько безграничен и собрал уже столько похвал, в том числе и самых высоких, что я – как первая статс-дама, получавшая подобные похвалы при дворе Его Величества – просто-таки не могу не вызвать вас на поэтический поединок.

– Меня, сударыня? – Даан улыбнулся. В его творческом прошлом подобные дуэли вовсе не были редкостью. С самого детства, с первых лет своей прилежной учёбы, он бесчисленное множество раз состязался с другими артистами. Бывало – даже вполне часто – выигрывал, а иногда – наоборот – признавал поражение, и в следующий раз старался выступить ещё лучше, и никогда таких дуэлей не избегал. В Киннаре это было сродни делу чести.

– Именно вас, – подтвердила фрейлина, улыбаясь в ответ. – Предлагаю устроить состязание в том, кто сочинит лучшие стихи по случаю дня рождения нашей прекрасной и неотразимой Госпожи Миррэтрис. А сама Её Высочество – и весь высочайший двор – смогут оценить наши выступления и рассудить нас во время праздничного пира. Согласны, маэстро?

Она говорила достаточно громко, чтобы привлечь к происходящему внимание всех, кто сидел за столом. На деле, конечно, главной её целью было, кажется, привлечь внимание самой Госпожи – впрочем, учитывая то, что и Даан, и Адолетта занимали места подле волшебницы, не услышать их она попросту не могла. Похоже, ей и вправду было интересно, как же он, зарекомендовавший себя весьма самодовольным, ответит на подобный вызов. И менестрель, ощутив на себе заинтересованный взгляд своей возлюбленной, ещё раз любезно улыбнулся бросившей ему вызов фрейлине.

– Нет, сударыня. Хоть ваше приглашение очень лестно, я откажусь.

– О, вот как? – Адолетта, похоже, не ожидала подобного ответа от него, хотя старалась никак не выказать этого. – Вы недооцениваете мои силы как поэтессы, переоцениваете свои или же – может быть – попросту боитесь оказаться в проигрыше?

– На все три ваших вопроса я отвечу одним «нет», – Даан взял с роскошного фруктового блюда золотистое сочное яблоко. – И дело вовсе не в том, что я – киннарец, и это даёт какие-то преимущества мне. И не в том, что вы – леди, и это даёт преимущества вам… нет, сударыня. Я просто искренне считаю, что соревноваться так и по такому поводу сродни кощунству.

– Прямо-таки кощунству? – рассмеялась Кристаль дель Варэ. – Объяснитесь, сударь!

– Извольте. Подарки на день рождения кого-то столь неизмеримо важного и драгоценного сердцу, как прекрасная моя Госпожа Миррэтрис, преподносятся для того, чтобы порадовать Её, а вовсе не для того, чтобы устроить какое-то там состязание между дарителями.

И вновь фрейлины не ждали от него такого объяснения. Как, впрочем, не ожидал этого от себя, кажется, даже сам Даан.

– Сударь, вы скучны, – только и ответила на это Адолетта, а сидящая рядом с ней Кристаль поджала губы.

– Я искренен, – уточнил Даан, с удовольствием отметив лёгкую полуулыбку своей Госпожи. – И, право же, леди, с вашим утверждением о моей скучности уж слишком многие не согласятся.

– Что ж, судари и сударыни, – Его Величество решил, что пора подвести итог этой беседы, – предлагаю всем нам вновь поднять свои кубки. За искренность и мою чудесную сестрицу. За Вас, Ваше Императорское Высочество!

* * *

По завершению обеда в рубиновой столовой Даану было велено сопроводить Госпожу Миррэтрис до портального зала. То, какими взглядами он успел обменяться с личными фрейлинами Её Высочества, когда она озвучила свой приказ, было поистине достойно написания какой-нибудь едкой эпиграммы. И менестрель, возможно, с удовольствием принялся бы за подобный труд – если бы перед ним не стояло куда более важного и сложного творческого дела. Дела, с которым он, к собственному возмущению и нарастающему ужасу, никак не мог справиться – сочинение подарка, который мог бы удивить и порадовать его Госпожу! Впрочем, шагая вслед за нею по роскошным дворцовым коридорам, Даан старался не думать ни о чём плохом и не вдохновляющем.

– Занятная вышла трапеза, – отметила леди Миррэтрис.

– О, более чем, моя Госпожа, – согласился Даан, усмехаясь. – Столько мыслей, знаете ли…

– Поделишься ими вечером, когда я вернусь в цитадель, – распорядилась волшебница. – Сейчас, да и в ближайшие дни, у меня много занятий со студентами в Академии Вент-де-Росса. Так что задерживаться я не могу.

– Но хотите? – лукаво спросил менестрель, надеясь, что именно так она желала бы закончить свою фразу.

Госпожа Миррэтрис улыбнулась.

– Хочу, чтобы ты скорее освоился во дворце. Позже приставлю к тебе лакея, который некоторое время будет сопровождать тебя – пока ты сам не запомнишь, что и где здесь находится. Впрочем, как мы помним, помощь верного слуги всегда может принесли пользу.

– Согласен, и готов подписаться под каждым этим словом, – Даан поклонился, сохраняя, впрочем, лукавый вид.

– Чудно, – подвела итог Госпожа, позволяя менестрелю поцеловать ей руку. – Теперь возвращайся в Цере-де-Сор. Занимайся творчеством – я полагаю, его у тебя сейчас немало, и жди моего возвращения вечером.

– Слушаюсь, моя Госпожа.

Чародейка подарила ему ещё один короткий взгляд и исчезла за портальной рамой.

– В Цере-де-Сор! – возвестил Даан, сам подойдя к тёмной зеркальной глади портала, и шагнул в него.

С тех пор, как менестрель стал частью особого отряда Посвященных, он свободно перемещался между цитаделью архадов и дворцом императора, пользуясь портальным переходом уже без надзора и помощи провожатых. Теперь, как и велела ему леди Миррэтрис, оставалось только разобраться в путанных переходах и внутренних лестницах императорского дворца, к которым Даан еще не успел привыкнуть. Впрочем, в этом деле у него всё ещё впереди! Уж если Госпожа ратует за это, и даже слугу для изучения внутренних дворцовых архитектур обещала прислать, сомнений в успехе дела у Даана не было никаких.

Чего не скажешь о сомнениях в себе и успехе в написании баллады. Этому, казалось, теперь уже мешало решительно всё! Звуки, цвета, собственные мысли, не дающие покоя. Запершись в своей комнате, Даан просидел несколько часов кряду, марая – по собственному придирчивому разумению – стихами и нотами всё новые и новые листы.

События прошедшего императорского обеда не оставляли головы Даана в течение всего оставшегося дня. И вечером, явившись, как было приказано, в кабинет своей Госпожи, дабы пожелать ей доброй ночи, менестрель не смог удержаться от того, чтобы завести речь о своих чувствах.

– Некое смятение в моей душе, моя прекрасная Госпожа, – поделился он после приветствия.

– Неудивительно, – согласилась она, усаживаясь на диван, и давая знак Даану присесть с ней рядом. – Впрочем, весьма показательно в то же время.

– Вы проверяете кого-то из своей свиты? – уточнил менестрель, повинуясь её жесту.

– Всех разом, – подтвердила Госпожа Миррэтрис с холодным спокойствием. – Кто что говорит, что делает, как смотрит, какие выбирает слова, что позволяет себе в моём присутствии, и – а это не менее важно – что считает допустимым позволить себе в моё отсутствие.

– И даже я?

– Ты – в первую очередь.

– О, Госпожа моя, – Даан заулыбался, – это огромная для меня честь, должен признать! Впрочем, не могу не заметить – да и, наверное, не один только я, что фрейлинам Вашего Высочества позволено многое. Либо – они себе многое позволяют, что, согласитесь, вовсе не одно и то же, хотя похоже звучит.

Госпожа Миррэтрис рассмеялась.

– Ну право же, – не унимался Даан, – они ведут себя так, будто бы для них не существует никаких запретов, и гордятся этим!

– Напоминает кого-то, не так ли?

– Я знаю своё место, и оно – у Ваших великолепных ног, моя прекрасная Госпожа! – заявил Даан, и тотчас же это место занял, рухнув перед ней на колени. – И нечего другим иметь на него притязания!

– Да ты, похоже, ревнуешь? – шутливо удивилась волшебница.

– Ах, – менестрель картинно задумался, и был рад, что его мимика вновь вызвала у Госпожи Миррэтрис улыбку. – Если я стану отрицать это – Вы мне поверите?

– Значит, не станешь?

– Нет, не стану. И да – ревную, – заявил он, стараясь всем своим видом сохранять нарочито-шутливый тон. – И если хоть кто-нибудь скажет мне, что я ревновать Вас права не имею – сам я считаю, что такое право у меня сколько-нибудь да есть! Вы, моя Госпожа, сами говорили мне ещё на «Сапфировом Вороне», что между нами теперь отношения…

– Говорила.

– Вот. А раз между нами отношения, стало быть, я имею право знать, какие тогда отношения у Вас с Вашими фрейлинами – леди дель Варэ, леди дель Фальмот и – в особенности – леди дель Эвилл!

– Ты допрашиваешь меня? – не то шутка, не то настоящая угроза окрасила голос чародейки.

– О, Боги! – Даан всплеснул руками. – Нет! Да как бы я посмел?! Я лишь смиренно выясняю отношения…

– Ну хорошо, – смилостивилась Госпожа. – Для первого раза прощу тебя, и даже отвечу, если этот вопрос не даёт тебе покоя.

– Будьте милостивы к своему покорному мне!

Госпожа Миррэтрис вздохнула так, что было понятно – он испытывает её терпение. Впрочем, Даан должен был признать себе, что в этом тоже видит весьма привлекательную для себя цель в их игре – их «собственной игре», как назвала её однажды сама волшебница, чем вызвала в его душе настоящий шквал восторга.

– Считай моих фрейлин просто моими подругами, – разрешила Госпожа. – Самыми обычными.

– И всего-то? – не унимался Даан. – Подруги, а ведут себя так, как даже я не веду!

– Они рядом со мной уже довольно долго – по людским представлениям. Почти два десятка лет. С начала отрочества, так сказать.

– Но ведь они – люди. А Вы – Высшая. Всё ведь у нас… и вас… по-разному?

– Так и есть, – согласилась Госпожа. – Но не забывай, что моим отцом и старшими архадами было принято решение воспитывать меня при дворе эледов – вместе с императорским наследником. Держать меня в изоляции никакой возможности не было и нет. Как, впрочем, не было у отца и такого желания. Он всегда считал, что наблюдение даже за какими-то личными сферами жизни людей может дать мне – в том числе – новые знания.

– Это резонно. Но при чём же здесь фрейлины?..

– В каком-то смысле именно они знакомили меня с жизнью – какой её видят люди. С самыми разными сторонами этой жизни.

– Интимной? – Даан не стал делать вид, что ничего не понимает, но решил уточнить.

– В том числе, – Госпожа Миррэтрис не смущалась. – Всю теорию я к тому моменту знала давно – из книг и учебных бесед, и прекрасно представляла себе разницу между мужчинами и женщинами. И, конечно, между интимной жизнью высших и людей. И людей с высшими. Достаточно для того, чтобы не поступать опрометчиво.

В памяти Даана вновь с неприятным холодком всколыхнулись мысли, что полноценные любовные взаимоотношения между ним и его Госпожой запрещены. А она тем временем продолжала.

– Эти фрейлины должны были стать мне верными подругами, которые не только расскажут мне о таинствах любви подробнее, но и – если желаешь – подскажут, как следует понимать тот или иной намёк кавалера, и как повести себя. А если нужно – то и покажут. И примут на себя огонь предназначенной мне человеческой страсти. Леди Кристаль дель Варэ и леди Марсилана дель Фальмотт – кузины, которые наблюдали за незримыми хитростями дворцовой жизни с самого детства. Леди Адолетта дель Эвилл – красавица, что уже в те годы флиртовала даже со старшими придворными мужами так же легко, как дышала.

– Выходит, эти дамы как бы хранительницы вашей девичьей чести? – уточнил менестрель, красочно представляя, как выглядит его персона в их глазах. – А вы наблюдали за ними, рассматривали, изучали поведение? Как будто бы они – зверюшки в вольере?

Волшебница рассмеялась.

– Я не была бы столь прямолинейна в сравнениях.

– А я вот себе позволил сравнить – с Вашего позволения, – сыграл словами Даан, с озорством встряхнув головой, словно на неё снова был надет дурацкий шутовской колпак с бубенчиками. – И получившееся сравнение, замечу, мне в целом, очень по душе!

– Не сомневаюсь. Впрочем, если тебе и вправду интересно, эти дамы действительно мои доверенные статс-фрейлины, с которыми я могла обсудить то, чего не обсуждала ни с кем другим.

– Значит, они знают все Ваши тайны?

– Далеко не все, – улыбнулась Госпожа Миррэтрис. – Становясь старше, я поняла, что при дворе лучше не делиться всеми своими мыслями даже с теми, кто считается тебе другом.

– Мне Вы можете доверять всецело! – заверил Даан, изобразив поклон. – Поверьте, я лишь кажусь легкомысленным. На деле же я способен хранить секреты, и молчать о чем угодно, будто бы мне ничего не известно. Что же касается любых Ваших слов – только намекните, моя Госпожа, и я…

– Предпочту, чтобы и ты знал ровно столько, сколько нужно, – прервала его речь волшебница. – Так будет лучше и спокойнее – мне самой в первую очередь. Ну, не спеши делать такое лицо. И не сомневайся – то, что касается непосредственно нас с тобой, мы всегда можем обсудить в той или иной степени. Вот как сейчас.

– О, я столь благодарен Вам, моя Госпожа! – менестрель не упустил возможности поцеловать ей руку. – За это доверие, за это великодушие, за этот рассказ… За терпение…

– И я чувствую, ты собираешься немедленно испытать его снова?

– Моя Госпожа, я…

Даан вдруг осознал, что знаки, которые фрейлины Её Высочества носили на шее, и так беззастенчиво ими хвастались перед ним во время императорского обеда, тоже никак не идут у него из головы. Так ли важны эти знаки? Важнее знака Отряда Посвященных? Они тоже зачарованы? Какие привилегии они, в самом деле, дают фрейлинам? Действительно ли только носители бриллиантовой звезды считаются постоянными, настоящими придворными в личной свите его Госпожи, а без этого знака положение в свите шатко? И что же он сам, ему положен такой знак? Хоть какой-нибудь, броский, заметный, важный – чтобы никому в голову и мысли не пришло сомневаться в том, какое Даанель теперь занимает место!

– Я хочу, чтобы Вы отметили меня! – выпалил Даан сам от себя того не ожидая.

– Ты хочешь? – тон волшебницы вдруг сделался твёрдым, прохладным, с лёгкими нотками возмущения самовольством менестреля, и тут же заставил его затрепетать всем телом.

– Я… если будет мне позволено… даже требую этого, – музыкант, стоя на коленях у её ног, склонил голову, и замер, не распрямляя спины, в ожидании её ответа. Или удара.

Госпожа Миррэтрис немного помолчала, а потом, легко коснувшись его непослушных кудрей, поинтересовалась:

– И каким же образом, ты полагаешь, я должна отметить тебя больше, чем это уже сделано? Написать моё имя у тебя на лбу?

– Пусть и так! Как будет Вам угодно, моя Госпожа! – он склонился ещё ниже. – Чтобы все видели и понимали, что я принадлежу Вашему Высочеству, и не смели даже сомневаться в этой оказанной мне великой чести!

– Ты правда думаешь, что при дворе есть хоть одна живая душа, которая ещё не поняла этого? Мне кажется, уже давно слухи и пересуды приписывают нам с тобой даже то, чего нет.

– То, чего нет – к моему глубочайшему сожалению, – подхватил Даан, – Однако, прекрасная Госпожа моя, если Вы окажете милость мне, покорнейшему из Ваших слуг, указав, что я также вернейший и ближайший…

– Вернейший и ближайший из слуг, – усмехнулась волшебница. – Скажи, это желание получить особый знак не диктуют ли только твои колкие ревнивые чувства к моим фрейлинам?

– В самую первую очередь, моя милостивая Госпожа, это желание связано с моими чувствами к Вам, – и музыкант, рискуя и в тайне надеясь вызвать гнев миледи, позволил себе нарушить негласные правила их игры. Он выпрямился и, перехватив руку волшебницы, прижал её тонкую ладонь к своей щеке.

Госпожа Миррэтрис несколько мгновений не отнимала руки, однако не позволила ему ничего лишнего. Легко поддев пальцами подбородок Даана, она пообещала:

– Я подумаю над твоими словами.

Глава 2

На другое утро Даан, проснувшись ни свет ни заря, не сумел застать свою возлюбленную Госпожу в цитадели. Похоже, она покинула Цере-де-Сор ещё до завтрака, и менестреля осознание того, что он не был первым, кто пожелал волшебнице доброго утра, печалило. Впрочем, излишне докучать Госпоже Миррэтрис ему тоже не хотелось. У неё, после возвращения из дипломатического похода, немало важных дел. Даану, конечно, хотелось быть более в них посвящённым – раз уж он теперь даже полноправный участник отряда с таким же названием, но вчера вечером Госпожа не зря уточнила, что предпочитает, чтобы он знал ровно столько, сколько ему положено. Но… сколько это, интересно? И как бы это понять?

В малой трапезной, куда задумчивый менестрель заглянул, рассудив, что без завтрака ему будет совсем уж грустно, в этот час заседали Ярра, Наэрис и Паллар. Овлит, распушив хвост, с самым заинтересованным видом расхаживал по столу, ловко вышагивая между расставленных блюд, кувшинов и тарелок, и деловито выбирал, чем бы угоститься. Наэрис его то и дело поторапливал, запивая горячим ягодным отваром открытый пирог с сыром и брусникой. Ярра же, примостившая свой гвардейский мундир на кресле рядом, закатала для удобства рукава белой рубахи и налегла на куриные колбаски и пареные овощи, да над приятелями посмеивалась.

– Кого мы видим с утра пораньше! – радостно удивился Наэрис, приветствуя Даана.

– И вам приятного аппетита, – отозвался менестрель, усаживаясь за стол. Обменялся кивками с Палларом и налил себе горячего напитка в приятно-тяжеленький эмалированный кубок.

– Если желаешь чего-нибудь с пылу-жару, вроде яичницы – так это нужно распорядиться, – напомнил полуэльф, кивая на колокольчик, стоящий на маленьком круглом медном подносе у края стола.

– А желаю, – согласился Даан, поднимая колокольчик с подноса. – Давненько я не ел простой пищи да в простой компании.

– Да, теперь ты у нас большой придворный, – хихикнула Ярра, разламывая добрый кусок хлеба, и обмакивая его в нежный соус-лютинец. – Всё по императорским столовым с важными чинами сиживаешь!

– Как тебе, кстати, дворцовые трапезы? – весело поинтересовался Наэрис. Явно было, что кое-что из подробностей о прошедшем в рубиновой столовой недавнем обеде он уже знал.

– Ну, – Даан с удовольствием отхлебнул ягодного отвара, – блюда там весьма изысканные, а вот атмосфера, прямо скажем, ядовитая.

– Ой, надо думать – в таком-то отборном цветнике, – подмигнул полуэльф.

В трапезную вошел стольник. Даан тут же затребовал себе добротной яичницы-глазуньи с поджаренным до золота хлебом и альтунарского кофе послаще.

– И скажи, любезный, чтобы там поторопились! – заключил менестрель. Слуга кивнул, и скрылся за дверями.

– Быстро ты освоился с новой ролью, а? – Ярра хитро подмигнула, вытирая руки светлой полотняной салфеткой. – Говорю же – большой придворный.

Даан фыркнул.

– А мне, между прочим, и не впервой. В светлом Киннаре на праздничных пирах при Высоком Доме Изящного Искусства всех достойных и приглашенных Детей Вдохновения обхаживали как иных вельмож!

– Да уж, – усмехнулся в свой кубок Наэрис, – экий ты. И сверху уже побывать успел, и с самого низу. Да вот опять наверх, но при том, вроде как, и вниз…

Ярра задорно крякнула, подавив смешок. Паллар заухал, оценив общее веселье.

– Что тут скажешь, – Даан остался невозмутим, – зато у меня немалый жизненный опыт. Самое то, чтобы сочинять стихи, баллады и пьесы, которые тронут сердца любой публики!

– Кстати, об этом! Как там вирши твои, что все по случаю дня рождения Её Высочества Госпожи нашей ждут?

– Пишу, – менестрель смог сохранить лицо, хотя на сердце у него вмиг потемнело.

Все ненадолго затихли, вернувшись к трапезе.

– Ну где там моя яичница? – нетерпеливо воскликнул Даан погромче, желая заглушить в себе вновь всколыхнувшуюся неприятную горечь отчаяния, что за оставшиеся жалкие полторы недели он так и не сможет сотворить никакого совершенства. – Поэт сидит тут голодный…

– Так ты угощайся! Полон стол, – Наэрис махнул рукой. – Паллар вон и тот ни в чём себе не отказывает.

– Не хочу совсем сбивать аппетит. Уже на яичницу настроился, – возразил менестрель, но дольку апельсина и кусок сыра в ореховой присыпке с блюда стянул.

– Так и что ж ты так рано сегодня встал? Не очень-то на тебя это похоже. – заметила ему Ярра, приступая к пирогу с брусникой.

– Рано-не рано, а выходит, всё недостаточно – раз Госпожу застать не смог, – вздохнул Даанель.

– А тут, в общем-то, удивляться и нечему. Сейчас дел прямо невпроворот у всех нас, – рыжая воительница сделала большой глоток ягодного напитка. – Ну – а у неё-то в особенности. Я не удивлюсь, если она скоро вообще в Цере-де-Сор едва будет появляться – всё то в Академии, то во дворце… Ох, и долгие деньки начались, ребята! Того и гляди и мне с нею вместе придется из цитадели да в дворцовый гарнизон переходить!

– Да, – протянул Наэрис. – Этак она, как бывало, и на ночь в Императорском дворце оставаться будет. И нам придётся.

