Ирина Шайлина
Танго втроем

Глава 1

Я мыла посуду. Вода текла из старого крана тонкой, едва тёплой струйкой, порой вперемешку со страшными хрипами. Кран словно мечтал сдохнуть, а я несчастному не давала, заставляла работать. Я думала. Ни о чем и одновременно обо всем сразу. Быть может, даже мечтала – отличный способ отрешиться от паршивой реальности. Поэтому на золотой блеск отреагировала не сразу. Моё обручальное кольцо блеснуло напоследок, звонко ударилось о дно раковины и исчезло в дырке слива.

Я дёрнулась, пытаясь его поймать, но только уронила свою кружку. Кружка, любимая, с которой я не расставалась вот уже три года, разбилась. Две почти идеально ровные половинки, на одной из них ручка.

Я засунула палец в дырку, пытаясь подцепить кольцо, но ничего не вышло, я только поранилась о скол стекла. Вот тогда я поняла – все. Села на пол, посмотрела вокруг – кухонька в пять квадратных метров; поблекшие обои на стенах; стол, покрытый клетчатой клеенкой; окно, которое не открывалось из-за многочисленных слоёв эмали, наложенных друг на друга. Подумала, кольцо можно достать, если открутить сифон. Но как это сделать? И накатило отчаяние, безысходность. Накатило, пролилось слезами.

Говорят, слёзы очищают душу. Может, это и правда, я, после того как пореву, всегда яснее думаю. Вот сейчас вдруг поняла, что меня здесь ничего не держит. Что нечего уже терять. Не эту же съёмную квартирку, срок аренды которой заканчивается через две недели? Что надо что-то менять, пока есть ещё время и силы.

Анна Федоровна, моя последняя подопечная, скончалась два месяца назад. Я так привязалась к ней за тот год, что мы провели вместе, что горечь утраты не смогли смягчить ни внушительная премия от безутешных родственников, ни осознание того факта, что, по сути, милая старушка была чужим мне человеком. Поэтому я продолжала отвергать все предложения, которые поступали ко мне из агентства, в котором на меня уже косо смотрели, а мои сбережения медленно таяли.

Но сегодня я знала, чего хочу. И от этого на душе вдруг стало не радостнее, нет. Легче. На следующее утро я проснулась пораньше, от чего отвыкла за последние месяцы безделья, и отправилась в агентство, которое предоставляло мне работу.

– Вы хотите попасть именно в этот город? – удивилась Валентина Петровна, с которой я постоянно сотрудничала. – Почему?

– Хочу переменить… обстановку. Плюс море.

– Вы отдаете себе отчёт, что вы будете ухаживать за больным человеком и морем насладиться не получится?

– Отдаю.

Валентина Петровна задумалась. Пощелкала мышью, посмотрела на экран. Потом скептически на меня.

– Знаете, есть у меня предложение. Нужна девушка, отчего-то непременно москвичка, с образованием, возраст от двадцати пяти до тридцати пяти. С проживанием, мужчина подопечных парализован наполовину, ему шестьдесят семь лет. Этот вариант –  единственный вам подходящий.

Вот так я получила эту работу. Собеседование проводилось по скайпу, рекомендации у меня были отличные, и через два дня я уже ехала в поезде. За окном тянулись степи, бесконечные, даже не верилось, что скоро им на смену придёт такое же бесконечное море. А душу щекотали предчувствия, томили, заставляли маяться без сна. Я понимала, что скоро все изменится. Но только вот в какую сторону? Хотя, хуже быть уже не может. Наверное…

Та ночь была последней в пути, наутро я должна была прибыть в пункт назначения. Бессонницей я мучилась уже несколько дней, с тех пор как приняла решение. Это состояние выматывало, лишало покоя. Под глазами лежали тени, а завтра уже встреча с моим новым подопечным. Я решилась и тайком, когда мои соседи – пожилая женщина со своей взрослой дочерью – уйдут в вагон-ресторан, достала из сумки упаковку снотворного. Оно было сильным, я прибегала к нему только тогда, когда было совсем невмоготу, когда в петлю лезть хотелось. Мне хотелось сдохнуть, а я выпивала таблетку и ложилась спать. Потом просыпалась, заставляла себя принять душ, поесть хоть немного, хотя бы попить сладкого чая, и засыпала снова. Я спала так два месяца. К концу этого марафона у меня мутило в голове, руки-ноги дрожали и отказывались держать, а от таблеток была стойкая зависимость. Тогда я переломалась и даже снова научилась жить, но последнюю баночку с круглыми белыми таблетками так и не выбросила. Духу не хватило.

Сейчас я отломила от одной таблетку половинку и запила её водой из бутылки. Убрала все свои вещи под полку, чтобы не приехать ни с чем, свернулась под казённым одеялом, которое навязчиво пахло хлоркой, и провалилась в сон.

Мне снился сон, который в последние месяцы приходил все реже и реже. Он выворачивал мою душу, но я все равно ждала его, наслаждаясь болью, которую он приносил с поистине мазохистским наслаждением. Мне снился ребёнок. Я держала на руках его маленькое тёплое тельце, вдыхала сладкий, с лёгкой кислинкой запах, идущий от его волос, и растворялась. Целиком и полностью. Таяла. А потом вспоминала, что ребёнка скоро заберут. Что его уже нет, что сон – это ложь. Что я проснусь в суровой реальности, в которой у меня нет ни единой его фотографии. И пыталась убежать. Убежать, спрятаться, унести ребёнка с собой. И понимала всю безуспешность своей затеи. Бесполезно.

Просыпалась я всегда в слезах и с чувством невыносимой потери. Этим утром было вдвойне сложно – я спала на людях. Если бы позволяли финансы, выкупила бы все купе и не ловила бы удивленные взгляды попутчиц. Ничего, сейчас мы разойдемся и никогда больше не встретимся.

Я вызывала недоумение попутчиц не только своими кошмарами. Я ни разу не покинула купе одна. В ресторан я не ходила вообще, только на завтрак, когда вероятность нарваться на пьяную компанию в разы меньше. В туалет – только упав на хвост одной из попутчиц. К концу поездки они привыкли и даже сами звали меня с собой. Хотя вряд ли они поняли причину, а я не потрудилась её объяснить.

Просто я… не хотела внимания. В определённый период своей жизни я поняла, что смазливое личико и ладное тело – это зло. При условии, что у тебя нет мужчины, за которым ты будешь чувствовать себя, как за стеной. Поняла, учась на собственных ошибках и разбивая о грабли лоб. Теперь меня спасали скромные блузки, юбки по колено, косы и тёмные очки. В лучшем случае я сходила за серую мышь, в худшем – за студентку, едва достигшую совершеннолетия.

Я пряталась от внешнего мира настолько успешно, насколько у меня это получалось. Я работала сиделкой у старых, умирающих людей. Как правило, с проживанием. Это экономило и нервы, и деньги на съем жилья. Жить в квартирах, заставленных громоздкими сервантами с  запыленными сервизами в них, слушать по ночам, как ходят старые часы, говорить со своими подопечными о старых и, разумеется, более светлых временах – все это казалось мне более привлекательным, чем тот мир, в котором царит жестокость и мужчины. Да, это было мне по душе. Только вот кольцо уплыло… и вытолкнуло меня из своей раковины навстречу всему тому, от чего я так старательно пряталась.

Я снова в сопровождении своей соседки дошла до туалета, отстояла очередь, привела себя в порядок. Светало рано, солнце уже светило в полную мощь. Я попросила у проводницы кофе и смотрела в окно. За ним проносился бесконечный грузовой состав, от которого рябило в глазах. Наконец он вырвался вперёд, и я увидела тянувшийся к морю посёлок. Море блестело меж деревьев, холмов, виднелось за остроконечными крышами.  Наш поезд замедлил ход, прогудел и остановился у длинного перрона. Я посмотрела на часы – моя остановка, конечная, только через час. Ожидание казалось невыносимым. Но за окном царила кутерьма, показавшаяся мне занимательной, я даже окно приоткрыла, выпуская остуженный кондиционерами воздух, впуская взамен зной и людской гомон.

Соседки покосились неодобрительно, но мне было безразлично. Я буквально припала к окну, стараясь уловить обрывки слов, но бесполезно. Куча туристов, заполонивших перрон, заслоняли тех, кто был мне интересен. Несколько чёрных машин, отсвечивающих на солнце лощеным блеском, девочки, наверняка эскортницы, если судить по откровенной одежде, развязности, лёгкому алкогольному или наркотическому опьянению, в котором они пребывали. И мужчины. Именно такие, от которых я бежала, пряталась в своей скорлупе, пахнущей старостью и лекарствами. Сильные, жестокие. Беспощадные, ломающие чужие судьбы так же небрежно, как маленькое дитя свою игрушку.

Мужчины что-то живо обсуждали, спрятавшись за тёмными стеклами очков, забыв о своих дамах, курящих в сторонке, горячо жестикулируя, даже крича. Один из них стоял и курил, словно не прислушиваясь к разговору. Именно он и привлёк моё внимание.

Тем временем поезд загудел, мужчина отбросил сигарету, махнул на прощание рукой и запрыгнул в вагон. Не в наш. Я закрыла окно. Посидела несколько минут. А затем решилась.

– Я пойду перекушу, пожалуй.

– Одна? – удивилась соседка, привыкшая, что я хожу за ней хвостом.

– Да, – коротко ответила я и вышла из купе.

В проходе мешали люди, стоящие у окон, пытающиеся разглядеть море, которое отсюда не могло быть видно. Я протиснулась мимо них, потом постояла в накуренном тамбуре. Зачем оно мне нужно? Тем более сейчас? Но любопытство – порок, который я так и не смогла в себе истребить. Я подумала – до конечной час. Наверняка мужчина не пойдёт в купе. Сидеть там, знакомиться с пассажирами? Нет, он пойдёт в ресторан. Туда направилась и я. Сначала решительным, резким шагом, потом поймала несколько заинтересованных взглядов и напомнила себе – я студентка. Скромная, закомплексованная, возможно, даже неудачница. Чуть ссутулила спину – не привыкнуть бы так ходить – и зашла в ресторан.

Интересующий меня мужчина стоял у бара и разговаривал по телефону. Почти все столы были заняты, я села за ближайший свободный, уставилась в меню, стараясь не поднимать взгляд. Поэтому сказать, что я была удивлена, когда мужчина подсел за мой столик, это не сказать ничего. Сел, не спросив разрешение, с громким стуком поставил на стол стакан с плещущимся в нем алкоголем. Я вскинула взгляд – он смотрел на меня поверх солнечных очков, спущенных на самый кончик носа. И чуть улыбался. Я прокляла своё любопытство, постаралась съежиться, сжаться, не привлекать к себе внимания. Поздно.

– Тебя как зовут, деточка? – вдруг спросил он.

– Вера, – ответила я тихо.

– Как-как?

– Вера, – ответила я громко, привлекая внимание людей с соседних столиков.

– Верная, значит, – ухмыльнулся мужчина. – Это хорошо, что верная. Слишком много грязи вокруг, деточка, слишком много.

Залпом выпил содержимое бокала, достал смартфон и вроде как потерял ко мне интерес. Я отодвинула от себя так и не пригодившееся меню, встала и пошла прочь. У выхода обернулась – он смотрел мне вслед с той же едва заметной улыбкой. Стильная стрижка, чуть заметная в тёмных волосах седина на висках, ладно сидящий на подтянутом теле дорогой костюм. И уверенность, сквозящая в каждом жесте. Хозяин, блин. Ненавижу. Всех их ненавижу.

Я вернулась в купе, чувствуя, как горят щеки, достала свой рюкзак, прижала к себе и так просидела оставшиеся сорок минут, словно на иголках, не в силах дождаться остановки поезда, чувствуя себя в ловушке.

На перроне царила толкотня. Толпы загорелых, уже отгулявших отпуск людей готовились уехать, многие из них были навеселе, раздавались шутки, щелкали камеры. На смену им из моего поезда вывалилась толпа бледных, измученных городами и работой людей, которым предстояло трижды обгореть, прежде чем достигнуть нужной кондиции загара и загрузиться в обратный поезд. Я со своим чемоданчиком с трудом проталкивалась через эту сутолоку и с тоской вспоминала тишину и уют квартиры Анны Фёдоровны, и ещё почему-то оставшееся в сифоне далёкой съемной квартиры обручальное колечко, которое не снимала столько лет.

– Такси, девушка, такси! – зазывали мужчины из окон.

Я уверенно шла мимо, я знала, что дешевле сюда доехать из Москвы, чем с вокзала до места. Я сказала своему будущему подопечному, что доберусь сама, и теперь сжимала в ладони бумажку с адресом, который и так знала наизусть. Сначала пять остановок на трамвае, а потом на пригородную маршрутку, вполне себе понятно. Я уже подходила к трамвайной остановке, когда меня окликнули из проезжающей машины.

– Эй, верная! – Я остановилась как вкопанная, едва не попав под машину – уже загорелся красный. – Тебя подвезти?

Я добралась до остановки, которая символизировала для меня островок безопасности. Посмотрела – едет трамвай. Уже неважно, какой номер. Знакомый мне мужчина смотрел на меня из приоткрытого окна очередного дорогого автомобиля. В руке вновь сигарета, на лице скука. За рулём был кто-то другой, я вдруг подумала, что, если меня сейчас засунут в автомобиль и увезут, никто даже слова не скажет, не успеет. Шагнула назад, мужчина усмехнулся.

– Нет, спасибо, – предельно вежливо отказалась я. – Я сама, мне недалеко.

– Ну как знаешь, – откликнулся он. – Прощай.

– Прощай, – ответила я, хотя машина уже скрылась за поворотом, а ко мне подъехал грохочущий старый трамвай.

Через полчаса я уже ехала на маршрутке вдоль морского побережья. Море то скрывалось за деревьями, то показывалось вновь. Я уже успела забыть, насколько оно красиво, и сейчас не могла отвести жадного взгляда.

– Ваша остановка! – крикнул мне предупрежденный заранее водитель.

Я передала деньги, вышла и осталась один на один с морем. Нас разделяла автомобильная дорога, а мне так к нему хотелось, что я едва не бросилась наперерез, до пешеходного перехода было слишком далеко. Наконец я перебралась на нужную сторону, спустилась к морю нахоженной тропой. Пляжа здесь практически не было. Тонкая полоска песка вдоль берега. Но я сбросила туфли и ступила голыми ступнями на раскалённый песок. Колесики чемодана вязли в нем, я бросила его на тропе. Несколько шагов, и мои ноги уже омывает морская волна. А мне так радостно, что даже щекотно на душе и смеяться хочется. Удивительно – не помню, когда смеялась в последний раз, а сейчас засмеялась легко и с удовольствием, побежала вдоль линии прибоя.

– Барышня!

Я обернулась и увидела дедушку. Он опирался о посох и смотрел на меня с улыбкой. У его ног стояла коза и меланхолично жевала.

– Вы не заблудитесь тут? И смотрите, чтоб чемодан не спёрли, здесь всякие ходят.

– Мне Алексеево нужно, – улыбнулась я.

– Так и я туда иду. Берите чемодан, проведу, а то заплутаете.

Я обулась, подхватила чемодан и пошла следом за дедом и его козой. Он жаловался, что остановка далеко, что продукты подорожали, что туристы плохо берут Катькино молоко, а уж поверьте, у неё лучшее молоко на побережье. Я слушала его и наслаждалась покоем, благодатью, которая тут разливалась буквально в воздухе. Тропинка вильнула, и мы оказались у посёлка, раскинувшегося у самого берега. Я показала бумажку с адресом.

– Тебе туда, где новые русские живут. Скупили тут все и дворцы строют.

Он махнул рукой, и я пошла в указанном направлении. Вскоре кривые улочки и дома с цветастыми палисадниками сменились асфальтированной дорогой и особняками вдоль неё. Я прошла вдоль улицы, мне нужен был самый первый дом. Она вильнула, вернулась к морю, дома стали ещё богаче, а я уткнулась в кованый забор. Табличка на нем гласила, что я достигла конечного пункта своего маршрута. Я прижалась лицом между железными прутьями, но не смогла разглядеть ничего, кроме выложенной камнем дороги, поворачивающей куда-то в сторону многочисленных деревьев.

– Да уж, – проворчала я и нажала на кнопку на домофоне.

Потекли гудки, я приветливо улыбнулась в глазок камеры.

– Кто? – спросил грубый мужской голос.

– Вера. Архипова, – дисциплинированно отозвалась я.

– Ждите.

Я осталась ждать и глазеть по сторонам, благо поглазеть было на что – впереди песчаная бухта, исковерканная торчащими тут и там пляжными зонтами, по обе стороны расходящаяся лесистыми кряжем. Сзади, за поселком, тоже горы, по которым вьется едва заметный издали серпантин. Горы, море и посёлок, зажатый между ними. Пьянящий воздух, шум моря и десятки дорогущих вилл вокруг. Идиллия.

Через пару минут раздался рокот мотора, и из-за поворота выехала забавная машинка, словно из американского фильма про гольф-клубы. Маленькая и комичная. Я улыбнулась. Ворота открылись, я села на пассажирское место возле пожилого мужчины.

– Иван, – представился мужчина. – Садовник и охранник по совместительству. Видеться мы будем нечасто, но, если что, обращайтесь.

