Лада Максимова
Хозяйка Хмурых пустошей

Часть 1. Проигранная девица

1.

Монастырь подковой лежал на холме. Стены поднимались с одной стороны, ограждая от злых океанических ветров, захватывающих долину и узкую изогнутую щель фьорда с первых еще солнечных сентябрьских деньков. С другой стороны над ним нависал черный камень скал, вытесанный в колонны теми же самим ветрами. Между столбами тянулась невысокая поросль низеньких, придавленных к земле деревцев. Снег еще не сошел везде, кое-где лежала белыми пластами пелена, не тающая даже летом.

И над всем этим белела громада льда, рассеивая вокруг себя стужу. Монахи и местные не боялись ее – она служила им щедрым местом, дающим прокорм на самые долгие и студеные зимы, когда ни камень, ни дерево, ни огонь не могли защитить достаточно. По крутым ступеням, вырубленным прямо во льду, охотники поднимались ранней весной и поздней осенью на ледяное плато и отправлялись на дальние фермы для охоты на моржей, медведей и всякую мелкую живность, выживающую вопреки всему. Еще дальше жили коренные народы, с которыми местные иногда вели торговлю, иногда дрались за крохи пропитания, иногда женились вопреки всему и братались до первых оттепелей. От коренных жителей монахи и жители фьордов почерпнули знания про вывод оленей и правильную засолку рыбы так, чтобы не травиться ею каждый сезон.

К этому монастырю граф Йолокуна, последний из семейства Зегнардов, Мирон, направил коня. С монахами нужно было договориться о молениях на грядущий год: осветить заново несколько полей, которые еще давали скупое зерно; намолить на дальние склоны урожай овощей и выпросить у сурового к ним Бога хоть немного фруктов в этом году: к концу зимы у некоторых его людей с дальних ферм, где урожай был особенно скуден, стали выпадать и гнить зубы, а кости крошиться от голода и мороза.

Зима забрала много жизней в этом году. Долгая и беспощадная, она добралась даже до его замка: от коровников почти ничего не осталось и нужно было уходить в дальние земли по океану, чтобы привести и нового скота, и новых людей. Отчаянных охотников, жадных до наживы в виде моржовых клыков, медвежьих когтей и шкур, мягких мехов снежных зайцев и куниц.

Зегнард ехал по подернутым зеленью лугам, легкий ветерок трепал выбившиеся из-под повязки волосы, дышалось легко и спокойно, хотя на сердце и сидела гнетущая тоска. Эти земли, какими бы прекрасными они ни были, сейчас мечтательно раскинувшие перед ним готовящиеся к цветению луга, были суровы и не терпели ни лодырей, ни слабаков, жадно забирая лучших людей, если они были хоть немного не подготовлены физически. Тут выживали или гиганты, перемалывающие мясо вместе с костями, или коренастые жилистые пройдохи, умеющие найти себе местечко в любом случае.

Легче всего было хоронить народившихся по голодной зиме младенцев – для них нужны были совсем крохотные ямки и совсем немного ткани на саваны. В прошлом году монахи освятили для этого целый кусок Серого кладбища – знали, что предстоящую зиму не пережить большинству из них. В одной из таких лежал и его поздний сын, а рядом с ним лежала молодая жена, взятая из слабых дочерей погибающего графства соседнего фьорда, расположенного севернее, а потому более холодного и бедного.

Зегнард был истинным сыном Йолокуна, наследником еще тех первых мореплавателей, которые осваивали все доступные территории, рассыпая тут и там горстки людей, входящих в землю и становящихся ее частью.

Высокий и могучий, он был страстным охотником, спокойным и мудрым правителем, а еще имел слабость, за которую над ним втихоря посмеивались за спиной – он собирал собственную библиотеку, чтобы суровыми зимними ночами греться в скудном огне очага и погружаться разумом куда-то в дальние места и дальние заботы, забывая о собственных. Его лицо с крупными правильными чертами было изуродовано когтями медведя, а кусочек носа отнял коновал, когда тот почернел от мороза. Тело отличалось силой и мощью, только по руке иногда проходила дрожь – болела старая рана, полученная им во время неожиданной стычки с коренными жителями; да нога иногда подгибалась там, где была сломана и не ровно срослась кость. Зегнард предпочитал простую одежду удобную одежду, больше похожую на одежду коренного населения, той, что носил весь местный двор, явно подражающее двору южан с континента.

Конь легко преодолел распахнутые ворота; Зегнарда не остановили трудящиеся возле них монахи. Они тоже ожидали его визита. Внутри крепость наполняли запахи животных и отходов, неприятно забивающих нос после свежести лугов.