– Ну раз уж так, – Даану не очень понравилась мысль, что Госпожа Миррэтрис будет ночевать там, где обитают её вездесущие фрейлины, – то и я вслед за нею туда мигом перемещусь. Раз я в её личной свите теперь!

В трапезную вошел стольник, и раззвонившемуся менестрелю наконец-то принесли его долгожданную яичницу – яркую, золотистую, горячую, буквально шипящую в раскалённом масле – всё как он заказывал.

– Вот и завтрак твой, – Ярра подняла кубок, будто приветствуя яичницу заздравным тостом. – Ату его, пока не остыл!

Даан не стал заставлять себя уговаривать. Омыл руки и принялся есть, с большим аппетитом макая куски зарумянившегося хлеба в едва схватившийся тягучий желток. Да, такая трапеза – свободная, простая, грубоватая – даже чуть дикая и далёкая от чинных изысков великосветского императорского застолья – тоже была ему в каком-то роде мила и близка. В памяти промелькнули лихие годы странствий, когда нередко приходилось есть руками из общего котла. Скучал ли он по тем свободным временам? Вовсе нет! Ведь сейчас ему совсем не до скуки – особенно, не до скуки сердечной. Но менестрель был от души благодарен своей жизни за то, какой она была, и как она стала складываться. Всё интересно!

– Давай-давай, набирайся силы, – хохотнул Наэрис. – Вдруг срочно во дворец Императора вызовут, а ты заблудишься среди сотен тамошних коридоров и лестниц, и будешь искать дорогу назад до самого вечера?

– Мне обещали прислать провожатого, – заметил Даан, отвлёкшись от яичницы на душистый кофе.

– И правильно, давно пора. Ты теперь у нас придворный видного ранга, так что камердинер тебе по статусу положен – хотя бы во дворце, где этому придают большое значение.

Даан вытер рот салфеткой.

– Я, кстати сказать, сперва подумал, что моим провожатым всё-таки будешь ты.

– Ну с чего бы? – усмехнулся Наэрис, подбоченившись. – Мы, конечно, друзья-приятели, но ты не забывай, что я так-то адъютант Её Императорского Высочества, а не посыльный полуэльф на побегушках. Да и после нашего с тобой геройства в Палессе, наверное, выводы для нас неутешительные сделаны… И вообще – ты у меня, так сказать, под присмотром находился, пока всё спокойнее по обстановке было. А теперь все мои дни – сплошная беготня по канцеляриям, следователям и дознавателям. Завтракать едва успеваю! Даже вон, Паллар нынче с письмами и донесениями мечется, чтобы скорее дело шло. Как мы без него обходились – ума не приложу. Ладно, архады с их форесейнами, а мы-то, простые смертные?..

Овлит заухал, поддакивая словам приятеля. Впрочем, выглядел пернатый участник их отряда вполне довольным и даже гордым за свою полезную и ответственную службу.

Даан задумался.

– Неужели действительно так всё плохо стало с обстановкой после Палессы?

– Тут ведь как посмотреть, да как сказать, – Наэрис потёр подбородок. – Наш, прямо скажем, поверхностный успех открыл всякие опасные подробности дела. Эльфийский принц, что со своим отрядом смуту учинил, беспокойство среди эуленэр… Архады ведь не могли закрыть глаза на все эти события. Они важны, а исход их не ясен! Да и в целом, если про Империю говорить, неспокойно как-то стало в последние месяцы. Депеши и доклады приходят тревожные – вон, люди опять пропадать без вести стали. Такое и прежде бывало, в общем-то, да всё по южным провинциям и на окраинах. А тут вдруг и до столичного края напасть дошла.

– Угу, – кивнула Ярра, явно знакомая с этой ситуацией, – и если б то были редкие да отдельные случаи! А тут, говорят, прямо несколько донесений о таком было, да подряд.

– А кто пропадает? – решил уточнить менестрель.

– Да раньше как-то без особого порядка. Одно время ремесленники всякие, в другое – крестьяне. Единственное, что объединяло их – все были довольно молодых лет.

Паллар навострил ушки, слушая рассказ. Даан тоже не стал перебивать.

– И не сказать, кстати, – заметила Ярра, – что все они от родительской опеки из дома поубегали. Кто-нибудь, впрочем, может быть так и сделал, да то ж, поди, десяток из всей сотни!

– Вот-вот, – согласился Наэрис, кивнув на лежащие рядом с ним на столе бумаги, подвязанные в украшенную тиснёной кожей папку. – А нынче докладывают, что девицы пропадать стали. С лета уже которая сводка. Я вот их собрал, закономерности вывел, понесу на доклад сегодня.

И Даану, успевшему наскоро перелистнуть рукописные страницы сводки, показалось, что в одной из них промелькнула фамилия «Сильбарр». Менестрель чуть нахмурился. Решил, что нужно будет постараться найти время и возможность наведаться в «Золотой Трилистник» и узнать, как идут дела у семейства уважаемого Жустава. Может, с гостинцами на Первое Утро Года?.. Лишь бы выдались возможность и время. А над последним Даанель Тэрен был вовсе не властен.

* * *

– Сударь Тэрен, – на пороге комнаты Даана стоял мужчина в добротном удлиненном дублете, какие во дворце носили лакеи чином повыше, – моё имя Юстин да Бэрр. С этого дня и до особого поручения Её Императорского Высочества Великой Герцогини Цере-де-Сор милостивой леди Миррэтрис я буду вашим камердинером и личным помощником в требующих того вопросах.

– Что ж. Доброго дня, – поприветствовал Даан слугу. – Гляжу, моя Госпожа исполняет свои намерения без промедлений.

Юстин да Бэрр коротко кивнул, оставшись совершенно спокойным и невозмутимым. Это явно был человек, привычный к дворцовой службе, худощавый, на вид лет шестидесяти или около, с безупречно гладко причёсанными седыми волосами, и светло-серыми глазами, ровного и очень внимательного взгляда которых было просто так не прочитать. Всей своей наружностью камердинер напоминал строгого гувернёра, что Даана даже повеселило. В целом, впечатление Юстин да Бэрр производил интересное, в чём-то – даже не смотря на свой бесстрастный внешний вид – весёлое. Менестрелю, одним словом, на первый взгляд слуга понравился.

– Посмотрим, что дальше будет! – заявил Даан и в ответ на свои мысли, и в продолжение предыдущей речи.

– Если вам угодно, сударь, сейчас самое время одеться ко двору, – голос камердинера был ровным, как ледяная гладь. – Я, как мне велено, могу ознакомить вас с некоторыми переходами, залами и покоями Императорского дворца, которые вам надлежит в первую очередь запомнить. К тому же, господин дель Ясмар ждёт вашего визита в любое время сегодня в дворцовом театре.

– А высочайший обед в компании Её Высочества, самого Императора и ближайших придворных лиц?..

– На сегодня не назначен, сударь Тэрен.

– Ну… может быть, оно и к лучшему, – согласился Даан. – Не всё же шпильками да остротами за августейшим столом угощаться. Надо и честь знать!

Камердинер остался невозмутим – одними только глазами кивнул, кажется, и принялся помогать Даану наряжаться. Да так сноровисто, как не всякий киннарский помощник костюмера за театральными кулисами умел. Даан, впрочем, едва ли удивился этому. Его Госпожа вряд ли стала бы посылать к нему нерасторопного слугу.

– Расскажите-ка о себе, любезный да Бэрр, – предложил менестрель, устроившись в кресле, чтобы удобнее было его причёсывать.

– Что именно хотите знать, сударь?

– Всё, наверное. Ну – из того, что мне положено знать, а вам – говорить.

– Извольте, – камердинер ловко причесал его буйные кудри, умастив их куафюрным кремом для гладкости и блеска. – Я служу во дворце с самых юных лет, и в этом нашел своё призвание. Обучался в гимназии, потом специально – уже при дворе. Прошу, сударь, не вертитесь. За старательность и расторопность снискал одобрения предыдущего императора, Редона Мудрого, и лучшим образом зарекомендовал себя перед великими архадами.

– Ну что ж, характеристика отменная, тут ничего не скажешь, – одобрил Даан, глядя в зеркало на то, как ладно его волосы были убраны и зачёсаны. – Но кто бы сомневался в грамотности выбора моей дальновидной Госпожи.

Камердинер кивнул.

– Ваш берет и плащ, сударь. Если решите заглянуть в Императорские сады – сегодня прохладно и моросит.

– Хм, – насупился Даан. – При таком раскладе, возможно, и не решу… Ну да поглядим.

Он поднялся с кресла, позволил да Бэрру набросить плащ на его плечо, на другое закинул красивый чехол с мандолиной, водрузил на голову берет с пышным пером и отправился изучать дворец.

* * *

Память Даана не подводила: он довольно скоро запомнил расположение многих внутренних коридоров и лестниц, стоило Юстину да Бэрру пройтись с ним там несколько раз. Кое-какие из залов и кабинетов – и путь к ним – тоже запомнились достаточно быстро. Осталось ещё сколько-то раз пробежаться по всем покоям дворца – куда пускали – и уже можно быть почти уверенным, что не потеряешься среди архитектурного величия. Почти! И вот для исключения этого «почти» камердинер неустанно следовал за менестрелем – действительно, совсем как гувернёр за воспитанником.

А может, тем самым он и снискал свою славу у отца нынешнего императора и самих архадов? Может, он раньше так за малолетним Его Величеством ходил? Живописная картинка Даану представилась в тот же миг, и немало его повеселила. Интересно, если так, убегал ли наследный принц от своего воспитателя, прятался ли где-нибудь в тёмном углу под огромной витой лестницей, под столом или за какой-нибудь из гардин на окнах? И каким в таком случае было лицо у Юстина да Бэрра, когда он обнаруживал пропажу? Интересно, а он вообще меняется в лице? Да и можно ли, в принципе, убежать от этого исполнительного человека?

Даан забавлялся своими мыслями и догадками, пока они с Юстином да Бэрром шли в залы, что занимал дворцовый театр. Императорский бальный распорядитель, Этен дель Ясмар, действительно был здесь. Энергично обсуждал что-то с дирижером – тем самым, которому Даан посоветовал на Празднике Лебедей отписать батюшке Лина дель Альфода, как нерадив его отпрыск. Дирижер Даана, разумеется, узнал, но о былом ни словом не обмолвился – лишь быстро обменялся с ним приветственными кивками да вернулся к своему оркестру.

Даан же с удовольствием впитывал атмосферу Императорского дворцового театра. Колонны, арки, статуи и шпалеры, ложи и амфитеатры, огромные украшенные светильники на стенах и расписном потолке, расшитые тяжелые занавесы кулис, удобная оркестровая – как же давно он не был среди такого искристого великолепия! Будто незабвенный дух пресветлого вдохновлённого Киннара царил в этом месте!

– Маэстро Тэрен, вот и вы! – господин дель Ясмар, похоже, действительно был рад встрече. – Признаться, предыдущее ваше появление наделало шуму.

– Да, мне шумные появления не впервой, – Даан, снявший берет, хотел было лихо пригладить волосы, но вспомнил, как они сегодня причёсаны, и передумал. – Теперь, правда, я во дворце Его Величества не под псевдонимом, а под законным своим именем и на законном же своём месте.

– Наслышан, и спешу поздравить с высоким назначением, – без насмешки, хоть и весело ответил Этен.

– Благодарю, – кивнул менестрель. – Вы, я вижу, во всю к праздничным дням готовитесь?

– Готовимся. Как же иначе, маэстро? До дня рождения Её Императорского Высочества милостивой Госпожи Миррэтрис, можно сказать, считанные дни остались. Уж вы-то – я убеждён – пуще всех к этому событию репетируете. Даже если бы в личной свите Её Высочества не были – я помню, как вы смотрели на неё ещё тогда, на балу по случаю Праздника Лебедей.

– Ох, сударь, ваша правда, – поспешил подтвердить Даан, а сердцем снова похолодел. Весь двор ждёт от него удивительного представления – да что там, он сам ждёт от себя чего-то невероятного… ждать-то ждёт, а создать этого не может!

Вежливо постояли, улыбаясь друг другу, словно в лучших придворных традициях. Менестрель, чтобы пресечь продолжение расспросов о его несуществующем «великолепном произведении», сам поспешил поинтересоваться:

– А что же, на день рождения Её Императорского Высочества готовится прямо настоящая театральная мистерия?

– О нет, что вы, – поспешил разуверить его бальный распорядитель, – спектаклей мы по этому случаю не ставим – распоряжения не было. Тем не менее, проявить себя в этот раз решили многие. А на дворцовой сцене весьма удобно репетировать.

– Могу догадываться, – кивнул Даан. – И какие же выступления готовятся? Если это не тайна, разумеется. Кто-нибудь собрался петь?

– И петь тоже, но в этот раз не так уж много, – пространно пояснил господин дель Ясмар. – В основном произносят речи, танцуют… Не многие, но все, кто решил отличиться – особы, так сказать, важные. Видите ли, архадскую владычицу, коей в куда большей степени и является Её Высочество Госпожа Миррэтрис, названная сестра нашего Императора, трудно удивить золотыми подношениями. Хоть ей, сколько я знаю, и принято дарить украшения и драгоценные камни, но все стараются и душевный подарок какой-то в придачу к материальному приложить. Полагаю, вы понимаете важность этого как никто иной во дворце.

– Понимаю, сударь, и поддерживаю, – согласился Даан. – Впрочем, сам я здесь, как вы догадываетесь, не для репетиции.

– О, готовите что-то настолько грандиозное, что никому до поры видеть не следует? Что ж, уважаю решение творца из Детей Вдохновения. Тем удивительнее будет зрителям. Однако позволю себе напомнить, что вам придется так или иначе ознакомить меня с сутью вашего выступления. И, разумеется, вы должны обещать, что оно будет в рамках, достойных высокого императорского общества и великих архадов.

– Непременно будет, сударь дель Ясмар, непременно! – подтвердил менестрель, надеясь, что эти слова всё-таки станут пророческими. – Но пришел я сюда, скорее, по поручению именно Его Величества Императора, а не моей Госпожи.

– Вот как?

– Да. Его Величество желает, чтобы я сочинил пьесу по случаю его грядущего дня рождения. Знаю, до этого события ещё довольно далеко, но…

– Оно, как вы понимаете, куда ближе, чем кажется, – прервал его бальный распорядитель. – И на всякий случай отмечу, что такие важные государственные и дворцовые праздники планируются загодя. Так что ещё с конца лета мы готовим будущее торжество. Как и празднование Ночи Северной Звезды и Первого Утра Года. И, предупреждая ваш возможный вопрос, в сценических и музыкальных увеселениях на этот новогодний праздник ваши таланты беспокоить не велено. Вы – в личной свите Её Императорского Высочества, не просто придворный музыкант.

– Так и было сказано? – Даан почувствовал, что снова улыбается, и на этот раз уже совершенно искренне.

– Почти слово в слово, – кивнул господин дель Ясмар. – Но возвращаясь к празднику по случаю грядущего дня рождения нашего Императора, в этот раз Его Величество пожелал устроить маскарад. И общая тематика этого действа – звёзды и звёздные покровители. Так что дворец будем украшать почти как для Ночи Северной Звезды. Но в королевских цветах, разумеется.

– Да, тема-то широкая, прямо скажем, – одобрил Даан, сразу же прикидывая, что можно сочинить. Эх, если бы с произведением для его прекрасной Госпожи всё было вот так понятно и просто! – Я уже достаточно ясно представляю, какой будет пьеса. Думаю, аккурат через пару дней после дня рождения Её Высочества милостивой леди Миррэтрис я принесу вам первые наработки и соображения. А там и актёров подберём, и уже побеседуем по существующему предмету.

– Прекрасно. В таком случае – буду готовить самую расторопную и быстро всё схватывающую актёрскую труппу, – пообещал распорядитель.

– И пусть они будут готовы и петь, и танцевать! – уточнил менестрель, всем своим видом показывая, что собирается покинуть зал.

– Непременно, маэстро, – господин дель Ясмар безусловно понял этот намёк. – И желаю вам Вдохновения и Удачи!

– О, благодарю, сударь, – ответил Даан, уходя. – Видят Боги – и то, и другое мне очень понадобится!

* * *

Выносить дальше груз чужих ожиданий «грандиозного представления от маэстро-киннарца» Даан был уже просто не в силах. Каждый второй встреченный им человек напоминал об этом, и внутреннее отчаяние начало подтачивать душу менестреля не на шутку. Несколько дней и бессонных ночей он провёл, вновь маясь и страдая над стихами и нотами, и понимал: всё, что у него выходит – никуда не годное барахло и пустой звон. Да когда с ним хоть раз такое было прежде?! Никогда, ни перед какими выступлениями, и даже во время выпускных концертов в Университете Виртуозного Творчества в родном Киннаре не было такого!

А время таяло, как таял к полудню морозный иней, схвативший за ночь траву, деревья и поздние осенние цветы в садах. И до дня рождения Госпожи Миррэтрис, что приходился на тринадцатый день месяца Сиельваль, оставалось уже совсем немного. А дальше? Грандиозный провал, полное бессилие и никчёмность артиста и творца, который так и не сумел порадовать свою возлюбленную даже тем, чем мог бы – достойным её выступлением…

В это утро шел дождь. Настроение у Даана было разбитым и серым, как небо над цитаделью Цере-де-Сор. Её Высочество Госпожа Миррэтрис опять с самого рассвета отправилась в Магическую Академию, не успев и приветствием обменяться со своим менестрелем. И он не знал, не мог понять – печалит это его или приносит облегчение. Видеть её, зная, как же сильно он её недостоин, было больно, но не видеть – во сто крат больнее…

Отказавшись на сегодня от услуг камердинера, который, впрочем, всё равно настойчиво помог ему привести себя в порядок и переодеться, Даан остался в своей комнате. Едва притронувшись к лёгкому завтраку, что Юстин да Бэрр принёс для него, менестрель принялся вновь и вновь сочинять стихи и придумывать мотивы, пока голова у него не начала буквально пылать изнутри, и оставаться в четырёх стенах показалось ему абсолютно невыносимым. Хотелось взять и вырвать из себя душу, распластать её на бумаге, чтобы хоть эта жертва принесла необходимое поэту великолепие сочинения, но даже такое казалось пустым и напрасным. Тем более, что оно совершенно невыполнимо!

Даан сорвался с места. Схватил приготовленные для него на всякий случай плащ и берет, и едва не выбежал из комнаты. Пронёсся по коридорам, галереям и ступеням вниз, на улицу, но и свежий, холодный воздух не развеял его смятения.

Даан плёлся по двору цитадели, как был – не застёгивая ворота камзола, не запахивая плаща, кое-как нахлобучив свой щегольской берет на макушку. Поднявшийся ветер растрепал густые кудри и швырнул в лицо менестреля тяжелые, показавшиеся ледяными капли дождя. И ладно! Даан горько усмехнулся. Какое значение имеет скверная погода, если на душе царит беспросветная смута? Всё шло по худшему для него сценарию. Отчаяние из-за того, что всё его творчество не достойно прекрасной Госпожи Миррэтрис, что он опозорится тем, что у него теперь вообще нет для нее никакого подарка, поглотило его сердце без остатка. Давно сдерживаемые слёзы подступили к глазам.

– Даанель? – менестрель вздрогнул всем телом, услышав голос своей Госпожи. Почему Боги были так немилостивы к нему, что именно сейчас он сталкивается с ней? Сейчас, когда он чувствует себя таким ничтожным?..

Волшебница стояла под крытой галереей внутреннего двора, глядя на своего отчаянного возлюбленного.

– Моя Госпожа! – Даан развернулся, сорвав с головы берет, и низко склонился перед миледи в придворном поклоне, пряча всю свою боль и неуверенность за беспечной улыбкой. Видеть Госпожу – неземная радость, не смотря ни на что. И тревожить её такой мелочью как собственные творческие переживания показалось ему ужасно нелепым.

– Я думала, ты репетируешь, – просто сказала леди Миррэтрис, приблизившись. Казалось, непогода ничуть её не смущала.

– Я думал, что Вы сегодня на весь день в Академии, – ответил Даанель в тон возлюбленной, касаясь губами перстня на её руке.

– Пара уроков и формальности, – пояснила волшебница с лёгкой улыбкой, мимолётно притронувшись к щеке Даана, чтобы смахнуть дождевую каплю. – А вот то, что ты оставил свои сочинения – необычно. Я, как видишь, решила тебя от этого не отвлекать лишний раз. Хотя в последние дни и сама занята более чем достаточно.

– Ах! – музыкант позволил себе сжать её руку. – Моя прекрасная и великодушная Госпожа! Право же, право – не стоило лишать меня вашего несравненного общества! Вы ведь – я никогда не скрывал этого! – вдохновляете меня более всего в этом мире. Да что в этом? В любых мирах, какие бы не существовали, Вы вдохновляли бы меня всегда и везде!.. Но… так или иначе, я понял, что оставаться в стенах моей комнаты я больше не в состоянии. Это… как бы сказать… уже отягощает творческий труд. И вот, я решил немного пройтись…

– Вот как? – Её Высочество посмотрела на менестреля долго, с некоторым подозрением, будто желая убедиться, что он здоров.

Даан старался придать себе как можно более невозмутимый вид. Но прямой взгляд этих пронзительно-синих глаз, казалось, видел его душу насквозь.

– Что ж. Хорошо, – кивнула волшебница, поразмыслив. – Тогда ты сопроводишь меня на прогулке.

– С величайшим удовольствием! – просиял Даанель. – Куда бы не решила отправиться моя прекрасная Госпожа – я последую за ней с радостью!

– На улице довольно неуютно, – рассудила леди Миррэтрис, – поэтому я хочу пойти в оранжерею.

Даан снова поклонился. Госпожа, легко игнорируя все благопристойные придворные условности, как и всегда, когда они были наедине, взяла его за руку и, наконец, увела под крышу.