– Вера, – ответила я.

Деревья расступились, мы выехали на свободное пространство. Я ахнула – передо мной был настоящий средневековый дворец. Конечно, уменьшенных масштабов и буквально каждым кирпичиком кричащий о своей новизне, но тем не менее впечатляющий.

– Я точно по адресу? – поинтересовалась я, разглядывая свою бумажку.

– Точно, – усмехнулся Иван. – Слазьте, приехали.

Я спрыгнула на мощеную камнем площадку, прошла к широкой террасе. Из серого камня и теплого дерева, с кадками цветов, такая красивая, что хотелось просто остаться на ней, присесть на кресло качалку и смотреть на виднеющееся сквозь сосны море.

Иван уехал, передав меня в руки крепкой, не старой ещё женщины в униформе, которую звали Натальей. Я не знала, кем она здесь работает, но понадеялась, что мне униформу носить не придётся. Мы прошли анфиладой комнат, поднялись на второй этаж. Наталья толкнул одну из дверей.

– Ваша комната. Можете привести себя в порядок, потом спускайтесь к обеду, я познакомлю вас с хозяином.

Я закрыла за ней дверь. Чужое богатство кололо глаза. Широкая постель, застеленная бельем, за стоимость которого мне пришлось бы работать пару месяцев. Антиквариат, шёлковые обои. Я чувствовала себя бедной родственницей, а это мне не нравится. Когда-то я тоже была богата настолько, что на сумму, которую тратила в месяц, могла бы купить не самый плохой домик в этом посёлке. Богатство – тлен. Так же, как и счастье. Сегодня есть, завтра нет. Гораздо проще жить одним днём, так, по крайней мере, можно обманываться, считая себя свободным.

Глава 2

Ванная тоже поражала своим великолепием. Особенно по сравнению с той квартиркой, в которой я провела последние два месяца. Буквально слепила перламутровым сиянием, мне было даже неловко осквернять её девственную чистоту грешной собой. Но я столько часов проторчала в поезде, что девственной ванне пришлось смириться. Гулко забила, забурлила вода, я пыталась смыть с себя напряжение, страхи, муть, не выветрившуюся после приёма сильного снотворного.

Вскоре я уже спускалась по лестнице вниз. Я надела одну из своих блузок и привычную юбку, максимум строгости, минимум секса. Мешковатая одежда, косы и очки с простыми стеклами. Думаю в солнечных меня за стол в таком приличном месте не пустят. Откуда-то справа раздавался звон посуды, я пошла на звук и попала в столовую. Огромная комната, пожалуй, если заорать во всю силу, то послушаю собственное эхо. Камин в полстены, наверное, в нем можно было бы зажарить быка целиком. Судя по лёгкой копоти на его стенках, этим монстром даже пользовались. И высокие панорамные окна с видом на лесистое побережье. Красиво жить не запретишь.

Наталья накрывала на стол, увидела меня, приветливо улыбнулась.

– Можете пока выйти на террасу, хозяин будет с минуты на минуту.

Я толкнула застеклённую дверь и вышла на террасу. С неё можно было спуститься по ступеням и по аккуратной дорожке прямо к морю. Здесь не было сада как такового, ландшафтным дизайном хозяева поразить не пытались. Просто постриженная трава, незнакомые мне буйно цветущие деревья, разлапистые кусты. Хотя зачем украшать то, что и так красиво? Я опустилась на скамью и вытянула уставшие ноги.

– Вера? – окликнула меня Наталья.

Распахнула двери и выкатила на коляске моего подопечного. Поджарый мужчина, которого язык не поворачивался назвать старым, красивый, мне стало искренне жаль, что он заточён в кресло. В его глазах светится ум, что мне тоже импонировало. Надеюсь, мы поладим.

– Здравствуйте, Вера, – поздоровался он. – Мы уже знакомились по скайпу. Надеюсь, вам у нас понравится.

После сытного обеда, который после всего на меня свалившегося уже не поражал, несмотря на все своё великолепие, мы обсудили мои обязанности. Ничего, что бы меня удивило. На фоне паралича у Игната, так звали моего пациента, начались и другие проблемы. Мне нужно было следить за приемом лекарств по графику, делать уколы, иногда ставить капельницу, координировать свои действия с его лечащим врачом. Два раза в день прогулка к побережью. У меня получалось несколько часов свободного времени, но я должна была вставать ночью по первому зову. Что же, переживу, все это я уже проходила.

Мне пришлось выдержать длительный разговор с врачом, осмотреть внушительный список лекарств, ни одно из которых я не должна была колоть Игнату без соизволения. Зато потом я была абсолютно свободна целых два часа. Спустилась к побережью, у Игната был личный кусок пляжа, на котором не торчало ни одного уродского зонта, ни одного туриста, зато был причал и лодочный домик, красивая беседка.

Перемены, которые я сама себе устроила, были настолько разительны, что мне становилось немножко страшно. Однако глаза боятся, а руки делают. На следующее утро я встала в семь, провела все необходимые процедуры, сводила Игната на прогулку, а затем гуляла по поселку. Я все больше втягивалась в эту размеренную жизнь, пожалуй, именно это и было нужно. Порой накатывало мучительное предчувствие, интуиция меня никогда не подводила, но я отговаривалась глобальностью перемен, успокаивала сама себя.

На третий день во время обеда, когда мы с Игнатом мило болтали о театральных новинках – он был охоч до театра, а я неплохо владела гуглом – двустворчатые двери распахнулись. Это было так неожиданно, что я выронила вилку. Я уже привыкла к тому, что обслуга, которой здесь было четыре человека, свято бережет покой своего хозяина, поэтому вторжение было вдвойне неожиданным. Я подняла вилку, может, это и дурной тон, но я не могу сидеть спокойно, когда на полу валяются столовые приборы. Выпрямилась на стуле и встретилась со смешливым взглядом светлых, почти медовых глаз.

О другой конец стола опирался молодой мужчина в лёгкой футболке и джинсах и рассматривал меня с нескрываемым любопытством. Мне не нравился ни он, ни его взгляд.

– Пап, кто этот ребёнок?

Я уставилась в свою тарелку. Одно из правил, которые я уяснила за годы, проведенные в обслуге, – не говорить, когда не спрашивают. А сейчас меня никто не спрашивал.

– Это Вера, – сухо ответил Игнат. – Моя новая медсестра. Вера, это Александр, мой сын. К счастью, он здесь не живёт. По крайней мере, не всегда.

– Девочка, – Александр обошел стол и уселся прямо на него, снова уронив злосчастную вилку. – Тебе восемнадцать есть?

– Есть, – ответила я, не поднимая глаз. – И образование тоже есть. И опыт.

– Ты уже знаешь, что у папы аллергия на многие препараты, а также некоторые сочетания препаратов? Ты уколы делать умеешь?

– Умею. Можно, я пойду? – обратилась я к Игнату. – Или я ещё буду вам нужна?

Он кивнул, отпуская меня. Закрывая за собой двери, я слышала, как мужчины спорят. Все это меня не касалось. Мне нужно только перетерпеть неприятный визит, и все будет как прежде.

Однако визит затянулся. На следующий день прибыли две молодые и испорченные богатой жизнью девицы. Когда-то я и сама была такой. Появился ещё один мужчина как раз из породы тех, что я обходила стороной. Игнат настаивал, чтобы я продолжала обедать за общим столом, и это меня угнетало. Я то и дело ловила смешливые девичьи взгляды и перешептывания. Ничего, я и это перетерплю, главное, чтобы не смотрели мужчины.  Их я, слава богу, пока не интересовала.

В один из дней шумная компания укатила на очередную вечеринку, подарив нам временную передышку. Я долго гуляла с Игнатом, толкая коляску по дорожкам сада. От моря тянуло свежестью и солью, деревья дарили тень, на моего подопечного напало лиричное настроение. Мы беседовали о первой любви. Точнее, Игнат говорил, а я слушала. Мой самый любимый тип беседы – вовремя поддакивать.

– Вера, а вы любили?

Вопрос неожиданный, хотя мне следовало к нему подготовиться, сам разговор к нему подталкивал.

– Я? – растерялась. Но решилась ответить. – Наверное… давно. Я даже замужем была. Но теперь, наверное, все, мне одной спокойнее.

– Зря вы так думаете, дорогая. Как говорится, любовь нечаянно нагрянет… А вы ещё слишком молоды, чтобы хоронить себя в глуши со стариками.

Он улыбнулся, ожидая, что я опровергну его слова, его старость, что я и сделала. Мне не сложно, а человеку приятно.

– Да, может быть. Но если честно, я не хочу. Любовь опустошает. Мне с вами спокойнее, тем более не такой уж вы старый, и ваша глушь очень даже презентабельна.

На этом наш разговор и окончился. Игнат попросил отвезти его домой, у него был тихий час, два часа свободного времени мне. Он поглядывал на меня с улыбкой, я понадеялась, что он не решит сам продемонстрировать мне все прелести любви. Был у меня такой дедушка, восьмидесяти лет, но очень прыткий, чему Альцгеймер не был помехой. А может, именно он позволял ему не вспоминать о своей старости. В общем, на протяжении полугода мне приходилось терпеть щипки и неуклюжие заигрывания, чему очень способствовала хорошая зарплата. Поэтому я не отвечала на шальные взгляды хозяина, смотрела строго в пол и мечтала о море.

Я вколола хозяину обезболивающее, без него он не мог уснуть, и пошла на пляж. Мне нравилось его уединение, то, что меня невозможно было увидеть из дома. Сбросила одежду, оставила её в беседке и пошла к кромке воды, увязая ногами в песке. Вода была ласковой, идеальной для такого жаркого дня температуры – не холодная, но освежает. Я отплыла на несколько десятков метров и легла на спину, удерживаясь на плаву. Надо мной было бесконечное небо, накрывающее колпаком от горизонта до горизонта. Синее, глубокое, без единого облачка. На душе – покой. Или, по крайней мере, его подобие. Когда силы начали оставлять, поплыла обратно к берегу. Вышла из воды, отжала волосы, в последние месяцы они безобразно отросли и доставали мне до пояса. Широким шагом пошла к беседке и замерла – в ней сидел Александр. Курил, рассматривал меня оценивающим взглядом. Я попыталась прикрыться руками, хотя купальник был более чем скромный, и сама на себя разозлилась. Выпрямилась. Моя одежда лежала на скамье прямо возле него.

– Позвольте? – попросила я и потянулась к стопке одежды.

Александр затянулся, не спеша повернулся ко мне. Отбросил сигарету прямо на чистый песок полюбившегося мне пляжа.

– Да ты не такая страшненькая, какой хочешь казаться. Зачем тебе эта уродливая одежда?

И отодвинул стопку в сторону, дальше от меня. Я почувствовала, как горят щеки – давно уже не попадала в такие ситуации, разучилась правильно реагировать. А он скользил взглядом по моим бедрам, по животу, груди. Медленно. Добрался до лица, остановился.

– Пожалуйста! – попросила я, сама ненавидя себя за этот умоляющий тон.

– Один поцелуй, – ответил он. Посмотрел прямо в мои глаза, не скрытые очками, улыбнулся.

Мне не нравилась эта улыбка. Она была слишком уверенная. Улыбка человека, который привык получать желаемое. А я его добычей становиться не желала. Я хотела просто спокойно жить. Посмотрела на его губы – красивые, чуть изогнутые в улыбке, развернулась и пошла прочь. Босиком, в одном купальнике.

Девочки, которые здесь отдыхали, позволяли себе и не такое. Но они гости, а я обслуживающий персонал. Побежала к террасе, надеясь, что меня никто не увидит. Поднялась на второй этаж, перепрыгивая через две ступеньки. Заперлась, отдышалась.

– Не будь дурой, – велела строго и громко. – Ты проходила и не такое.

А после того, как приняла душ, в дверь постучали. Я открыла с некоторой опаской, но не открыть не могла, просто не имею на это права. В коридоре стоял Александр. Примирительно улыбался, протягиваю мне мои вещи.

– Простите, – попросил он. – Не смог удержаться. Не уродовали бы вы себя, право слово.

Он извинился, но его поступок не давал мне покоя. Я то и дело ловила на себе его изучающие взгляды, это выводило из себя, нервировало. Считала дни, мечтала, чтобы он уже уехал, а я вздохнула спокойно. Но он не спешил, и мне казалось, что это происходит мне назло.

В доме постоянно были гости. То девушки, то мужчины – они сменялись непрерывной чередой. Игнат стал хуже спать, будил меня несколько раз за ночь, заставляя то мерить ему давление, то сбивать уколами боль, то просто сидеть рядом. Изменилось и его поведение: он стал капризен, словно ребёнок. Гости и его выводили из себя. Я молилась, чтобы он просто выставил всех вон, но он молчал и терпел. Терпела и я.

Следующим вечером мы с Игнатом ужинали одни. Но я была настороже. Час назад к дому подъехали машины, откуда-то из сада доносились взрывы смеха, я сидела словно на иголках, понимая, что появление гостей лишь дело времени. Я бы оставила Игната и поднялась наверх, но не имела такого права, чинно жевала, пыталась осмысленно отвечать на вопросы, когда их задавали.

Игнат уже почти доел, когда по коридору прогрохотали шаги. Наталья захлопотала, внося блюда, расставляя приборы. Я сжалась, ожидая очередной порции пристальных взглядов.

– Здравствуйте, Игнат!

Голос был знакомым. Меня подмывало обернуться, но я терпела. Я на редкость терпеливый человек, этому научила жизнь. Гости рассаживались, грохотали отодвигаемые стулья, я не поднимала взгляда от тарелки. Я обслуга, повторила я себе. Затем не удержалась и посмотрела на Игната. Он жал руку знакомому мне мужчине. Тот самый, темноглазый, из поезда. Судя по всему, хозяин и правда рад был видеть его. Оживился, обсуждают продажу какого-то куска земли под яхтклуб, даже глаза загорелись.  Мужчина отвечал с удовольствием, сел рядом с Игнатом, зажурчал наливаемый алкоголь. Я терзала кусок мяса в своей тарелке, кусочек за кусочком, казалось, что нож просто визжит, соприкасаясь с фарфором, но на меня никто не обращал внимания. Я посмотрел на свои руки – пыльцы едва заметно дрожали. Я бросила приборы, они жалобно звякнули, сжала руки в кулаки, спрятала под скатерть.

Кусок великолепно прожаренного мяса – идеальный баланс, едва заметная розовая полоска посередине – превратился в груду неопрятных ломтиков, испачканных в соусе. Я решилась, подняла взгляд. Игнат словно ждал его, едва заметно кивнул в сторону двери. Я встала, стараясь не привлекать внимания, но казалось, что в спину смотрит вся шальная компания. Привычно приподняла плечи, чуть сутулясь, отпустила голову. Выскользнула из столовой и выдохнула.  Почти бегом поднялась по лестнице, убегая в который раз, заперла за собой дверь комнаты. Сбросила туфли. Никогда не понимала, зачем людям нужны такие красивые дома, если они отказывают себе в праве ходить в них босиком. Села на краешек постели, сложила руки на коленях. Чего я ждала? Боюсь, и сама не отдавала себе отчёт, я была слишком взвинчена.

Он пришёл, когда я уже успокоилась. Когда поверила в то, что он не появится. Сбросила с себя напряжение, заставила расслабиться. Лучший помощник в этом деле – вода. Я бы спустилась к морю, если бы не страх нарваться на нетрезвых друзей Александра или даже его самого. Поэтому решила ограничиться душем. Сняла блузку и юбку, аккуратно расправив, повесила на спинку стула. Повернулась к зеркалу, расплетая свои косы. Положила шпильки на трельяж красного дерева, подняла взгляд и увидела его отражение. Он стоял прямо за моей спиной. Дверь была заперта, но зачем обманывать себя? Когда это его останавливало?

Я обернулась, открыла рот, пытаясь найти слова, оправдаться. Но не успела. Он толкнул меня, с полочек попадали тюбики и флаконы, мои шпильки рассыпались по полу. Я упала, но он схватил меня за волосы, вынуждая вскрикнуть. Не громко, мне не нужно было чужое внимание, и я совершенно не желала объяснять, что друг хозяина делает в моей комнате. Он же поднял меня, толкнул о стену спиной, сильно, толчком вышибая воздух из лёгких. И сжал руку на моём горле. Я судорожно пыталась вдохнуть, он смотрел на меня и молчал, словно и в самом деле ждал, что я сделаю ему одолжение и сдохну.

– Блядь, – наконец сказал, я видела, что он пытается себя контролировать, чтобы и правда не убить меня. – Это такая традиция – трахаться с моими партнёрами? Ты так свято блюдешь её, что готова преследовать меня по всей России?

– Я…я не сплю с ним, – прохрипела я, пытаясь оторвать его пальцы от своего горла.

– Спи, с кем хочешь, – прошипел он в моё лицо.

Резко отпустил меня, я сползла на пол, свернулась калачиком. Остро чувствовала свою наготу, я была в одном бельё, свою ненужность, его презрение. Я пыталась не плакать, а он прошёлся по комнате, выдвигая шкафчики, швыряя мои вещи на пол. Нашёл рюкзак, вытряхнул его содержимое. Подобрал мой паспорт, открыл его, присел на корточках прямо возле меня.

– Фамилию поменяла, – удовлетворённо протянул он. – Два года сбросила. А чего имя-то оставила?