Зегнард привычно соскочил с коня, опираясь на правую ногу, пока руки уже выуживали из седельной сумки тяжелую трость. Мальчишка – худой и лупоглазый, подхватил поводья и повел скакуна к монастырскому хлеву. Зегнард покачал головой, глядя на торчащие сквозь грубую холстину рубахи лопатки и постриженные кругом белые волосы. Мальчишка, наверняка, был отдан родителями в монастырь, потому что нечем было его кормить.

Во дворе было прохладней, чем на холмах: камень верно держал холод уходящей зимы. Над широкой мощеной площадью, сейчас пустеющей, высилась громада собора. Башня с колоколом осуждающе смотрела на Зегнарда, когда он минуя ее направился к корпусам монахов. Эти каменные здания были больше похожи на сундуки с высокими скатными крышами, покрытыми тяжелой черепицей. Их узкие окна-бойницы перемежались с крохотными квадратами форточек. Все здесь хранило дух Йолокуна – такое же мрачное, тяжелое, но крепкое, способное сопротивляться ветрам и морозам.

Настоятель встретил его на пороге главного корпуса. Коренастый, облаченный во все черное, он носит строгий простой крест, словно в противоречие тем изукрашенным крестам, что столетия украшали местные соборы. У отца Феодора были серые чуть на выкате глаза; густые русые волосы с жилками седины он тщательно зачесывал в низкую косицу, а бороду постригал, пусть и не коротко, но аккуратно. Светлые ресницы набрасывали тень-поволоку на глаза, словно пряча постоянное глубокое страдание в них, маленький красный рот хранил обычно строгое выражение, но всегда с готовностью расходился в мягкой приветливой улыбке. Вот и сейчас настоятель как-то почти нежно улыбнулся графу, протягивая ему руку.

Мирон склонился перед рукой, целую церковный перстень, и тут же ощутил небольшое пожатие и касание затылка благословением.

– Ну что расскажешь, дорогой? – в противоречие устоявшимся традициям настоятель редко обращался к прихожанам, как к чадам, оставляя это на особенные воскресные службы.

Они неспешно двинулись по монастырскому двору.

– Весна, отец, – отозвался Йолокун, хотя превосходил настоятеля на добрый десяток лет и на две головы роста. Он старался приглушать голос, но могучая грудь и огромное горло рождали такой громкий и широкий бас, что вздрагивал всякий непривычный. – Поля пора осветить, пастбища. Скоро ли святое Восхождение?

Настоятель махнул ему рукой.

– В этом году раненько. Через месяц праздновать будем.

Мирон вздохнул. Раннее Восхождение значило праздник, к которому они были не готовы. Даже самая ранняя позелень не успеет взойти, чтобы приготовить традиционные кушанья, а из запасов осталось совсем немного, впереди еще было раннее лето на остатках крупы и вяленого мяса.

– Но тебе не нужно об это беспокоиться, – настоятель остановился. За ним высилась громада церкви, освещенной свежими солнечными лучами. Древний камень чуть поблескивал на отполированных стенах. – У Бога на тебя другие планы.

Йолокун выжидающе посмотрел на священника.

– Тебе надо ехать к королеве. Как первый лед сойдет, до охотничьего сезона, отправляйся на поклон ко двору, – серые радужки желтели на солнце, и настоятель щурился, отчего его глаза еще больше казались выдавленными из черепа наружу. – А возвращайся по завершению дела.

– Какого дела? – спросил Зегнард. Слова настоятеля ему не понравились: он не мог просто уехать в середине лета – нескольких месяцев в году, кормящих их потом весь год. – У нас своих дел полным полно.

Настоятель оглядел двор, словно выискивая кого-то взглядом или прислушиваясь к чему-то.

– Пойдем.

Мирон послушно двинулся за отцом Феодором. Они зашли в невысокую арку, ведущую на задний дворик. За всю свою долгую жизнь Йолокун ни разу здесь не бывал. Перед глазами Зегнарда раскрылся небольшой дворик, в который спускалось несколько лестниц, лентами вьющихся по пустым стенам сомкнувшийся в круг корпусов. Настоятель шел не торопясь и не скрываясь, здороваясь со всеми встречными монахами, на лицах некоторых читалось изумление. Они поднялись по лестнице, прошли по анфиладам темных комнат, неожиданно теплых и сухих, освещенных только тугими лучами пробивающегося в оконца солнца и небольшими лампадками возле прячущихся в сумраке икон и церковных сокровищ. Мирона тянуло задержаться и осмотреть реликвии, хранящиеся в этих стенах веками, но он только следовал за настоятелем, пригибаясь у особенно низких дверных проемов. Его косматой головы иногда касался потолок, и Йолокун безуспешно сутулился – огромное тело и широкая спина не привыкли быть в согнутом состоянии. В конце коридора они спустились по узенькой лестнице и оказались в совсем уж закрытых местах: им не встретился ни один монах, в пыли темнела узенькая тропка редких посетителей.