* * *

В оранжерее было светло, тепло и ароматно – как в самый погожий летний денёк. Всё цвело, благоухало, сияло и радовалось; искрились струи воды в небольших фонтанах и неглубоких чистых прудах, бесшумно порхали с цветка на цветок яркие бабочки. Время здесь будто бы остановилось, безмолвно прославляя жизнь. Даану вдруг сделалось невероятно хорошо. А когда Госпожа Миррэтрис легко потянула его за рукав, напоминая, что можно снять плащ, и увлекла его следом за собой по ухоженным мозаичным дорожкам, к уютным скамьям, скрывшимся в густой зелени под круглым стеклянным куполом потолка, музыкант позабыл все свои невзгоды.

– Присаживайся, – разрешила волшебница, располагаясь среди мягких подушек. – Если хочешь – здесь всегда есть прохладный лимонад, – она указала на серебристый кувшинчик, стоящий в окружении невысоких стеклянных кубков на небольшом столике перед ними, и добавила:

– Могу подогреть напиток, если ты еще не согрелся после улицы. По вкусу получится как ягодный чай.

– А как пожелает моя Госпожа? – отозвался Даан, готовый в первую очередь налить напиток для волшебницы.

– Госпожа желает за тобой поухаживать, – леди Миррэтрис невозмутимо забрала кувшин из его рук, заставив менестреля замереть с изумлённой, но довольной улыбкой. – Так и что: погорячее, похолоднее?

– О, может ли здесь быть что-то горячее моего сердца, преисполненного любви к Вам, моя Госпожа?

– Допустим, что нет. Тем не менее, в такую погоду тебе будет полезнее пить тёплое, – рассудила волшебница. – Значит, ото льда не будет смысла.

Она налила лимонад в кубок, легонько прикоснулась к нему губами, отчего плотное стекло по краю тут же запотело, а от напитка пошёл душистый пар, и протянула его Даану.

Тот принял угощение, благоговея, и дождавшись, пока Госпожа сделает глоток из своего кубка первая, с удовольствием отхлебнул подогретой сладости. Клубника, нежность садовых ягод, терпкая цитрусовая кислинка, приятное тепло, касающееся губ… вкусно, но ощутить небесный вкус настоящего поцелуя волшебницы Даану хотелось куда больше. Ведь её поцелуями он грезил наяву – даже когда казалось, что все мысли его заняты сочинительством. Но попросить об этом музыкант теперь не решался. Госпожа улыбнулась. Дождь на улице, кажется, усилился. Поток воды рассыпался радугой брызг в освещенном хрустальном калейдоскопе потолка высоко над их головами. Завораживающая картина!

Даана так и тянуло сказать что-нибудь – возвышенное, красивое, романтичное, но всё, что шло ему в голову, казалось слишком грубым для этого хрупкого, тёплого, нереального момента. Менестрель прикусил губу. Только музыка не нарушила бы творящееся вокруг очарование. Он взглянул на свою Госпожу, безмолвно спрашивая у неё разрешения играть, и, получив такой же молчаливый ответ, потянулся за мандолиной. Серебристые струны зазвенели в его руках. Леди Миррэтрис отставила в сторону кубок.

– Ты позволишь?

Даан с удивлением посмотрел на раскрытую ладонь волшебницы, протянутую к нему.

– Вы спрашиваете, моя Госпожа?

– Музыкальные инструменты, полагаю, не то, что стоит брать у маэстро без разрешения.

Менестрель едва не захлебнулся гордостью, нежностью и изумлением, смешавшимся в невнятный возглас, развеселивший Её Высочество.

– Даже после твоего ареста на Празднике Лебедей с твоей киннарской мандолиной были весьма осторожны. А когда ты лишился всех инструментов по моему приказу, никто даже не раскрывал её чехла. Забрали как есть – и со всей деликатностью.

– Я благодарен за такую заботу о моей верной подруге, – улыбнулся менестрель. – И кстати, должен заметить, что моя мандолина, кажется зачарована. Да, не смейтесь! Вряд ли я когда-то рассказывал Вам, но у неё есть – помимо прочих – весьма чудесное свойство.

– И какое?

– Что бы не случилось и в какие бы передряги я ни попадал – я никогда не терял её и не лишался по-настоящему. Словно по волшебству она всегда возвращается в мои руки – целая и невредимая… Клянусь – так и есть, и я не лгу! А говоря о клятвах, тут же Вам поспешу напомнить, что я добровольно принёс клятву, и весь принадлежу Вашему Высочеству – и мыслями, и душой, и телом, и всей жизнью. Так что же говорить о моей музыке и инструментах?

Он протянул мандолину волшебнице.

– Просто… будьте нежны с ней.

– Обещаю, – заверила Госпожа, рассматривая инструмент так внимательно, будто видела его впервые.

Она пробежала пальцами по грифу, деке, колкам, притронулась к струнам – словно к самому сердцу Даана, наблюдавшего за её руками. А когда волшебница коснулась золотых узоров, украшавших изящный корпус, менестрелю показалось, что они вспыхнули, словно яркие звёзды.

– Удивительно, – заметила леди Миррэтрис, – ты зовёшь её мандолиной, но на деле этот инструмент ей вовсе не является. Куда сложнее, разнообразием звукового ряда не уступает лютне или цитрину, но размером меньше, легче весом… Многозвучная, многогранная – как ты сам. И этот материал, из которого она сделана…

– Потому и зову её так – просто «мандолина», – признался Даан, упиваясь прозвучавшей из уст миледи похвалой. – Внешне похожа. Другим привычное название понятнее… Ведь далеко не все станут разбираться в её деталях и тонкостях как Вы, моя прекрасная Госпожа.

– Говоришь, она досталась тебе от твоего отца?

– В светлом Киннаре это обычное дело, – кивнул Даан, – оставить ещё не рожденному отпрыску какой-нибудь знак или наследство. Особенно если родители сами не из числа Детей Вдохновения и не могут быть уверены, вернутся ли когда-нибудь в стены великого города. Ничего другого, как правило, о таких родителях не знают – ни роду, ни племени, ни даже прозвища. Дитя Вдохновения начинает свой путь безвестным, не обременённым грузом отцовских грехов или побед, чтобы собственным талантом и трудом добиться признания и успеха – если будет этого достойным. А так – всё верно. Моя мандолина – дар отца, что, впрочем, не могло не повлиять на мою тягу к музыке.

– А какой дар ты получил от матери?

– Моя матушка подарила мне жизнь, – лучисто улыбнулся менестрель, – и дала мне имя. Я ценю его, моя Госпожа, и ценю так сильно, что никогда не брал псевдонимов. А мог бы, как Вы догадываетесь. Хотя бы даже покидая стены Киннара в последний раз. Но и тогда я предпочел остаться самим собой.

– Оставаться собой невероятно важно, – согласилась чародейка, – а иногда это непозволительная роскошь. И до тех пор, пока ты можешь быть верен себе, своему сердцу и своей природе – будь. Потому что это – простое, но невыразимое словами счастье.

– Счастье – быть рядом с Вами, моя Госпожа, и служить Вам, – заметил музыкант.

– Что ж. Тогда сыграй мне об этом, – леди Миррэтрис вернула мандолину в его руки.

Даан обрадовался этому нежному приказу, словно он разом избавлял его от всей мучившей менестреля неуверенности. Сердце музыканта затрепетало, преисполненное благодарности за то, что Госпожа не спрашивает, в чём причина его тоски – хотя явно её замечает. Что она взяла его за руку и привела из хмурого осеннего дня сюда, в лето, сидит с ним рядом, смотрит на него с этой неуловимой нежностью, всем этим подтверждая – ей вовсе не всё равно, что творится на душе её менестреля. И ей не нужно было слов, чтобы понять его. Как и ему не нужно было слов теперь, чтобы выразить свои чувства – музыка говорила за него, выражая всю бесконечную глубину захлестнувшей его в этот миг любви.

Он играл долго, упоительно и страстно, купаясь, утопая во взгляде волшебницы, и понимая, что и самому ему разрешено сейчас смотреть на неё – прямо, беззастенчиво, открыто, без прикрас. Словно ничего не разделяло их, и никогда не будет разделять…

Наконец, пальцы менестреля замерли над струнами, озарив своды оранжереи мелодичным переливом финальных аккордов. Госпожа Миррэтрис внимала его игре легко, но увлечённо.

– Твоё исполнение никогда не оставляет меня равнодушной, Даанель Тэрен, – призналась она наконец. – Мне нравится слушать твою музыку, когда ты играешь, твой голос, когда поёшь. Что бы ты ни сочинял – всегда выходит удивительно хорошо.

– О, моя прекрасная Госпожа, – Даан прижал ладонь к сердцу. – Ваши слова ласкают мне душу! Особенно в свете того, что не так уж давно Вы за песни меня хвалить не хотели, – он лукаво улыбнулся, снова напоминая про их яркий спор, который, казалось, случился совсем недавно.

– Я тогда и поцелуев не хотела тебе дарить, – смеясь, подтвердила чародейка.

– Не передать ни словами, ни стихами, ни песнями, как я рад, что всё это изменилось! – музыкант звучно провёл по струнам, усиливая свой душевный порыв звучным аккордом.

– Кое-что не меняется, – подметила Госпожа, усмехнувшись.

– Моя любовь, например, – согласился Даан. Он уже позабыл обо всём на свете, глядя на эти яркие губы.

– Пусть будет так, – согласилась леди Миррэтрис. – И я в тебя верю.

– Смею ли я тогда надеяться, – прошептал музыкант, трепеща от восторга, – что мои сердечные старания стоят хотя бы одного, самого крошечного, самого невинного Вашего поцелуя, моя Госпожа?.. Он подарит мне бесконечную радость и вдохновение…

– Могу ли я отказать такой нежной просьбе? – улыбнулась волшебница. – Тем более если отказывать вовсе не хочу…

И она легко коснулась губами его губ, мгновенно унося сознание менестреля к самим звёздам.

* * *

Даан вернулся в свою комнату совершенно окрылённым. Их стихийное, искристое свидание с Госпожой Миррэтрис в оранжерее плавно перетекло в совместный обед, и на душе музыканта было так светло и легко от этого, что все его переживания из-за творческих неудач казались ему теперь мелкими. Боги, да он был готов сейчас же написать новейшую, легчайшую пьесу для одного актёра, вместо всей этой пафосной шелухи, что день за днём выходила из-под его пера, и исполнить её в качестве подарка ко дню рождения своей возлюбленной – вот так же, наедине, чтобы никто другой не видел и не слышал, чтобы на него был устремлён лучистый взгляд только одной зрительницы – пусть даже самой взыскательной из всех. Пускай для него звучали бы только её одинокие аплодисменты – они значили бы для него больше, чем все овации мира. А если бы она подарила ему ещё один свой небесный поцелуй в благодарность – восторгу Даана не было бы предела.

Ах, волшебные поцелуи Госпожи Миррэтрис! Даан, зажмурившись от удовольствия, покружил по комнате, вспоминая божественное касание любимых губ. Улыбаясь сладко и нежно, менестрель небрежно развалился в кресле возле заваленного мятыми листами с негодными виршами письменного стола и мечтательно уставился в потолок. Боги! Да мог ли он раньше подумать, что обычные поцелуи его Госпожи будут для него более значимы и желанны, чем все прежние ласки и утехи с другими женщинами – какими бы безумными, горячими и шальными они ни были? Впрочем, «обычными» эти поцелуи он бы точно не стал называть. В них было что-то такое, на что откликалось всё тело Даана, вся его душа, сознание и подсознание. Что-то такое, чего он сам не мог понять и охватить, что-то, делающее его совершенно счастливым, словно собирая воедино всё его существо. И он больше не хотел ничего ни от кого другого! Что же касается Госпожи… здесь всё зависело от самой Магии, а не от его желаний. А они были, да такие, что Даан боялся даже позволять себе задумываться об этом, чтобы не сойти с ума от вожделения и страсти.

– Ах, что за женщина!.. Что за женщина!.. – простонал он тихонько, прижав ладонь ко лбу, вспоминая, как зажигались звёздным огнём узоры на его мандолине под точёными пальцами чародейки.

И тут Даана осенило. Узоры! Сколько времени потратил музыкант на то, чтобы придумать для своей возлюбленной единственный и неповторимый подарок, а идея ведь всегда была в его руках! Узоры, которыми были щедро украшены дека и корпус мандолины – отцовского наследства – Даан изучал и рассматривал с самого детства, как только ему впервые дали этот инструмент, знал его, как знают свои собственные руки. Витиеватый золотой орнамент складывался в единый ритм, размерность, темп – словно музыкальную гармонию. А если выписать этот узор и примерить его на нотный стан, получалось замысловатое полотно мелодии. Даанель понял это давно, ещё мальчишкой. И когда он впервые попробовал сыграть этот узор по нотам, получившийся мотив удивил его. Что это было? Баллада, гимн, молитва? Всё это вместе, но в то же время что-то совершенно отдельное, особенное. И никогда ничего похожего ни у кого из известных композиторов он не встречал – а произведений Даан за свою жизнь слышал бесчисленное множество. Музыкант не раз подумывал о том, чтобы использовать эту мелодию, переосмыслив и аранжировав для какой-нибудь сонаты или пьесы, но всякий раз откладывал до особого случая. Такая уникальная находка и её непростое звучание требовали действительно значимого повода для сочинения. А ведь даже для своих итоговых концертов и выступлений – ещё заканчивая Университет в великолепном Киннаре – Даанель не возвращался к этой идее, чувствуя, что её время ещё не пришло. И вот теперь, годы спустя, кажется, настал звёздный час для этого мотива.

Едва ли не дрожа от нетерпения, жгучего творческого волнения и трепетной радости, менестрель раскрыл чехол с мандолиной. Золото узоров привычно сверкнуло на корпусе, заставив Даана неровно улыбнуться. Словно он видит их в первый раз!

Музыкант засуетился. Скорее рассыпал на столе чистые нотные страницы и пустые листы бумаги, открыл чернильницу, приготовил писчие перья, заточил карандаш и осторожно, будто бы впервые касаясь струн, начал наигрывать знакомую с детских лет мелодию. Медленно, степенно, и всё быстрее, звонче, ярче, сочнее – с каждой нотой, с каждым аккордом словно возвышаясь, возносясь, приближаясь к чему-то незримому, ещё неосязаемому, но великому, необъятному и бесконечно важному. И слова, ни разу до этого момента не шедшие ему в голову, сколько бы он ни играл этой музыки, вдруг сами потекли, складываясь в ритмичные, венчанные рифмой строки…

* * *

До праздника Её Высочества Госпожи Миррэтрис оставался всего один день. И в предпраздничное утро Даан проснулся в чудесном расположении духа. Он наконец-то был уверен в том, что получившееся сочинение достойно внимания его Госпожи; да недаром она сама ещё накануне, во время их негаданного свидания, призналась, что ей нравится вся музыка, что он исполняет.

Поэтому сегодняшний день менестрель решил полностью посвятить репетициям, о чём поспешил сообщить пришедшему с завтраком камердинеру.

– Славно, сударь, – похвалил его Юстин да Бэрр, словно никогда не сомневался в том, что у Даана всё получится. – Не забудьте подкрепиться перед долгим творческим днём.

– Спасибо, любезный, – Даан мигом перехватил с подноса кубок с ягодным чаем. – Поставьте это всё на стол. Ближе к обеду хочу наведаться к господину дель Ясмару снова. Узнаю, когда он полагает моё выступление на пиру.

– Я приготовлю вашу одежду для этого визита и парадный наряд на завтра, – сообщил камердинер. – Её Высочество выразили пожелание, чтобы вы были в золотом и чёрном. И белоснежная праздничная рубаха с вышитым отложным воротником и манжетами. Важным дополнением к костюму будет пурпурная лента через левое плечо.

– Сочетание мечты! – воскликнул Даан, едва не расплескав напиток от восторга. – Эх, этак скоро для моего обновлённого гардероба понадобятся не то, что сундуки – платяные манекены!

– Я уже распорядился, сударь.

– Великолепно! – менестрель широко улыбнулся, принимаясь завтракать. – А завтра будет и того лучше!

– Вне всяких сомнений, сударь Тэрен. Особенно если вы будете хорошо понимать, чего от вас в этот день ожидают.

– Ну вы ведь расскажете мне весь этот распорядок во всех подробностях?

– Разумеется. В этом тоже одна из порученных мне задач. Я не только расскажу, но также буду присутствовать завтра неподалёку для подстраховки. В том случае, если вы вдруг замешкаетесь, а, скажем, сударь Талль – напомню – не вхожий в личную светскую свиту Её Императорского Высочества, не успеет что-то подсказать вам. Я состою в числе стольных лакеев, и могу присутствовать почти во всех залах на протяжении всего празднества.

– Итак, – Даан устроился поудобнее, – с чего же всё начнётся?

– Для вас, сударь, всё начнётся с пробуждения, завтрака и хорошей ванны. Посетить термы при цитадели я рекомендую вам и нынче вечером, но одно не исключает, а лишь дополняет другое.

– Справедливо! – согласился менестрель. – А дальше?

– Все свои приготовления вы должны полностью завершить до дневной стражи. А через час после этого времени ожидать Её Высочество у дверей гостиной близ тронного зала в Императорском дворце. Вы зайдёте туда вместе со всей высокопоставленной свитой, и приготовитесь к приёму гостей.

– То есть, до этого момента я не увижусь с моей прекрасной Госпожой? – потускнел Даан.

– Нет, сударь. У Её Высочества свой распорядок праздничного дня.

– Ладно… кто я такой, чтобы возражать заведённым правилам.

– Далее, – продолжил камердинер, словно не заметив ремарки музыканта, – прибывшие благородные гости поприветствуют Императора и Её Высочество, поднесут дары и произнесут поздравления. Ваше место при этом на ведущих к трону ступенях, по левую руку от Её Высочества. После вручения подарков, вся процессия переместится в парадную трапезную – на пир. В это время гостей развлекают и радуют представлениями. Кто-то из самих гостей тоже будет выступать, как и вы, сударь.

– А после этих выступлений?

– После начинаются танцы в малом бальном зале. А те господа, кому возраст не позволяет плясать – или просто нет такого желания – отправляются в гостиную рядом. Играть в дорреак[1], беседовать и слушать музыкантов. Сударь, разрешите, я уберу беспорядок на вашем рабочем столе?

– Разрешаю, – махнул рукой менестрель. – Всё в печь!

– Как скажете, – камердинер принялся собирать скомканные листы. – Впрочем, можно и сохранить. Вдруг передумаете, допишите, перепишите. Используете в нужный момент.

Даан на миг задумался.

– Ладно, пусть живут, недостойные. Только уберите их с глаз долой не меньше, чем на неделю. А то и на весь месяц!

– Да, сударь.

* * *

Усердно поработав над чистотой звучания своей новой баллады несколько часов подряд, до самого обеда, Даан, наконец, решил прерваться на некоторое время и нанести визит Этену дель Ясмару в Императорский дворец. Бальный распорядитель, как и ожидалось, нашелся всё в том же театральном зале, однако переговорить с ним удалось не сразу: на сцене только-только завершилась некая репетиция. И репетиция эта, кажется, была вовсе не простой, судя потому, какие высокопоставленные лица сейчас спускались с подмостков. Даан вынужден был отметить себе, что лица эти, к тому же, при всей своей прелести и миловидности, вовсе не были ему приятны, ибо принадлежали они личным ближайшим фрейлинам Её Императорского Высочества. И столкновение с ними казалось неизбежным.

Обменявшись до ядовитости любезными приветствиями и расшаркиваниями, менестрель и придворные дамы не преминули обсудить подготовку к предстоящему празднику и отведённые им в нём роли.

– Не ожидал лицезреть вас здесь, любезные сударыни.

– Ах, почему же, маэстро? – Адолетта дель Эвилл с элегантной небрежностью пробежалась рукой в тонкой кружевной перчатке по открытому вороту своего платья – от плеча до плеча, легонько коснувшись бриллиантовой звезды на шее, как и всегда привлекая к ней внимание. – Вы ещё не узурпировали себе все сцены великой Империи Эледов.

– Всё впереди, – улыбнулся Даан.

– Вот как? – Марсилана дель Фальмотт изящно сложила руки. – Вообще, странно, что вы – наверное, немало известный в Киннаре артист, приняли решение когда-то покинуть стены этого дивного города. Наверное, там-то вам уже все сцены покорились… и вам показалось мало?

– А, может, на все таланта всё-таки не хватило? – елейным голосом подпела Кристаль дель Варэ. – Или откуда-то прогнали со скандалом? Я слышала, и с киннарцами так бывает…

– Не верьте слухам, милая кузина! И уж тем более – не распускайте их, – леди Марсилана прикоснулась к её руке. – О таких важных господах, как маэстро Тэрен, сплетни стряпают разве что кухарки да горничные.

– О, – Даан возвёл очи горе, – этак вы меня, прекрасные дамы, разжалуете из придворных менестрелей в менестрели кухонные. А такие решения, должен напомнить, принимать не вам, а лишь Госпоже моей. И уж если она решит поиграть так – это будет наша с нею игра, в которую мы едва ли посвятим кого-то постороннего.

Леди Адолетту упоминание Её Высочества в таком тоне, что прозвучал из уст музыканта, не сильно порадовало.

– Не заигрывайтесь слишком, сударь. А то – как знать, чем это обернётся. Тем более, что – если тем же слухам верить – говорят, никто ни разу не видел, чтобы вы репетировали то выступление, которым желаете всех нас завтра поразить. Впрочем, то, что вы частенько не в силах бываете довести какое-то дело до конца, известно не понаслышке.

– Ах, сударыня! – Даан сделал красивый театральный жест рукой, – здесь вы правы. Я, бывает, бросаю дело, если оно кажется мне совсем неважным и до жуткого скучным. Можно ли меня судить за это? Полагаю, нет. Ведь в таком поведении вовсе нет ничего необычного, так поступают многие люди из творческого числа… Что же касается моего выступления – поверьте, для меня всё так же главным и основным является то, чтобы довольной услышанным и увиденным осталась Её Высочество. Потому, собственно, я и здесь. Вы, впрочем, полагаю тоже. Не имел удовольствия видеть, каким таким сюрпризом вы решили порадовать мою Госпожу, но глубоко убеждён, что старались вы изо всех сил.

