Евгений Шалашов
Господин следователь

© Евгений Шалашов, 2025

© ООО «Издательство АСТ», 2025

Серия «Попаданец»

Выпуск 186

Иллюстрация на обложкеБориса Аджиева

Выпуск произведения без разрешения издательства считается противоправным и преследуется по закону

Глава первая
Все дело в тёще

– Боже ты мой, какой позор!

И что это за фигня-то такая? Чего же так орут? Какой позор? Где позор?

Я стоял, прислонившись к стенке, а передо мной бегал полноватый дядька среднего роста, с бородкой и наметившейся плешью. Незнакомец размахивал руками и вопил. Причем заметно было, что он не изображает трагедию, а по-настоящему расстроен.

Дядька подскочил ко мне, цепко ухватил за грудки и прорычал:

– Как же тебе не стыдно?

Захотелось дать мужичку плюху, но что-то меня удержало. Наверное, слезы в уголках его глаз. Видно же, что он расстроен. И агрессии в его поведении я не чувствовал. Кулаки потихоньку разжались.

– Стыдно, – покладисто кивнул я, пытаясь понять, что происходит и почему мне должно быть стыдно.

Что за цирк передо мной устраивает незнакомец в странной одежде, напоминающей костюмы со старых фотографий? Распахнутый долгополый пиджак, под ним жилетка, по которой в часовой карманчик спускается цепочка. Век этак девятнадцатый. Не то конец, не то середина. Я же историк!

И мебель какая-то музейная. Письменный стол, обитый зеленым сукном, книжный шкаф, где за стеклом золотятся корешки книг. Хм… А книги, хотя и старинные, но не старые. Обычно букинистика выглядит иначе – позолота осыпалась, кожа, как не реставрируй, усохла и потрескалась. Новоделы? Целый шкаф?

Посреди стола старинный письменный прибор, похоже, бронзовый. На краю – бронзовая же девушка с корзиной. В углу, на невысоком подиуме, статуя не то Геракла, не то Геркулеса, тоже из потемневшей бронзы. Меж двух очень высоких окон юноша, укрощающий коня. Уж не копия ли работы Клодта? Если да, то это коллекционер высокого полета.

Что же я такого сотворил, чтобы попасть к коллекционеру? В жизни не имел дела ни с бронзой, ни с антиквариатом, ни с коллекционерами. В музеях бываю, книги читаю, да и в Интернете смотрю на старинные изделия.

– Стыдно ему? – взревел дядька, тряхнув меня как следует. – Сукин ты сын, а не мой!

«Если ударит – дам сдачи!» – твердо решил я, но дядька шагнул в сторону, уселся – даже и не уселся, рухнул на стул и… горько зарыдал.

А стульчик крутой! «Работы мастера Гамбса», – подсказала мне память. Может и не Гамбса, но я про других мастеров не слышал. И этого-то запомнил только благодаря бессмертной книге[1]. И всё же, что за хрень происходит? Допустим, я сукин сын. Но при чем здесь «не его»? Мой отец выглядит по-другому. Помоложе будет и с военным мундиром не расстается.

– Нет, ну вы подумайте! Мой сын и наследник, потомок столбовых дворян Чернавских опозорил весь род!

Какой сын? Какие столбовые дворяне? Их у нас повывели сто с лишним лет назад, а те, кто тусуются на балах, – ряженые.

Вчера я возил на дачу тещу. Отвез, потом возвращался обратно. Последнее, что запомнил, – «мерс», выскочивший на меня по встречке. Кажется, успел уйти. Не уверен, потому что еще припомнились сирены «скорой помощи» и свет, нестерпимо бьющий в глаза.

Как же я не хотел ехать! Но жена уговорила.

– Дим, а Дим… – ныла Ленка, уткнувшись в мое плечо.

Я оторвался от тарелки с макаронами по-флотски и посмотрел на жену. Макароны по-флотски я люблю, но готовить приходится лишь для себя, потому что жена их не ест – говорит, от них толстеют. Супруга предпочитает ужинать салатом из помидоров или какой-нибудь травкой. Хорошо еще, что не мешала мне жарить яичницу по утрам или варить пельмени. Известно же – чего жена не любит, того мужу не едать. Но она относится к моим кулинарным изыскам с пониманием. Зато сама мастерски варит щи, которые я обожаю.