– Мне его мама дала, – ответила я, с трудом проталкивая слова через пересохшее горло.

Он бросил паспорт прямо в моё лицо, корочка из твёрдой кожи царапнула висок. Я зажмурилась. Он встал, нервно ходил по комнате, продолжал разбрасывать мои вещи.

– Нет, увидев тебя в поезде, я пытался убедить себя, что это совпадение. Что ты удовлетворишь своё любопытство и уедешь. Ведь пряталась столько лет в какой-то дыре, – снова вспылил он. – Забейся туда обратно! Как нашла меня?

Я продолжала молчать. Его шаги тоже стихли, я открыла глаза, села на полу, подтянув длинные ноги. Он стоял, в руках держа распечатку фотографии, которую я нашла в сети.

– Убирайся, – сказал он. – Я не позволю сломать мою жизнь снова. Уезжай. Или я убью тебя. И я не шучу.

Он не шутил, я знала. Дверь за ним с грохотом захлопнулась. Я встала, колени чуть подгибались. Подобрала распечатку, легла на спину в постель, просто рухнула. Аккуратно расправила бумагу. Посмотрела на двух людей, которые улыбались в объектив фотокамеры.

На каком-то этапе последних лет я начала мониторить сеть. С неистовым упорством, пытаясь заполнить свои пустые никчемные дни. Я искала и не находила ничего. Удача улыбнулась мне несколько месяцев назад. Повезло мне совершенно неожиданно. Фотоотчёт с какой-то вечеринки. Фотография была подписана. Максим Григорьев, бизнесмен, со своей невестой. Тоже имя своё оставил, как и я.

Сейчас я спокойна. А тогда на меня накатила глухая ненависть. Ярость. Почему я влачу жалкое существование, прячась даже от своей тени, существование лишенное какого-либо смысла, а он, мой муж, счастлив? Я не знаю, тогда ли решила, что он не имеет права быть счастливым. Не после смерти Даньки. Он не имеет права жениться – мы даже не разведены. Не должен, сука, улыбаться, рожать новых детей, отобрав у меня единственного сына. Не знаю я и того, сколько зрело во мне желание напомнить о себе. Но когда кольцо утонуло, рухнули все барьеры, которые удерживали меня на месте.

Поэтому я здесь. Я не буду исправлять свои ошибки – на это не хватило бы всей жизни. Я совершу новую, быть может, самую бессмысленную и беспощадную. Но позволить ему быть счастливым я не могу.  Мне повезло подобраться к нему так близко, как я и не мечтала. А это судьба, никак иначе.

Глава 3

Сын спорил с отцом. В который раз за последние дни, которые мне, к сожалению, не удавалось проводить, забившись в комнату, запершись за все замки, как мне того хотелось.

Максим уехал в тот же вечер, не оставшись на ночь подобно остальным гостям. Мне не пришлось думать о том, за какой из дверей этого дворца он проводит ночь, с какой из девиц. Я сидела на террасе и читала книгу. Точнее, делала вид, что читаю. Александр отбывал сыновний долг и катал коляску с отцом по саду, я ждала. До меня то и дело долетали отдельные возгласы, фразы, хотя я не пыталась прислушиваться.

А все дело было в деньгах. По всему выходило, что Александр далеко не так богат, как ему хотелось. Несмотря на инвалидность, Игнат держал в руках все деньги семьи. А его сын хотел вложиться в какое-то рискованное предприятие, но не получал на это соизволения. Бесился жутко, смешинки из глаз исчезли. Меня либо не видел в упор, либо рассматривал куда более пристально, чем того позволяли приличия. Впрочем, о каких приличиях я говорю? Я старалась избегать его настолько, насколько это было возможно, даже к морю ходить перестала. Почти все время проводила рядом с Игнатом, став буквально идеальной сиделкой.

Александр поднялся быстрым шагом и исчез в доме, бросив отца в саду, но зато не удостоил меня и взгляда. Я отложила книгу и вернулась к своим обязанностям. Дом был тих, пустынен после толпящихся гостей. Быть может, Александр заскучает и тоже уедет…

Вечером я спустилась на кухню. В это время суток в доме не было никого из обслуги, постоянно здесь жил только садовник, он же охранник, он же сантехник и прочее-прочее. Но жил он в сторожке в глубине сада, ближе к воротам. Наталья и две девочки, которые убирали дом и помогали на кухне, уже ушли, так что я могла вообразить себя полновластной хозяйкой этого царства, полного хромированного блеска кастрюль, лёгкого гудения техники и пряного, не выветривающегося запаха.

Я подошла к большому двустворчатому холодильнику. Здесь всегда стояло несколько видов свежевыжатого сока – на закате жизни хозяин озаботился своим здоровьем. Я налила себе яблочного. Яблоки были из местных садов, ароматные, с лёгкой кислинкой. Сок из них получался удивительно вкусным, почти прозрачным. Сделала глоток. Аромат свежих спелых яблок перебил сигаретный дым. Проклятье, подумала я. Ведь так все хорошо начиналось. Тогда, в самые первые дни.

Александр стоял, прислонившись к дверной арке, курил, ни сколько не заботясь тем, что пепел падал на чистый пол. Смотрел на меня. Я напомнила себе – он зол. Лучше не провоцировать, сорвется на мне. И никто ему ничего не скажет. Как бы не ценил меня Игнат, боюсь, собственный лоботряс сын ему важнее и нужнее.

– Добрый вечер, – мой голос был максимально нейтрален.

Александр кивнул, не ответил. Трусиха, сказала я себе. Просто иди мимо, и все. Я допила сок в несколько глотков, поставила стакан в посудомоечную машину. Обернулась – смотрит. Смотрит, молчит, курит. Сигарета дотлевала. Я почему-то представила, как она, шипя, оставляет уродливые пятна на белой коже, как противно пахнет паленым. И вздрогнула. Александр улыбнулся. Мужчины как животные. Хищники. Они чувствуют твой страх, наслаждаются им. Ни в коем случае не стоит его показывать.

Он оттолкнулся от косяка, прошёл мимо меня, затушил сигарету в раковине, там же и оставив. Я подумала, что Наталье, наверное, не привыкать. И сделала шаг. Потом ещё один. И возликовала, не так все и страшно. Не настолько я ему нужна. Но радовалась я рано. Одно движение, и мое запястье крепко стиснуто в чужой руке. Я выругалась, мысленно, разумеется.

– Отпустите.

– А если нет?

– Вам это не нужно, – спокойно ответила я. – А мне тем более. Вам просто скучно. Отпустите, я пойду, ваш отец меня ждёт.

– Отец, значит? – Александр чуть подтянул меня к себе, легко ломая сопротивление, он был гораздо сильнее меня. – Будешь ублажать его дряблое парализованное тело? Он ещё силён? У него стоит?

– Хватит, – крикнула я и выдернула свою руку. Шагнула назад, потерла ноющее запястье. – Не говорите того, о чем будете потом жалеть.

И бросилась прочь из кухни, грохоча каблуками туфель.

– Как бы ты не пожалела, – крикнул он вслед.

Я побежала не к себе. Там, за дверью с хлипким замком, который не смог сдержать Максима, я не чувствовала себя в безопасности. Я пошла к Игнату. Он ещё был властен над сыном, пусть и власть эта носила чисто номинальный характер. Я не стала жаловаться, это было бы бесполезно. Просто провела с ним следующие два часа, хлопоча, словно наседка, не отходя ни на шаг.

Ко мне вернулась бессонница. Мысли то и дело возвращались к баночке с таблетками – выпить, провалиться в сон. Но я не чувствовала себя в безопасности. Мысль о том, что Александр может войти, а я буду совершенно беспомощна, отрезвляла. Забылась коротким сном только на рассвете.

Снился мне Данька. Я боялась, что забуду его лицо. Во сне оно являлось мне чётко: каждая веснушка на крошечном носу, волосы, которые завивались на затылке в тугие кудри. Максим говорил, что он как девчонка, а я не позволяла стричь своего сына. Мне нравилось поднимать ребёнка на руки, наслаждаться его тёплой тяжестью, зарываться в его кудри лицом, вдыхая неповторимый детский запах.

А потом я просыпалась. И наваливались прежние сомнения. Правда ли, что у него были такие же глаза, как у Максима? Может, мои воспоминания смазались и они лгут? Может, лгут и мои сны? И в этот раз я лежала, выключив невыносимо пиликающий будильник, смотрела в потолок и пыталась удержать сон в памяти. Да, такими они и были. Темно-карие, с зелеными крапинками. Их видно, только если смотреть близко, прижавшись носом к носу. У Максима я их заметила при первом поцелуе. Я тогда вдруг открыла глаза, остановилась, словно одумавшись. И он почувствовал мои сомнения. Открыл глаза, и я увидела их, эти крапинки. Точно. И у Даньки такие же.

День был тяжёлым. У Игната поднималось давление буквально до критических цифр. Я настояла на вызове врача, тот настаивал на госпитализации, но хозяин был упрямее нас. В доме навязчиво пахло сигаретным дымом и алкоголем, казалось, эти запахи впитались в сами стены.

В коридорах хозяйствовало эхо. Оно отдавалось от каждого шага, звука голоса. Я старалась ходить как можно тише, чтобы не нарушать неестественную тишину. Игнат уснул, утомленный борьбой со своими недугами. Я хотела к морю, боялась и злилась на себя за этот страх. На цыпочках спустилась вниз. Двери в большую гостиную были открыты. Я замерла за створкой, боясь пересечь небольшое пространство. На стене висела огромная плазма, звук был выключен. По экрану молчаливо извивались полуобнажённые  женские фигуры, транслировался один из музыкальных каналов. Клип без музыкального сопровождения выглядел нелепо, но Александр сидел в кресле, вытянув длинные ноги, и внимательно смотрел на экран. На его лице пустота. Интересно, он думает вообще о чем-нибудь сейчас? Медитирует? Умер?

На столике пепельница, в ней дымится незатушенная сигарета, рядом почти пустая бутылка, пузатый бокал на короткой ножке. Клип закончился, следом за ним пошёл блок рекламы, такой же беззвучный. Я почти решилась шагнуть вперёд, пересечь уже пространство, на котором могла бы быть замеченной, когда Александр подался вперёд. Я вздрогнула от неожиданности, а он взял бутылку, наполнил бокал до краев, алкоголь расплескался, тонкой струйкой потек на пол. Но Александр этого не замечал, а может, ему было все равно. Он привык, что все делают и убирают за него. Залпом выпил содержимое бокала, со стуком поставил его обратно. Закурил очередную сигарету. Глубоко затянулся. Откинулся на кресле, закрыл глаза, выпустил дым. Не спеша, просто позволив ему выскользать промеж приоткрытых губ и завиваясь причудливыми изгибами утекать к потолку. Свет, падающий промеж неплотно закрытых штор, превращал струйки дыма в причудливое полотно, полное разворачивающихся сцен, которые можно было бы поймать, разглядеть, стоило только дать себе время. Я даже забыла, что хотела прокрасться мимо, и смотрела как зачарованная.

Потом словно встряхнулась, отвела взгляд от мужчины и торопливо прошла мимо открытых дверей незамеченной. Паранойя набирала обороты, поэтому на пляж я не пошла. Пробралась тропками сада, через кусты отцветших уже роз, и вышла к дикому берегу на самой границе владений моего хозяина. Здесь было не так красиво, здесь не было пирса, с которого можно было нырять в воду, но зато здесь я чувствовала себя в относительной безопасности.

Возвращалась обратно так же осторожно, но гостиная была пуста. Это внушало и опасения, и надежду. Может быть, он все же уехал? Или подкарауливает за углом, злой, желающий выпустить пар на том, кто слабее его? Но дом был все так же молчалив.

Лицо Игната было совсем серым – но я сделала все, что смогла, остальное зависело от него. Я не могла идти против его воли. Давление на препаратах удерживалось в пределах нормы, я читала ему вслух, сидя в кресле у постели. Иногда прислушивалась к происходящему в коридоре, но там была все такая же тишина. Я начала думать, что Александр и впрямь уехал.

На улице уже темнело, стремительно наступала южная, скорая на расправу ночь.  Игнат спал, я легко коснулась его лба жестом, знакомым любой матери. Чтобы проверить температуру или удостовериться, что он действительно жив, не бросил меня в этом склепе одну. Я весь день мучительно размышляла, как бы завести разговор о Максиме и не вызвать подозрений, но подходящей возможности так и не появилось. Я поднялась, прошла к дверям. Ни одна идеально подогнанная половица паркета и не задумала скрипнуть.

– Вера? – догнал меня тихий голос.

– Хотите, я останусь рядом с вами на ночь?

– Нет, не стоит. Идите, приятных снов.

Сны вряд ли могли быть приятными, не в этой жизни. Я помедлила мгновение, а затем решилась – сколько можно ходить вокруг да около?

– Этот друг вашего сына… Максим Григорьев, кто он?

– Хороший мальчик, – улыбнулся Игнат. Только прикованный к постели старик может назвать взрослого тридцатичетырехлетнего мужика мальчиком. – Но не стоит на него рассчитывать, Вера. У него невеста есть.

Жена у него есть, злобно подумала я, аккуратно прикрывая за собой дверь.  Но, разумеется, ничего подобного не сказала. Легла спать и ворочалась, думала, как быть, как подступиться, с какой стороны и сколько можно провоцировать Максима, прежде чем он взорвётся.

Ночью меня снова разбудила радио няня. Приборчик жил на моей тумбочке и оповещал меня, когда Игнату нужна помощь. Я встала, торопливо накинула халат, посмотрела на часы – проклятье, только час как уснула – и вышла в коридор. Где-то в доме было открыто окно и теперь хлопало на ветру. Судя по его порывам, надвигался шторм. Я решила найти и закрыть злополучное окно сразу, как выйду от Игната.

Дверь в комнату Игната тоже была чуть приоткрыта, её, силясь сдвинуть с места, подталкивал сквозняк. Это меня насторожило, сама не знаю отчего. Я крепче запахнула халат, обернулась. Тёмной широкий коридор. Едва заметные светлячки точечного освещения, которые реагировали на движение, и сейчас пытались разогнать тьму. Безуспешно, она пряталась по углам, за кадками с цветами, за каждой из запертых дверей. По полу гулял ощутимый сквозняк, поднимался по ногам, хозяйничал под тонкой тканью халата.

– Трусиха, – сказала я негромко и толкнула дверь.

Она открылась бесшумно. В комнате было темно, чуть слышно тикали часы, за окном завывал ветер. За надёжной защитой стен и двойного стеклопакета он казался совсем не страшным. Я на ощупь – путь был уже знаком – добралась до постели, включила прикроватный торшер. Он вспыхнул, освещая все тёплым жёлтым светом, ослепляя на мгновение. Я поморгала, склонилась над Игнатом. Его глаза были закрыты, на лице умиротворение. Я не испугалась. Я проводила уже нескольких своих подопечных, для меня смерть – это факт. От неё не убежать, она всех догоняет.

Протянула руку, коснулась шеи, нащупывая пульс. Он бился, пусть едва заметно, дергано, но бился. Я выдохнула.  Сколько не провожай людей в мир иной, смерть никогда не станет нормой жизни. Она всегда является тогда, когда ты не ждёшь, и порой отнимает самое дорогое. То, ради чего ты вообще согласна жить.

– Игнат? – позвала я.

Тишина. Потянулась к стационарному  телефону на тумбочке, но в нем лишь короткие гудки. С улицы прогрохотало, словно объясняя, почему связи нет. Надо бежать в комнату за своим телефоном, в котором сохранено лишь три номера, ни с одного из которых мне не звонили.

Я медсестра, я не врач. Мне нужно вызвать скорую помощь. Игнату необходима госпитализация. Шагнула назад, что-то хрустнуло под босой ногой, осколок впился в ступню. Посмотрела – на полу валяются ампулы, одну из них я раздавила ногой, резко запахло лекарствами. Потом, все потом. В коридоре все так же хозяйничал ветер, хлопала где-то створка окна. Моя комната была совсем рядом, я добралась до неё в два шага. Торопливо переворошила одеяла – мне уже давно никто не звонил, но привычка спать с телефоном осталась.

– Меня ждёшь?

Я чуть не застонала. Как все не вовремя. В открытых дверях стоял Александр. Босые ноги, без рубашки, руки в карманах. Наверняка пьян.

– Мне нужно позвонить. Нужно к вашему отцу, ему плохо…

Александр добрался до меня в два шага. Посмотрел сверху вниз, словно размышляя. А потом дёрнул за халат к себе, я чуть не потеряла равновесие.

– Я знаю куда более приятный способ провести время, чем хлопоты с больным стариком. Тем более в такую ненастную ночь.

Толкнул меня на постель, обрушился всем своим весом. Худощавый и подтянутый, он тем не менее был неимоверно тяжёл, я уже и забыла, что это, тяжесть мужского тела на себе. А теперь вот вспомнила, век бы не вспоминать.

– Саша! – крикнула, переходя на «ты», какое «вы», когда халат уже распахнули, руки жадно шарят по телу, а губы пытаются найти мои. От него пахло алкоголем и сигаретами, я отвернулась, уклоняясь от поцелуя. – Там твоему отцу плохо!