– Как и вы, сударь, – леди дель Эвилл улыбнулась слишком сладко. – Не смеем задерживать вас, и с огромным нетерпением ждём очередного вашего шедевра завтра.

Вновь обменялись любезными поклонами и, наконец, разошлись. Даан, дождавшись, пока фрейлины покинут зал, наконец-то смог переговорить с бальным распорядителем.

– Любезный сударь дель Ясмар, я к вам. Не отниму много вашего времени.

– О, маэстро Тэрен, не беспокойтесь. К завтрашнему высочайшему празднику всё готово и украшено, остались лишь самые мелочи. А вы? Всё-таки изменили решение, и желаете провести репетицию на сцене?

– Нет, сударь, – усмехнулся Даан. – Уж пусть будет премьера так премьера. Но клянусь – всё более чем пристойно. Право же. Как молитва. Поверьте, я знаю в этом некоторый толк.

– Что ж, верю, – Этену дель Ясмару ничего больше не оставалось. – В конце концов, вам, как личному менестрелю Её Императорского Высочества, так или иначе позволено многое.

Даанель самодовольно кивнул.

– Итак, я пришел для того, чтобы узнать, которым по очерёдности вы поставили моё выступление.

– Самым последним, – ответил распорядитель. – И поймите, сударь, это не просто так по прихоти принятое решение. Посудите сами – вдруг вы передумаете выступать или Её Императорское Высочество вдруг запретит вам разговаривать или… что-нибудь есть? Я, между нами говоря, знаю кое-что о таких… с вашего позволения… играх.

– А, – усмехнулся Даан, – вижу я, кое-что из событий минувших месяцев как-то да просочилось во дворец.

– Ну… знаете… кто-то прислуживает за столом в цитадели. Потом на кухне рассказывает анекдот об увиденном или услышанном. А от кухни цитадели до императорской кухни рукой на деле подать – хоть и кажется, что никак они никогда не пересекаются. Так что всякие весёлые истории, бывает, передаются из уст в уста. Но я вас – вы не подумайте! – нисколько не осуждаю.

– Ах, снова эти речи о слухах и кухне, – покачал головой менестрель. – Не в первый за сегодня раз, отмечу. Ну да ладно. Выступать последним – так последним. Самое интересное и роскошное блюдо нередко оставляют на десерт.

– Очень рад, что вы меня поняли верно, – поклонился господин дель Ясмар. – И с нетерпением жду того момента, как объявлю ваш выход на завтрашнем празднестве.

* * *

Настал долгожданный тринадцатый день месяца Сиельваль. Наряжаясь на дворцовый праздник в расшитый золотом парадный дублет, позволяя Юстину да Бэрру закрепить ему широкую пурпурную ленту на левом плече, Даан испытывал нетерпеливый трепет. Он не виделся со своей возлюбленной Госпожой всего-то несчастные сутки – которые, нельзя не отметить, занял прилежными репетициями, но ему казалось, что со дня их свидания в оранжерее уже прошла целая немыслимая вечность, и сердце его изнывало от невероятной тоски. Он хотел скорее увидеть её, хотел, чтобы побыстрее уже прошли эти мучительно-занудные часы официального приёма и вереницы чужих поздравлений, вложить всю душу в исполнение своей баллады для волшебницы, и закружиться с ней в танце на мозаичном полу бальной залы. Обменяться с ней словами, вздохами, взглядами – если будет позволено, и хотя бы на краткий миг остаться с нею наедине… Но время как назло тянулось медленно, лишь впустую изводя и мучая влюблённого менестреля.

Насилу дождавшись положенного часа, нарядный и причёсанный, словно настоящий принц крови, Даанель Тэрен в сопровождении своего камердинера прибыл в гостиную для приёмов, что соседствовала с малым тронным залом. Ярра в парадном мундире, в числе караульных дворцовых гвардеиц стоящая у дверей, едва заметно приветствовала его одним только взглядом. Даан кивнул и пригорюнился. Быть единственным мужчиной в свите Её Императорского Высочества Госпожи Миррэтрис – роль почётная и завидная, но в то же время, выходит, вовсе-то и неполноценная: например, присутствовать, как личные фрейлины, в её гардеробной и помогать ей одеваться к празднику он не мог. Впрочем, и они не всегда могли, пожалуй. Если Её Высочество наряжалась в цитадели Цере-де-Сор, то им туда вход заказан. Однако сегодня она явно меняла дневной наряд на парадный здесь, во внутренних покоях дворца, и туда – по всем правилам приличия – заказан вход именно Даану. Менестрель глубоко вздохнул, продолжая ждать в нетерпении. Да уж, и правда для него ожидание всегда было сродни пытке, а уж тем более – в такой день. Сидит здесь сейчас, как простой слуга, даже не отмеченный каким-то несравненным, особенным знаком высочайшей милости его Госпожи – и пусть даже пурпурная лента показывает, в чьей он свите, такая наверняка есть и у других её приближенных. Даан с усилием подавил в себе горький холодок ревности. Да с чего бы тут, на самом деле, быть недовольным? Царственная чародейка к нему явно неравнодушна и благосклонна. Он возвышен настолько, насколько может быть. Дворцовый праздник – формальность и придворная мишура, а в обычное время Даан получает столько её внимания, что жаловаться грех! Но любого внимания от прекрасной Госпожи Миррэтрис ему было мало…

Но вот, словно незримо чувствуя смятение своего менестреля, Её Высочество явилась в зал, и Даан, едва дыша от восторга, поспешил низко ей поклониться. Неизменно величественная, стройная и статная, в роскошном фиолетово-пурпурном платье, украшенном золотом вышивки и сверкающими, словно магические огни, камнями и бусинами, в драгоценной диадеме на блестящих, обсидианово-чёрных волосах, убранных в красивую, сложную прическу. И теперь, когда она явилась в зал, затмевая для менестреля всё и всех, ему стали совершенно не важны все предыдущие мысли и переживания, кроме одного – как же он действительно скучал по своей Госпоже и как, на самом деле, горячо хотел её видеть.

Волшебница легко улыбнулась ему, и Даан поспешил занять положенное место в свите. Он мельком обратил внимание на то, что фрейлины Её Высочества сейчас наряжены в те же цвета, что и он сам, и что у каждой через плечо так же переброшены пурпурные ленты; что Айлин, следующая за своей приёмной матушкой, сегодня в нежно-сиреневом платье и золотистой накидке, и у неё на плече точно такая же лента, как у всей личной свиты Госпожи Миррэтрис; что Наэрис Талль, сегодня тоже наряженный в золотое и чёрное, также прибыл в зал в числе первых, и уже успел о чём-то едва заметно доложить волшебнице… Всё это пронеслось перед глазами менестреля, пока процессия располагалась в тронном зале, с каждым мгновением наполняющимся придворными. Великие архады – все, сколько их было, даже эрмелл Сагардросс, всегда на памяти Даана с головой погруженный в дела Магической Академии Вент-де-Росса, прибыли в зал, чтобы сопровождать свою принцессу. Для волшебников, которых все, включая виновницу торжества, встречали с большим уважением, была обустроена специальная ложа. Вскоре возвестили о явлении Императора, который, поклонившись ложе архадов, первым поздравил и одарил драгоценностями свою названную сестру. После чего он величественно устроился на троне, а герольды протрубили вновь, и в зал потянулась вереница дарителей.

Даан, глядя на их бесконечную очередь со своего места, быстро осознал, хоть и прежде об этом почти наверняка догадывался, почему Госпожа Миррэтрис столь безразлична ко многим его комплиментам. Вычурной, льстивой рекой хвалебные речи текли из уст каждого, кто обращался к Её Императорскому Высочеству. Если она слушает такое изо дня в день – и не только по личным праздникам – десятки лет, конечно тут в пору устать от дежурной угодливости. Значит, в своих дальнейших комплиментах Даану нужно проявлять куда больше оригинальности и изобретательности! Удивлять её, а не быть как вся эта однообразная цветная придворная масса.

Подумав об этом, пока очередной высокородный царедворец с семейством кланялся и расшаркивался перед архадами, императором и самой Госпожой Миррэтрис, Даан поймал себя на очередном навязчивом беспокойстве. Он был так уверен в себе в последние дни и часы, но вдруг его баллада не понравится волшебнице? Вдруг она просто с такой же вежливой маской на лице выслушает его выступление, но сердце её останется не тронутым?.. Пусть чародейка и сказала, что ей нравится музыка в его исполнении, но сможет ли она повторить это вновь, уже после того, как он отыграет своё посвящение?.. Понравится ли ей такое? Он ведь не сам полностью сочинил мотив – а лишь адаптировал попавшее к нему в руки по наследству… волшебство. Волшебство – и он не мог назвать это иначе!

Ему хотелось уже поскорее поднять за свою Госпожу заздравный кубок и перенестись во времени в момент своего выступления и разговора с нею, а череде придворных всё не было конца. И менестрель вот так стоял в нескольких шагах от возлюбленной, наблюдал её пленительную спину, изнывая от невозможности подойти ближе и прикоснуться. Воистину роскошная придворная пытка!

И когда, наконец, был вручен подарок от последнего гостя, Госпожа Миррэтрис вновь поблагодарила всех, а Его Величество Император сам лично возвестил об окончании приветствия и начале праздничного пира, Даан почувствовал настоящее облегчение. И, кажется, не он один. Айлин, с самым благопристойным видом просидевшая на золоченой скамеечке у тронов всю церемонию, тоже теперь заметно оживилась, хотя явно пыталась скрыть излишнюю радость под привычной маской вежливого равнодушия.

Вот и мерная, величественная музыка для великолепного царственного шествия, пиршественный зал, накрытые диковинными ароматными яствами столы, украшенные золотыми гирляндами и убранные фиолетовыми цветами, блеск, яркий свет ажурных люминарисовых ламп и светильников, сверкающая магия архадов, зажигающая сотни крошечных огоньков – лиловых, белых, золотистых, словно драгоценные камни переливались и сияли в воздухе, сплетаясь в чудесные, немыслимые узоры.

– Сударь, ваше место, – услышал засмотревшийся Даан тихий голос своего камердинера, и поспешил занять положенное ему кресло – совсем недалеко от своей восхитительной Госпожи. Что ж, раз пир начался, осталось подождать совсем немного. Как говорил Юстин да Бэрр? Когда все гости соберутся за столами, их будут развлекать выступлениями, в части которых кто-то из прибывших и сам задействован. А это значит, что время Даанеля Тэрена одаривать Госпожу Миррэтрис творческим подарком вот-вот настанет!

Не получив ни прямого разрешения, ни запрета, Даан позволял себе украдкой поглядывать на волшебницу, раз от раза чувствуя, что с каждым взглядом всё больше влюбляется в неё, хотя это казалось ему уже чем-то невозможным. Но когда Госпожа Миррэтрис и сама, пусть совсем кратко, смотрела на него, и губы её трогала лёгкая тень предназначенной именно ему улыбки, он ощущал, что сердце готово выпорхнуть из его груди, и вознестись в самые небеса.

– Эй, вернись на землю, приятель, – тихонько посоветовал ему Наэрис, на удачу оказавшийся с ним рядом за столом, по левую руку. Справа Даану пришлось соседствовать с Марсиланой дель Фальмотт, а это соседство, невзирая на взаимную деланную любезность, обоим казалось не слишком приятным.

– Я на земле. Совершенно точно, – подтвердил Даан, окинув ещё раз взглядом пиршественный зал, где между столами уже началось актёрское действо, и кто-то из знатных вельмож возжелал прочитать в честь Её Императорского Высочества оду. Сочинение было не таким уж плохим, собственным, если оратор не кривил душой, впрочем, некоторые выбранные им не самые удачные сочетания слов и рифм заставляли Даана морщиться, словно от неприятного ощущения – как от скрипа металла по стеклу. А вот один из министров очень недурно сыграл на флейте под аккомпанемент лютнистки – своей дочери, которую он весьма настойчиво представлял Госпоже Миррэтрис и Его Величеству, вручая подарки. Сейчас он вновь упомянул о её талантах, и Даану показалось, что вельможа словно пытается сосватать дочь в свиту не то Её Высочеству, не то Императору.

– Что скажешь? – усмехнулся Наэрис. – Приходилось ли тебе видеть министров, сносно играющих на флейте?

– О, мне много кого приходилось видеть играющими, и поверь мне – и чины у них были разные, и инструменты… Но скажу так – если бы я был правителем, совершенно точно вся моя коллегия министров была бы самым настоящим действующим оркестром. И чтобы умели и сольную партию сыграть, и одним многоголосым хором. А я бы над ними был дирижер…

– А Госпожа? – тихонько хихикнул Наэрис.

– Моя Госпожа бы заказывала музыку, – заявил, как о само собой разумеющемся, Даан.

– Ловко ты всё распланировал, мечтатель, – Наэрис отхлебнул немного вина.

– Ну так мечтать никогда не вредно, – пожал плечами менестрель. – А ещё этого никому не запретишь.

– Ну-ну. Ты только будь осторожен, предаваясь этим своим мечтам.

– Все норовят меня предупредить. – Даан вина пить до выступления не стал, ограничившись приятным, чуть терпким фруктовым отваром с корицей.

– Так и не спроста, – заметил полуэльф, наблюдая, как фрейлины из личной свиты Её Императорского Высочества покидают свои кресла у стола: настала их очередь выступать перед благородной публикой. – Тебя-то мы, кстати, когда услышим?

– Последним, – ответил Даан, и кивнул своему камердинеру, которому доверил держать в сохранности свою чудесную мандолину во время этого застолья. Юстин да Бэрр с заданием справлялся на отлично.

Наэрис кивнул.

– Ну – скоро уже, в любом случае. Раз уж настал черёд всех дворцовых любимцев…

Даан фыркнул. Фрейлины Её Высочества тем временем исполняли танец, и – он должен был признать – делали они это весьма хорошо. Если бы не сложившаяся между ними личная неприязнь, возможно, менестрель даже искренне восхитился бы их грацией и от всей души наговорил комплиментов. Но нынешняя ситуация к этому вовсе не располагала.

– Как тебе, кстати сказать, твой новый камердинер? – Наэрис бросил взгляд на исполнительного лакея.

– По началу я, признаться, немного сомневался в том, что мы с ним найдём общий язык. Очень уж сударь да Бэрр… как бы это сказать… на вид не яркий. Говорит только по существу, спрашивает по делу. Не болтливый, в общем. Зато в работе весьма добросовестный. Так что – нареканий к нему у меня никаких нет. Хороший мужик.

– А, – полуэльф снова отхлебнул немного вина, и подмигнул приятелю, – слушаю тебя – и ты словно оцениваешь этими словами присутствие Селена в Отряде Посвященных.

Даан рассмеялся.

– Ну – может быть, может быть. Однако, я надеюсь, что это не означало намёка на то, что прекрасная Госпожа Миррэтрис не хочет видеть в своём окружении… так сказать, излишне речистых людей. Право слово – молчать в её присутствии мне уж очень сложно.

– Если я правильно помню – а я в своей памяти уверен – тебе в принципе молчать непросто. Чуть только придёт что в твою голову – так сразу же оно у тебя на языке.

– Нельзя сказать, что это – исключительно плохое качество, замечу тебе, – Даан изящным жестом разгладил салфетку, лежащую у его тарелки.

– Ха, – Наэриса было не убедить просто так, – не говори только, что тебя ни разу не пытались поколотить за такие твои качества. Не поверю. Сам свидетель.

– Бывали разные случаи, – неопределённо пожал плечами менестрель.

– Помню я один такой, – подтвердил полуэльф. – Совсем недавно. В лесу холтэлэр…

Посмеялись по-придворному, негромко.

– Говоря о лесе – и даже не об эльфийском, – продолжил Наэрис, – я, признаться тебе, скучаю по этой чистой, ничем не замутнённой свободе. Когда над головой – листва, а под ногами – травы… В лесах мне подчас бывает куда уютнее, чем в этом блеске дворцовых стен. Императорская охота – спасибо, что была – лишь чинное театрализованное подражание этой настоящей лесной свободе. Хотя, скрывать не буду, я бы охотничий выезд повторил. Да и Её Высочество, думаю, тоже. С радостью сбежала бы с этого приёма, готов поспорить. И не удивляйся. Она никогда не упускает возможности покинуть дворец или цитадель, да и верхом проехаться… Я знаю не понаслышке: всегда в сопровождение попадал.

Даан, вместо ответа приятелю, только лишь вновь воззрился на свою Госпожу, и едва ли не в тот же момент шустрый лакей, присланный бальным распорядителем, появился рядом с его креслом, приглашая менестреля проследовать за ним, чтобы подготовиться к скорому началу своего выступления.

– Ну вот и пора, – сказал Даан более самому себе, нежели кому-то из окружающих, сделал Юстину да Бэрру знак следовать за ним и скорым шагом отправился в сторону импровизированных кулис.

Острый холодок мыслей о том, как будет воспринята получившаяся у него баллада, вновь объял его голову. Лёгкое волнение задрожало в кончиках пальцев так, что пришлось даже чуть сжать кулаки, чтобы внешне – ни в расправленных плечах, ни в уверенной походке, ни в лучистой улыбке никто не смог заподозрить никаких сомнений. На один краткий миг он снова позволил себе поглядеть на свою царственную возлюбленную, что сейчас и сама смотрела на него, чтобы её образ послужил ему и ободрением, и вдохновением…

Но, Боги!.. Откуда только взялся на пути менестреля этот стольный прислужник с подносом, полным кубков вина? Он словно нарисовался из пустоты, и со всего ходу столкнулся с идущим выступать музыкантом!.. Звон металла, грянувшего об пол, хлёсткий всплеск, возглас дам, наблюдавших картину столкновения, внезапная звенящая напряжением всеобщая тишина, в которой негромкая мелодия, наигрываемая оркестром для приятной обстановки на пиру, стала казаться кривой и неуместной – всё это пролетело одним мигом. Мигом, за который по расшитому золотом дублету Даана расплылось мокрое ароматное пятно. Вино капало с подола на пол, растекаясь лужей у его высоких щегольских башмаков, а на пурпурно-фиолетовой ленте, что указывала принадлежность менестреля к важному кругу приближённых Её Императорского Высочества, теперь темнела огромная винная клякса.

– О, Создатель…! – бледнея, прошептал виноватый слуга, оседая на пол вслед за упавшим подносом.

Даан, и сам побледневший от ужаса, едва мог поверить в реальность происходящего. Что это?.. И как так получилось? Случайность или какая-то новая хитрая проверка для него?

– Сударь! Отойдём! – Юстин да Бэрр сразу пришел на помощь пошатнувшемуся Даану. – Я не смог предотвратить неприятность, но я тотчас же отправлюсь за сменой платья для вашей милости.

Раздосадованный менестрель отступил в сторону, пропуская шустрых лакеев, которые, принеся извинения, тут же принялись убирать беспорядок и уводить виновника происшествия. Даан не мог объяснить и для себя истолковать произошедшее. И если эта шутка с вином – решение Госпожи Миррэтрис как-то испытать или проверить его, то… что ему надлежит тогда делать?

Он посмотрел на неё. Трудно было понять, как именно она относится к случившемуся, но одно было ясно – волшебница не довольна. Она точно не смеётся, не потешается, облик её серьёзен. Словно безмолвно поддерживает музыканта, сочувствует и сожалеет. Значит, это столкновение случайность, или чей-то ещё умысел. А если так, и кто-то действительно желает падения Даана, то… нет уж, личный менестрель Госпожи Миррэтрис не доставит недоброжелателю такого удовольствия!

– Добавим немного куражу, – заявил Даан решительно. – Помогите-ка мне, любезный, снять дублет.

– Здесь, сударь?

– Да, чего уж стесняться, – пропыхтел музыкант, расстёгивая золотистые пуговицы. – Рубаха-то не пострадала, и я собираюсь выступить прямо в ней. Не откладывать же исполнение из-за какой-то досадной мелочи!

– Как скажете, – камердинер очень ловко помог Даану избавиться от промокшей наплечной ленты и дублета. – Я мигом отправлюсь за другим костюмом, и к началу бала вы уже вновь будете в самом достойном виде.

– Да. И будьте так любезны – принесите мне наряд из эльфийских земель. Вы, убеждён, его знаете. Он сделан для меня руками лично Её Высочества, и хоть он и будет отличаться по цвету от всех в её свите, пусть все знают, что её милость не оставляет меня!

Юстин да Бэрр коротко кивнул, вручил Даану футляр с верной мандолиной, забрал его испачканный дублет и поспешил из зала. Менестрель же, вооружившись самой искристой улыбкой, распустил верх шнуровки своей изысканной вышитой рубахи и, наконец, отправился покорять строптивую сцену.

Глава 3

Этен дель Ясмар своим громким, хорошо поставленным голосом объявил, наконец, выступление придворного менестреля Её Императорского Высочества Госпожи Миррэтрис, и Даан, выйдя в обустроенное под сцену пространство между пиршественных столов, обвёл взглядом всех присутствующих в зале, отдельно и уважительно поклонившись старшим архадам, Его Величеству и – особенно – своей прекрасной Госпоже.

– Дамы и господа, – обратился он к собравшимся гостям, – и вы, Владыки и Властители! Я нижайше прошу понять сей мой дерзкий внешний вид и великодушно простить меня за него, как прощают шутам их чудачества, за которыми смысл кроется лишь для тех, кто желает его увидеть. Я же сейчас стою перед вашими взглядами открытый и честный, без дублета, дабы показать, как горит моё сердце и сколь сильно распахнута душа моя для радости, что мне позволено здесь и перед всеми собравшимися поздравить всех нас с величайшим счастьем, что подарило нам явление в этот мир Её Императорского Высочества, могущественной и прекрасной моей Госпожи Миррэтрис! Но, в первую же очередь, я стремлюсь поздравить с днём рождения саму мою Госпожу, и возблагодарить всех Богов, великую Магию и все Высшие Силы за то, что она есть!

Он вновь низко склонился перед возлюбленной, а выпрямившись, продолжил:

– Надеюсь от всего своего сердца, что мой скромный, сплетённый в рифмы дар, доставит слуху Её Высочества приятных минут, а мелодия, появление которой окутано и тайной, и волшебством, не оставит её равнодушной!