Если рассматривать нашу пару чисто формально, с точки зрения законодательства, мы с Ленкой являемся сожителями, хотя вместе уже пять лет. Но я ее считаю женой, она меня – мужем; в соцсетях и у меня, и у нее прописано, что один женат, а вторая – замужем. Распишемся, разумеется, но не сегодня, чуть позже, а уже потом подумаем о ребенке. Возраст позволяет (мне двадцать девять, Ленке двадцать пять), куда спешить? Но кольца у меня на всякий случай приготовлены, так что, если уловлю намек подруги, то я, как пионер.

Мы познакомились пять лет назад, когда я только-только вернулся из армии и поступал в аспирантуру. Можно было бы и «откосить», учеба в аспирантуре давала законный повод, но умные люди посоветовали сходить. Ну что такое год? Мой дед, служивший в шестидесятые, отбарабанил три года, а прадед, которого призвали на фронт в сорок третьем, вернулся домой только в пятидесятом. Отец всю свою жизнь в строю. Да и я армии не боялся. Как-никак в школе немного занимался боксом. Выше второго юношеского разряда не поднялся, но я и не ставил цели стать ни чемпионом мира, ни даже мастером спорта. Так, чисто для себя, а еще для отца, который всю жизнь прослужил в армии. Впрочем, батя и сейчас служит. Генералом ему уже не быть, но полковник тоже неплохо. Вот только сынок его подвел – не пожелал отправляться в военное училище, а решил стать историком. Но отец надеется, что внук или внучка пойдут по его стопам.

Как раз полетел мой ноутбук, на новый денег не было, а просить у отца не хотелось. У нас своя гордость. Отыскал по объявлению «недорогой ремонт». Удивился, что ремонтом занимается девчонка, но в наше время женщины даже авто ремонтируют.

Ноутбук мне девчонка починила на раз-два, взяла за работу по-божески. А там все и завертелось. Первое свидание, цветы, и не успели мы оглянуться, как я уже перевозил ее вещи на свою квартиру. Даже предложение сделал, но подруга отмахнулась – дескать, потом. Потом я учился в аспирантуре, защищал диссертацию по проблемам столыпинской аграрной реформы на Русском Севере, моя девушка успешно закончила универ, устроилась на престижную работу. Помимо учебы, работал на четверть ставки в вузе, вел часы в школе, брал подработки, да и Ленка шуршала, словно электровеник. А теперь стало вроде бы и совсем ничего. С деньгами получше, шеф обещал, что по осени меня поставят на должность доцента – стало быть, еще немножечко укреплю наше материальное положение. Можно и о свадьбе подумать, и о ребенке.

Так что все у нас продумано и просчитано. Не так, как у моих родителей, которые вначале поженились, а уже потом принялись думать. И ребенка, то есть меня, не планировали, он (то есть я) сам появился на свет. Впрочем, у отца была одна дорога – отправиться в далекий гарнизон, где он получил комнату в общежитии.

Правильно говорят, что у каждого свои тараканы. У меня их тоже хватает, но до Ленкиных им далеко. Так вот, невеста считает, что для создания полноценной семьи нам нужна трехкомнатная квартира, в которой будет кабинет, спальня и детская комната. У нас же пока имеется лишь «однушка», доставшаяся мне от бабушки. Я предлагал эту квартиру продать, на первый взнос хватит, да еще и останется, но Ленка категорически против любых кредитов и ипотек.

Впрочем, за пять лет наши тараканы успели подружиться между собой.

– И что опять? – поинтересовался я, вновь принимаясь за еду.

Если Ленка ноет и начинает канючить, значит, ей что-нибудь нужно. Не денег – заработок у супруги побольше, чем у меня, а что-то иное.

– Н-ну, понимаешь…

– Оксана Борисовна? – догадался я.

У меня даже аппетит пропал.

– Выкладывай, – вздохнул я. Еще разок глянув на жену, высказал предположение: – Оксану Борисовну нужно на дачу отвезти?

– Ага, – тяжко вздохнула моя девушка.

Возить тёщу – та еще мука. Я ее возил три года назад, так она всю дорогу либо ныла, либо комментировала мои действия. С тех пор категорически отказываюсь.

– Дим, я тебя очень прошу. А иначе мама точно к нам в гости явится. И мне мозг будет выносить с полгода, не меньше.

Ну нет! Такую гостью мне на фиг не надо. Лучше я все-таки отвезу Оксану Борисовну, пожертвовав половину дня, чем стану терпеть ее у нас дома.

– Так что, сказала – в последний раз просит?

Попробую поймать тещу на слове.