Ноль внимания. Все его внимание было поглощено мной. А мои мысли настолько заняты Игнатом, что я даже в панику не впала. Что изнасилование, когда рядом человек умирает? Надо просто вывернуться. Надо донести до его затуманенного алкоголем мозга, что вообще происходит. И тогда и Игнат будет спасен, и моя весьма условная честь.

Я уперлась в его грудь руками, отодвигая от себя, и начала отталкиваться от матраса ногами в надежде выбраться из-под мужчины. Но он был сильнее и разгадал мой маневр. И даже разозлился. Стиснул руки до боли, не жалея, запрокинул наверх, удерживая над моей головой. И тут я поняла, что все всерьёз. Что меня и правда возьмут и изнасилуют, и никто и не вздумает меня спасать. Просто не узнает. И что Игнат останется без помощи и, возможно, даже погибнет. Надо действовать. Делать хоть что-то.

Я воспользовалась моментом, когда Александр пытался избавиться одной рукой от своих брюк и ослабил хватку, дёрнулась вперёд, и со всей дури ударила его лбом в лицо. В голове загудело, боль стрельнула к ушам и утихла. Ему больнее, однозначно. Толкнула его ногами, сталкивая на пол, он скатился почти послушно, пьяный, запутавшийся в так и не снятых до концах штанах. Отпрыгнула от постели сама.

– Ты, блядь, больная! – крикнул он. – Ебнутая! Я тебя сейчас поймаю и урою!

Он встал, чуть покачиваясь, вытирая кровь, которая текла из носа, капала ему на грудь. Теперь он точно выглядел фирменным маньяком, я даже назад попятилась.

– Ваш отец умирает! Вы понимаете?

До него наконец дошло. Он вышел из спальни, я слышала, как хлопнула дверь комнаты Игната. Посмотрела на постель – все бельё перевернуто. Сдернула простыни и одеяла, потрясла ими, пытаясь отыскать телефон. Перестаралась. Он упал с глухим стуком и вроде с небольшой высоты, но внешне не повреждённый сенсор перестал реагировать на прикосновения. Я выругалась, побежала обратно, уж у Александра телефон точно есть.

Он сидел на корточках на полу и рассматривал ампулы. Подобрал одну из них, посмотрел на свет. Цокнул, даже удовлетворённо. Это удовоетворение было настолько не к месту, что я почувствовала, как расползается липкой волной страх.

– Ты убила моего отца. Старого, парализованного человека. Ну вот не стыдно тебе?

– Не говорите глупости. И ваш отец жив, ему врач нужен.

Он встал, пошёл на меня. Я снова попятилась. Самое главное – сохранять дистанцию.

– Ты знала, что у отца непереносимость этого препарата? Зачем ты вколола его? Что вы не поделили?

– Придите в себя, – я не теряла надежды достучаться до его разума. – Это лекарство я колю ему каждый день.

– Это?

Он показал мне ампулу. Я ахнула – её здесь быть не должно. Сердечник Игнат на это лекарство реагировал очень плохо, о чем мне говорили ещё в первый день. Перевела взгляд на Александра – кажется, он наслаждался происходящим.

– Убила старика, – снова произнёс он.

А потом схватил меня, закинул через плечо, вынес из комнаты. Я брыкалась и кричала, я не понимала, что происходит вообще. Не будет же он заниматься сексом, когда его отец на смертном одре?

Перед моим взором плыли сначала аккуратно уложенные половицы паркета, потом ступени, снова ступени… Меня несли в подвал.

– Ты сумасшедший!

Он внёс меня в одну из комнатушек, назначения которой я и не знала, ни разу не спускалась в подвал. Бросил на пол, нисколько не церемонясь моей сохранностью. Я ударилась копчиком так, что слёзы брызнули из глаз, а я стараюсь не плакать на людях, не стоит доставлять им такого удовольствия. Но сдержаться не сумела, боль не унималась, пульсировала огнём.

– Убила моего отца, – снова произнёс он. – И сбежала. А пока тебя будет искать полиция, мы с тобой славно развлечемся.

И ушёл. Запер за собой металлическую дверь. Я слышала, как лязгает засов. Превозмогая боль, бросилась вперёд, стучала, билась, кричала ему, что я не убивала, что нужно вызвать скорую помощь, что он пьян и не отдаёт себе отчёта в своих действиях, но бесполезно.

Сорвав голос, я села на холодный бетонный пол. Под потолком горела тусклая лампочка, показывая мне, насколько все безрадостно. Голые стены, пол, узкое окошко так высоко, что мне до него не достать. И все. Абсолютно пустая комната.

Я засмеялась. Мне и правда было смешно. Дико. Невозможно. Такая ирония – преодолеть свои страхи для того, чтобы сломать жизнь другому человеку, и в результате сидеть в этом каземате, обвиненной в убийстве человека, который наверняка ещё дышит, и ждать, когда пресытившийся радостями жизни мужчина придёт для того, чтобы за счет моего тела и моих криков развлечься и потешить уязвленное самолюбие. Прекрасно. А Максим, ради которого все это затевалось, наверняка спит на свежих простынях, обнимая свою невесту. А может быть, даже делает ей ребёнка, нового, живого, не Даньку.

Глава 4

Сидеть было больно – ныл проклятый копчик. Я пробовала ходить из угла в угол, но это развлечение мне скоро наскучило. В сотый раз огляделась вокруг – пустота, ни единого предмета. Только бетон и пыль. В стене торчит металлическая коробка, закрытая дверцей. Открыла – какие-то непонятные кнопки. Я подумала, что, возможно, это электричество, но нажимать побоялась. Александр сейчас в таком состоянии, что его лучше не провоцировать, я трезво оценивала свои шансы, в честном бою мне его не одолеть. И если он поймёт, что я отключила свет, то явится очень злым. Хотя, возможно, упадёт в темноте на лестнице и сломает себе шею. Неплохо, конечно, но боюсь, меня тогда вовсе не найдут.

Поэтому я закрыла металлический шкафчик и вновь принялась мерить комнату шагами. Боль от ушибленного копчика поднималась вверх и даже отдавала в затылок, я всерьёз обеспокоилась тем, что заработала трещину кости. С моим везением – вполне. Я остановилась, уперлась ладонями в стену. Настроение – хоть вой.  Затем легла прямо на пол, холодный, бетонный, вытянулась в струнку и закрыла глаза. Тем, что я буду метаться в своей клетке, я никому не помогу. Остаётся ждать и надеяться, что Александр одумается, ну или хотя бы, проснувшись утром, поймёт, что натворил, и раскается. Верилось с трудом, но надежда умирает последней.

Я приоткрыла глаза, посмотрела на узкое окошко под потолком. В нем ничего не было видно, на улице ночь и, судя по всему, ливень. Прислушалась – тишина, только еле слышный стук дождевых капель. Я снова смежила веки и велела себе успокоиться и ждать утра.

Подумала – как я вообще докатилась до такой жизни? Мамина дочка, староста класса, отличница и медалистка. Девушка, распрощавшаяся со своей девственностью в первую брачную ночь, словно в средневековых романах о любви.

Я была поздним ребёнком. Подарком судьбы. Рожденная у бесплодной женщины перед самым климаксом. Моя мама была замужем пятнадцать лет, а потом развелась по причине того, что любовница её мужа могла иметь детей, что и продемонстрировала на деле, а моя мама – нет. А через много лет, когда она уже мечтать не смела, получилась я.  Благословение небес.

Я росла в женском царстве – старенькая бабушка, мама, я и три кошки. Я олицетворяла все мамины мечты, она хотела быть идеальной мамой. Со мной это было несложно, я сама была идеальной дочерью. Такой, какой, по мнению мамы и бабушки, должна была быть. Всегда опрятная, с убранными волосами, старательная и предельно вежливая. И это было не в тягость – я купалась в любви. Пусть я была единственной девочкой в классе, которую вплоть до выпускного встречали и провожали в школу, я знала – это от любви. Что родные боятся за меня, поэтому прощала им контроль, хотя думаю, если бы встала в позу, то добилась своего. Мать не давила на меня. Она меня любила, наверное, больше всего на свете, больше жизни.

Я учила языки, играла на пианино и ходила в кружок танцев. Я была старостой, и что самое удивительное, сверстники прощали мне всю мою странность.  Первые восемнадцать лет моей жизни такие, что сейчас мне и не верится, что они были. А воспоминания, словно кадры из фильма, который смотришь, и знаешь – все будет хорошо. Но вот только жизнь не фильм.

Вскоре после получения мной аттестата, словно дождавшись этого, умерла бабушка. Она была очень старенькой и последние годы жила скорее из упорства. Мы отпустили её легко. Это правильно… когда умирают старые люди. Ты грустишь, тебе плохо, но ты знаешь, что это закономерно. Это так, как должно быть. Дома стало пусто, казалось, мы с мамой шагнули вперёд, оставив позади целую эпоху. Но шли недели, я поступила в университет. Закономерно стала старостой, впервые влюбилась.

О, какое это было нежное и смешное чувство! И какими мы были глупыми! Я, тепличный цветок, и он, слишком робкий и романтичный, для того чтобы настаивать, упорствовать. Наш максимум – прогулки за руку. И бабочки в животе, и легкость, и предчувствие поцелуя, который так и не произошёл. Но мальчик в памяти остался, наверное, навсегда. Такой же чистый, как и все воспоминания о моей юности. Потом я часто думала, как бы сложилась жизнь, если бы мы оба были смелее? Возможно, я так и жила бы в маленьком городке, затерянном на просторах России, вышла бы замуж за своего мальчика, родила бы ему детей, которые росли бы в такой же любви, как и я. Мы выплачивали бы ипотеку, ездили летом на дачу, один раз в год – на море. И я бы не знала, какой грязной бывает жизнь, какой жестокой.

Но случилось то, что случилось. Через год после смерти бабушки в нашу маленькую семью пришёл рак. Обрушился, подобно лавине, сметая все на своём пути. И стало не до мальчика. Я боялась уйти из дома, а вернувшись, увидеть, что мама умерла. Мне было важно проводить рядом с ней каждую минуту. Словно я пыталась накопить материнской любви впрок, чтобы на всю жизнь хватило. Мама угасала, лечение не подарило нам даже ремиссии. Я бросила ходить на занятия, проводила все дни дома. Тогда я даже не задумывалась, откуда у нас деньги. Я ещё ни разу не работала и признаюсь – даже не задумывалась, на какие средства мы живем, хотя мама уже не работала, а её пенсия и моя стипендия – слёзы. Вот тогда все и открылось.

– Вера, – позвала меня мама.

Я была на кухне, варила бульон, мама уже с трудом принимала пищу. Госпитализация бы её не спасла, это понимали все. Поэтому стремились провести эти последние дни вместе, два раза в день встречая врачей. Сильных обезболивающих на руки не выдавали, но бригада из хосписа приезжала по первому зову, за что я им до сих пор благодарна.

Я услышала её голос, не смотря на то что он был очень тих и слаб. Я была вся заточена на то, чтобы слышать любой шорох, нарушающий тишину нашей квартиры. Убавила конфорку под кастрюлькой. Готовить я тоже начала впервые этим летом и взялась за это дело со всем энтузиазмом и упорством. Мне не хотелось кормить маму, как придётся.

– Да?

Я вошла в комнату, посмотрела на маму. От сильной и весёлой женщины осталась одна тень. Было горько и больно. А самое страшное – безвыходно.

– Садись, – мама похлопала по постели рядом с собой. Я послушно присела. – Я скоро умру.

– Мама! – попыталась возразить я, но замолчала, увидев её горькую улыбку.

– Я и так получила от жизни больше, чем мечтала. У меня есть ты. Конечно, мне хотелось бы видеть тебя счастливой, выдать замуж, нянчить внуков… Но не судьба. Я рада уже тому, что дожила до твоего совершеннолетия. И я знаю, что у тебя есть жильё, есть некоторые сбережения на счёту, есть… отец.

– Что?

– Да, дочка, – мама замолчала, может, вспоминая, а может, подбирая слова. А во мне сотни вопросов. Как так? Отец? Для меня это нечто из фантастики, неприменимое ко мне слово вообще. – Я бы сказала, что это было ошибкой, но это было лучшим, что случилось в моей жизни. Ведь у меня появилась ты. Но твой отец жил в другом городе и был… женат. Но все эти годы он ежемесячно переводил деньги на мой счёт. А вчера я ему позвонила. Он обещал, что не бросит тебя.

Я хотела знать все. Как его зовут, сколько ему лет, есть ли у меня братья и сестры.  Но мама утомилась, расспрашивать её было бы жестоко. А через одиннадцать дней её не стало. Я сидела одна, в пустой квартире – маму увезли. Смотрела в одну точку и даже не плакала, сил не было. Впереди были похороны. Впереди была целая жизнь, которая мне тогда казалась беспросветным мраком. Правильно, кстати, казалась.

И вот тогда в дверь позвонили. За дверью стоял тот, кто поспособствовал моему появлению на свет, а также оправдывал наличие у меня отчества. Папа. Я так и не смогла его так называть. Красивый взрослый мужик с такими же глазами, как у меня, казался невероятно чужим. От него пахло хорошим парфюмом, большими деньгами и жестокостью. Её я от него так и не увидела, но всегда чувствовала и боялась переходить грань, за которой он перестанет быть вежливым незнакомцем.

Маму похоронили, кошек раздали соседям, а меня увезли. В большой город и к другой жизни.

Я не знаю, где была жена, о которой говорила мама. Может, умерла, а может, они просто развелись. Отец жил в большом доме совершенно одиноко. У него был взрослый сын, появляющийся редко и пугающий меня так же, как и отец. Мои глаза на чужом лице казались страшными и жестокими.

Многочисленная прислуга, смотрящая за домом, очень быстро поняла, что я не могу сказать поперёк и слова. Меня не слушали, меня не видели в упор. Почти все своё время я проводила, забившись в свою комнату, чувствуя себя долбаной Золушкой, только без мешка пшена. Если я не выходила есть, никто этого даже не замечал. Я проваливалась в депрессию и не знала, как можно жить дальше вот так, совершенно никому не нужной. Отец, если натыкался на меня взглядом, смотрел недоуменно, словно пытаясь вспомнить, кто я такая и что вообще здесь делаю. Я медленно сходила с ума и мечтала залезть в петлю. Надеялась, что есть загробная жизнь, а там мама, бабушка, покой… Потом вспоминала, что самоубийцы попадают в ад, и снова терпела. Жила. Так прошёл почти год. Мучительный, долгий, невыносимый. А потом папа придумал, что со мной делать. Ненужную дочку можно выдать замуж, и пусть с ней мучается муж. Но это…уже совсем другая история.

Это все было давно. Так давно, что казалось – вечность прошла. Паршивая такая вечность. Которая привела меня в эту бетонную коробку под землёй. Стылую, безнадежную.  Я замерзла так, что начинала дрожать всем телом и стучать зубами. И не верилось, что там, наверху, лето, море плещется о сваи причала.

Я то проваливалась в сон, то просыпалась от холода. Порой не могла разобрать, где сон, а где явь. Видела Даньку на руках у мамы и глупо порадовалась, понимая, что это сон, глюк, мираж. Порадовалась, что мама все же понянчила внука. Что Даньке там не одиноко и не страшно. Это на мне грехов, что блох на собаке бродячей, а дети – они чистые, они попадают в рай. В конце концов, усталость и недосып последних дней победили, я уснула крепко, без сновидений. А когда проснулась, болел не только копчик, болело все тело – бетонная плита не самое удобное ложе. Все так же светила лампочка над потолком, в узкое оконце заглядывал серый рассвет. Я очень пожалела о своём пробуждении. Сейчас надо тянуть время, думать о чем-то, ходить из угла в угол, пытаясь согреться, слушать, раздадутся ли в коридоре шаги раскаявшегося Александра.

Не раздались. И Игнат наверняка погиб. И ищет меня полиция, как главную негодницу, посмевшую поднять руку на инвалида. Я застонала. Боже, боже, ну вот за что мне все это? Есть ли предел посылаемым мне испытаниям? А если нет, какой смысл жить? Я уже давно не та девочка, что боялась ада. Теперь-то я понимаю, что он тут.

Пожалуй, будь у меня верёвка и табуретка, мои мучения закончились бы прямо этим холодным сырым утром. Но ни того, ни другого не имелось. Конечно, я слышала об умельцах, которые могут сделать это с помощью пояса от халата и дверной ручки, но, пожалуй, я не до такой степени отчаялась. Мысли мыслями, но к полудню я в который раз решила жить. Этому очень поспособствовало то, что тучи разошлись, а на улице, судя по всему, стояла жара, и у меня стало относительно тепло. Скорее, не так холодно.

Я услышала шум двигателей, когда сидела на полу и размышляла, каким способом мне убить Александра. То, что смогу, я не сомневалась. Убийство – дело такое, главное, себя переломить. А убить не сложно, я это знала. Я выскочила и бросилась к окну. До него я не доставала даже на цыпочках, вытянувшись во весь рост. Могла только коснуться руками рамы. Дома люди, подумала я. Посторонние. Надо попытаться привлечь к себе внимание. Я пыталась кричать, но сорванный ещё вчера голос не впечатлял. Открыла ящичек, понажимала на все рычажки и кнопки. Безрезультатно, даже моя лампочка не погасла. Попинала дверь и успокоилась. Надо думать, что можно сделать.