Госпожа Миррэтрис, выслушав эту вступительную речь, сдержано поаплодировала, что было подхвачено всеобщими кратковременными овациями, затем же в зале воцарилась тишина, и Даанель Тэрен начал исполнять свою балладу.


Проходят годы чередом своим,

Небесные сменяются светила,

Песок времён течёт, неумолим,

Но ты мой путь собою озарила.


За гранью снов, за тенью волшебства,

Я до тебя хотел бы дотянуться,

И прошептать заветные слова,

И дивных чар своей рукой коснуться…


Ах, если б можно было выбирать,

Кем в этот мире суждено родиться–

То я хотел бы быть тебе под стать,

И от всего земного отрешиться.


О, если б только Магии цвести,

Внутри меня, сменив мою природу,

Я от тебя сумел бы отвести

Твои печали, страхи и невзгоды!


Чем дольше он играл, чем ярче лилось повторение основного мотива, тем сильнее менялось выражение лица Госпожи Миррэтрис. Конечно, восторженному Даану это могло лишь казаться, но он был почти уверен – его выступление откликается в ней, и откликается как-то совершенно по-особенному. Он не мог ни понять, ни осознать этого ощущения, не мог описать или объяснить его – он просто это чувствовал. И продолжал свою балладу.


Среди сердец, что бьются за тебя,

Пускай моё не кажется достойным,

Но безгранично буду предан я,

Хоть не рождён героем или воином.


Не для того ли в мир приходим мы,

Чтобы искать друг друга бесконечно

И две души, пройдя преграды тьмы,

Одною стали памятью навечно?..


Сквозь темноту твой свет влечёт меня,

Я у Судьбы загадывать не смею…

Но если бы сбылась мечта моя –

Я жизнь твою связал бы со своею!


Проходят годы чередом своим,

Светила зажигаются и гаснут,

Песок времён течёт, неумолим,

Но ты всегда останешься прекрасна!..


Менестрель закончил выступление, не сводя глаз со своей Госпожи. Она смотрела на него в ответ – прямо, открыто, пронзительно. Что было в этом взгляде? Слишком многое… И когда нежным перезвоном струн завершилась мелодия баллады, волшебница вдруг поднялась со своего места.

Они стояли друг напротив друга, разделяемые расстоянием в несколько шагов – от столов до отведённой под сцену площадки, окруженные придворными, гостями, старшими волшебниками, друзьями, недругами, случайными людьми – а Даану казалось, что они стоят совсем рядом, что вокруг нет ни души…

Странное положение спас кто-то из архадов – кажется, эрмелл Ранаисс. Лёгкий жест руки волшебника – и всё вокруг засверкало яркими цветными вспышками магических фейерверков – как финальный аккорд последнего выступления. Следом и Его Величество Император поспешил сгладить неоднозначность ситуации – так же, как и названная сестра, он поднялся на ноги, воскликнул «Браво, маэстро!» и принялся аплодировать. Придворные тотчас же подхватили царственный восторг, наполнив зал громом оваций. Госпожа тоже присоединилась к нему, наконец, и лишь тогда Даан смог прийти в себя. Раскланялся Её Высочеству и Его Величеству, архадам и всей придворной толпе.

Старшие волшебники, дождавшись тишины и завершения фейерверка, чинно поднялись, и благословили всех собравшихся продолжать веселье. Этен дель Ясмар, тут же несколько раз ударив в пол жезлом распорядителя, возвестил начало праздничного бала. Гости, кланяясь волшебникам, начали собираться к танцам. Камердинер Даана, тем временем подоспевший, увлёк его в сторону.

– Сударь, нужно переодеться. Отойдём в соседний малый зал – сейчас там только прислуга.

– Я же пропущу первый танец, – нахмурился менестрель.

– Это не займёт много времени, если вы не будете его тратить на рассуждения, – заметил Юстин да Бэрр. – К тому же – без Её Высочества бал в её честь не начнётся.

Даан хотел спросить, что имеет в виду камердинер, как вдруг заметил, что его Госпожа беседует о чём-то со старшими архадами. Стоит перед ними, словно ученица на экзамене, и что-то говорит, отвечая на их вопросы. Всё на арксейне: и услышишь – не поймёшь.

– Не теряйте времени зря, сударь! – Юстин да Бэрр настойчиво подтолкнул Даана ко входу в малый зал, и музыкант поспешил на смену платья.

* * *

Бал открывался – как и всегда – королевской паваной. Первой танцующей парой стояли, разумеется, Его Величество Император и сама Госпожа Миррэтрис. Даан, попавший в пару ни с кем иным из дам, как с Адолеттой дель Эвилл, даже не был особенно раздосадован: слишком уж его мысли сейчас были заняты прекрасной волшебницей и нетерпеливым ожиданием того, когда же он сможет побеседовать с ней, сам вести в танце и, наконец, спросить – что же всё-таки она думает о его последнем выступлении? И если для этого придётся перетерпеть всего один танец – пусть даже с не самой приятной парой – это не такая высокая цена.

Полилась плавная и торжественная мелодия, пары двинулись по мозаичным полам.

– Кажется, можно поздравить вас, маэстро, – леди Адолетта решила танцевать, беседуя. – Такой успех у вашего произведения.

– Благодарю, сударыня, – отозвался менестрель. – Ваше поздравление приятно, даже если не искренно.

– Ну что вы, – улыбнулась дама, – какая же искренность может сравниться с той, что продемонстрировали вы, выйдя на высокую публику выступать без дублета. Чудесный ход – отвлечь всех своим неприличным видом от сути выступления. Право же, кто обратит внимание, годна ли баллада, если исполнитель стоит в распахнутой рубахе.

– Я рад, что вы подмечаете и такие пикантные детали, милая леди, – Даан улыбнулся в ответ. – Жаль, однако же, что вы полагаете мою балладу негодной.

– Признаюсь прямо – я разочарована, – фрейлина сделала положенный по движениям танца реверанс. – Столько разговоров было о вашей гениальной балладе, все так ждали её, а вы всего лишь опять сложили свои рифмы ради очередного заурядного любовного признания.

Даан поклонился в танце в ответ.

– Вы правы, сударыня. Баллада моя – суть признание, а их и от меня самого моя Госпожа получает сотни на дню. Да и не только от меня, право! Тут я не тешу себя иллюзиями. Однако же – в отличии от многих других – мои признания получают её ответ.

– И это вы говорите, что не тешите себя иллюзиями? – нежно рассмеялась Адолетта. – Сударь, ответьте себе: не принимаете ли вы желаемое за действительное?

– Возможно, дорогая леди, возможно, – не стал спорить Даан. – Однако же – если вы обратили своё внимание не только на распущенный ворот моей рубахи, вы совершенно точно видели, что моему выступлению Её Императорское Высочество аплодировала стоя. Как, впрочем, и весь двор.

Фрейлина лишь снова улыбнулась. Слишком сладко.

– И вы считаете, что это – не совпадение?

– О чём вы? – удивился музыкант. – И о каких совпадениях может идти речь? Танец, что вы продемонстрировали вместе с леди дель Варэ и леди дель Фальмотт, был поистине прекрасен. Такая лёгкость, такая грация, такое потрясающее чувство ритма! Клянусь, вам позавидовали бы иные дамы, что обучались во Вдохновлённом Киннаре!.. Я сам рукоплескал вам, первый! И я вовсе не кривлю душой. Моя баллада же, как вы выразились, негодна и недостойна полученных оваций. Так в самом деле, чем же вы столь сильно недовольны?

– В первую очередь тем, что вы смущаете Её Высочество.

– О?

– Именно, сударь, – фрейлина поспешила ласково разъяснить. – Вы состоите в личной свите нашей милостивейшей принцессы. Однако, раз за разом, смеете нарушать высочайший этикет. О вашем вызывающем выступлении мною уже всё сказано, но ведь вы и сейчас продолжаете вести себя недостойно, всем своим видом выражая полное презрение к установленным порядкам. Вы на балу, танцуете едва ли не второй парой, а наряжены не по заданному нашей Госпожой стандарту – золотой, чёрный, белый и парадная пурпурная лента!

– Вы правы, миледи, – неискренне раскаялся Даан. – Позор моей голове!.. Увы – наряд мой, надетый по велению Госпожи, был приведён в негодность из-за нелепой случайности, которую вы – я убеждён, не без удовольствия – наблюдали во время пира. Теперь я наряжен лишь в золотистый и белый. Однако же, пусть этот наряд выглядит и не по стандарту Её Высочества, заданному для всех – зато его она создала для меня сама, своими собственными руками и своей могущественной Магией. И, сударыня, скажу вам так: если моей Госпоже будет угодно, она сама будет и судить, и карать меня. Лишь моя Госпожа, а не вы.

Музыка закончилась и танец завершился. Даанель Тэрен и Адолетта дель Эвилл, обменявшись любезнейшими улыбками и самыми тщательными, выверенными придворными поклонами, разошлись.

Даан, наконец-то избавившийся от необходимости продолжать не несущую никакого вдохновения беседу с фрейлинами, вознамерился непременно танцевать следующий танец с Госпожой Миррэтрис. Чего бы ему это ни стоило!

Волшебница, окруженная вниманием придворных и гостей, к числу которых Даан поспешил присоединиться, улучила несколько мгновений для беседы с Айлин. Менестрель даже смог ухватить последние фразы их разговора.

– Пожалуйста, матушка, разрешите…

– Хорошо. Ещё только один танец – и можешь идти.

Вот так раз! Кажется, яркие краски придворной жизни и дворцовых торжеств не по душе почти всем участникам отряда Посвящённых. Кто бы только мог подумать!

Благодарная Айлин, тем временем, сделала волшебнице вежливый поклон, изобразила кому-то адресованную благосклонность, и тотчас же один из высокородных молодых царедворцев поспешил раскланяться перед Госпожой Миррэтрис и её юной воспитанницей, стремясь пригласить последнюю на танец.

Даан тоже решил не терять даром драгоценного времени. Впрочем, Госпожа Миррэтрис и сама заметила, что он рядом.

– Станцуем, маэстро Тэрен, – сказала она быстро и просто, и сияющий от счастья менестрель галантно предложив ей руку, повёл её в танцевальный круг.

Танцевали степенную алеманду. Продолжительной беседе, к которой, казалось, были расположены и менестрель, и его Госпожа, все эти фигурные па и частые поклоны не слишком способствовали. Но, воспользовавшись долгим переходом из круга в круг, во время которого танцующим партнёрам полагалось стоять довольно близко друг к другу, они успели обменяться парой фраз.

– Должна поблагодарить вас за выступление, маэстро, – заметила волшебница, и Даан в очередной раз восхитился тем, как она ловко играет обращением к нему – официальное и вполне уважительное при дворе, и такое простое, близкое, почти тесное – когда они наедине с нею. – Звучание вышло более чем примечательным и, не скрою, побудило меня пожелать задать вам некоторые вопросы, сударь.

– Несказанно рад, о, прекрасная и несравненная Госпожа моя, что Вы так высоко оценили мой труд, – Даан едва мог скрыть, что искрится от счастья. – Поверьте, даже одно Ваше желание обсудить исполненное мною произведение – это уже невероятная честь. И даже не столь важно, хвалить или ругать меня Вы за него намерены. Оно, так или иначе, впечатлило и тронуло вас, а для меня это невероятно важно. Впрочем, к чему кривить душой – похвала была бы мне куда более приятна, а если баллада Вам, тем более, понравилась – то это ещё больше, чем похвала, и ещё выше, чем просто счастье!

– Если угодно – речь идёт о чём-то даже более сложном и глубоком, нежели чем просто оценка и плоское «понравилось» или «не понравилось», – призналась Её Высочество.

– О, моя Госпожа… Я весьма заинтригован!

– Как и я, Даанель. И я бы побеседовала обо всём этом подальше от чужих ушей и глаз.

– Ах, я бы всё отдал, чтобы приблизить этот прекрасный момент!

– Думаю, это произойдёт скорее, чем могло бы показаться, – предположила волшебница.

Алеманда тем временем завершилась, благородные дамы и господа поспешили сменить партнёров для следующего танца. Однако Госпожа Миррэтрис не торопилась отпускать своего менестреля, хотя её желание подарить ему сразу два танца подряд навряд ли понравилось кое-кому при дворе. Но Даану это было очень даже по сердцу! А если такие шутки на грани дворцового этикета волшебница считает сегодня допустимыми – то ему это только в радость!

– Неужели хотите убежать со мною с собственного праздника? – весело улыбнулся Даан. Такая перспектива казалась ему столь же прекрасной и желанной, сколь совершенно невероятной.

– Да. Хочу, – ответ леди Миррэтрис просто ошеломил!

Менестрель посмотрел на неё с восхищённым удивлением. Такого от своей Госпожи он никак не ожидал! И ещё меньше он ожидал того, что произошло дальше. Волшебница крепко сжала его руку и громко возвестила для играющих музыкантов:

– Вольранту[2] на два круга!

По залу прокатился ропот, в котором слышалось одобрение. Дамы и господа уже были достаточно веселы после пира, им хотелось развлекаться и играть – и вовсе не в дорреак, как кому-то из пожилых придворных, что расположились с картами в соседней танцевальному залу большой гостиной, а медленные и плавные танцы всем наскучили. Пары, желающие поскорее сплясать энергичный и весёлый танец, собрались очень быстро. Что говорить – сам государь-Император решил танцевать вольранту, и вышел об руку с баронессой дель Арейн.

– Два круга, Госпожа моя? – переспросил, улыбаясь, Даан, сгорающий от нетерпения и неожиданной радости.

– Нам одного хватит, – заметила Её Высочество с лукавством. – Все наши уважаемые эрмеллы и Совет отбыли. Айлин уже покинула зал. А других мы едва ли действительно смутим.

– А если кого и разгневаем, – подхватил Даан, – то так и быть тому!

Грянуло резвое, задорное вступление вольранты.

– Не мешкай! – предупредила волшебница, и менестрель даже не сразу понял, что она имеет в виду.

Его завлекла, закружила пьянящая, вожделенная близость возлюбленной, свела с ума возможность обнимать её, чувствовать её тепло раскрытыми ладонями и чувствовать её ладони на своих плечах, касаться её спины и рук, поднимать, кружа над полом и выполняя поддержки. Но осознание того, что эти яркие, горячие и желанные прикосновения – всего лишь дразнящая иллюзия, будоражащая душу и воспламеняющая сладкой страстью всё тело, едва ли не заставляло Даана кричать от безысходности.

Движения в хороводе нарядных пар, шелест платьев и стук каблучков, резкие развороты и плавные переходы, льющие громогласным потоком ритмы музыки – вольранта, не останавливаясь, понесла танцующих на второй круг.

– Сейчас! – громкий шепот Госпожи Миррэтрис раздался у самого уха плывущего в водовороте ощущений менестреля, заставив его вздрогнуть всем телом.

Они легко выскользнули из круга движущихся пар, оказавшись прямо напротив бального распорядителя.

– Господин дель Ясмар, – обратилась к нему волшебница, и тот сразу же отвесил ей уважительный придворный поклон, – я желаю, чтобы благородные дамы и господа веселились от всей души. Не давайте им скучать и даже помышлять о том, чтобы покинуть бальный зал ещё по меньшей мере три танца, а лучше и того больше. Пусть звучат самые известные и всеми любимые танцевальные мелодии. Пусть напитки и десерты для желающих подают прямо сюда. Ничто не должно отвлекать гостей от веселья. И чем дольше они будут заняты танцами, играми и развлечениями – тем, я полагаю, будет лучше. Я же сейчас намерена совершить небольшой променад на свежем воздухе.

– Слушаюсь, Ваше Императорское Высочество! – отчеканил исполнительный распорядитель.

Госпожа Миррэтрис кивнула ему, и ловким движением руки заполнила бальный зал искристым звёздным туманом очередного магического фейерверка, приведшего в восторг и танцующие пары, и немногочисленных наблюдающих за ними зрителей, пока не решившихся плясать. Даже Даан засмотрелся на это – впрочем, совсем ненадолго: волшебница тотчас же потянула его за руку, увлекая прочь из зала.

Менестрель и глазом моргнуть не успел, как оказался вместе со своей возлюбленной у выхода на один из ярусов нижних дворцовых садов. Стража и караульные пропускали пару с таким почётом, какой Даану прежде и представить было сложно.

У самых дверей, ведущих к наружной лестничной галерее, им встретился Юстин да Бэрр.

– Ваше Императорское Высочество, – он поклонился, – я принёс для Вас тёплую накидку, а для сударя Тэрена его берет и плащ.

– Благодарю, – кивнула Госпожа. – И напоминаю и вам, Юстин, что я решила прогуляться в дворцовых садах, а сударь Тэрен меня сопровождает.

– Именно так, Ваше Высочество, – лакей поклонился снова. – И ни у кого не возникает вопросов.

– Всё верно, – подтвердила волшебница. – Доброй ночи!

* * *

Погода стояла ясная. Чистое, тёмное небо, лишь чуть подёрнутое дымкой осеннего холода, казалось высоким и прозрачным. Приближающаяся ночь дышала свежестью, заставляя вздрагивать – но Даан был вовсе не уверен, что его руки дрожат из-за прохладной погоды. Госпожа Миррэтрис шагала рядом с ним по лестницам и дорожкам императорского парка, и её волнующая близость, манящее предвкушение предстоящего разговора и тягучее, восторженное, всё ещё поющее во всём теле музыканта послевкусие танца и тесного объятия с ней были истиной причиной его сладкой дрожи.

– Мёрзнешь? – поинтересовалась Её Высочество, коснувшись руки Даана.

– О, вовсе нет, – прошептал он, благоговея от её касания. – Могу ли я мёрзнуть рядом с Вами?

– Вот и мне интересно, – усмехнулась волшебница.

– Правда? – просиял довольный Даан, чуть ускоряя шаг так, что до того, чтобы обнять её, оставался один лишь вздох.

Госпожа Миррэтрис, однако, легко и изящно остановила его порыв. Менестрель даже не понимал, разочаровывает это его или больше восхищает. Он улыбался яркому калейдоскопу собственных ощущений, стремясь попробовать эмоциональный привкус каждого из них.

– Сюда, – позвала волшебница, и Даан шагнул следом за ней под сень мраморной беседки, скрытой среди статуй, хрупкой осенней листвы и поздних цветов, скрашивающих закат уходящего в небытие года.

Здесь было тепло – не иначе как работала архадская магия, и горели мягким, каким-то волшебным светом изящные люминарисовые фонари, искусно расставленные внутри и вокруг беседки. Где-то недалеко хрустально журчал небольшой фонтан. Музыка и шум торжественного бала и пиршества не достигали этого места, словно оно было отрезано от всего другого мира. Как знать? Может быть, так оно и было, и Госпожа-волшебница сейчас специально сделала так, что никто не услышит и не побеспокоит их? Такое точно в её силах, Даан ни на мгновение в этом не сомневался!

– Я хотела спросить тебя, – начала, наконец, леди Миррэтрис, когда они устроились у мраморных колонн близко, глядя друг другу в глаза, словно между ними в этот момент не было никаких ограничений или правил. – Спросить о той песне, что ты исполнил сегодня. Её основной музыкальный мотив. Расскажи о нём.

– Он не принадлежит моему перу, если Вы об этом, моя прекрасная Госпожа, – ответил Даан прямо. – Я и думать не смел о том, чтобы присвоить его себе. Лишь использовал, аранжировав, некоторые его элементы, и написал текст, конечно. И, разумеется, я не испытывал и тени сомнения в том, что Вы сразу же это почувствуете…

– Откуда ты знаешь эту мелодию?

– Как я и сказал, – Даан сложил ладони, – этот мотив появился в моих руках по волшебству. Правда! Помните мою мандолину – которая досталась мне в наследство от моего отца? А помните золотые узоры на ней? Вы совсем недавно рассматривали их, прикасались…

– Да, я помню.

– Так вот. Если выписать этот узор как, в общем говоря, ритм, и переложить на ноты – получится как раз эта самая мелодия.

– Забавно, – промолвила Госпожа Миррэтрис, чуть помолчав, и отведя взгляд. – Я эту мелодию тоже слышала от своего отца. В детстве… Он часто напевал её мне, когда мы с ним были одни. Текст песни, конечно, был совсем другой, но мотив её я помню очень хорошо. Я любила эту песню всей душой.

Волшебница замолчала. Даан во все глаза смотрел в её лицо, пытаясь понять, о чём она думает. Но он не смог – или не посмел, не решился и предположить её мысли.

– И каков же будет Ваш вердикт, моя Госпожа?.. – наконец, спросил он, не зная, что может быть дальше.

– Стоит ли торопиться с выводами и решениями? – улыбнулась волшебница лукаво. – Ночь ещё даже толком не началась, а ты уже спрашиваешь о том, что будет на рассвете.

– А что будет на рассвете? – не преминул поинтересоваться Даан.

– На рассвете поблекнут звёзды, – напомнила Госпожа. – Их и сейчас в этом парке не очень хорошо видно, даже если пытаться разглядеть специально. Слишком здесь светло.

Она поднялась на ноги.

– Ты хочешь посмотреть на звёздное небо?

– Если быть с Вами совершенно откровенным, моя прекрасная Госпожа, то прямо сейчас я во все глаза гляжу на ярчайшую из всех звёзд.

– Дурак, – усмехнулась она напыщенному комплименту. – Я спрашиваю тебя серьёзно.

– И так же серьёзно я Вам отвечаю! – заметил Даан, делая такое лицо, словно он был учёным-звездочётом. – Вы – самая яркая звезда для меня. На земле ли, в небе – не важно.

– Стало быть, ты больше не хочешь посетить астрономическую башню цитадели Цере-де-Сор? – шутливо уточнила волшебница.

– О! – Даан поднял палец. – Если вопрос поставлен таким образом, то – Боги великодушные! – конечно же я хочу туда попасть! Подняться на самый верх, и быть ближе к звёздам рука об руку вместе с моей самой желанной звездой! О чём ещё я смел бы мечтать в такой вечер?! А впрочем, есть кое-что, но всё это тоже связано с Вами…

– Ты неисправим, – отмахнулась Её Высочество. – В цитадель отправимся немедленно. И верхом.