Глава вторая
Вина студента Чернавского

Дядька уже не причитал, а просто сидел на стуле и раскачивался туда-сюда. Видимо, нервы у человека сдали. А я колебался – не выскочить и не удрать ли куда-нибудь?

Но тут я понял, что мне самому может понадобиться медицинская помощь.

Рядом со мной, на стене, к которой я прижимался (и сразу вспомнился классик: «Вы помните, вы все конечно помните, как я стоял, приблизившись к стене…» и так далее), висело огромное зеркало в резной раме. Вначале я просто бросил взгляд сбоку – обалдел, не поверив увиденному. А потом, уже не колеблясь, подошел и уставился.

Ё-мое! Это кто там в Застеколье? Что за парнишка отражается? Нет, не парнишка, а целый парнишище. А себя ли я вижу?

Отображение не радовало. Выше меня примерно на полголовы (а мой рост метр семьдесят), шире в плечах. И вес, судя по всему, не мои семьдесят килограммов, а добрых восемьдесят, если не восемьдесят пять. И все это было облачено в темно-зеленый пиджак с многочисленными пуговицами и воротником-стойкой, как у нынешних парадных мундиров. А по воротнику зачем-то идут две золотые полоски. Как их правильно называют? Кажется, галуны.

Не знаю зачем, но я принялся пересчитывать пуговицы. Насчитав девять штук, забеспокоился – зачем столько?

И только рассмотрев фигуру и мундир (это не пиджак и не китель, а сюртук), начал всматриваться в свое лицо.

Ну не я это! Вот точно – не я! И морда ширше, и скулы обозначены. На подбородке жидкая поросль – наметившаяся бороденка.

Странно, что я спокойно отнесся к перемене в фигуре и внешности (как бы спокойно!), но вот эта поросль меня убила. Да я отродясь не носил ни бороды, ни усов. Чтобы растительность на лице выглядела прилично, надо за ней ухаживать. А иначе борода превратится в лопату. Нет уж, лучше все сбривать на фиг. И Ленка говорит, что с небритыми целоваться не любит.

Ленка?!

Кажется, я издал какой-то звук. Не то грудное рычание, не то всхлип, напоминающий храп. Не знаю, откуда этот звук пошел, не то из горла, не то из самого желудка.

– Ванюша, что с тобой? – подскочил ко мне дядька, сразу же позабывший про свои стенания и рыдания.

– Я в зеркало на себя посмотрел, – ответил я, не узнавая своего голоса.

Дядька посмотрел на мое отражение в зеркале, перевел взгляд на меня и с недоумением спросил:

– И что не так?

– А все не так, – хрипло ответил я. – Морда не та, бороденка какая-то дурацкая, как у козла.

– И чего это тебе морда не нравится? – удивленно переспросил дядька. Встав рядом со мной, приобнял за плечи и кивнул с толикой гордости: – Вон погляди – у меня тоже морда такая, только постарше. Кровь Чернавских!

Елы-палы, а ведь мы с этим дядькой и на самом деле похожи, словно отец и сын. Правда, он меня пониже.

Словно отвечая на мой вопрос, Чернавский сказал:

– Вымахал ты, Иван, словно верста коломенская. Но это ты в мамку пошел! – Не потрудившись спросить разрешения, дядька потрогал мой подбородок и хмыкнул: – А бороденка дурацкая, я согласен. Так ее сбрить – и делу конец. Я тебе еще в прошлый раз говорил – не нужна она тебе. А ты заладил – мол, принято так. Студенты, мать вашу! Все-то у вас не как у людей.

– А чего я сделал-то? – беспомощно спросил я, начиная чувствовать себя учеником класса… пятого.

Ну это как раз на Камчатке было, когда мы с ребятами отправились ловить крабов. Надыбали старую лодку, запаслись ловушками, закупили мяса. Вот только лодка вдруг принялась течь, кружка, которой мы вычерпывали воду, себя не оправдала. Хорошо, что неподалеку оказались рыбаки, спасшие малолетних лоботрясов. Шуму было! Но я тогда искренне не понимал, отчего на меня орет отец и почему плачет мама? Ведь я не утонул, чего расстраиваться?

За крабами мы потом все-таки сходили. Правда, со взрослыми. И мне эта ловля совсем не понравилась. Да и не ловля это была, а проверка ловушек, в которые забираются крабы. Я знаю, что крабы – хищники, но все равно они живые существа. А мы их в кипящую воду! Бр-р.