Придумала я только к вечеру. Тогда меня уже пошатывало от жажды, пересохшее горло болело. На улице темнело, я радовалась, мне на руку. Убегу, у меня есть заначка на чёрный день. Куплю новый паспорт, я даже знаю где. Но вот Максим… Все во мне переворачивалось при мысли о том, что я снова буду бегать, а он останется здесь и будет счастлив. Он не заслужил счастья, он не имеет на него права. Так же, как и я.

В карманах моего халата, вообще во всех моих карманах было много разной всячины. В данный конкретный момент набор не впечатлял. Полиэтиленовая обёртка от тампона, несколько шпилек, фантик. Если бы в двери был обычный замок, я бы попыталась открыть его шпилькой, когда-то меня этому учили. Но против засова со шпилькой не пойдёшь, а тарана у меня нет. Зато при помощи шпилек я за час, сломав пару ногтей, смогла открутить шурупы, которыми металлический шкафчик крепился к стене. Снялся только каркас, тонкий, ненадежный. Но я лёгкая, может, выдержит.

Для начала я разбила стекло этим же каркасом, слегка его помяв. Шум был просто оглушительный, я даже замерла от страха. Но никто не появился. Тогда я поставила его у стенки, залезла сверху, чувствуя, как прогибается подо мной тонкое железо. Повынимала осколки, самые большие, часть мелких застряла и не хотела вылезать. Подтянулась на руках, чувствуя, как впивается стеклянное крошево в кожу, оттолкнулась от опоры ногами. Кусок железа со стуком упал на бок, но мне было уже не важно. Я по пояс была на свободе. Несколько движений, и я, заплатив некоторым количеством крови, к счастью, незначительным, уже иду по земле и наслаждаюсь тем, насколько здесь тепло – пусть ночь, пусть сыро, зато тепло. Страшно хотелось пить, но я лучше ещё сотню километров пройду по пустыне, чем вернусь в этот дом.

Я огляделась – сейчас я была позади строения. Некоторые окна светились, похоже, Александр там. Мне не нужно звать на помощь. Мне нужно просто сбежать. Торопливо, прячась за кустами, я обошла дом. Добралась до ворот – заперто. Запрокинула голову. Не залезть, да ещё и колючая проволока поверху. Как я вообще согласилась работать в доме, в котором на заборе колючая проволока???

Я продиралась через сад в темноте и, по-моему, шумела, как стадо слонов. Дошла до сторожки – она пуста и запрета. Ивана нет. Пыталась пройти вдоль забора, но там, где он должен был вести к морю, начинался другой забор и непроходимые заросли.

Я бродила не меньше часа и совершенно отчаялась. А потом решилась. Добралась до тёмного пирса. Доплыву до мыса, до общего пляжа. А если не доплыву, то сдохну, тоже хороший расклад и даже не самоубийство. Песок пляжа был так мягок, мои исцарапанные босые ноги вязли в нем, морская соль попала в ранки и причиняла боль.

Пирс казался бесконечным, тёмное море пугало. Вспомнилась глупые россказни о русалках и прочей нечисти, что может таиться в глубинах. Я поежилась, стоя на самом краю. Нужно решиться и просто шагнуть.

– Та-дам! – раздался громкий голос.

Включился, ослепляя, прожектор, установленный на крыше беседки. Ко мне неспешным шагом шёл Александр.

– Я уже час смотрю, как ты по саду бегаешь. Кругом камеры, детка. Я даже ставил на то, что ты полезешь через забор, и приготовил пассатижи – выручать тебя из проволоки. А ты решила морем, так романтично.

Он говорил что-то ещё. Я не стала дослушивать. Оттолкнулась ногами, вытянула руки и нырнула в воду. Плыла широкими гребками, стараясь не появляться на поверхности до тех пор, пока лёгкие разрываться не начнут. Все порезы жгло огнём, но это даже подстегивало плыть быстрее. Я вынырнула на поверхность, жадно вдохнула воздух, не стала оглядываться, смотреть, где Александр, терять время. Под воду, снова под воду. Я даже поверила в то, что убегу, уплыву. Что мой противник не полезет в одежде в воду. Что просто понадеется, что я утону. Но я ошиблась. Волосы, проклятые волосы. Длинные, ненужные. За них он меня и поймал. Дёрнул, выволакивая наружу. Я сопротивлялась, нахлебалась воды, обжегшей горло. Но все равно была у берега уже через несколько минут. Он вытащил меня на песок, я упала, отплевывая воду. Повернула голову – море. Надо мной небо, чистое, чёрное. А на нем звезды, тысячи и тысячи звёзд. И луна висит, и от неё дорожка по воде, как на открытках. Красиво. Ну как же может быть так красиво, когда весь мир одно дерьмо?

Александр пнул меня в живот. Не сильно, даже без особой злости. Я посмотрела на него, освещаемого прожектором. Мокрая футболка прилипла к телу, волосы, обычно уложенные, нарочито небрежно висят сосульками вдоль лица. Дышит тяжело, устал, засранец.

– Пошли, – сказал он.

– Неа, – лениво протянула я.

Я и правда подумала – остаться бы тут. Смотреть на всю эту красоту и не шевелиться. Идеально.

– Я тебя за ногу дотащу.

Я поверила, дотащит. И мне будет очень больно. Земля, асфальт, отбитый копчик. Волосы, цепляющиеся за траву. Вздохнула. И встала. Дойду ножками – зачем себя мучить, мне и так скоро достанется по полной программе.

Глава 5

Мной овладела апатия. Шла как арестантка – я впереди, он сзади. Не хватало кандалов и гремящих цепей. Халат прилип к телу, хлопал при ходьбе, холодил кожу. Ноги болели, хотя какая разница? Я поднялась по ступеням на террасу, которая уже потеряла всякую прелесть, вошла в полутёмный дом. Отстранённо подумала – где Игнат? В своей комнате, в больнице, в морге? Шагнула к гостевой ванной.

– Куда? – спросил Александр, мой будущий мучитель.

– Носик попудрить, – отозвалась я.

Судя по тому, что в закрытую дверь ломиться никто не стал, пользоваться туалетом мне можно. Хоть какая-то радость. Я скинула набивший оскомину мокрый халат, бельё. Встала под тёплый душ буквально на две минуты, но согреться так и не успела. Подошла к зеркалу. Посмотрела на своё отражение, внимательно, не пропуская ни одного сантиметра. В сотый раз подумала, что красота – это наказание. Крест. Хочется изуродовать себя, но страх и тщеславие, которое прячется в самой глубине меня, не даёт этого сделать. Подумала. Потом начала открывать шкафчики один за другим. Ножницы нашлись в третьем. Я сомневалась. Как бы это глупо не звучало, я любила свои волосы. Но я помнила, сколько хлопот они причиняют, когда тебя… насилуют. Дарят мужчине определённое преимущество. А женщине боль, много боли. Ножницы щелкнули, первая мокрая прядь упала. За ней вторая. Вскоре моя голова напоминала голову пугала. Короткие волосы, под корень. Полосками видно кожу там, где ножницы легли вплотную к коже.

Ха, может, Александру я покажусь настолько страшной, что ему перехочется надо мной доминировать. Я перешагнула через свои волосы. Завернулась в полотенце и вышла. Тянуть время – дождаться того, что мне выломают дверь. В коридоре было пусто, темно и тихо. В голову опять полезли мысли – прыгать в ближайшее окно, бежать босиком, прочь. Но из гостиной несло сигаретным дымом. Я вздохнула и смирилась. Надо позволить ему меня сломать. Сломать, насытиться, утолить свою злость и похоть. Усыпить его бдительность. А потом уже действовать.

В гостиной было светло. Опять молчаливая картинка по ТВ. Все так же сидит Александр. В кресле, вытянув босые ноги в мокрых джинсах. Футболка кучкой на ковре. Я стою в дверях, смотрю на него.

– Ты что с собой сделала, убогая? – спрашивает он, выпуская дым.

– Имидж сменить захотелось, – пожимаю плечами я.

Полотенце падает, я его не удерживаю. Александр буквально присвистывает – увиденное ему нравится. Подается вперёд, затягиваясь. На конце сигареты тлеет уголек. Я не могу оторвать от него взгляда. Говорю себе – надо просто перетерпеть. Ты не сломаешься. А глупая напуганная девчонка готова умолять вслух – выбрось её, выбрось сигарету! В последние годы я просто ненавижу курящих людей. Но я и девочка внутри меня давно научились уживаться. Она плачет, а я молчу. Молчу и терплю.

Во взгляде Александра нет злости. Одно лишь любопытство. Я даже начинаю надеяться, что обойдётся без боли, без насилия, что он ограничится одним сексом. Он манит меня пальцем, я шагаю вперёд. Он бросает сигарету в переполненную пепельницу, я еле сдерживаю вздох облегчения. Александр делает движение, я еле удерживаюсь, чтобы не шагнуть назад. Он видит моё смятение и ухмыляется. Но тянется он не ко мне. Берет початую бутылку и наливает почти полный бокал.

– Пей, – я качаю головой. Не хочется терять над собой контроль. Но он толкает бокал по столу, тот проезжает несколько сантиметров и останавливается буквально на краю. – Пей, я сказал.

Чтоб ты сдох. Разумеется, это только мысли, но если бы он взял и сдох, я вознесла бы благодарственную молитву небесам. Беру бокал и пью залпом. Крепкий алкоголь обжигает горло и желудок. Я пьянею почти мгновенно – не ем вторые сутки. Нет, мысли все такие же четкие, а вот движения замедляются, это плохо. Я ставлю бокал на стол. Смотрю на него – его внимание занято моим голым телом. И тогда не сдерживаюсь. Толкаю пачку сигарет, она скользит по стеклу и бесшумно падает на ковёр по ту сторону стола. Вот ерунда, особенно по сравнению с тем, что мне предстоит, а становится легче.

Он снова манит меня. Шагаю. Стою прямо перед ним. Он показывает взглядом на пол. Опускаюсь на колени. Этот сценарий я знаю, дай бог, чтобы ему в голову не пришло импровизировать. Он касается ёжика моих волос. Гладит против роста, против шерсти, молчит. А потом резко ударяет по щеке. Я не ожидала, не успела подготовиться. Вскрикнула, упала на ковёр набок. Он встал, стоит, смотрит на меня сверху вниз. А потом пинает меня, не больно, скорее, унизительно. Хотя куда унизительнее, если я лежу перед ним на полу голая, почти лысая? И девочка внутри меня плачет страха, умоляет меня не провоцировать его.

– Это тебе за то, что ты обрезала свои волосы. Они мне нравились. А это за то, что ты разбила мне нос.

Он пинает снова. Я сворачиваюсь калачиком. Стараюсь думать о чем угодно, но не о том, что происходит. Чиркает, расстегиваясь, ширинка. Я закрываю глаза. Слушаю. Шелест мокрой ткани, и она падает, больно врезаясь в мою кожу. Терпи, Вера, терпи. Ему же надоест, ты это знаешь. Рано или поздно он устанет. Уснет. И тогда придёт моё время, главное – не сдохнуть раньше.

– Вставай.

Открываю глаза. Он стоит прямо надо мной. Голый. И да, вид голой и беспомощной женщины его возбуждает. Настолько, что я наконец-то понимаю, что пощады не будет. Что влипла по полной. Он зовёт, я встаю. Стою на коленях, его член перед моим лицом. Перед моим ртом. Я думаю, насколько все чертовски несправедливо. Это, блядь, изнасилование, пусть сам у себя сосёт! Но испуганная девочка умоляет не провоцировать. Я сдаюсь. Закрываю глаза, открываю рот. Касаюсь губами тёплой нежной кожи. У неё вкус морской соли. Или это мои слёзы? Я не могу удержаться, выкидываю руку, касаюсь своей щёки – сухая. Не буду плакать. Столько, сколько смогу.

Я не занималась сексом четыре года. Я… отвыкла. Его член кажется мне пугающе огромным. Мне ни за что не взять его целиком. А Александр вынуждает, толкается глубже. Его руки скользят по моей голове, я злорадствую – он бы наматывал мои волосы на кулак, но их нет. Член пытается проникнуть глубже, я с трудом сдерживаю рвотный позыв. Если меня сейчас вырвет на него алкоголем вперемежку с водопроводной водой, которой я успела напиться в ванной, он меня точно изобьет. Не так, как сейчас, а по-настоящему.

Александр толкает меня на спину, я падаю на ковёр. Мои ноги согнуты в коленях и чуть разведены. Он опускается на пол рядом со мной. Проводит пальцем по моим царапинам на животе – выбиралась из подвала я с потерями. Вздыхает, словно сожалея, что я посмела испортить себя настолько. Что не такая, как ему хотелось. Или о том, что эти метки поставил не он. Мне так хочется, чтобы это все скорее закончилось, что я готова его умолять трахнуть уже меня без всех этих пародий на ласки. Трахнуть и отстать. Но он все медлит, а я кричать хочу. Но молчу, я знаю, что нужно молчать, не кричать, не плакать, это только раззадоривает.

Он хватает мои лодыжки, вынуждает меня раздвинуть ноги, растянуть их в стороны. Подхватывает под бедра, подтягивает ближе к себе.  Скользит по ногам, по животу, к груди. Я изумляюсь, зачем он это делает? Рассчитывает, что мне понравится? Что я буду ему благодарна? Ложится на меня сверху, придавливая своим телом. Я смотрю в сторону, он дышит в мою шею.

– Какая ты… скучная, – разочарованно говорит он.

И кусает меня. Я не кричу, но долбанная слезинка стекает по щеке. Он видит её. Слизывает, пробует на вкус. Наверное, доволен. Ему хочется, чтобы я плакала, он сжимает мою грудь что есть сил, комкает плоть в своих ладонях. Кусает, снова и снова. Я молчу. Я кукла. Резиновая, нелепая, со смешно торчащими сиськами и полным равнодушием на лице. Но, к сожалению, до равнодушия этой сексуальной игрушки мне ещё литры слез.

Он касается меня между ног. Наверняка, разочарован тем, насколько я суха. Пора бы привыкнуть – я одно разочарование. Он не пытается решить проблему. Толкается внутрь меня так.  Первые движения причиняют такую боль, что я стискиваю зубы, чтобы не скулить. Александр нависает прямо надо мной. Лицо сосредоточено, глаза закрыты, успевшие высохнуть волосы бьют его по лбу в такт движениям. Я отвожу взгляд. Смотрю на потолок. Забавно, но на нем фреска, которую я раньше не видела в упор. Смотри, как красиво, говорю я девочке, которая прячется во мне. Не думай о том, что происходит.

Александр отрывается от меня. Я возвращаюсь в действительность, на миг мне кажется, что он уже все, уже закончил. Но нет, его не устраивает кислое выражение моего лица. Он вынуждает меня поменять позу. Я встаю на четвереньки. Теперь вместо тусклых паззлов фрески, сплетающихся в причудливый узор, передо мной бежевый ворс ковра. Зато я не вижу его, Александра. Он бьёт меня по ягодицам, пересмотрел порнухи на мою голову. Зато наконец плюет на мою промежность, и я вздыхаю с облегчением – моей выдержке тоже есть предел. Теперь терпеть легче.

Главное – не закрывать глаза, начинает кружиться голова, чертов алкоголь, голодовка. Ворсинки ковра сливаются в одно мутное пятно. Александр стонет и кончает в меня. Его руки стискивают мои бедра, наверняка оставляя синяки. Я пытаюсь вспомнить, какое сегодня число. Мысль о том, что сейчас внутри меня может зарождаться новая жизнь, ужасает. У меня уже был ребёнок, больше мне не

нужно… тем более от него.

Александр отрывается от меня, падает на ковёр. Грудь ходуном ходит, кожа блестит от пота. Я переворачиваюсь на спину, чувствую, как из меня вытекает сперма. Тёплая. Надо мной снова фреска.

– Тебе понравилось? – смеётся Александр. Ему-то точно. Он собой доволен.

– Когда ты расслабишься, я тебя убью, – спокойно отвечаю я.

– Я сам тебя убью!

Он вскакивает, тушуется под моим взглядом. Я все так же лежу у его ног, даже не делая попытки прикрыться. Он смотрит на меня удивлённо – словно впервые увидев.

– Давай, – соглашаюсь я и улыбаюсь. – Либо я тебя, либо ты меня.

Мне смешно, а девочка, которую я спрятала глубоко от всех ещё тогда, несколько лет назад, спрятала просто для того, чтобы она не сдохла от страха, кричит. Она кричит, а я смеюсь. Александр уходит и громко хлопает дверями. Я возвращаюсь взглядом к фреске, скольжу по ней, пытаясь разобраться в хитросплетении узора, словно, если я это сделаю, распутаю узел, сложенный из разноцветных кусочков, то что-то изменится.