Отец Феодор остановился и снова посмотрел ясными серыми глазами прямо в лицо Зегнарда. Рядом с ними, привычный к тому, что довлеет над всеми окружающими, Йолокун почувствовал свою неуместную громоздкость, его одежда была слишком светла и свободна, а сам не был ни молитвенным-тружеником, ни даже горячим почитателем Священного слова.

– Здесь уже давненько не было гостей, – улыбнулся настоятель, выуживая из кармана связку ключей. Замок оказался безупречно смазан – дверь бесшумно распахнулась. – Пожалуйста, будь осторожнее.

Они шагнули в темноту. Зегнард заморгал, пытаясь разобрать хоть что-то во тьме. Отец Феодор ухватил его за край рубахи и медленно повел вперед. Послышался щелчок второго замка, и тут же в лицо графа хлынул свет. Они вошли в библиотеку, залитую дневным светом. От каменных плит пола до самого потолка, такого высокого, что мог поспорить с высокой колокольни, тянулись тяжелые книжные шкафы, заполненные томами, томиками, свитками, тетрадями, отдельными листами и папками. Окна размещались у самого потолка, но их было так много, что казалось светло совсем, как на улице. Здесь густо пахло чернилами, старой бумагой и пылью.

– Что это? – Йолокун не сдержал удивления.

– Архивы, – пояснил настоятель. – В основном хозяйственные книги, несколько духовных трудов наших монахов, что получили откровение перед смертью.

Из-за одной из полок показалась голова в монашеской повязке. Старик лет шестидесяти, совсем сухой, будто годы стесали в него все мясо, оставив только кости и горящий в глазах дух, махнул им рукой, призывая.

– Старец Виллиам все тебе расскажет, – пояснил настоятель. – Но он дал обет не покидать эти стены, потому я не мог просто вывести его наружу, – строгий красный рот отца Феодора опять растянулся в спокойной улыбке, но в глазах показалось страдание.

Они зашли в нишу и оказались у письменного стола, заваленного бумагами. Резким жестом старец Виллиам отодвинул со стола все, оставив обнаженное темное дерево, испещренное царапинами и въевшимися точками-каплями чернил. Вслед за этим монах также резко уложил свиток и покатил его к другому краю, раскрывая исчерченный, изрисованный и исписанный пергамент.

– Что это? – Йолокун с любопытством наклонился над столом, его тень тут же перекрыла свет. Старец недовольно посмотрел на чужака и пожевал губами.

– Граф, – настоятель мягко покачал головой. – У тебя еще будет время для вопросов. Просто слушай.

Зегнард разогнулся, позволяя солнцу снова окутать светом закуток.

– Пятого столетия от Рождества, когда первые люди пришлю на эти земли, – монах говорил скрипучим тонким голосом, будто давным-давно отвык от обычного разговора. – У них было имя «зеленые». Мореплаватели и язычники, они не знали ни слова Божьего, ни человеческого языка, говоря на своем, звероподобном, но с ними путешествовали пленные монахи и они оставили записи об этих землях. Затем же, когда язычники приняли веру, и им был дан язык, они записали рассказы о своих первых странствиях сюда, о том, как они остались здесь и как решили сделать эти земли своими, – старец указал тонким узловатым пальцем на длинный список, и Мирон разглядел ровные строчки из названий древних сказаний. Некоторые из них были и у него в библиотеке, но читать их он любил. Несмотря на мужество и силу предков, они отличались жестокостью, буйством и несдержанностью: качествами, которые губили все отчаянные головы, случайно или намеренно оказавшиеся в холодных фьордах. – Осталось совсем мало документов, которые бы говорили, что происходило между пятым и десятым столетием, но у нас есть четкие свидетельства, что в начале одиннадцатого заложили первый камень этой обители. С тех пор неустанно на протяжении пяти веков мы ведем летописи.

– Пяти? – переспросил Зегнард.

Старец пристально взглянул на графа и показал на длинную линию, усыпанную цифрами. Мирон пригляделся: по прямой располагались года. Ровный ряд прерывался на 1467 году, а продолжался в 1623.