– Как будет Вам угодно, моя Госпожа, – Даан, наконец, решился поцеловать ей руку, испросив на это позволения и получив его одним её взглядом.

Они поспешили пустыми освещёнными дорожками парка в сторону императорских конюшен.

* * *

Последнее, что заботило Даана – то, что сейчас, одетый в лёгкий камзол, поверх которого был наспех накинут тёплый плащ, он тотчас замёрзнет, стоит им с волшебницей галопом пустить своих лошадей по Мосту Тысячи Звёзд.

– Государыня! – старший конюх с десяток раз раскланялся перед Её Высочеством. – Скакуны осёдланы по Вашему велению!

– Славно, – ответила волшебница, позволяя ему самолично придержать ей стремя. – Мы едем в цитадель. Я не делаю из этого тайны – если вдруг тебя спросят, хватившись нас. Однако я не желаю, чтобы кто-то беспокоил меня в этот вечер. Да и до самого утра, пожалуй. Так и скажешь, если придётся.

– Слушаюсь! – конюх снова поклонился, как и все его помощники, лакеи и подмастерья.

Даан, пронаблюдав эту картину, вслед за своей Госпожой выехал на мост.

– Держись ближе – и не озябнешь, – посоветовала она менестрелю, и хлестнула своего скакуна. Даан тотчас рванул за ней, стремясь не отставать, и правя своей лошадью так, чтобы между ними едва оставался шаг.

На пустом, ярко освещённом фонарями Мосту Тысячи Звёзд, что соединял Императорский дворец и цитадель Цере-де-Сор, было пусто и всегда безлюдно, а ветер гулял свободно и легко, охватывая строгий серый камень моста и волны залива Гратт-Эскапьён своим морозным дыханием. Но, несмотря на это, рядом с Госпожой Миррэтрис было почти жарко – словно она, несясь сквозь тьму яркой стрелой, разогревала сам воздух вокруг себя. И так оно, кажется, и было на самом деле! Стоило Даану чуть отстать – становилось холоднее; шел вровень – купался в тепле и сладком предчувствии скорой беседы и поцелуев среди звёзд. В том, что они будут, у него не было ни единого сомнения. Уж он-то был готов приложить все мыслимые и немыслимые усилия к тому, чтобы поскорее вновь почувствовать блаженство вкуса губ его прекрасной Госпожи!

У ворот цитадели их встретила стража, любезно и сдержанно выполнив все данные Её Высочеством поручения: не беспокоить, не афишировать, не привлекать внимания к тому, что она вернулась, когда и с кем. Стражники салютовали, кивая коротко и послушно. Даан, чуть из-за их покорности ревнуя Госпожу и мысленно потешаясь сам над собой из-за этого, поспешил вслед за возлюбленной волшебницей по внешней галерее – к высочайшей башне Цере-де-Сор.

– Можем подняться по лестнице, а можем на подъемной платформе. Она останавливается на каждом из ярусов, – предложила Госпожа Миррэтрис.

– Лестницей! – выпалил Даан. Ему хотелось шагать и шагать самому, рядом с нею, поднимаясь всё выше и выше к звёздам.

Как же давно он мечтал и надеялся подняться по этим ступеням!.. Как будоражило его душу то, что он сейчас увидит, услышит и почувствует!.. Шелест платья Госпожи Миррэтрис, идущей впереди, звук их шагов, дыхание, лёгкий гул в ушах…

На последнем ярусе, куда они, наконец, поднялись, оказался огромный просторный зал. Высокий потолок уходил вверх куполом, из-под которого струился золотистый свет. Казалось, сквозь этот купол виднелось само звёздное небо. Зал был полон книг в невероятно красивых переплётах, кристаллов на подставках и каких-то безумных магических приборов, сверкающих на невысоких постаментах. Даану вдруг показалось, что здесь хранится сама история, вековые тайны – и не столько смертных людей, но и Высших рас – и архадов, и остальных из пяти, и что-то ещё выше и величественнее – нечто Божественное, незримое, но осязаемое – даже больше, чем в любом из святых храмов Эйланда.

– Располагайся, – предложила волшебница, указывая на одно из кресел у небольшого круглого столика.

Даан огляделся и понял, что мебели в этом зале, в целом, довольно много. Кресла, высокие стулья, банкетки, даже небольшие кушетки – всюду можно было удобно устроиться с книгой или какими-нибудь записями и полностью погрузиться в работу или чтение в этой чудесной, по-настоящему магической обстановке. А какая акустика в этом зале!.. Вот бы сыграть здесь – и лучше всего бы на скрипке!.. С собой, впрочем, у Даана всё так же была его верная мандолина – он примостил её как раз у кресла, которое занял, и решил непременно сыграть на ней, как только Госпожа Миррэтрис отдаст ему соответствующее разрешение.

– Думаю, после всех этих скачек и подъёмов тебе следует отдышаться немного, – предположила волшебница, наливая ему напиток в красивый кубок из переливающегося гранёного хрусталя и подогревая его лёгким касанием. Даану было и лестно, что Госпожа так ухаживает за ним, и немного обидно – он сам всей душой хотел бы поскорее снова подавать ей напитки, писчие перья, блокноты с записями и книги, если она только пожелает.

Его жадное стремление присутствовать в жизни волшебницы – во всех её проявлениях, до любых, даже самых банальных бытовых мелочей и ежедневной рутины – не казалось ему чем-то удивительным или выходящим за рамки его собственной личности. Напротив! Всё это для него было желанным и естественным, как часть самого себя, как ещё одна грань его чувства к прекрасной Госпоже Миррэтрис, которое с каждым мгновением становилось всё крепче и жарче в его душе, поражая новой и новой глубиной привязанности. Разве можно было быть влюблённым – любящим! – сильнее? Оказывается, можно. Разве он задумывался о том, что хоть когда-нибудь мог бы полюбить кого-то так? Оказывается, мог!.. И жадно пил это осознание, это чувство, это счастье, этот бесконечно длящийся миг нежного касания руки Госпожи, её мягкий, чуть насмешливый, пронзающий самое сердце, взгляд, улыбку её губ – ярких, манящих и бесконечно желанных.

– Тебе нравится быть здесь? – поинтересовалась волшебница, устроившись напротив него.

– Мне нравится быть подле Вас, моя Госпожа, – напомнил Даанель, и поспешил добавить: – Но, разумеется, находиться в башне магов цитадели Цере-де-Сор для меня действительно сравнимо волшебству. Я давно хотел побывать тут, и должен признать, что реальность, пожалуй, лучше любых ожиданий! Я и представить, в общем-то, не решался, что может быть внутри этой великолепной башни, а здесь… мы с Вами! Да, да, я совершенно неисправим, и вовсе о том не сожалею!

Госпожа Миррэтрис лишь рассмеялась, покачав головой. Видно, и правда не ждала от своего менестреля другого ответа.

– Что ж, так или иначе – тут мы ближе к звёздам чем, пожалуй, в любом уголке этой империи. Не считая, разве что, горных вершин. Но там созвездия будут лишь в недосягаемой выси, а здесь всё может быть и по-другому.

Она взмахнула рукой, и купол потолка потемнел, померк свет во всём зале, и, повинуясь её жесту, засветились некоторые кристаллы на своих хитрых блестящих подставках. Всё пространство вокруг – от пола до кажущейся теперь бесконечности над головой – заполнилось звёздами, сплетёнными в причудливые хороводы созвездий, переливающимися туманностями – замершими, движущимися, завораживающими взгляд и разум. У Даана едва не закружилась голова в этом внезапно до неузнаваемости изменившемся пространстве.

– Вот это да!.. – протянул Даан, оглядываясь вокруг себя во все стороны.

– С самого детства люблю бывать в этой башне, – призналась Госпожа Миррэтрис. – И эта магия мне тоже близка. Что уж до звёзд…

– А я говорил: Вы – самая яркая из них! Ай!..

Крошечная серебристая молния оставила быстрый, лёгкий и острый укус на его коже. Госпожа Миррэтрис ничего не прибавила к своей магии – только уж очень красноречиво посмотрела. Даан почувствовал себя невероятно довольным и широко улыбнулся.

Волшебница, встав со своего места, протянула ему руку. Менестрель, с благоговением и удовольствием приняв это приглашение, также поспешил подняться на ноги, и теперь, вновь с наслаждением ощущая тёплое прикосновение нежной ладони своей Госпожи, стоял вместе с ней в окружении плывущих в воздухе звёздных иллюзий.

– Убеждена, тебе знакомы многие созвездия, – предположила Её Высочество, глядя на музыканта. – О каких-нибудь ты, наверняка, и баллады писал.

– Ах, бывало, прекрасная Госпожа моя! – он улыбнулся, мимолётно окунаясь в воспоминания. – Да и для танцев созвездия породили достаточно музыкальных композиций и песен! Ну хоть вот, посвящённая созвездию Арфы… Слышали? «Арфы звонкой поднебесной звон и пенье звёздных струн в танец лёгкий и чудесный, невесомый, бессловесный манит всех в сияньи лун…»

– Признаюсь, слышала, – ответила Госпожа Миррэтрис. – Как-то даже на летнем Лунном празднике довелось танцевать под неё на балу.

– О! – Даан позволил себе перехватить её руку крепче, словно собираясь повести в танце. – Помните это кружение, которое исполняется на словах припева?

– Помню. Но ты же не собираешься танцевать прямо здесь, в башне?

– Почему нет? – встрепенулся менестрель. – Впервые в своей жизни я могу вести свою самую сильную и искреннюю любовь в танце среди звёзд! Что может быть волшебнее, прекрасная Госпожа моя? А ответ прост, и так же скрывается в звёздах! Ваш поцелуй, поднимающий в настоящие небеса моё сознание и душу!

– Даанель. Ты совершенно…

– Невозможен, да! – согласился он, не дожидаясь того, какое слово она для него выберет. – Но ни я сам, ни Вы ничего не можем с этим поделать. Я люблю Вас!

И закружил её. Она рассмеялась, взмахнула рукой, и созвездия поплыли рядом с ними, быстро и стремительно, словно тоже вступили в хоровод их танца.

– Вот и та самая небесная Арфа! – воскликнул Даан, наблюдая пролетающую мимо сверкающую звёздную иллюзию. – Сколько же в ней звёзд!.. С земли – даже с высоких башен Киннара и в горах – этого было не видно!

– А это? Узнаешь?

– О, разумеется! Вот Два Ворона. Там – Песочные Часы. А это – Ожерелье. Не удивляйтесь – я часто смотрел на небо, и не только над Киннаром. Кое-какие из созвездий Севера мне тоже удалось увидеть собственными глазами во время странствий. Ну а вот это – Архадский Крест. Любой его знает, пожалуй, даже если на небо-то толком не глядел. Хоть название-то уж точно слышал.

– Что ж, верно, пожалуй. А тебе, значит, увидеть созвездий южного неба не довелось?

– Нет, моя Госпожа, – Даан улыбнулся. – Вам-то жизнь моя – да и приключения, полагаю, тоже – в целом известны так или иначе. Если я правильно помню, досье обо мне ваши дознаватели составили изрядное.

– Порядочное.

– Тогда вы наверняка знаете, что я недалеко смог уйти от границ Империи в Царство Ксайтридское. Так, едва-едва ступил на пески Иль-Намийской пустыни. А там ещё картины в небе вполне знакомые. Так что звёзд дальних южных земель я так и не видел.

– Это, в какой-то мере, довольно легко исправить, – Госпожа Миррэтрис вновь повела рукой, и иллюзорные звёзды, стремительно мелькая и смешиваясь, сложились в другой, невиданный менестрелем рисунок созвездий.

– Звёзды южного неба, – прокомментировала волшебница. – Факел, Лоза, Рыба, Спящий Змей.

– В книгах немного иначе смотрелось, – Даан вертел головой, разглядывая созвездия. – Особенно Змей.

– А это – Огненный Цветок, – Госпожа Миррэтрис указала на раскидистое соцветие звёзд, показавшееся Даану едва ли не фейерверком. – Нынче он – южное полярное созвездие.

– Нынче?

– Звёзды тоже движутся, – пояснила Её Высочество. – Раз в две тысячи лет их положение на небе очень заметно смещается. Правда, люди, как правило, не могут наблюдать и оценивать подобные перемещения. А вот архады – да и вообще Высшие – легко способны вести такие наблюдения. Например, опираясь на их исследования, можно сказать, что звёзды, неторопливо смещаясь, вновь вернутся на те же места, где мы видим их сейчас, только через двадцать тысяч лет. Срок в любом случае весьма немалый. Из тех, кого я знаю, даже эрмелл Ладегросс – старший из всех оставшихся архадов – лишь до половины прошел этот путь. Возможно, среди эльфов есть кто-то старше. Но звёздное небо, скорее, больше интересовало драконов – магических созданий Воздуха. Они были ближе всех других к небу, и это понятно. Впрочем, теперь, после завершения Войны Великой Триады, о расе Дрэкнейт остались лишь воспоминания, легенды да записи. Ничего более…

– Двадцать тысяч лет… – произнёс Даан, вглядываясь в лицо своей Госпожи, окруженное ореолом звёзд. – Я даже представить себе не могу, кажется, насколько это много! И Вы за эти годы… столетия… тысячелетия не изменитесь?..

– Изменять меня могут только приобретённый опыт, накопленные знания и пережитые события, – она посмотрела прямо в его глаза, и менестрель почувствовал, что снова тонет в них, уже не замечая звёздного зала вокруг. – И если эти самые пережитые события не будут ломать моего магического естества, внешность моя поменяется не сильно.

– О, Боги… – прошептал музыкант, едва начиная в действительности осознавать сейчас свою ничтожность рядом с ней, и всю глубину их различия.

– Уже упомянутый мною эрмелл Ладегросс изменился лишь дюжину лет назад. До того никто не отличил бы его от тех, кто на пять-шесть тысяч лет его моложе. Я это помню. Сам он эти перемены в себе объяснял сильным потрясением, тем самым магическим переломом его собственного существования из-за гибели половины переживших Войну Триады архадов. Я тоже была сильно потрясена этим, ведь тогда погиб и мой отец. Но на моей внешности вся боль и горечь утраты никак не отразилась.

– Вы любили отца.

– Очень. Несмотря на то, что это он предрешил моё появление на этом свете – и именно в том качестве, в котором я существую, когда вся моя жизнь подчинена клятвам, долгу и обязательствам. И я знаю, что он бесконечно любил меня, и от души не желал мне той судьбы, для которой я была рождена. Он хотел для меня свободы и счастья, и то, что он – даже будучи могущественным и великим волшебником – не мог дать собственной дочери ни того, ни другого, терзало его.

– Свобода и счастье, – Даан улыбнулся ей мягко и посмел на мгновение прижать её ладонь к своим губам. – Не я ли тот, кто сможет подарить их Вам?

– О, если бы всё было так просто, – рассмеялась Госпожа, не отнимая руку от его лица, но смех её прозвучал горько. – Я бы не отказалась от такого дара.

– Так позвольте же мне!.. – он искал в её глазах, в чертах бесконечно любимого лица хоть смутную надежду.

– Не теперь, – волшебница покачала головой. – Пока не время, Даанель.

– Ах, время… время, – прошептал он. – Как жаль, что его мерило для нас с Вами не одинаково! Моё прошлое растёт, а будущее сокращается. Перед Вами же лежит вся вечность… Но при всём этом для нас обоих существует только это короткое «сейчас»…

– Верно, – она кивнула. – И потому я могу сказать лишь одно: сейчас – время для нас. Но ещё не время для истинной свободы, и уж тем более – для счастья. Настоящего, не мимолётного, не иллюзорного, как все эти звёзды, что текут вокруг нас в этом зале. Отец всегда наставлял, чтобы я была очень внимательна ко времени, глядела лишь вперёд и не упускала нужного момента. «…О том, что было, слёз пустых не лей: перед тобою ясный путь небесный. Не опуская головы своей, спеши туда, и мир создай чудесный…» Так звучали строки той песни, что отец пел мне чаще всего. Той самой песни, которую – по твоим собственным признаниям – благодаря волшебству и ты сыграл мне на пиру по случаю дня моего рождения.

– Хотел бы я знать её полный текст! – воскликнул Даан. – То, каким он был с самого начала. Каким задумывался теми, кто написал её.

– О, эта песня – насколько мне известно – не ограничивается единственным текстом. А для каждого, кто слышал и исполнял её, она была разной. Те слова, что пел мне отец, он узнал от моей матери. Рифмованные строки, музыкальный мотив и крошечный камень – часть ожерелья, которое ей принадлежало – вот всё, что осталось мне в память о ней. Камень этот я ношу на цепочке постоянно – буквально со дня моего непосредственного появления на свет, не снимаю его даже на ночь или когда надеваю собственные украшения.

– Вы хорошо помните свою матушку, моя Госпожа?

– Как Высшая я помню каждый день своей жизни. Но в это самой жизни я с нею не встречалась, – волшебница повела рукой, и звёздная иллюзия, что заполняла зал, в одно мгновение растворилась в воздухе. Кристаллы погасли, и под потолком снова засиял золотистый свет. – Моя матушка покинула мир ещё до моего рождения.

– До Вашего рождения? – переспросил Даан, не уверенный, что не ослышался. – Как такое может быть?..

– Представители Высших Магических Рас – одними из которых являются и архады – появляются на свет вовсе не так, как смертные люди.

– Я догадывался об этом, но не думал, что различия глубоки настолько, – отметил менестрель. – Во время путешествия в Палессу один из эльфов, господин Тиссэнафэй, говорил про это. Что сущность Высших не подразумевает вынашивание потомства.

– Так и есть, – Госпожа Миррэтрис отступила от него на несколько шагов, рассматривая вставленные в блестящие рамки и подставки магические кристаллы, словно выбирая нужный. – Но понять это может быть сложно. Что ты в принципе знаешь о Высших расах?

Даан на миг задумался, припоминая всё, что хоть когда-нибудь слышал по этому вопросу.

– Пожалуй, я знаю о Высших лишь то, в основном, что было известно о них во Вдохновенном Киннаре, где они жили задолго до того, как позволили людям прикоснуться к величию этого города. Знаю, что Боги, создавшие мир Эйланда и давшие ему – словно единое сердце – солнце, словно два начала – мужское и женское – две луны, словно рождение, жизнь и смерть – реки, деревья и горы, словно четыре внешних планеты – четыре сменяющих друг друга сезона, дали существование и Высшим расам, наделённым мудростью и Магией. И были эти магические существа олицетворениями пяти базовых элементов природы – земли, воздуха, огня, воды и духа… И уже потом из шести металлов, олицетворяя их, появились и смертные люди. Что же касается Высших – Киннар полнился легендами об их былом присутствии, их чудесах. В сердце города был разбит великолепный цветущий сад, полный величественных статуй, где искрились пруды и фонтаны, горел неугасающий огонь, а в галерее, в которую никогда не иссякала череда гостей, желающих полюбоваться чудесами, хранились невообразимо прекрасные украшения с драгоценными камнями. Говорят, всё это – наследие тех времён, когда в Киннаре сосуществовали Высшие расы. Иногда – редко – кое-кто из эльфов-холтэлэр посещал великий Город, как в старину. Но при мне такое было лишь дважды…

– Да, существование Высших должно было породить множество легенд, – согласилась леди Миррэтрис. – И, полагаю, тебя не удивит то, что часть таких легенд основана на самых что ни на есть реальных событиях прошлого – приукрашенных и по-своему истолкованных людьми, возможно.

– Не удивит, – улыбнулся Даан. – Художественные вымыслы и намеренные преувеличения играют не последнюю роль в творческом переосмыслении бытия. А для иных людей лишь так события прошлого могут представить собой интерес. Люди любят истории, но ещё больше – истории захватывающие, будоражащие сознание и откликающиеся в душах.

– И романтичные, конечно?

– О, разумеется! – Даан кивнул. – Как раз их я и определил бы как «откликающиеся в душах». И поверьте, когда я сложу прекрасную балладу о нашей с Вами истории – и можете не сомневаться, удержит меня от написания оной только разве что Ваш строжайший на то запрет – эта история будет полна захватывающей и будоражащей сознание романтики, что найдет свой отклик даже в самой сухой душе и самом каменном сердце!

Госпожа Миррэтрис рассмеялась.

– Не сомневаюсь, что так и будет. Осталось только решить – позволю я тебе написать такую историю или нет? Ведь историй о любви – самых разных – уже придумано десятки и сотни тысяч. Возьми хоть ту же легенду об окончательном объединении Империи Эледов. Ту, что легла здесь в основу Дня Лебедей – самого популярного в столице праздника.

– Того самого праздника, благодаря которому и произошло – в том числе – и наше с вами чудеснейшее знакомство! Конечно, я знаю её! Любовь бесстрашного короля Олхарда дель Бальфарр и прекрасной своенравной герцогини Вителлы дель Латор, столь сильно тронувшая доброго волшебника из архадов, что помог соединиться и влюблённым сердцам, и всему государству! Уж сколько этому было посвящено самых разных произведений… Я и сам сочинял на эту тему – не буду скрывать. Желаете послушать?

– Пожалуй, в другой раз, – улыбнулась волшебница, и Даан сразу осёкся. – Сейчас я желаю поделиться с тобой тем, как на самом деле творилась эта история, ведь тебе известна лишь та версия, которую придумали люди. Да, верно, получившаяся легенда пронизана любовью и глубокими чувствами. Правда, эледы предпочитают упоминать в ней только одну пару главных героев, но была ведь и другая – ничуть не менее значимая.

– Расскажите! – загорелся Даан. Он даже не мог понять, что взволновало его больше – то, что сейчас он узнает новую версию хорошо известной истории, или то, что эту историю поведает ему сама Госпожа Миррэтрис.