Я так долго и внимательно смотрела на этот узор, что у меня закружилась голова. Надо вставать, идти. Я заставила себя подняться. Ноги болели, в голове чуть шумело. Я толкнула дверь, вышла в тёмный коридор. Прошла на кухню голой. В темноте, наощупь добралась до холодильника. Открыла дверцы, зажмурилась от яркого света. На стерильно чистых полках еда в аккуратных контейнерах. Умом я понимала, что надо что-нибудь съесть, пока вообще на ногах могу стоять, но аппетита не было. Я заставила себя взять помидор. Откусила, не чувствуя вкуса. И так и пошла наверх, с ним в руке. Прошла по коридору, открыла дверь в комнату Игната. Представляю, как он удивится, если он сейчас здесь, конечно, если я завалюсь к нему лысая, голая, вся в синяках и с помидором. Но Игната не было. Его постель была пуста и аккуратно застелена. Я щелкнула торшером, освещая комнату. Села в кресло; сидя на нём, я обычно читала Игнату. Доела помидор, подогнула ноги, откинулась на спинку и закрыла глаза.

Если вспоминать все, что произошло, с целью выяснить, где же именно я ошиблась… можно сойти с ума. Вся я – ошибка. Порой я думаю, что если бы не родилась, было бы гораздо лучше. Но тогда мне становится стыдно – я подарила восемнадцать лет счастья своей матери.

– Ты слишком красива, чтобы жить самостоятельно, – сказал мне отец. – А я слишком много работаю. Мы с Игорем поговорили и нашли тебе мужа.

Игорь – это мой брат. Холодный, высокий, сероглазый. Даже не верилось, что тот, кто с трудом мирился с моим существованием, вообще может печься о моей судьбе. Сейчас я хотела домой. В нашу квартиру, которая наверняка покрылась пылью, к своему пианино, которое занимало чуть не половину гостиной. Забрать нашу Маркизу у тети Нади. Наша самая старая кошка, её ещё котенком много лет назад принесла бабушка. Наверняка, скучает по нам, не понимает, куда мы исчезли. Было бы честно, если бы она умерла на моих руках.

– А домой? – решилась робко спросить я.

– Куда? – удивился отец. – Твою квартиру продали, деньги лежат на твоём счёту. Ты сама подписывала документы. И я не позволю тебе жить одной, я обещал твоей матери.

Так я вышла замуж. Впервые Максима я увидела за неделю до свадьбы. Организация уже кипела, правда, в стороне от меня. Я продолжала изображать Золушку и ждать фею крестную. Но как-то так получилось, что принц мне достался без её участия, и даже без хрустальной туфельки. Я сидела и читала книгу. Как всегда спрятавшись в своей комнате. Постучалась Зоя, домоправительница отца. Странным было то, что она вообще про меня вспомнила.

– Расчешись, – грубо сказала она. – Жених твой пришёл, ждёт внизу.

Я посмотрела в зеркало. Мамы и бабушки нет, но вбитые ими устои на месте. Пусть на меня никто не обращает внимания, я всегда должна быть опрятна. Сейчас мои волосы заплетены в сложную косу, я плела их мастерски. На мне простое домашнее платье по колено. Если Зоя считает, что в таком виде я не могу показаться таинственному жениху… Это её дело. Во мне впервые зрело нечто, отдаленно напоминающее протест. Я шла, как на заклание. Думала, если жених – ровесник отца, я уйду. Буду на вокзале жить.

Лестница закончилась до обидного быстро. Я замерла в холле. Голоса мужчин раздавались из библиотеки. Но Зоя поманила меня в гостиную. Я вошла и села на кресло. Места себе не находила. Что делать? О чем говорить с ним? Как представляться? И как вообще жить дальше? И тогда из холла раздались шаги. Я выпрямила спину, ещё немного, и зазвеню, как натянутая пружина. А потом одно движение – и лопну.

Дверь открылась. Вошёл он. Таких красивых я ещё не видела. Как из картинки в журнале. Пожалуй, даже в сериалах, к которым мама питала слабость, таких не водилось. Я думала, таких вообще в жизни не бывает. А оказывается, бывают…стоит, улыбается.

– Привет, – сказал он. Улыбнулся и подмигнул.

Господи, его улыбка была такой доброй. Шальной. Словно у ребёнка-непоседы, который уверен в своей неотразимости и исключительности. В том, что его все любят. И меня отпустило. Я чуть не заплакала. От облегчения. Мне вдруг показалось – он сможет меня любить. Такую, какая я есть. Заберет меня из этого ужасного дома. Будет защищать меня от нападок. Разрешит завести котёнка. А может быть даже забрать Маркизу…

Господи, каким я была ребёнком, вспоминать больно. Тогда, при встрече, я покраснела и не могла выдавить из себя и слова. А потом считала часы. И гладила шелк свадебного платья, что висело в шкафу. И снова начала мечтать. Жадно, безудержно. О том, что могу и буду счастливой. Рисовала себе сценки нашей совместной жизни.

В день свадьбы я чувствовала себя принцессой. Отцу было до меня мало дела, но свадьбу он организовал по высшему разряду. Даже к алтарю меня отвел, как в американских фильмах. А там меня ждал Максим. И принял мою руку. И держал её всю церемонию, из которой я не вспомню и слова. Я с трудом выдавила из себя «да», и очень боялась уронить кольцо. Потому что примета плохая… Но жизнь можно испоганить без каких-либо примет и суеверий, своими руками.

Тем вечером я уехала с ним на лимузине, украшенным лентами. Максим жил в квартире, небольшой, двухкомнатной, но просторной и хорошо обставленной. Я с любопытством осматривалась – теперь это моё жильё.

– Три раза в неделю приходит домработница, – сказал мой муж. – Чувствуй себя, как дома.

И снова улыбнулся. О, как он улыбался! Помог мне расстегнуть платье, и даже не лез руками. Пока я раздевалась, принял душ. Потом в душ пошла я. Рассматривала себя в зеркале и не верила, что стану женщиной. Что меня будет любить это божество. Вспоминала его целомудренные поцелуи со свадьбы и заливалась горячей волной. А потом набралась решимости и вышла. Выпила бокал вина, чувствуя на себе его взгляд. Он потянул меня за поясок халата, а потом уронил его с плеч. Я зажмурилась, а он засмеялся.

– Иди сюда, – сказал он. – Моя девочка.

И я пошла. И по сей день могу сказать – та ночь была лучшей. Лучше не было и уж точно не будет. Мне было даже все равно, что больно. В кои-то веки мне казалось, что меня любят. Ночью он спал, а я слушала его дыхание. И говорила «спасибо». Нет, не Богу. Маме. Мне думалось, что это она там, на небесах, замолвила за меня словечко. Шепнула на ушко. И теперь-то у меня все будет хорошо.

Утром я проснулась совершенно одна. Это было даже странно. У отца, я всегда чувствовала чьё-то присутствие, чувствовала себя чужой. А тут – дома. На столе записка. Максим ушёл на работу. Но зато оставил мне карточку и пинкод рядышком. В тот день я гуляла по городу и улыбалась без причины. Все мои покупки – одно лишь мороженое. Но скоро-то я пойму, что тратить деньги –  это очень приятно, скоро мне станет мало любой суммы.

Максим вернулся поздно. Он всегда возвращался поздно, порой не приходил совсем. Я ждала, набирая его телефон десятки раз. Тогда он был смыслом моего существования. А он работал. Очень много работал.

– Детка, – говорил он, куря за утренним кофе, поглядывая на часы. –  Я много работаю. Ты хочешь виллу в Испании?

– Не знаю, – пожимала плечами я. – Я и не была-то там ни разу.

– Исправим.

Уходя, он целовал меня в макушку. Но в то утро медлил. Думал.

– Знаешь, – сказал вдруг он. – Тебе надо поступить в университет. Чтобы не скучала.

Я пошла на медицинский. Не на врача, нет. Я не чувствовала себя в силах вершить чужие судьбы. Я решила стать социальным работником. Максим снова засмеялся – о, как много он раньше смеялся. Сказал, что может оплатить мне обучение в любом из университетов, в самом крутом, да так, что меня ректор по утрам будет встречать и за ручку вести на занятия. Но я все решила. Я хорошо помнила, как уходили мои родные. И когда представляла, сколько брошенных стариков умирает в одиночестве, мне становилось больно. Тогда я хотела обнять весь мир, помочь каждому.

Я училась, Максим работал. Иногда мы встречались только для того, чтобы заняться сексом, до того заняты были его дни. Он все обещал деньги, много денег. А мне они были не нужны. Я хотела приходить из университета, готовить ужин для своего любимого, ждать его с работы. Но готовила домработница – три раза в неделю, но впрок. Когда я заикнулась, попросив уволить её, Максим велел не забивать голову.

Зато у меня появились друзья. На моём факультете мажоров было мало. Но они, и те, кто жаден до чужих денег быстро нашли меня своим встроенным чутьем. Максим меня не контролировал, я не умела жалеть денег на тех, кто считался моим другом. Сначала я оплачивала обеды в университетской кафешке, потом пьянки в ночном клубе…

К тому времени, когда муж ввёл меня в свою тусовку, я уже любила и ценила деньги. Уже не боялась всех этих красивых женщин, которых приводили богатые друзья Максима. А сам он наряжал меня, как куколку, и страшно гордился мной. Самое страшное – собой начинала гордиться и я.  И мне страшно нравилось жить так, как я живу. Весело, пьяно, богато. А муж до сих пор видел во мне девятнадцатилетнюю девочку-девственницу.

Нет, я ему не изменяла. Хотя желающих было много. Измена была для меня страшным грехом. Это не алкоголь, танцы и лёгкие наркотики. О них муж, которого постоянно нет дома, даже не узнает….

А на третьем курсе я забеременела. Я всегда пила таблетки, Максим считал, что нам ещё рано заводить детей, но они закончились, а купить новую упаковку не доходили руки….Так в нашу жизнь вошёл Данька. Мы купили загородный дом, я ушла в административный отпуск. Меня резко оторвало и от друзей, которым беременная я оказалась совсем не интересна, и от учёбы. Я бродила по огромному дому с видом на озеро, поросшее вокруг соснами. Сквозь сосны виднелись крыши других дорогущих домов, но ни с кем из местных жителей я была не знакома. Интернет живого общения возместить не мог. Зимой озеро замерзло, я поднималась на второй этаж, смотрела на белую, расстилающуюся передо мной гладь, и плакала от тоски. Я плакала, а ребёнок во мне барахтался, напоминая о себе. Я никогда в жизни не имела дела с детьми, они меня пугали. По сути я сама была ребёнком.

Но когда Данька родился, все изменилось. Он был такой смешной. На затылке завитки, а на макушке плешка. Я боялась,  что так будет всегда. Лежал рядом со мной, сучил ножками и ручками. А я смотрела на него, как на чудо, волшебство, которое сотворило моё тело. Максим где-то далеко, а у меня есть сын. Маленький, мой.

Моё тело пришло в норму. Грудью я не кормила, просто потому, что это посоветовала одна из жён Максимовских друзей. Какая я была глупая. Данька сопел, сосал сосредоточенно бутылочку и рос, у нас появилась Арина. Молодая девушка, педиатр. Светлая, как солнышко. Ей не было стыдно оставить своего ребёнка, что я и делала с удовольствием. Потом Арина тоже… умрет.

Где-то в доме хлопнул дверью Александр. Сейчас я даже была благодарна ему, вспоминать, что было дальше не хотелось. Больно.

 Я приняла душ, оделась. Спустилась на первый этаж, подергала дверь. Заперто.

– В окна можешь не лезть, я включил сигнализацию.

– Отпусти меня а, я в тюрьму лучше сяду, – ласково попросила я, оборачиваясь.

– Успеешь. Пошли.

Он дёрнул меня за руку. Повёл снова наверх, в одну из многочисленных комнат. Я вошла и огляделась. Кабинет. Кожаный диван, книги рядочками в многочисленных шкафах, массивный стол.

– Бывший кабинет отца. Переночуешь тут, отсюда не сбежать.

Вышел, в замке заворочался, отсекая меня от мира ключ.

– А как же ночь любви, милый? – издевательски спросила я.

Он промолчал. Я нашла в баре початую бутылку виски, откупорила её, сделала глоток. Закрыла глаза, чувствуя, как тепло растекается по телу. Поставила бутылку на место, свернулась калачиком на диване. Кожаная обивка скрипела, к ней противно липла кожа. Но я слишком устала, слишком. Я уснула сразу, как только закрыла глаза.

Глава 6

Саша смотрел на меня настороженно, исподтишка. Не знаю, когда я начала называть его Сашей. Про себя, к нему я старалась не обращаться никак вообще. Шёл третий день моего заточения. Когда про меня вспоминали, то выводили в ванную. А ещё, к полудню первого дня меня отвели в кухню. Я стояла посреди комнаты и смотрела на него, вокруг. На столе – гора грязной посуды, полная раковина, на полу сор.

– Как ты понимаешь, прислугу я распустил, – сказал он. – Поэтому готовить будешь ты.

– А если нет? – с вызовом спросила я.

Он ударил меня с размахом, по щеке. Я отшатнулась, врезалась в стоящий за мной шкафчик так, что звякнула посуда. Но я все поняла. Наверное ещё в тот первый день. Саша – трус. Он боится и ситуации, в которую попал, и меня. Поэтому я не боялась. Чувствовала себя сильнее его, хотя он мог скрутить меня в бараний рог одной рукой.

Во рту навязчивый вкус крови. Я подошла к раковине и сплюнула розовую слюну, потрогала  языком разбитую о зубы щеку. Помолчала.

– Хорошо. Но весь этот срач я убирать не буду.

Удивительно, но он загрузил и запустил посудомоечную машину. Я думала, что он не знает с какой стороны к ней подходить, а гляди ты. Пожарила мясо, потушила овощи, нарезала салат. Все это время он был рядом. Небритый, босой, в одних джинсах. Трезвый и мрачный. Ели мы все в таком же молчании. Потом меня заперли в кабинете.

Я смотрела на море. Отсюда оно было видно прекрасно. Окно не открывалось, не разбивалось. Не знаю, какие секреты хранились раньше в этом кабинете, но защищались они надёжно. Впрочем грех жаловаться – здесь гораздо комфортнее, чем в подвале. Так прошло три дня. Саша не приходит ко мне, не посягал на моё тело. Я не представляла, что мой тюремщик будет со мной делать дальше.

К вечеру четвёртого дня меня снова отвели в ванную.  Я решила не мелочиться. Как бы смешно не звучало, но я уже привыкла к размеренному укладу жизни последних дней. Много спала, читала книги, которых в библиотеке было достаточно. Сейчас вот ванну решила принять с пеной. Пока вода набиралась, я рассматривала себя в зеркало. Волосы ещё не отросли, но полоски голой кожи уже не так бросались в глаза. Сами глаза казались огромными на бледном лице. Царапины заживали. На мне, как на собаке…

Ванна была полна, пена белой шапкой сползала на пол. Я опустилась в теплую воду, закрыла глаза. Скрипнула, отрываясь, дверь, но я никак не отреагировала. Наконец, когда ждать стало уже невыносимым, открыла. Саша стоял прямо надо мной. В глазах буквально плещется алкоголь.

– Почему ты меня не боишься?

Я пожала плечами и снова глаза закрыла. Он накрыл моё лицо рукой, надавил. Я стукнулась затылком о дно ванной, забарахталась, пытаясь высвободиться, ухватилась за его руку, пытаясь отодрать её, задержала дыхание. Выпустил он меня через долгую минуту. Я никак не могла отдышаться, а он стоял и смотрел. А затем опустился в воду прямо в джинсах, схватил мою скользкую от пены ногу, притянул меня к себе…

Он удовлетворял свою похоть, я смотрела в его глаза. В конце концов он не выдержал, и я снова оказалась на четвереньках. Когда все закончилось, я вышла из воды.

– Ты спрашиваешь, почему я тебя не боюсь, – сказала я, чуть подумав. – А ты ведь даже не можешь трахнуть меня трезвым.

В меня полетела бутылка с пеной для ванны, но он промазал. Она гулко ударилась о стену, упала на пол, разлилась пахучей липкой лужей. Я перешагнула через неё и пошла в кабинет. Он, голый и злой, за мной следом. Захлопнул дверь моей темницы, не забыв запереть. Я вытерла волосы, которые высыхали теперь очень быстро, и легла на свой диван с книжкой.

На день мне выдавалось три бутылочки с водой. Не перье, но и на этом спасибо. Спаивание меня началось именно в тот день. Наверное, он поменял бутылки прежде, чем пойти ко мне в ванную, пьяным и смелым. Я выпила половину первой бутылочки и вскоре поняла, что строчки сливаются, читать становилось все сложнее. Голова начала кружиться. Клонило в сон. Не знаю, что он добавлял в воду, наверное сильное успокоительное. Не пить совсем не получалось. Я старалась напиваться пока принимала душ, а бутылки, выданные мне, выливать в кадку, в которой медленно умирала диковинная пальма. Но держаться весь день на нескольких глотках воды не выходило, и я все равно пила. В результате не ходила, а плавала. Саша улыбался, ему это нравилось.

– Отпусти меня, Саш, – сказала я на следующий день за завтраком. – Не пойду я к ментам.

– Конечно не пойдёшь, – фыркал он. – Тебя посадят.

И все тянулось дальше. И чем дальше, тем абсурдней. Я ночевала в кабинете уже пять дней. Либо Саша боялся, что сбегу, либо и правда верил, что я убью его во сне. Время тянулось, складывалось в один серый сюрреалистичный день. Иногда я просыпалась ночью, вздрагивая. Мне казалось, что я провалилась в один из тех мучительно долгих дней четыре года назад, и оглядывалась. Выступающий из темноты стол, пальма, которая на Сашиных таблетках начала вторую жизнь… Нет, те дни позади.