– Так… батюшка, в чем я таком провинился-то? – недоумевал я.

Вот отчего-то вырвалось слово «батюшка». А отчего оно вырвалось – сам не понял. Ведь не похож этот дядька на моего отца, ни капли, ни капелиночки. Наверное, у меня все-таки крыша съехала. Или я сейчас лежу в реанимации, а моя душа путешествует по иным мирам.

– А что, сам не знаешь? – недоуменно спросил «батюшка».

Я выпялил глаза с еще большим недоумением и нисколечко при этом не врал. Как можно знать то, чего я не помнил? А раз не помнил, так значит – не совершал. Ну пусть даже что-то и совершал, но это тело, а не мой разум. В общем, как-то так.

– Н-ну… – забормотал я, не зная, как обращаться к «батюшке», – на «ты» или на «вы». К родному отцу обращался на «ты», а как тут принято? Решив, что сейчас подойдет и «вы», проблеял: – Так вы хотя бы намекните, что ли.

Интересно, что мне было в этот момент положено думать? Мозг уже начал прокручивать возможные провинности студента, но ничего толкового в голову не пришло. Допустим, завалил все экзамены и теперь меня исключают из универа. Еще вариант – напился и явился пьяным на лекцию. Естественно, что после такого тоже исключают. А больше ничего в голову не лезло. Слабовата у меня фантазия. Наверное, потому что сам учился более-менее аккуратно. И стипендию получал, и прогуливал лекции и семинары только тогда, когда слишком спать хотелось. А спать хотелось после ночной разгрузки-погрузки вагонов, после гулянки. Ну бывало такое, когда подруга оказывалась на другом конце города, а возвращаться домой было влом. Но это еще до встречи с Ленкой было, так что не считается.

– Эх, ну почему у всех дети, как дети, – горестно вздохнул батюшка. – Вон у моего товарища, князя Голицына, сынок векселя подделал. Кажется, и сумма большая – две тысячи рублей, но тут все понятно. Или там у столоначальника Берестова сынок горничную обрюхатил. Нехорошо конечно, жалко девку, но дело-то житейское.

Боже ты мой! Да что же я такое сотворил, если подделка ценных бумаг и обрюхачивание девок кажутся батюшке ерундой?

А Чернавский-старший продолжал причитать.

– Вексель поддельный – ерунда, мелочь собачья. Заплатит князюшка деньги, сыночка-оболтуса на пару годков куда-нибудь отправит. И с девкой тоже все разрешится. Даст Берестов ей приданое, так ее и с пузом замуж возьмут. А коли не возьмут, так родит и ребетенка в добрые руки пристроит.

– Я что, зарезал кого? – спросил я с обмиранием сердца.

– Так лучше бы ты уж кого-то зарезал, – хмыкнул батюшка. – Я бы тебе адвоката хорошего нанял, а тот бы тебя перед господами присяжными заседателями как картинку представил – дескать, зарезал супостата в силу умственного расстройства. Сейчас ведь главное, чтобы человек не невиновным или виновным был, а как присяжный поверенный его подаст. Уж я бы ради такого дела не поскупился, адвокатишка бы соловьем пел, присяжные бы слезы утерли, да тебя подчистую бы оправдали.

Я обалдело потряс головой, изумляясь отцовским словам. Заодно прикинул, что эпоха, в которую меня занесло, соответствует пореформенному периоду, когда в России появился суд присяжных. А там и на самом деле творилось черт-те что. Вон, суд присяжных, поддавшись красноречию адвоката, оправдал террористку Веру Засулич за покушение на генерала Трепова. Конечно, Трепов и сам хорош – приказал выпороть политзаключенного, хотя пороть арестантов строжайше запрещено, но стрелять в градоначальников и выйти после этого на свободу, тоже неправильно.

Значит, у нас нынче не то шестидесятые – вторая половина, не то семидесятые годы позапрошлого века. Тогда понятно, почему на мне мундир, да еще и бороденка.

– А ты, сынок, сотворил такое, от чего ни я, ни деньги, ни связи в обществе тебя не спасут, – грустно сказал батюшка.