– Эти события – не сказка и не вымысел, – подтвердила Её Высочество. – Они действительно произошли около трёхсот лет назад, и архады считают их своеобразным «тёмным пятном» для всего народа волшебников. И я, поверь, всю жизнь слушаю назидания об этом, а отголоски и всяческие упоминания этой истории по сей день не дают мне забыть о ней.

Чародейка, наконец выбрав несколько кристаллов, расположила их на высоком, узком столе-пьедестале, что сейчас разделял её и Даана, и начала рассказ.

– В то время Высшие расы всё ещё иногда посещали Киннар для того, чтобы вдохновиться, обучиться чему-то новому, посмотреть на то, как творят и живут другие – в том числе и смертные люди. Случалось это изредка – раз или два в столетие. И такие самородки далеко не всегда открывали всем, что они – из Высших рас. Хоть, как ты понимаешь, внешне среди людей выделялись…

– О, да! – Даан расплылся в улыбке, глядя на свою Госпожу. – Появление такого красивого создания ни в коем случае не осталось бы незамеченным!

– Архады, надо сказать, всегда отличались способностью более других Высших походить на простых смертных при необходимости, – продолжала Её Высочество. – В этом помогают зачарованные камни и украшения, а ведь именно архады лучше всех умеют наделять самоцветы разными качествами. Итак, несколько столетий назад была среди архадов одна юная волшебница. Звали её Анестей Тэблессис. Едва достигнув возраста, когда не только позволено, но и по статусу положено покидать родительский дом и семейный город – Аракерн – чтобы выбрать свой дальнейший путь в изучении наук и тонкостей Магии, она решила отправиться в Киннар, о котором слышала от родителей, и приобщиться хоть ненадолго к самой квинтэссенции Вдохновения. Родители не стали отговаривать её, надеясь на благоразумие дочери, и лишь напомнили о том, что ей не стоит слишком увлекаться людьми, а вступать с кем-то из простых смертных мужчин в любовные отношения равно тому, чтобы нарушить строгий принятый архадами закон.

– Любовь с человеком была прямо-таки вне закона для женщин из архадов? – поразился менестрель, снова болезненно вспоминая всё то, что уже слышал на этот счёт. – Почему?

– Я расскажу и об этом, – обещала волшебница. – А пока вернёмся к нашей героине. Девушка эта оказалась своевольной и самонадеянной. Думала, что уж её-то, Высшую, никакой обычный человек очаровать не сможет. Но явившись в Киннар, она скоро познакомилась с молодым вельможей, что приехал обучаться ораторскому искусству, и сама не заметила, как увлеклась им. Разумеется, молодой человек и сам крепко влюбился в яркую красавицу, что, к тому же, обладала магией. И когда ему пришло время возвращаться ко двору тогдашнего правителя эледийских земель – тому самому королю Олхарду – он приложил всё своё красноречие, чтобы уговорить её отправиться с ним вместе. Анестей согласилась, и, конечно, не раз с помощью своей магии выручала возлюбленного, что получал от своего короля задания, которые едва ли мог сам выполнить простой смертный. Молодой вельможа быстро дослужился до первого министра и ближайшего соратника своего государя. Тут-то и произошла та самая история с гордой герцогиней дель Латор, согласившейся на брак с королём Олхардом только если будут исполнены все её хитрые условия: ни одного солдата и вооруженного воина в столичном городе, но при этом – парадный караул гвардейцев, встречающий её кортеж. И решать эту загадку король поручил своему первому советнику. А тот, разумеется, за помощью обратился к своей волшебной возлюбленной, что смогла и стаями лебедей управлять, и могущественной Магией защитила бы город, в случае, если бы войска герцогини дель Латор решились на диверсию под предлогом визита королевской невесты.

– Что ж, пока всё звучит даже ещё более романтично и интересно, чем в общеизвестной версии, – отметил менестрель.

– Это, увы, ещё не конец истории, – предупредила Госпожа. – На роскошном пиру, что был устроен в честь объединения всех эледийских земель и свадьбы теперь уже Императора Олхадра и Императрицы Вителлы, и первый советник, и его возлюбленная волшебница веселились от души. И веселье их, как ты понимаешь, всё-таки завершилось бездумной бурной страстью, сразу же давшей свои плоды. Анестей Тэблессис понесла от человека. Понимая, чем это всё грозит ей, она поспешила вернуться на родину. Возлюбленный отправился с нею вместе. Однако ни его ораторского искусства, ни её признания собственной недальновидности оказалось недостаточно для того, чтобы разжалобить закон. Девушку приговорили к забвению и изгнанию: все живущие в то время архады – среди которых и те, кто лично знаком и тебе самому – поклялись никак и никогда не общаться с ней и не иметь никаких дел. Ей же было настрого запрещено приближаться к Аркседану – острову архадов, и своё наказание она была отправлена отбывать на проклятый материк Хэйнейр.

– А что же возлюбленный этой волшебницы? Он и слова больше не сказал?

– Тот вельможа был волен сопровождать её или вернуться ко двору Императора эледов, на свой пост. И именно это он и выбрал, испугавшись своей судьбы больше, чем мог бы бояться за судьбу той, кому признавался в любви, и своего же собственного не рождённого ребёнка. Впрочем, нет уверенности в том, что Анестей Тэблессис и её дитя выжили, а не сгинули в небытие. Ведь тело Высшей женщины вовсе не предназначено для вынашивания человеческого семени. Это ломает её магическое естество, делает уязвимой и слабой, заставляя всю свою Магию пускать на то, чтобы создать для плода условия, схожие с человеческими. А человеческая кровь глушит и поглощает магическое начало. И это может погубить обоих – и мать, и ребёнка. Да и каким он родится? Всего лишь человек-долгожитель, чувствующий чужую Магию, но сам на неё толком не способный. Потому-то, когда Высшие поняли опасность и бессмысленность всего этого, союзы Высших женщин и мужчин-людей стали вне закона.

Даан посмотрел на свою Госпожу, словно вновь опасаясь теперь и прикоснуться к ней, невзирая на лишь возросшее желание снова ощутить тепло её руки.

– Вот почему этот праздник – День Лебедей – который так любят люди в империи, для всех архадов считается, скорее, напоминанием о не самой приятной странице прошлого. Только я, как рождённая задолго после всех этих событий и частично воспитанная при дворе Императора эледов, принимаю участие в дворцовых празднествах. Впрочем, напоминают мне о промахах и незавидной судьбе Анестей Тэблессис и без этого довольно часто.

– Поразительно, – промолвил Даан. – И вся эта неведомая сторона, казалось бы, известной истории, и то, как Высшие похожи на людей при том, насколько сильно от них отличаются…

– На деле оба эти утверждения справедливы, – подтвердила Госпожа Миррэтрис, и пробудила своей Магией новые кристаллы. – Физическая оболочка – земное тело – Высших имеет большое сходство с человеческими телами. Хоть изначально такие тела лишь объединяли все пять Магических рас между собой, чтобы они могли взаимодействовать на равных.

Ожившие кристаллы ещё ярче осветили зал новой вспыхнувшей в воздухе иллюзией, иллюстрируя рассказ волшебницы.

– У любой из Высших рас есть и Магическая форма – чистое элементальное воплощение. Так раса Земли – эльфы, Эуленэр – воплощаются в дендрей – созданий из дерева и камня; раса Магии Огня – Нулнар – могли переходить в форму пламенных зверей, а раса Воды – Мелмаррен, что часто называют русалками – в форму чудесных морских созданий.

Даан с восхищением смотрел на полупрозрачные изображения Высших, появляющиеся перед ним в воздухе. Даже иллюзорные, они были великолепными. Необыкновенными!

– Нулнар и Мелмаррен, впрочем, ты больше не увидишь, – продолжала Госпожа. – Расы, распавшись изнутри и потеряв своё единство, утратили Магию. Теперь они смертны и живут не более пяти сотен лет, страдают от невозможности менять воплощение, рождаются в муках и с изъянами. Некоторые из них появляются на свет чудовищами, не способными даже на речь, и в их сознании главенствует лишь ярость. Другие же более всего похожи на людей. Таковы всё ещё верные океану мермар, уже тысячи лет не покидающие своих островов, и хранящие в себе отголоски огненной Магии дхунар и нулсуру.

– Некоторые мореходы, особенно из племени бейсаритов, не прочь приписать себе дальнее родство с ними. Или мермар, – вспомнил Даан, разглядывая всё новые волшебные картины, возникающие перед ним. – Интересно, это может быть правдой?

– Все люди любят красивые легенды, – пожала плечами волшебница. – Особенно те из людей, что связали судьбу с морем, как пираты. Согласись, любой человек был бы рад, если бы его родословная была связана с какой-нибудь из Высших рас – пускай даже и утративших своё величие.

– Никак не могу осуждать подобные честолюбивые желания, – менестрель развёл руками. – Сам такими грешен!

– Признаться, я бы сильно удивилась, услышав от тебя что-то другое, – усмехнулась Её Высочество.

– И заметьте – я Вас не разочаровал! – Лучезарно улыбнулся Даан в ответ. – Оправдал ожидания. И – да! – коль скоро я не знал своих настоящих родителей, мне, и таким же, как я Детям Вдохновения, всегда было весьма привлекательно придумывать себе всякие чудесные родословия. Можно было фантазировать, что мой отец – из семьи орилантийского князя или высокородный герцог из Денфенты, а матушка – дочь графа откуда-нибудь с островов Садарии… Больше всего, конечно, мне нравилось сочинять сказки о том, что один из моих родителей – эльф. Или кто-то из тех же мермар, что уж отрицать. Вот уж и правда чудесные были бы предки!

– Ну – только если совсем дальние, – рассмеялась Госпожа Миррэтрис. – Для потомка эльфов ты слишком высок и у тебя слишком тёмные волосы – хотя на это могло бы повлиять и то, кем была твоя матушка. А вот мермар – как и Мелмаррен когда-то – ростом высоким отличались, даже повыше тебя были бы. Впрочем – обычно и от тех, и от других по наследству передаётся и особая форма ушей. С поколениями они – если смешиваются с другими расами, конечно – теряют эту форму. И у тебя, насколько я могу судить, вполне обычные человеческие уши.

– Но вам ведь они нравятся? – расплылся в улыбке менестрель.

– Дурак, – волшебница отмахнулась, впрочем, вполне весело.

– Да! Правда, уши у меня вовсе не холодные.

– И не пушистые. Значит, вероятнее всего, ни дхурнар, ни нулсуру не приходятся тебе ближайшей роднёй, – заметила Госпожа

– Вот дьявол, – шутливо огорчился Даан, – а я-то надеялся! Ведь я очень даже неплохо танцую, и знаю, что этим отличаются нулсуру. Да-да, я встречал одну такую танцовщицу. Поверите ли – она была не просто моей хорошей подругой, но и ученицей.

– Чему училась?

– Стихосложению, – как о само собой разумеющемся сообщил менестрель. – Ораторскому искусству тоже. И ей нравилась моя манера играть на арфе. Она хотела так же. У меня вообще не так-то мало учеников было, вы же и сами знаете! Впрочем, Фай, пожалуй, была из их числа самой необыкновенной.

– Её звали Фай?

– Нак Тэн Фай – так она представлялась.

– «Танцующее пламя».

– Да, – подтвердил Даан. – Вы знаете язык нулсуру?

– В той или иной степени я знаю языки всех Высших и Утративших, – подтвердила волшебница. – И даже тех, кого теперь больше не существует на свете.

– Вы так многому учились? Мне сложно представить, чтобы даже за тридцать лет можно было получить столько знаний из самых разных областей, да ещё и при этом успевать участвовать в светской жизни какого-то государства… А своя-то жизнь?

– Моя жизнь в этом и состояла. И состоит, – улыбнулась Госпожа Миррэтрис. – И, пожалуй, будет состоять ещё какое-то неопределённое время, если не произойдёт чего-то такого, что круто поменяет для меня всё. Но даже Высшие не могут предвидеть всех событий будущего. Даже архады, которые всегда и всем – в том числе остальным Магическим расам – казались настоящими хранителями знания и мудрости.

Иллюзорная картина перед Дааном снова сменилась, показывая изображение волшебников-архадов.

– Архады – Арксейд, как ты знаешь. Высшая раса элемента, объединяющего всё – Духа. Магическая форма – астрал. А это, – она сделала изящный жест, показав иллюзию последней оставшейся из рас Высших, – Дрэкнейт. Те, кого ещё зовут драконами. Их стихия – Воздух, а воплощались они в способных летать крылатых созданий. Примечательно, что, как и Арксейд, Дрэкнейт могли объединять в себе несколько стихий. Есть очень устойчивое мнение, что это связано с тем, что драконы охотнее остальных позволяли себе смешивание магической энергии с другими расами, привнося таким образом различные новые черты в свою.

– Чудесные создания, – промолвил Даан, разглядывая полупрозрачную, кажущуюся буквально живой картину. – А как это получалось у них? Магия?

– Всё, что происходит с Высшими расами, связано с Магией, – кивнула Госпожа. – Особенно то, что касается появления потомства. Новая жизнь без Магии для нас просто невозможна. Говорят, чтобы зачать ребёнка, для Высших мужчины и женщины нужно соединиться духовно, физически, эмоционально и чувственно, объединить свою энергию. И тогда Магия может благословить их, подарив дитя.

– А как же любовь? – решил уточнил Даан. – Или это и есть то самое «эмоциональное и чувственное»?

– В том числе, – ответила волшебница. – Те, кто не любит друг друга со всей искренностью, едва ли решат соединить свои сущности так глубоко, чтобы дать начало новой магической искре. Впрочем, в каких-то случаях иные родители испытывали друг другу скорее уважение, нежели любовь. И это тоже приносило свои плоды.

– Печально, если любви в такой паре не было, – рассудил менестрель. – Мне кажется, это очень важно. И дитя ведь это обязательно почувствует! Особенно дитя Высших. Или не так?

– Так. И ты прав, наверное, даже больше, чем мог бы представить. Ведь всё время до своего непосредственного рождения дитя Высших находится в постоянной духовной и мысленной связи со своими родителями. Так и развивается.

– Связи с обоими родителями сразу?

– Да. Хотя бы с одним из родителей. Это важно. Иначе развитие остановится, и дитя погибнет.

– Даже если это будут другие родственники?

– Только родители.

– Сложно… Это же всегда нужно находиться рядом, – прикинул Даан.

– Вовсе нет, – Госпожа Миррэтрис вновь повела рукой, и картина в воздухе сменилась. – Дитя Высших лишь зарождается в качестве энергии внутри матери, и проводит в её утробе всего тринадцать дней.

– Как тринадцать Богов?

– Да. Аналогия именно такая, – согласилась волшебница. – А на четырнадцатый день это крошечное энергетическое сознание разъединяется с матерью, которая создаёт вокруг него особого рода магический кокон, и внутри него дитя будет расти и развиваться ровно год. Вот в это время как раз с растущим ребёнком и общаются родители – мысленно. Передавая ему все его первые знания и помогая развиваться.

– Четырнадцать дней, – призадумался Даан. – Мне это напомнило кое-что. Я, конечно, далеко не специалист в вопросах всяческих тайных учений, но – сколько я знаю – в картах-Альдеррах, которые вроде как подсказывают что-то о будущем, одна из старших карт, четырнадцатая, как раз пустая. Нет ли и здесь связи?

– Связь самая прямая, – подтвердила Госпожа. – Эти карты когда-то давным-давно были созданы кем-то из Дрэкнейт. Не удивительно, впрочем – именно они более других любили звёзды, а на Альдеррах как раз все основные созвездия изображаются. И та самая четырнадцатая карта из старших Альдерр пустая именно потому, что символизирует чистую судьбу приходящего в мир создания, неизвестность, открытость всех дорог. Ведь никто не может сказать, какой путь выберет для себя новорожденный. Потому и четырнадцатая карта как бы вручает судьбу вопрошающего в его собственные руки.

Даану понравилась и сама аналогия, и то, что он вот так, не слишком вдаваясь в сакральные подробности, смог верно предположить смысл гадальной символики.

– Значит, дитя две недели формируется внутри матери – почти как это происходит у людей, а потом как-то помещается в некий магический кокон. А… как это?..

– Как свет, – ответила Госпожа. – По крайней мере – насколько мне известно. Потому эта новая жизнь и зовётся искрой Магии. Год после этого дитя растёт, питается и живёт внутри магического кокона, полностью защищённое от всего, что может быть ему опасно, и мысленно общается с родителями. То, кем будет новорожденный Высший по расе, зависит только от матери, независимо от того, кем был отец будущего младенца. Соответственно, магические коконы тоже разные, и тоже зависят от расы матери.

– Непросто, – хмыкнул Даан.

– Такова природа, – пожала плечами волшебница. – Человеку это может быть странно. Как и то, впрочем, на что эти самые магические коконы могут быть похожи. К примеру, у Мелмаррен они погружаются под воду, в их стихию.

– Как у рыб?

– Примерно. А эльфы помещают новые искры Магии в ствол дерева своего рода.

– Те самые Идель’ир?

– Верно. Чистейшая, искренняя, созидательная эльфийская магия, таким образом, наполняет плоды этого дерева, наделяя мощной целительной силой.

– Удивительно!

– Что примечательно, именно у Эуленэр и Мелмаррен могут или могли – в случае с морским народом – появляться на свет сразу же несколько детей.

– А у остальных Высших?

– Реже, – отметила Госпожа Миррэтрис. – У драконов, впрочем, случались и близнецы. Помещались такие искры или в одно большое защищённое яйцо, или в разные.

– Драконово яйцо, – Даан покачал головой. – Похоже на что-то сказочное.

– Наверное, ещё более сказочным покажется то, что внешняя оболочка такого яйца-кокона похожа на огранённый драгоценный камень.

Сверкающая иллюзорная картина, спроецированная волшебным кристаллом, возникла перед менестрелем.

– Красиво, и правда.

– И, пожалуй, больше иных приспособлено для безопасности, – подтвердила Госпожа. – А вот у Огненной расы Магический кокон помещался прямо в пепел родового костра, который нужно было подновлять периодически. Вот они, пожалуй, были более всех привязаны к дому, таким образом, пока в семье появлялось пополнение. Хотя ухаживать за этим родовым костром мог, в случае чего, и кто-нибудь другой из домочадцев. Но вот мысленно общаться с новой волшебной жизнью могли только родители.

– А как дела с этим всем обстоят у архадов?

– Для архадов тем самым магическим коконом является сфера энергии, – пояснила леди Миррэтрис, и, повинуясь её руке, вновь сменилась проецируемая в воздухе картина. – Под такую сферу всегда обустраивали отдельные покои. И ребёнок у архадов рождается только один за раз, да и на следующего они решаются нескоро. Если, конечно, обстоятельства не потребуют иного.

Даан заметил, что тон волшебницы едва уловимо изменился, когда она произносила последние слова.

– Ну, – ему хотелось как-нибудь облегчить показавшуюся в этих словах тяжесть, но любые шутки и приходящие ему в голову слова казались глупыми и неповоротливыми. Поэтому менестрель не нашел ничего лучше, чем заметить очевидное: – От людей это всё и правда очень сильно отличается.

– Как и сами Высшие расы, по сути, – согласилась волшебница. – Несмотря на внешнее сходство физического тела, все создания Богов различаются.

– Я помню, что архадам не очень-то требуется еда, – улыбнулся Даан.

– Это утверждение справедливо для всех Высших, – заметила Госпожа Миррэтрис. – Ни еда, ни питье на деле не являются для магических созданий необходимыми. Если употреблять их, они полностью и без остатка будут превращены в энергию. Поэтому архады едят для удовольствия. Опять же – это способ взаимодействия с окружающим миром. Как и дыхание. Многие процессы для магического и простого организмов похожи, а некоторые различаются разительно.

– О, Госпожа моя…

– Что? – она усмехнулась. – Задумался о том, есть ли у меня сердце?

– А… нет… но… Да!

Волшебница рассмеялась его растерянной пантомиме.

– Если тебя это успокоит – есть, – подтвердила она. – Пусть и не совсем такое, как у людей, но вполне сходное. Да и функцию исполняет ту же. Ну и то, что люди называют кровью – если тебе интересно – у Высших рас тоже имеется.

– Ох, голова идёт кругом, – признался Даан. – Видят Боги, я никогда даже и представить не мог себе, как обстоят все эти магические и немагические дела!

– Это куда проще, чем кажется, – рассудила Госпожа Миррэтрис. – По крайней мере – когда занимаешься изучением вопроса. Мне пришлось изучать и Высших, и людей.

– Я всё не могу поверить, сколько времени вы провели за учёбой. И когда начали – не могу представить…

– В первый же год своей жизни, – призналась волшебница. – И не удивляйся. Я ведь говорила, что Высшие находятся со своими ещё только зарождающимися детьми в постоянной мысленной связи. Это не просто какое-то доброе участие или ощущение чьего-то присутствия. Это – полноценное общение, и передача самых основных знаний. Поэтому к своему истинному рождению маленькое Высшее создание приходит уже совершенно осознанным, понимающим, прекрасно использующим речь и способным воспринимать окружающий мир и учиться быть в нём. Первые месяцы уходят на то, чтобы научиться полностью управлять своим физическим телом. А дальше и начинается настоящее обучение жизни, освоение магии. Все Высшие расы подходили и подходят к этому вопросу в соответствии со своими пониманиями и традициями – так же, собственно, как и ко всем значимым годам и периодам жизни и инициациям. Так что я с самого раннего детства и в учении, и в Великом Совете. Пусть у меня до определённого возраста там не было никаких прав, кроме права присутствия, Совет Архонтов требует наличия в своём составе, из пяти волшебников, по меньшей мере одного мужчины и одной женщины.

– Архадам повезло, что на свет родились именно Вы, моя прекрасная Госпожа, – улыбнулся Даан. – Иначе им, с их верностью традиции, пришлось бы трудно.

– Возможно, ты и прав, – усмехнулась леди. – Хотя, признаться, наше с ними положение и сосуществование никогда нельзя было назвать простым.

– А что происходит во время инициации у Высших?

– По-разному. В основном – это проверка каких-то знаний и умений или получение новых. Или раскрытие в себе каких-то способностей, готовности к чему-то… К тому же продолжению рода – это у всех высших происходит примерно около тридцати человеческих лет. А вот первый переход в магическую форму случается, как правило, сильно раньше. Еще в отроческие годы.