На следующий день меня только раз вывели в ванную. Я приняла душ, по привычке напилась. А затем, словно забыли. Мне хотелось стучать в дверь, спрашивать куда делся мой мучитель, что я хочу есть, писать, в конце концов. Но я терпела. Саша, мне кажется, пытался вывести меня хоть на какую-то реакцию.

К вечеру я лениво думала о том, что похоже пальме придётся смириться и с тем, что я в неё пописаю. Но меня это не особо мучило – я не сдержалась и выпила бутылку волшебной воды. Я как раз примеривалась, как бы половчее присесть, когда дверь открылась.

Я прошла мимо него до ближайшие ванной. Спасла свою пальму, к которой за дни заточения уже привыкла, как к единственному собеседнику, умылась. Саша ждал меня прямо у дверей.

– Трезвый? – усмехнулась я.

Я ждала удара, но он не последовал. Саша увлёк меня за собой в одну из комнат. Безликая, наверняка гостевая. Отстраненно подумала – интересно, за какой из дверей его обиталище? Как выглядит? Но это не так меня занимало, чтобы ломать над этим мозг. Так же мало меня занимал и Саша. Гораздо интереснее был выход из этого дерьма, но как найти его я ещё не знала.

– Раздевайся, – велел Саша и сел в кресло.

– А не боишься трезвым?

У Саши желваки заиграли на щеках, я решила не передергивать, у меня ещё прошлые синяки не прошли. В окно светило клонящееся к горизонту солнце, Саша рассматривал меня нарочито незаинтересованно. Господи, как скучно все это. Хочу промотать обратно. Изменить что-нибудь. Нет, мотать на четыре года назад я и мечтать не смею. Хотя бы в тот день. В ресторане поезда. Просто сказать Максиму все, что я думаю. Плеснуть ему в лицо его же виски. Вынудить его меня убить. Вот это было бы правильно. А вместо этого вот это все…

Я стянула через голову футболку. Лифчика под ней не было. Бросила на пол у своих ног. Надеюсь, он не рассчитывает на то, что я буду танцевать? Нет, пусть лучше бьёт. Я согласна смиряться, но изображать энтузиазм не желаю. Саша молчал. Я сняла шорты. Они были простыми, на резинке. И под ними тоже ничего. Мне принесли мою одежду, но про нижнее белье забыли. А может сексуальной рабыне оно не полагается.

– Иди сюда.

Я подошла. Яркие солнечные лучи заливали моё тело, окрашивая в тёплый золотистый свет. Он смотрел на меня. Внимательно. Не упустил ни одного сантиметра. Мне вдруг захотелось сбежать. Я испугалась того, что этот осмотр может не иметь никакого отношения к сексу. А мне лучше перетерпеть его, чем душу выворачивать.

– Подними ногу.

– Нет.

Я шагнула назад. Я поняла, что ему нужно. Это не секс, блядь, не секс! Саша рывком поднялся с кресла. Я сделала ещё один шаг назад. Потом развернулась и побежала. По коридору, потом лестнице, рискуя споткнуться и скатиться кубарем, переломав все кости. До выхода мне не добежать, я слышу Сашины шаги. Я забежала в столовую. И чудо! Дверь на террасу была открыта. Настежь. И там где-то впереди море, там свобода, там не задают ненужных вопросов. Я почти добежала. О, я знала, что такое опоздать. Я ценила каждую секунду. Я помнила, что значит опоздать на одно лишь мгновение. Опоздала я и сейчас. Хотя на кону всего лишь мой покой.

Саша, настигая меня, толкнул в спину, когда я была уже на пороге. Я грохнулась вперёд, не успев даже выставить руки. Ударилась всей правой стороной тела, в голове загудело, несколько секунд я даже не чувствовала руку, не могла поднять её. Саша опустился на карточки передо мной. Он был одет, я голая. На террасе. Зато, наконец, вышла на улицу. Морем пахнет так, что крышу сносит, дышать – не надышаться.

– Что это? – спросил Саша.

– Шрамы, – спокойно ответила я.

Он провёл пальцем по внутренней стороне бедра. Отметины сровняло время, но все они были там. Неровные кружки, в каждом заключён кусочек боли и памяти. Навсегда. Я истлею и они со мной, я даже выводить их не буду. Они моё клеймо.

– Я вижу. Откуда они?

– Сашенька, – взмолилась я. – Чего ты хочешь, а? Анал, орал, порка? Наручники, подвешивание? Хочешь, я даже притворюсь, что тебя люблю. Только в душу не лезь, пожалуйста.

– Откуда? – повторил он.

Я посмотрела на него и поняла, что не отстанет. Что всю душу вынет, вытрясет, но не успокоится.

– Это сигареты, Сашенька. Когда горящую сигарету втыкают в кожу, получается такое вот пятно. А если воткнуть много раз, то мозаика. Если бы ты меньше пил, то заметил бы раньше.

– Кто?

Я приподнялась на руках, села. Посмотрела прямо в его глаза, которые были напротив моих. Светлые, предзакатное солнце отражается в них, словно мёд переливается. Красивые. Чужие. Улыбнулась. Потянулась к нему. Он попятился назад, словно испугался, трусишка, какой же он ещё ребёнок. Наглый, испорченный, избалованный. Ну что же, ребёнка всегда можно отвлечь красивой игрушкой. Саша снова подался назад, опрокинулся на спину, так как до этого сидел на корточках. Я провела рукой  по его руке. Коснулась языком ключицы. Скользнула по ней выше. И выключила мозг.

Тем летом, когда Даньке уже перевалило за два года и он с топотом носился по дому, подобно маленькому тайфуну, меня ждало два открытия. И оба ломали, выворачивали, ставили жизнь с ног на голову.

Первое случилось воскресным утром. Мы планировали спать подольше, Макс был дома, но Данька решил иначе. А его мощь Арина сдержать не могла. В итоге в начале восьмого он залез в нашу постель,  начал срывать с нас одеяло, вынуждая встать. Мы подчинились.  После завтрака Макс играл с сыном, я слышала их смех, доносившийся из гостиной. Аришка гладила Данькины вещи, я убирала со стола. По воскресеньям прислуга к нам не приходила. Телефон мужа лежал на столешнице, забытый и вроде как ненужный. Он стоял на беззвучном режиме, но его экран то и дело загорался. Не знаю, какой чёрт толкнул меня под руку, надоумил. Я взяла телефон, сняла блокировку, я не раз её видела. Раньше у меня и в мыслях не было залазить в его телефон. А тем утром…

То, что у моего мужа были другие женщины, ударило меня словно обухом по голове. Я прочитала несколько СМС, посмотрела фотографии, списки вызовов. Положила телефон на место. Села на стул. Осмыслить бы, да не думается. Ни одной дельной мысли в голове.

Максим подошёл сзади. Присел, обнял. Руки скользнули пол футболку. По животу, накрыли грудь.

– Арина с Даней собралась гулять. Может, доспим?

И улыбнулся в мою шею. А я не знала, как его теперь любить. Обнимать, целовать. Делать вид, что все как раньше.

– Голова болит, – ответила я. – Не сейчас.

Сбросила с себя его руки и ушла гулять вместе с ребёнком. Данька смеялся и норовил пробежаться по лужам, что остались после вчерашнего дождя. Наш пес, карликовый пудель, которого звали Бо, единственное, что умел говорить сын, когда щенка принесли в дом, носился вокруг нас с заливистым лаем. Вот вроде все, как прежде, и одновременно понимается, что изменилось. И я прекрасно осознавала, что, если хочу сохранить свой брак, мне придётся сделать вид, что я ничего не знаю. Но знание при мне, и как его нести дальше, неизвестно.

Той ночью у Даньки поднялась температура, я ушла спать в его комнату, вызвав удивление Арины, которая уверяла меня, что и сама прекрасно справится. А потом я стала поступать так все чаще и чаще. Во мне закипал протест, я не могла жить так, словно ничего не произошло.

Второе открытие тоже было не из приятных. Я влюбилась. Смешно и глупо. Замужняя женщина и молодая мать вдруг поняла, что такое любить. Хотя сейчас, с высоты своего опыта, я понимаю, что это была не любовь. Это была жажда любви. Я томилась в своей темнице, безудержно скупая все, что видела, пытаясь развлечь себя. Заводила одноразовых друзей. Но ничего не помогало.

И тогда появился он. Ввалился в наш дом поздним июльским вечером. Максим смеялся и жал ему руку, суетился, подгоняя меня накрывать стол. Илья, так звали его старого друга, последние годы прожил за границей. А теперь вернулся, имея большие деньги и желание их вкладывать. Он был таким же дельцом, как мой муж. И одновременно другим. Внимательным и чутким. Максим был полностью занят беседой, а Илья всегда одним глазом просматривал, как там я. Вдруг мне надо что-то подать, отодвинуть стул, если я встаю. Задавал мне вопросы, если чувствовал, что я затосковала. Тогда я ушла, не стала мешать мужчинам. Но Илья запомнился.

Он вложил свои деньги в бизнес Максима, став его полноценным партнёром. Они оба бурлили планами и мечтами. Говорили о миллиардах так, словно им любых денег было мало. Я не представляла, что нужно делать, чтобы потратить то, что уже есть, а они… Илья стал частым гостем в нашем доме. Я ловила на себе его задумчивые взгляды, и мне казалось, что он понимает, что такое быть ненужным, запертым неверным мужем в золотой клетке. Он был не таким, как остальные мужчины.

Не прошло и месяца, как я втрескалась по уши. И если я раньше не знала, как жить, то теперь и подавно. Сомнения терзали, разрывая душу надвое. Максим сразу стал далеким, чужим. Однажды, когда я сидела вечером одна и размышляла, что делать, чтобы заполнить пустой вечер, он приехал. Я открыла.

– Привет. А где Максим? Не могу до него дозвониться.

– Работает. Наверное.

Или спит с какой-нибудь более сексуальной и привлекательной девушкой, чем я. Но этого я не сказала. Предложила чаю, он согласился. Мы сидели и молчали, но молчать с ним было комфортно. Молчание не тяготило, не давило невыносимым грузом.

– А где Данька?

– У бабушки.

После того как на свет появился Данька, у меня появилась свекровь. Ранее я её не интересовала. Хотя сейчас тоже. Её интересовал один внук.

– Наверное, тебе не просто, – сказал, подумав Илья. – Я так жил за границей. Все есть. Деньги, возможности. И одновременно понимаешь, что ни одного близкого тебе человека рядом. Даже дома на улицах и те чужие. Что совсем один. Я терпел, сколько мог. И вернулся. Конечно, одиночество мучает и здесь, но в родном городе легче.

Он меня понимал! Это было удивительно и прекрасно. А на прощание задержал мою руку в своей. Я даже с трепетом и страхом думала, что он меня поцелует. Это было и боязно и волнительно. Но к счастью, этого не произошло. Не сегодня…

У нас была шумная вечеринка. Я их не переносила – мой дом наполнялся кучей чужих людей. Сегодня смириться было легче, среди них был Илья. Я носилась, помогая Наде, моей поварихе, накрывать столы в беседке, пахло шашлыками, кто-то завёл моторку на озере, оттуда доносились крики и смех. Я понятия не имела, где Максим. Я ужасно устала, хотя само застолье ещё и не началось. Стояла середина августа, на город опустилась жуткая духота.

– Я в душ, – шепнула я Наде. – На десять минут буквально.

Она кивнула, расставляя по столам тарелки. Я торопливо поднялась на второй этаж. Дома было прохладно, тихо гудели кондиционеры, но всем хотелось пьянку на улице. Зашла в свою ванную. Ополоснулась, стараясь не смыть макияж, надела другое платье. Хотелось просто лечь, вытянуть ноги, и гори оно все синим пламенем, пусть развлекаются сами. Но Максим не поймёт. Я шла по коридору босиком, туфли в руках. Тихо. Но у библиотеки я замерла, словно ведомая каким-то чутьем. Даже дыхание затаила. Из-за запертых дверей доносится тихий смех. И голос моего мужа. Не зная, зачем это делаю, я приникла к дверям.

– Моя жена где-то внизу, – говорил Максим.

– Да брось, это уже норма.

Максим засмеялся. Я не выдержала и чуть приоткрыла дверь. Увидят меня, и хер с ними, я-то у себя дома! Но они были слишком заняты поцелуем. На Максиме трендовая футболка, которую я купила на прошлой неделе, старые любимые джинсы. Девушки не видно. Только тёмные, почти чёрные волосы, краешек синего платья и туфельку, украшенную стразами. Я шагнула назад. Спустилась на первый этаж. На кухне, под удивленным взглядом Нади, налила и опрокинула в себя полную рюмку водки.

– Все хорошо, – сказала я. – Это просто допинг. Давай я возьму вот эти блюда, а ты неси салатницу.

К вечеру я надралась. Максим почти никогда не видел меня такой и смотрел настороженно. Все мои студенческие попойки долгими одинокими вечерами и ночами так и остались для него тайной. Я вдруг подумала, что он ничего про меня не знает. Ему просто не интересно. Горько было, обидно, я буквально ощущала эту горечь на языке. Ещё я целых полчаса выискивала среди приглашённых брюнетку в синем платье. Нашла. Я думала, она любовница одного из друзей Макса, наивная. Красивая. Не такой красотой, как я. Более вызывающей, броской. Уверенная в себе. Под стать Максу. А я… лишняя.

Мне хотелось плакать, хотелось к Даньке, который опять был у бабушки. Сбежать отсюда. Но я молчала. К концу вечеринки, когда все разбились на пьяные группки, я выпила столько, что меня с трудом держали ноги. Я дошла до кухни, упала на стул и расплакалась.

– Что-то случилось?

Илья. Я вытерла слёзы, досадуя на себя. Нельзя никому показывать, что чувствуешь.

– Нет, все в порядке.

Он сел рядом со мной, подал мне салфетку. А потом приобнял одной рукой. А мне так нужна была поддержка, хоть какая-нибудь, что я разревелась ещё сильнее.

– Все наладится, – сказал он, а я вытирала лицо салфеткой.

Потом подняла глаза, на него посмотрела.

– Правда?

– Конечно.

Он был так близко. Вроде бы чужой человек, но, боже, как хотелось довериться хоть кому-нибудь. Я коснулась его щеки, он перехватил мою руку, легонько сжал в своей. А потом поцеловал меня. Я не скажу, что во мне взрывались фейерверки, тот же Макс целовал меня куда ярче. Но он где-то там и не меня целует.

– Прости, – сказал Илья. – Это ошибка.

А через неделю приехал, когда Макса дома не было и быть не могло, когда не было и Даньки – на два часа он ходил в подобие садика для новых русских. И тогда мы ошиблись снова. Ошибались снова и снова, оторваться не могли друг от друга. Лежали голые, уставшие и разговаривали. Я даже не помню, когда последний раз разговаривала с мужем. А с Ильей было так легко, так просто…

Ещё через неделю мы уже встречались постоянно. Я ушла в гостевую комнату, Максим бесился и кричал, а мне было все равно. Я мечтала о следующей встрече. Вот именно тем летом и была точка отсчёта. Тем летом начался путь, который в итоге привёл меня к этому дому на берегу моря, к Александру, с таким упоением терзающему моё тело

Глава 7

Саша спал. Первый раз за все это время он уснул рядом со мной. Его грудь размеренно вздымалась, ресницы чуть подрагивали. Интересно, что ему снилось? Я вдруг подумала, что могу убить его прямо сейчас. Сонный он даже не успеет отреагировать. Задушить наверняка не смогу, любой мужик даже спросонья сильнее меня. Но вот если взять нож… Но все внутри меня этому сопротивлялось.

Да, я, наверное, дура, но мне его жалко.  Я тихонько поднялась с постели и вышла из комнаты. Уже вечерело, подходил к концу очередной день. В доме было все так же тихо, словно весь остальной мир сдох к чертям собачьим, и с трудом верилось в то, что всего на расстоянии в пару километров стоят другие дома, в которых наверняка есть люди. Мне казалось, что всем этом мире остались только мы. Сумасшедший, запутавшийся Саша и я, вычерпанная досуха, пустая, уставшая.

Я прошла в свою комнату и впервые за все эти дни нормально оделась. Попила холодной воды из-под крана. Входные двери заперты на все замки. А вот та самая роковая дверь на террасу в столовой открыта. Я обернулась – дом тих и темен. Сделала несколько шагов. Обошла стол на пару десятков персон.  Вожделенную дверь видно плохо, она прозрачна, лишь чуть бликует на поверхности далекий свет. Открыта она или мне кажется? Может, я выдаю желаемое за действительное? Я потянула ручку на себя. Дверь открылась.

– Стой, – сказал Саша откуда-то сзади.

– А если нет?

– Я проверял тебя.

– Ты придурок. Я тебя убить хотела. Нахрен ты мне нужен? Вечно моя слабость выходит боком.

– Стой.

Я вздохнула. На улице, видимо, сгущались тучи. Небо совсем тёмное, только где-то на побережье огни отражаются в море. Воздух сырой, тяжёлый. Можно выйти и бежать, бежать. Не убегая даже, а просто наслаждаясь возможностью бега.

– Я тебя пристрелю.

Я засмеялась. Нет, я нисколько не сомневалась, что он выстрелит. Со страху – запросто. И одновременно хотелось шагнуть вперёд. Испытывая и себя, и его, и свою судьбу. Я шагнула.