– Летописи говорят, что в это время долины и фьорды опустели. Затем люди снова вернулись сюда, их численность росла, самые богатые урожаи пришлись на середину прошлого века, тогда же наши земли были наиболее густо заселены, а затем снова началось. Об этом повествуют уже не только летописи, – старец говорил горячо и увлеченно, поглощенный каждым словом, что вылетало из его рта, длинные пальцы с распухшими суставами скользили вслед за ними по пергаменту. – Мы записывали даты рождений и смертей, размеры урожаев, поголовье скота, сколько длилось каждое лето и даже сколько деревьев было вырублено в каком году. Заметить существенную разницу можно только, если она выражена большим скачком, но ежегодное крохотное изменение может быть знаком того, что изменения так велики, что нам их не постичь никогда за свою жизнь. А вот нашим детям и внукам достанутся совсем не те земли, на каких живем мы. Не такие богатые, не такие щедрые, не такие приветливые.

Зегнард не удержался от смешка, и старец тут же пронзил его взглядом.

– Ваше сиятельство, это совсем не смешно, взгляните сюда, – монах указал на линии: одни лежали, другие падали, третьи горными грядами скакали. Мирон вежливо и заинтересованно посмотрел на старца Виллиама, ожидая пояснения. Старец не заставил долго ждать. – Вот здесь, начало, вот тут конец. Видите, сколько скота было, сколько стало? Сколько зерна получали? Как нарождалась картошка, капуста, лук? Какими рождались младенцы? Сколько младенцев умирало за сезон? Сколько длилось лето и когда начинали отходить первые ледники?

Озноб прошел по сердцу, по позвоночнику заструился холодный пот, когда Йолокуна настигло осознание. Монах был абсолютно прав: не регулярно, не каждый год и даже не каждые пять лет, но это происходило – они теряли день лета; скот и дети рождались меньше и слабее, а умирали чаще; леса осталось совсем немного; зерна едва хватало на долгие зимние месяцы и даже охота не приносила должного результата. Их земли становились холодней, скудней, суровей.

– Что это значит? – хрипло спросил Зегнард.

– Близится великая зима, скоро наши земли покроются льдом. Мы погибнем.

Тишина казалась одновременно гулкой и мягкой, обволакивающей, бархатной.

– Ну, – настоятель легким жестом скатал свиток обратно. – Если судить по расчетам, у нас есть еще несколько столетий.

– Но затем ни одно человеческое существо не сможет существовать здесь, если только не отречется от Бога и не станет жить с дикарями в шкурах и льдах, – скрипуче проворчал старец Виллиам.

Мирон снова хмыкнул.

– И вы хотите, чтобы я отправился к королеве и попросил у нее новых земель всем нашим людям? – догадался граф.

– Мы хотим, чтобы правоверные души не погибали от голода и холода, чтобы их земная жизнь не была испытанием, а была верной службой Богу. Кто будет молиться, если никого не останется? – от отца Феодора потянуло силой. Он словно стоял перед паствой, читая проповедь, наставляя, внушая. Его серые навыкате глаза, были затянуты тенью, но не поволокой отрешенности, а страданием. – Будь Господь к нам не милостив, Он не посылал бы нам знаки, не давал бы возможность уйти. Он замел бы наши дома снегом и тем бы все и кончилось.

– Хорошо, – Йолокун властно поднял ладонь. – Я подумаю над вашими словами, святые отцы. И спасибо вам.

В молчании настоятель и Зегнард покинули зал. Сожаление коснулось сердца Мирона, едва дверь архива притворилась за ним. Возвратясь на солнечный, наполненный запахами жизни и ее шумами двор, Мирон глубоко вдохнул весенний воздух и совсем иными глазами оглядел занятых делами монахов и послушников. Знают ли они то, что известно ему?

– Что теперь? – спросил Йолокун у настоятеля, приказывая мальчишке привести его коня.

–Мы отслужим весенние требы и пойдем освещать поля со скотными дворами, – отец Феодор ласково улыбнулся. – Пришли мне список, куда направить отцов. И будем молиться. На все воля Божья.

Зегнард задумчиво кивнул, уже привычно забросил себя на коня, помогая неповоротливой ноге руками, но больше ни слова не произнес. Засевшая в сердце тоска переросла в тягучую задумчивость, полную одновременно и горя, и веры.

Перед ним расстелились наливающиеся соком и силой весенние поля.

Граф Йолокун объехал все свои земли и навестил каждого арендатора. Он не напоминал должникам о задержках плат, видя осунувшиеся темные лица, с усталой надеждой оглядывающие клочки земли, отведенные им по договорам. Йолокун осмотрел хозяйские постройки прикидывая, что еще можно попытаться починить, а что придется отстраивать заново и во сколько это ему может обойтись. И почти везде он слышал одно и то же:

– Зарезали почти половину стада, не прокормить их было.

– Полегла треть молодняка. Кого пасти? От стада остались рожки да ножки, старики да плешивые бобыли.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.