– Так значит, ваша магическая форма – астральное тело? – Даан вспомнил, какими чудесными показались ему изображения разнообразных магических воплощений Высших. – Готов поклясться, и в своей истинно волшебной ипостаси Вы невероятно прекрасны!

Госпожа Миррэтрис улыбнулась грустно и отстранённо.

– Я не могу принимать своего магического воплощения.

– Как?.. – вдруг осёкся размечтавшийся Даан. – Но почему?..

– Это сложный вопрос, на который нет достаточно понятного ответа, – призналась волшебница. – Объяснить это трудно, поскольку невозможно толком исследовать причины.

Они некоторое время стояли, глядя друг на друга молча.

– Тебя называют «Дитя Вдохновения», Даанель. Меня – «Дитя Искупления». Я родилась после Войны Великой Триады, где архады – желая того или нет – буквально за ничтожную пару лет встали друг против друга. Магия не прощает такого Высшим. То, что я появилась на свет, считается чудом. То, что Магия во мне повреждена, считается заслуженной карой. Мой изъян – искупление моего народа.

– Моя Госпожа… – Даану казалось, что сейчас он и сам позабыл, как нужно дышать. Он, повинуясь единственному порыву, взял её руки в свои, даже не задумываясь о том, что не спрашивал на это дозволения. Госпожа Миррэтрис, впрочем, не противилась и не останавливала его. – У Вас нет и не может быть никаких изъянов. В моих глазах – глазах смотрящего – Вы абсолютно совершенны!

И, не дожидаясь её ответа или возражения, даже – и особенно! – самого здравого и логичного, поцеловал. Звёздная бесконечность, сплетаясь с магическим отражением, вновь закружила его, увлекая за собой в невероятную, желанную, сладостную негу, заставляя забыть обо всём земном.

Глава 4

Сквозь тонкую пелену утреннего сна слышались шаги и голоса. Женский, заставляющий сердце Даана трепетать, и мужской. Менестрель, прогоняя остатки дрёмы, прислушался. Прекрасная Госпожа Миррэтрис разговаривала с эрмеллом Ранаиссом – да, этот голос Даан тоже узнал легко, и осознал, что не слишком доволен слышать его.

События вчерашнего вечера, ночи, проведённой среди звёзд в башне магов цитадели Цере-де-Сор рядом с возлюбленной, закружили в голове у поэта. Он и сейчас находился там же, в звёздном зале, лежал на одной из узких кушеток, полностью одетый и заботливо укрытый собственным плащом. А архады, стоя где-то невдалеке, разговаривали. О чём? Вмиг возникшее желание хоть немного вникнуть в суть их беседы заставило Даана лежать всё так же, не шелохнувшись, и тихонько мерно дышать. Едва ли при нём скажут что-то важное, но прикинуться спящим показалось менестрелю самым разумным решением в получившейся мизансцене.

– Можешь говорить на Всеобщем, – это голос Госпожи Миррэтрис.

– Ты полагаешь, это уместно? – а это эрмелл Ранаисс. И, несмотря на сомнение в его тоне, свой вопрос он задал именно на Общем наречии.

– Почему нет? – снова Госпожа. – Всё то, что ты уже сказал и, наверняка, ещё скажешь мне, касается не одной меня. Если третий из нас, присутствующих в этом зале, спит – твои слова его не потревожат; если же он лишь прикидывается спящим – что ж. Ему полезно будет знать, чего стоит опасаться.

– Опасаться всегда стоит недовольства Совета, – напомнил эрмелл Ранаисс. – Даже тебе самой, невзирая на то, что ты входишь в состав Архонтов.

– Значит, Совет недоволен мной?

– Эрмелл Ладегросс встревожен тем, что ты начала, скажем так, слишком много развлекаться.

– А что ты думаешь об этом?

– Я не состою в Совете, эрмелла. Моё суждение никак не повлияет на его решения. Но я сам думаю, что тебе следует быть осторожной и очень осмотрительной. Особенно теперь, после событий в Палессе. Слишком уж много совпадений, на мой взгляд. Это тревожит меня.

– Меня тоже, эрмелл. Даже больше, чем я могла бы рассказать сейчас.

– Ты понимаешь, надеюсь, что твоё вызывающее поведение может заставить Совет действовать в нашем отношении более решительно?

– Я осознаю это. Вообще весь риск своего положения.

– Весь ли? – тон голоса эрмелла Ранаисса чуть изменился. – Эрмелла! Твой отец – да будет Дух его Светел – поручил мне быть твоей поддержкой. Взял с меня клятву, что я буду на твоей стороне, что бы ни случилось. Хотя – поверь мне – и безо всякой клятвы я во всём помогал бы тебе! Ты дорога и близка мне, я всей душой желаю тебе лишь счастья, и мне бесконечно жаль, что судьба несправедлива к нам обоим. Так или иначе, я буду защищать тебя и твою жизнь во что бы то ни стало, и, если понадобится, даже от твоей собственной юной горячности.

– Здесь дело вовсе не в горячности, – возразила Госпожа Миррэтрис. – Есть вещи, требующие изучения. Глубокого исследования, подтверждения, поиска улик и связи…

– О, всемогущие Боги, – волшебнику, в отличие от Даана, явно не нравился услышанный ответ. – Эрмелла! Если речь сейчас не идёт о тех неспокойных событиях, что происходят с людьми в этой Империи…

– Речь о другом.

Повисла тревожная пауза.

– Эрмелла. Ты теряешь голову и трезвость суждений. Я понимаю и разделяю твои стремления найти выход из сложившегося положения. Мы обсуждали это. Но цепляться за иллюзию неблагоразумно.

– Столь же неблагоразумно игнорировать и недостаточно оценивать возможности. Свои и чужие.

– Ах, эрмелла. Оценивая эти самые возможности и выясняя глубинные связи с личностями из прошлого, не стремись повторить их историю. Да, я говорю об Анестей Тэблессис. И сделаю всё, чтобы уберечь тебя от её судьбы!

Оба замолчали так, словно…

«Целуются!» – вспыхнула единственная судорожная мысль в голове Даана, и действовать он начал даже прежде, чем успел понять, что именно делает. Да и не важно было, что: главное прервать эту возмутительную сцену!

Покряхтев и помычав что-то неразборчивое, как нередко делают просыпающиеся люди, менестрель лихо крутнулся и, стараясь наделать как можно больше шума, даже жалея, что на нём сейчас не звонкий костюм шута, грохнулся с кушетки на пол.

– Ай! Вот дьявольщина! – добавил он погромче, чтобы уж точно разрушить любую романтику. Поднялся на ноги, деловито отряхнулся и тут же «заметил» волшебников-архадов, чьей беседе так нежданно-негаданно помешал.

Впрочем, не очень похоже было, что между ними действительно случился какой-то особо романтический момент, который пригрезился Даану. Да и то, что он «внезапно проснулся», кажется, не было для них неожиданностью. Оба смотрели на Даана совершенно спокойно, с истинной для архадов беспристрастностью. Быстро оценив сложившуюся неловкость, менестрель поспешил сложиться в приветственном придворном поклоне.

– Моя Госпожа и вы, эрмелл Ранаисс! Доброго вам утра! Нижайше прошу прощения, что помешал вашей беседе столь недостойным образом!

– Ну что вы, маэстро Тэрен, – мягко отозвался архад, – это мы помешали вашему сну. А час, надо признать, ещё довольно ранний.

Он повернулся к Госпоже Миррэтрис.

– Эрмелла, теперь я оставлю вас. Однако не задерживайся. Совет едва ли оценит это положительно. Встретимся в Академии.

– До встречи, эрмелл, – ответила волшебница. – И благодарю тебя.

Они коротко раскланялись, а Даан вновь отвесил полноценный придворный поклон, и эрмелл Ранаисс покинул звёздный зал башни магов.

– Что ж, – Госпожа Миррэтрис обращалась к Даану, хоть и не смотрела на него, – ты слышал наш разговор.

Менестрель не стал отпираться.

– Слышал и встревожен, моя Госпожа.

– Излишне усердствовать, играя с огнём, будет для нас не разумно. Впрочем, я об этом уже говорила тебе. Сейчас следует быть особенно осторожными.

– Моя Госпожа, – Даану вовсе не хотелось понимать, к чему клонит волшебница, ведь очевидный вывод из её слов казался ему едва ли не убийственным. – Вы ведь не хотите сказать этим всем, что мне не позволено будет видеться с Вами?..

– Ты в моей личной свите, – напомнила Её Высочество. – Видеться мы будем в любом случае. Просто в установленное время и в нужных условиях.

– А…

– Их устанавливаю я.

– Да, моя Госпожа.

То, как она произнесла свою последнюю фразу, заставило Даана сладко вздрогнуть. Впрочем, волшебница явно собиралась уже покидать башню, и это означало, что красивая сказка, окружившая их звёздами в эту ночь, подходит к своему финалу. А менестрелю вовсе не хотелось, чтобы она заканчивалась! И всё то, что он узнал и понял за прошедшие несколько часов, проведённых рядом с возлюбленной, вдруг разом захватило его существо.

– Простите меня великодушно, Госпожа моя! – взмолился Даан, впрочем, не решаясь сейчас прикоснуться к прекрасной леди. – Ещё один миг! Ещё одна просьба!

– Просьба?

– Да. И хоть я помню, что однажды уже говорил об этом, но получил отказ… и, признаю, что за дело… Теперь же, когда Вы открыли мне глаза на столько новых и неведомых мне прежде знаний, может быть Вы смилуетесь, и хоть немного приоткроете для меня ещё одно?

– Говори.

– Прошу Вас, обучите меня арксейну!

Даан замер, словно ожидая удара молнии. И был, в сущности, не без удовольствия готов принять его. Однако волшебница, окинув поэта своим внимательным пронзительно-синим взглядом, вдруг согласилась.

– Хорошо. Ты получишь уроки языка Арксейдов. Полагаю, это всё-таки может быть весьма полезным.

– Благодарю Вас, великодушная Госпожа моя! – менестрель пал перед ней на колено, и склонил голову.

Её Высочество коснулась кудрей на его макушке, и добавила:

– Твои занятия начнутся в ближайшие дни. Жди моих распоряжений.

И Даан, смакуя каждое её слово, каждое касание, чувствуя, как трепещет от этого его сердце, улыбнулся.

* * *

Юстин да Бэрр встретил музыканта на пороге его комнаты.

– Доброго утра, сударь Тэрен, – поприветствовал камердинер так, словно с вечера не содействовал романтическому побегу, а Даан всю ночь чинно проспал в собственной постели. – Желаете продолжить сон, принять ванну или завтракать?

– Ох, я бы освежился, – заявил довольный жизнью менестрель, прошествовав к письменному столу. – А там и перекусить можно!

– Начнём со смены наряда, – рассудил камердинер, помогая не покидающему мечтаний поэту переодеться из парадного костюма.

– До чего же дивная выдалась эта ночь, любезный да Бэрр! – Продолжал Даан, едва отвлекаясь на рутину. – Право же, ни одна из ночей страсти, которых за мою жизнь уже мелькнуло немало, и близко не может сравниться с полуночным бдением у ног моей прекрасной Госпожи Миррэтрис!

– Это любовь, – заметил камердинер. – Пожалуйте умываться.

Даан не стал протестовать, и, то и дело делясь с Юстином да Бэрром своими впечатлениями и предположениями, пользуясь его степенной помощью, завершил свой утренний марафет. Завтрак ему был принесён туда же, в комнату, и менестрель, будучи в прекраснейшем расположении духа, тут же, не вставая из-за стола, сыграл на своей верной мандолине несколько мечтательных этюдов, попросил чернил, бумаги и тишины, и с удовольствием написал значительную часть пьесы ко дню рождения Императора.

– Я окрылён. Окрылён! – радовался Даан перечитывая получившиеся строки и будто бы на вкус пробуя сложившиеся мелодичные переливы нового мотива. – Ах, Госпожа моя! Как же мало и как, в то же самое время, много нужно моим сердцу и разуму, чтобы творить! Лишь чтобы Вы и Ваша благосклонность заполняли собой эти самые сердце и разум!..

И, откинувшись на спинку кресла, музыкант вновь позволил себе блаженно погрузиться в события прошедшей ночи. Голос его возлюбленной, благоухающий аромат её духов, её искристый, глубокий, притягательный взгляд, гибкий стан, прекрасное лицо, нежные, дарящие неземную сладость губы и волшебный, звёздный, ни с чем иным не идущий в сравнение, поцелуй…

Мало-помалу, вспоминая услышанные от волшебницы истории, Даан стал задумываться о вещах, казавшихся ему какими-то невероятно глобальными. И никак он не мог выбросить из головы истинной истории Праздника Лебедей – истории Анестей Тэблессис, волшебницы из Арксейд, ставшей изгнанницей за свою несчастливую любовь. Да тут в пору сочинять новую балладу, от которой дрогнут людские сердца!

Впрочем, не только это занимало и будоражило разум менестреля. И, похоже, из всех, к кому можно было без труда обратиться, пролить хоть какой-то свет на вопросы, связанные с Высшими расами, мог только Наэрис Талль. А время сейчас как раз подошло к обеду. Может быть, получится застать полуэльфа в цитадели?

– Любезный да Бэрр! – позвал Даан. – А будьте-ка добры мой плащ. Хочу пройтись немного.

* * *

Наэрис действительно обнаружился в трапезной. Вновь, как и в то недавнее утро, когда им с Дааном и Яррой довелось вместе завтракать, адъютант Её Высочества рассиживал за столом по соседству с Палларом и вычурной папкой важных писем и донесений.

– Ох, кого мы видим, – приветствовал Наэрис вновь прибывшего. – Гляди-ка, Паллар, вот и наш запропащий менестрель.

– Собственной персоной! – подтвердил Даан, обменявшись с овлитом задорными приветственными кивками. – Только почему же это вдруг я числюсь среди «пропащих»?

– Ну как же, – подмигнул полуэльф, – так резво да под шумок скрылся с праздника, да ещё и с самой виновницей всего торжества, что вас и хватились-то не сразу.

– Не «под шумок», а под чудесные и заводные мелодии вольранты, что весьма искусно исполнял дворцовый оркестр, – уточнил Даанель. – Потому-то все не сразу и опомнились.

– Чувствуется хитрость архадского плана, – хмыкнул Наэрис. – И что же вы, позволь спросить, целую ночь делали?

Паллар, словно надеясь на увлекательную историю, переместился поближе к менестрелю и приготовился слушать.

– Ох, так и тянет сочинить какую-нибудь бесстыдную небылицу, глядя на вас, – Даан рассмеялся. – Но речь-то пойдёт о прекрасной Госпоже моей, а тут не может быть глупых шуток. Мы прогуливались в дворцовом парке и беседовали.

– Всю ночь?

– Да. А что такого? Я готов слушать любые архадские премудрости в исполнении моей Госпожи сколько угодно! Да что уж там – что бы она ни говорила, слушать мог бы хоть целую вечность!

– Даже если она распекает тебя?

– О, это вообще разговор отдельный! – уточнил менестрель, поиграв бровями.

– Ладно, не продолжай! – махнул рукой полуэльф.

– Ты сам спросил, замечу, – Даан взял тарелку и стал присматриваться к разложенным на столе закускам. – Содержанием беседы, надеюсь, не будешь интересоваться?

– Иногда лучше оставаться в блаженном неведении.

– Вот и ладно, – менестрель налил себе немного вина в кубок, и разбавил его соком. – Предлагаю тут же выпить за прекрасную Госпожу мою!

Наэрис – да и Паллар тоже – тост поддержали.

– Кстати, о вине, – полуэльф покачал в руке кубок, и поставил его на стол. – Знаешь, что во время пира – перед самым твоим выступлением – облили тебя не случайно?

– Уж догадываюсь, – фыркнул Даан.

– Полагаю, и по чьей указке это сделано – тоже догадываешься?

– Да я бы, может, и пару золотых кресцентиев поставил, если бы ставка хотя бы медный сорран стоила, что это – фрейлины Её великолепного Императорского Высочества… А, возможно, стоит за всем этим даже единолично и леди дель Эвилл.

– В самое яблочко, – Наэрис потянулся к тарелке с фруктами. – Хоть никаких прямых доказательств причастности фрейлин к этому нет, вычислить зачинщицу особенного труда и не требовало.

– И что теперь?

– Ничего. Пока что. Самой леди Адолетте за это ничего такого не будет. Хотя – я так убеждён – Госпожа наша сделала свои выводы о происходящем, а это может быть ещё хуже мгновенной кары.

– Надо полагать, – Даан не смог сдержать краткой, лёгкой улыбки. – А что с тем лакеем, который исполнил коварную преступную волю?

– Лакея как раз выгнали, – сказал Наэрис. – Причём, как ты понимаешь, без хороших рекомендаций, так что в столице и больших городах ему теперь никакой годной службы не найти. Разве что в глушь какую подаваться. Впрочем, думаю, за такое вероломное нападение на фаворита великой архадской принцессы ему и так выплатили неплохие деньги. Ну – или только посулили, уж тут не могу сказать. Впрочем, лакей был из симпатизирующих леди дель Эвилл лиц, так что…

– Эк ты меня назвал, – рассмеялся Даан, ухватив в речи приятеля самое для себя интересное. – «Фаворит великой архадской принцессы»! За это предлагаю выпить!

Наэрис и теперь отказываться не стал; Паллар тоже.

– Ладно. Уж не знаю, сочувствовать ли этому бедному – или богатому – растяпе-лакею, – продолжал Даан, накладывая себе в тарелку румяной ветчины, – но его действия мне хуже не сделали.

– Ты бы только не рассчитывал, что эта малая победа виною случая действительно значит что-то в широком смысле, – предостерёг Наэрис. – Эти фрейлины Госпоже Миррэтрис с юности близки, и я убеждён, что на многие их проделки она будет закрывать глаза. А на крупные подлости, полагаю, ни одна из них не пойдёт. Жаль, конечно, что в личном окружении нашей Госпожи такой непреодолимый разлад вышел. Но, думаю, она и не рассчитывала ни на что другое, приняв тебя прямо в свою свиту. Я даже уверен – за этим что-то стоит. Но что – вот так сходу-то и ума не приложу. Все эти архадские мудрствования иногда открываются лишь спустя годы.

Даан молча кивнул. И, вновь задумавшись об упомянутых «архадских премудростях» и том, зачем, собственно, искал приятеля, спросил:

– А скажи-ка, вот эти все мудрёности Высших по наследству людям передаваться могут?

– В каком смысле?

– Ну… не знаю. Ты же сын Высшего, эльфа из холтэлэр. А если бы твой отец был простым человеком, а матушкой – уж прости – не милая садовница, а самая что ни на есть чистокровная эльфийка?

– Такого бы не было, – отмахнулся Наэрис. – От батюшки-то мне досталось тонкое вероломное ощущение Магии, что мне самому недоступна, да уши заострённые. Остальному он научил меня – но мог бы и не научить! А если бы матерью моей была эльфийка… Даже не знаю… Мог бы чудеса какие с посевами творить. Деревья бы меня, наверное, слушались. Разрастались, расступались. А может, и камни. Да кто ж угадает? Ты ведь сам господина Тиссанофэя слышал в Палессе. Женщины из Высших с простыми мужчинами уже веками не заводят потомства!

– Да. Но ведь когда-то заводили?

– Ты к чему это всё клонишь-то? – спросил Наэрис, отставляя тарелку. – Думаешь, у тебя в роду кровь Высших есть?

– Да, – менестрель повторил жест приятеля, решительно готовясь шуткой парировать любой возможный выпад. – А что, не похоже?

Полуэльф, к его удивлению, вдруг ответил:

– Похоже, в том и дело. Не скажу, что я в этом вопросе какой-то знаток, но какая-то доля волшебной крови, вероятно, в тебе присутствует. Но какая? Четверть, десятая часть? Только Создателю да Богам-хранителям его известно. И сам я могу тебе лишь посочувствовать. Поскольку знаю по себе, что такое слышать отголосок эха чужой и неподвластной Магии. Как тупая ноющая боль, которой на самом деле нет.

Даан прислушался к себе. Похоже, никакой подобной боли он не чувствовал – разве что сердце его ныло от разлуки с Госпожой Миррэтрис и желания поскорее вновь встретиться с ней хотя бы взглядом.

– Одно могу сказать, – продолжал Наэрис, – твоя природа не совсем такая, как моя. Но если Высшая кровь в тебе наследуется по материнской линии – так это вдвойне удивительно. Или даже втройне… Как правило же – ну, мы помним – Высших женщин не интересуют смертные.

– Между прочим… – Даан так многозначительно поднял палец, что и продолжать фразу ему не потребовалось.

– Да-да, – протянул полуэльф. – Ты и тут отличился, признаю. И, кстати, как знать – может, в этом и дело? Ну, что ты оказался как-то привлекательным для Госпожи Миррэтрис?..

– Я предпочёл бы благодарить за это чудо свои личностные качества!

– А я бы винил в этом именно что какое-то чудо, – хихикнул Наэрис. – Ну или Магическое затмение, если такие существуют…

– Ты, никак, завидуешь?

– Нет, я просто удивляюсь. Я вполне себе давно служу под началом Её Высочества, и даже не мог бы подумать, что она… ну… всерьёз таким как ты заинтересуется.

# Примечания

1

Дорреак – самая популярная карточная игра во всём Эйланде, относящаяся к азартным. В неё играют до шестерых игроков каждый за себя или командами по двое. Суть игры: за «год» в 13 специальных карт-событий – «сезонов» – «построить» и «защитить» условную башню с помощью карт соответствующей масти, а также «рушить» башни противников. Выигрывает тот игрок, чья «башня» оказалась самой высокой на момент окончания игры.

2

Вольранта – энергичный парный танец, при котором партнёры взаимодействуют достаточно тесно и смело, иногда на грани приличия. Впрочем, его любят и на балах в высшем обществе. Считается в своём роде «взрослым» танцем или «танцем страстных влюблённых».