Что, неужели я вляпался в политику? Тогда не семидесятые, а восьмидесятые годы. В это время ужесточилась уголовная ответственность за политические преступления. У Софьи Перовской, которая махала платочком, давая знак «бомбистам», кидавшим самодельные бомбы в императора Александра II, папа был членом Совета министра внутренних дел. По нашему – замминистра. Шишка немалая, но он не смог спасти дочь от петли. А могло так статься, что и не захотел! А мой папаша, скорее всего, занимает должность поменьше. Кстати, какую, интересно бы знать? Спросить бы, но неудобно. Чтобы сын да не знал, какой чин у его отца и какой пост он занимает – нонсенс. Жаль, что батюшка сейчас не в мундире, тогда я бы по петлицам постарался вычислить его чин. Зато сумел-таки определить – в какую эпоху я попал, и вычислил город, в который меня занесло. На столе моего так называемого отца лежала газета «Новгородскiя губернскiя вѣдомости» от 2 июля 1883 года.

И куда это я вляпался? Неужели в кружок, основанный старшим братом товарища Ленина? Теоретически, если я студент Санкт-Петербургского университета, то мог. Кто носил мундиры темно-зеленого цвета с золотыми галунами на воротнике? Нет, в униформологии я не силен. Я даже пехотного офицера от кавалериста не отличу, куда уж различать форменную одежду Российской империи.

Правильнее назвать не кружком – кружок нечто мирное. Ну да, именовалось это «Террористическая фракция», во главе которой стояли Александр Ульянов и Александр Шевырев. Не упомню среди революционеров фамилии Чернавского, но эта фамилия могла и затеряться. Скажем – повесили меня вместе с остальными, а вот фамилию позабыли. Что-то мне такая биография не слишком нравится. Едва успел умереть в одном месте, так теперь стану помирать в другом? Не хочу.

А этот, который мой тутошний батюшка, зачем он мне жилы тянет? Сказал бы прямо – в чем я виновен? Поэтому, пока меня не прижмут, ни за что ни в чем не признаюсь. А даже если и прижмут – все равно уйду в полный отказ. Я сам ничего такого не совершал, а за поступки моего тела не отвечаю.

– Батюшка, чем угодно могу поклясться, что ни к каким противоправным деяниям против государя я не причастен, – твердо заявил я, удивляясь собственным словам. Как это я так витиевато-то завернул! Нет бы сказать попроще.

– А прокламацию кто читал? – сурово спросил Чернавский-старший.

– Не упомню такого, – честно ответил я. Слегка оттопырив губу, пожал плечами: – А может, даже и читал что-то этакое, если в руки попалось. Но ведь за чтение какой спрос? – Решив пошутить, усмехнулся. – Может, мне какая бумажка в сортире попалась, так что тогда?

– В сортире, – фыркнул Чернавский-старший. – Я и говорю, что у вас все не как у людей. Нет бы по-русски сказать – в нужнике.

Батюшка замолк, разглядывая своего отпрыска, а я уже начал мяться, потому что стоять было тяжеловато. Тело немного не то, к которому привык. Отчего-то подумалось, что при таком росте и при моем нынешнем весе, обувь выходит из строя гораздо быстрее, нежели раньше.

– Ладно, садись, в ногах правды нет, – фыркнул Чернавский-старший, уступая мне место на стуле, а сам прошел за свой письменный стол.

Отец тянул паузу. Взяв со стола серебряный колокольчик, позвонил, а когда на звон явился пожилой дяденька в долгополом пиджаке (ливрея, что ли?), приказал:

– Степан, сделай мне водочки. Ну как обычно. – Посмотрев на меня, хитро сощурился: – Студент, выпьешь?

Я чуть было не брякнул, дескать, всенепременно выпью, чтобы поставить башку на место, в стрессовой ситуации сто грамм – это лучшее лекарство, но, малость подумав, отрицательно покачал головой. Кто знает, как поведет себя новое тело после водки? Нет, лучше не рисковать.

– Я бы стаканчик чая, а еще лучше – кофе.

Кажется, отец остался доволен моим решением. И правильно. Какой родитель обрадуется, если сыночек будет сидеть рядом с ним и пить водку?

– Степан, мне, как я сказал, а господину студенту сообрази чая, – кивнул отец слуге, а мне сказал: – Кофий надо с утра пить, а нынче у нас вечер. Ужинать скоро, так что ты чаем особо не надувайся.

Я посмотрел в окно. Солнышко еще не село, но заметно, что и на самом деле вечер. Кажется, на дворе стоит лето.

Степан, в лучших традициях театральных лакеев поклонился, пробормотал: «Слушаю-с» и вышел.

Вернулся слуга минуты через две, а может и три. Оперативно. Или у него уже был заготовлен подносик, на котором стояла рюмочка водки, а на блюдечке сиротливо лежал соленый огурчик? И ему оставалось только налить стакан чая.