– Дура, – сказал он и выстрелил.

Выстрел оглушил. Я не чувствовала боли, но на мгновение мне вдруг показалось, что я умерла. Я обрадовалась – сейчас к Даньке, к маме. Тишина, наступившая после выстрела, была плотной, материальной, хоть ножом режь. Руку обожгло. Я посмотрела вниз – надо же, кровь капает.

– Идиот. Ты в меня попал.

Загорелся, зажигаясь во всю свою многокиловаттную мощь, свет. Я села на ближайший стул. Посмотрела на руку – чуть содрана кожа. Саша белее полотна, того и гляди пистолет выронит.

– Чего смотришь? Аптечку давай.

– Сама иди.

Он показал мне пистолетом, чтобы я отходила от двери. Похоже, его паранойя была даже жестче моей. Я пожала плечами, встала и пошла в кухню.  Включила свет, посмотрела на руку. Только чуть содрана кожа, хотя кровищи натекло будь здоров. Пришёл Саша, наверняка заперев сначала все двери. Принёс аптечку. Залил рану перекисью, она обожгла, хотя не должна была. Запузырилась, закапала на пол. Затем перетянул рану бинтами, да так, словно мне, по меньшей мере, руку оторвало.

– Отпустил бы ты меня.

– Не могу. Иди в кабинет.

Этой ночью уснуть не получилось. Ссадина на руке ныла, не давая сосредоточиться ни на чем. Я подумала – ещё один шрам в мою копилку, ещё одно клеймо. Рассвет занимался медленно, нехотя. Солнце никак не могло пробиться сквозь плотную пелену туч. Я прихлебывала адское пойло – в бокал плеснула половину своей умиротворяющей водички и долила виски. Вкус был ужасным, прогретым к тому же до комнатной температуры. Но мне хотелось выключиться, надоело. Тем более Сашу я больше не боялась. Ничего хорошего от него не жду, но и ничего хуже того, что он уже сделал, тоже. Фантазия его, к моему счастью, весьма скудна. Вырубилась я тогда, когда утро вступило в полную силу.

Уснула сидя, как смотрела в окно, так и отключилась. Спина болела страшно, чуть тошнило, в голове муть. Лучше бы сдохла, честное слово. Надо мной стоял Саша, смотрел сверху вниз.

– Спасибо за таблетки, – прохрипела я, прочистив горло. – Будь добр, увеличь дозу.

Встала, покачиваясь, прошла по привычному маршруту до ванной. Душ не взбодрил. Зато, когда вышла, пошла на запах уже готового кофе. Чашка ждала меня на столе и даже яичница с крупно порубленной в неё сосиской. Я подцепила самый маленький кусок, с трудом проглотила, чувствуя, как подкатывает к горлу тошнота. Запила слишком крепким кофе. В таком кофе наверняка гвозди растворять можно, но мне грех жаловаться.

– Расскажи, – попросил Саша, дождавшись, когда я волью в себя убийственный кофе.

– Зачем?

– Мне просто интересно.

Я с тоской посмотрела в свою чашку. Только чуть заметная муть кофейного осадка. Я бы лучше ещё ведро этого пойла выпила, чем по душам беседовать. Потом – на Сашу. Сидит, на столе рядом пистолет лежит. Я не выдержала и рассмеялась. В последние дни смеюсь в разы больше, чем за все последние годы. Воистину, то ли время лечит, то ли абсурдность жизни. Саша насупился, ему не нравился мой смех. Пусть подавится им.

– Вот если бы ты обещал меня пристрелить, я была бы сговорчивей.

– Я тебя пристрелю, – сказал Саша и даже улыбнуться забыл.

– Давай вопрос за вопрос.  Где твой отец?

Я смотрела на Сашу, он – на меня. Я молчала и ждала, чего молчал он, непонятно. Часы тикают навязчиво, в раковине снова гора посуды, на столешницах пыль. Если ничего не изменится, то вскоре пылью покроемся и мы. И сдохнем, и никто про нас не вспомнит. Про меня-то уж точно, а у Саши наверняка до такого добра наследники найдутся.

– Он на кладбище, – наконец услышала я ответ. Холодный, равнодушный голос. – Похороны были на днях.

– Понятно.

Я встала из-за стола и пошла прочь. В голове все так же стучало, гулко, мерно, словно маятник.

– А ты?

– Пристрели меня, – посоветовала я и пошла наверх

Даже оборачиваться не стала. У меня уже был метод борьбы со временем. Сейчас зайду в свою комнату и напьюсь таблеток. Выпью одну и усну. А может, десяток. Давно мечталось, да не моглось.

– Ты куда?

Я не стала отвечать. Вошла в свою комнату, заперла за собой дверь. Вряд ли Саша откроет её так же быстро, как Макс. Мои вещи перевёрнуты, но самое главное, в том числе и баночку, я спрятала. Зажала её в кулаке, закрылась ещё и в ванной. На стеклянной полке стакан. Я сполоснула его, набрала воды, села на пол. Высыпала свои таблетки горкой на пол. Одна укатилась куда-то под ванну, неважно. Их ещё много, это радует. Взяла одну, подержала на языке, словно стремясь прочувствовать вкус. Его почти не было, лишь лёгкая кислинка. Потом запила водой, позволяя таблетке провалиться в желудок. Подумала. Потом взяла ещё одну. И ещё одну. По моим меркам, прошло уже несколько минут, скоро должны начать действовать. Скоро спохватится Саша. Интересно, что произойдёт быстрее? Интересно, насколько и зачем я ему нужна? Заодно и проверим, вроде фортуны. К тому времени, как начали биться в дверь спальни, я успела выпить ещё три таблетки. Пока открылась дверь ванной – ещё три. Я уже не чувствовала кончиков пальца, словно они уже уснули, а я ещё нет. Я легла на пол, размеры ванной комнаты позволяли вытянуться во весь рост. Положила руки вдоль тела. Они были уже ватными, непослушными. Вычурная люстра – на хрена такая люстра в ванной? – кружилась и подпрыгивала, отказываясь стоять на месте. Я захихикала.

Вспомнились мои студенческие пьянки. Много-много алкоголя, много танцев, веселые разноцветные таблеточки. Жаль, нет у меня таких. Если не сдохну, надо будет попросить у Саши. Наверняка, веселенькой я понравлюсь ему куда больше.

Саша что-то кричал. Я плавно отъезжала.  Люстра вместе со мной. Она то визуально приближалась ко мне, сверкая бликами на многочисленных гранях, то возвращалась на место. Саша поднял меня, пытаясь посадить, но я валилась на бок, словно кукла, и от этого мне тоже было смешно.

– Пей! – донеслось до моего мозга, пробилось через вату, забившую уши, в моё сознание.

Стакан бьётся о мои зубы. Я хочу отвернуться, но и на это сил нет. Вода льется в мой рот, моё горло, я кашляю, поперхнувшись. Рвота, которую я сдерживаю все утро, рвётся наружу. Во рту горечь кофе, язык корежит от кислоты начавших уже растворяться таблеток. Они падают на пол, уже потерявшие форму, но почти целые. Я считаю – три, четыре… остальные внутри. Я уже почти сплю, а меня все заставляют пить, вода копится во мне, булькает внутри, в животе, в горле. Меня снова рвет. Мне кажется, я нахожусь на заблеванном полу ванной уже целую вечность. Время вообще понятие весьма условное. Какие-то мучительные моменты растягиваются в сотни тысяч лет, а вот коротенькая жизнь моего сына, казалось, промелькнула одним лишь мгновением.

Я открываю глаза –  Саша передо мной близко-близко. «Дура», – говорят беззвучно его губы. Я улыбаюсь и пытаюсь кивнуть, соглашаясь. А он такой смешной и такой испуганный, этот богатый мальчик, жизни не видевший.  Пытается поить меня какой-то горько-соленой гадостью, которая раздирает и без того измученное рвотой горло. Бьёт меня по щекам. На какое-то мгновение мне даже кажется, что я не усну.

– Ты ещё скорую вызови, – шепчу я. Голос мой скрипит, шуршит, как лист сминаемой бумаги. И говорю ему то, что не говорила никому и не скажу, наверное, никогда. – Их было трое. Это длилось три дня. Каждый день за год прожитой моим сыном жизни. О, тебе никогда не достигнуть вершин насилия, Саша. Как бы ты не старался. Три дня, целых три дня. А я мечтала, чтобы они натрахались, наигрались со мной и свернули мне шею. Потому что тем самым первым утром на моих глазах умер мой сын.

– А что дальше? – спросил Саша.

Я поняла, что все это для него лишь страшилка. Далекая, невзаправдашняя. А это моя, сука, жизнь.

– Двоих из них убил мой муж.

Я вдруг почувствовала, что смогу встать. Схватилась за подставленную руку, встала, поскальзываясь на рассыпанных по полу таблетках, мокрых, склизких.

– А третий?

– А третьего убила я.

Пол скакнул под ногами, я полетела вниз лицом, в кафельную плитку, в белые кружки таблеток, в забвение.

– Он тебя не отпустит, – шептал мне Илья в наши короткие встречи. – Он отберет у тебя Даньку.

Я отмахивалась. Глупости. Во-первых он уже давно живёт своей жизнью. Точнее он всегда жил своей жизнью, и она была параллельна моей. А во-вторых зачем ему хлопоты о маленьком ребенке? Ребёнок должен быть с матерью, это все знают. Отец это существо, которое приходит и уходит, убивает мамонтов, зарабатывает деньги. А растит и воспитывает мать. Какие могут быть принципы?

Неделя текла за неделей, я все глубже взяла в болоте своих сомнений. С Максимом мы ходили на грани страшного скандала. Он не понимал, почему ему отказали от тела, я не знала, как сказать, что ухожу от него. Маленький Данька метался между нами, пытаясь сгладить углы, но его усилий было мало. Маленький мой несмышленый Данька, по детски наивный, невозможно мудрый, самый любимый.

– Где папа? – спрашивал он меня вечерами, когда Макса не было.

Тот появлялся дома все реже, словно мне назло. А страдал Данька. Я улыбалась ему, а он гладил меня по щеке, словно ободряя, понимая. Залазил на колени, прижимался маленьким плотным тельцем. Но надолго его сочувствия не хватало, он был слишком мал. Прибегал Булька, пес, звонко лаял, стаскивал ребёнка с моих колен за штанины. Данька смеялся и убегал. И я снова оставалась одна, разрываемая между домом, сыном, любовью.

– Я ему скажу, – сказала я Илье в следующую встречу. – Сколько уже можно?

– Потерпи. Я все решу сам. Мы поговорим по мужски.

Я терпела, ждала мужского разговора, а время все тянулось. Однажды я задержалась слишком сильно, я была уверена, что Макс на работе. Вернулась в начале девятого – детское время. Я успевала даже Даньку уложить. Муж был дома. Мне стоило бросить лишь один взгляд на него, чтоб понять, что разговор меня настиг сам. Я замерла в дверях гостиной, не зная, что делать, с каких слов начать.

– Ребёнка уведи, – бросил Макс Арине.

Та бросила на меня испуганный взгляд, подхватила Даньку на руки, и скрылась в глубинах огромного дома. Я закрыла за ней двери – для меня публичное выяснение отношений было практически равноценно смерти. Я боялась, раньше даже не представляла, насколько мне будет страшно.

– Тебе что нужно? – начал Максим. – Тебе чего то не хватает? Денег? Что нужно тебе?

Я хотела многое сказать. Что мне нужно элементарное внимание. Что мне надоело куковать в этом ненавистным доме одной. Что хочу в прежнюю квартирку, просыпаться в семь утра, вести Даню в садик, бежать на работу, после неё за ребёнком и ещё успевать готовить горячий ужин? Он засмеётся. Да я и сама себе не верила. Я слишком привыкла быть богатой. Поэтому я продолжала молчать. И смотреть на него не могла. Надо же, сколько раз перебирала аргументы, и хоть один бы вспомнить.

– Кто он такой? Как зовут?

Я поняла, что про Илью он ещё не знает. Это и плохо, и хорошо. Признаться я сама не смогу, это плохо. Избегу кары – хорошо.

– Че ты, блядь, молчишь? – крикнул Макс и бросил в меня горшком с цветком.

Я зажмурилась, но горшок пролетел мимо и разбился о стену. Я поняла, что так он пытается выпустить гнев и не убить при этом меня. Хотел бы – попал бы.

– Я хочу развода, – сказала я неожиданно для самой себя.

Он преодолел расстояние между нами в два шага. Схватил меня за волосы, толкнул на диван, сам сверху навис. Глаза бешеные, такие знакомые, а пугают. Я сжалась, словно ожидая побоев, он приподнял мой подбородок, вынуждая смотреть в его глаза.

– Больше ничего не хочешь?

– У тебя у самого женщины! – попыталась оправдаться я.

– Это не женщины, – сказал Максим. – Это шалавы. И я из-за них семью не ломаю. Поняла, дура?

Он пнул диван у моей ноги, потом пнул, опрокидывая, журнальный столик. На нем стояла всякая всячина, сейчас она раскатилась по полу, и хрустела под ногами Максима, который мерил комнату шагами.

– Голая уйдёшь, – наконец сказал он. – Без ничего. И ребёнок останется со мной.

Я свернулась на диване калачиком, а Максим ушёл. Я плакала, долго плакала, но слёзы не приносили облегчения. Уйду – останусь без ребёнка. Если нет, то без Ильи. Ребёнок и любовник вещи не равноценные, даже сравнивать нечего, но должен быть какой-то выход! Может тот самый, мужской разговор разрешит проблему.

Я поднялась в комнату к Дане. Он уже спал. Я сбросила туфли, залезла к нему, уткнулась лицом в его волосы, горько было так, словно его уже отбирают, словно эта ночь последняя. На следующий день Максим уехал. Зато приехал Илья, я впустила его в дом, чинно проводила на кухню, так как Арина с Данькой должны были вот-вот вернуться с прогулки.

– Что-то случилось? – спросил он, когда я увернулась от поцелуя.

– Он знает.

– Про меня? – ужаснулся Илья.

Вот тогда бы мне спохватиться, увидев испуг на его лице. Но нет, я даже не придала ему значения.

– Нет. Знает, что у меня любовник. Сказал, что отберёт Даньку.

А через несколько дней впервые прозвучала эта мысль. Нашептал её, разумеется, Илья. Максима надо убить. Нет человека, нет проблемы. Зато в наличии свобода, много-много денег и любимый ребёнок. Я сначала даже не приняла всерьёз. Думала, шутка. Глупая шутка. В жизни такого не бывает, это прерогатива голливудских фильмов.

– Ничего не подписывай, – всерьёз предупреждал меня Илья. – Большая часть его имущества записана на тебя.

– Да не нужны мне его деньги, – отмахивалась я.

– Тебе не нужны, зато нужны твоему ребёнку, – продолжал зомбировать меня мой любовник.

Слово за слово, день за день… Я не знаю, как так вышло. Вскоре я начала верить, что иного выхода у нас просто нет. Тем более, насколько я знала, Максим уже начал готовиться к бракоразводному процессу, а я понимала, что мне не одолеть его в честном бою.

В одну из ночей пьяный Максим ввалился в мою комнату. Дома он появлялся все реже, если приезжал, то проводил все своё время с ребёнком. И сейчас ничего хорошего от его визита я не ждала. Он щелкнул светом, я натянула одеяло по плечи, словно он никогда не видел меня голой. Максим подошёл, сел на кровать возле меня.

– Слушай, ещё не поздно все исправить, – сказал он.

– Ты изменял мне все эти годы, Макс.

– Я больше не буду. Честно.

От его тона мурашки побежали по коже. Захотелось взять, и поверить. Что теперь будет иначе. Даже не по старому, лучше. Но ошибки совершенные и им, и мной, давили. Шептали, что иначе уже не будет. Что не найдётся сил простить. И что все обиды, нанесенные друг другу, будут кипеть внутри подобно лаве, и рано или поздно вырвутся наружу.

– Нет, Максим, – ответила я. – Наверное, слишком поздно.

– Дура, – он поднялся с постели, посмотрел на меня с сожалением, как на несмышленыша. – Вот когда Данька вырастет, и спросит, почему наша мама с нами не живёт, я так и скажу – потому что дура.

Прошёл к дверям, остановился, словно раздумывая, говорить или нет. Решил сказать.

– Дом продаётся. Через неделю надо отсюда съехать. Готовься. Данькины вещи можешь не собирать, об этом позаботится няня. Он уедет со мной.

И хлопнул дверью. От ребёнка меня пока не отрывали, но в нашем доме появился хмурый дядька, который следил за мной ежесекундно. Куда я уезжала, его не волновало. Главное, чтобы я не забрала с собой Даньку. Он даже на прогулки сопровождал. У Аришки осунулось лицо, она тоже очень переживала. Даже Булька загрустил, забивался под лестницу и отказывался оттуда выходить. Словно чувствовал, что ничего хорошего его снаружи не ждёт.

Я думала – господи, что я творю! Что происходит вообще? Как я до этого докатилась? Илья не брал трубку, на меня набросились паранойя и паника разом, не давали дышать, зато вынуждали оборачивается каждую минуту. Наконец, я добилась встречи с Ильёй.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.