Батюшка, опрокинув рюмку, сочно захрустел огурцом (я тоже хочу!) и с неким благодушием сказал:

– Ты, голубчик, прежде чем прокламации читать и о политике государя нашего императора рассуждать, поинтересовался бы – с кем дело имеешь.

– Провокатор? – наобум поинтересовался я, и, судя по тому, как отец сморщился, я понял, что угадал.

Но Чернавский-старший не стал вдаваться в подробности, как-то витиевато ответил:

– Все мы порой болтаем о чем ни попадя, но только болтаем с теми, кто языком не мелет и доносить на тебя не побежит. А лучше – вообще лишнего не болтать и свои взгляды не излагать. Понял?

– Ага, – кивнул я, отхлебывая чай.

А чай был хорош! Пожалуй, даже получше тех, что я пил на своей «исторической родине». Или правильнее сказать – в своей реальности? А отец, между тем, продолжал:

– Радуйся, что в полицейском департаменте у меня друзья есть. К тому же – люди они неглупые. Рассудили, что Иван Чернавский пока до государственного преступника не дорос, нужно ему время дать, чтобы дурь из головы вышла. Вот потому и отправили они тебя ко мне, как бы под домашний арест.

Ну да, помню такое. Политически неблагонадежных учащихся высылали из столицы по месту жительства, под надзор родителей. Так, насколько помню, с Питиримом Сорокиным поступили. Или как Владимира Ильича Ульянова, будущего Ленина, под надзор тетушки. Потом прощали, позволяли восстанавливаться в университетах и прочее.

– Так и что мне с тобой делать-то, а, Ваня? – спросил отец. Спросил как-то устало, словно уже все мне простил, а теперь не знает, как разговаривать с непутевым сыночком.

– Может, на работу… то есть на службу куда? – предложил я, прикидывая, куда я могу пойти работать. В лавку приказчиком? Нет, если мой батюшка такая шишка, то не по чину. На завод какой-нибудь? Тоже самое, даже и хуже. Канцеляристом? Вариант, но я не знаю – сумею ли писать? Почерк у меня разборчивый, но не более.

– На службу, – фыркнул батюшка. – Если ты из университета уйдешь, – а тебе придется уйти, – будешь в армии лямку тянуть. Тебе же двадцать годочков, а скоро и двадцать один. Ладно, если ты б выпустился кандидатом, тогда бы служить поменьше, да и служба где-нибудь в столице. А теперь?

Я попытался напрячь память. Вроде бы после реформы 1874 года выпускник университета должен был отслужить три месяца, а если мне в зачет пойдет только гимназия, то полгода. Опять в армию? Но с другой стороны, полгода как-нибудь отслужу. А заодно адаптируюсь к нынешней реальности.

Полгода, если записывался вольноопределяющимся. А так придется мне пахать полтора года. Не хочу. Вслух же сказал:

– Если призовут, пойду служить.

– Конечно пойдешь, куда ты денешься? – усмехнулся отец. Посмотрев на пустую рюмку, уже взялся за колокольчик, но передумал: – Авось ефрейтора через полгода получишь, в запас унтер-офицером выйдешь. Куда ты потом из унтеров-то подашься?

– Так можно экзамен на офицерский чин сдать.

– На прапора военного времени? Можно, конечно. И даже на службе остаться можно, если командир полка возражать не станет. Но коли экзамен на прапорщика выдержишь, то что потом? Без военного училища и до полковника не дослужишься. Да что там, до полковника – и капитан не светит. Войны у нас – тьфу-тьфу-тьфу – слава богу нет, подвижек не будет. До самых седых волос просидишь в штабс-капитанах. А куда годится, чтобы Чернавские в отставку выходили ниже восьмого класса?

Глава третья
Адаптация в новом мире

– Ванечка, родной мой! – донесся до меня женский голос.

В комнату стремительно вошла очень рослая (чуть пониже меня) и статная женщина.

Я сразу же подскочил, а женщина крепко обняла меня и запричитала:

– Ванюшка, милый мой мальчик! Как же я по тебе соскучилась!

Не будешь же отстраняться, верно? Я поневоле обнял женщину, которая плакала, заливая мое лицо слезами, и мне было страшно неудобно. Чувствовал себя самозванцем, пытающимся втереться в доверие.

Но если честно, кроме неловкости я ничего не чувствовал. В сущности, она для меня совершенно чужая женщина, которую вижу впервые. Понимаю, что она мать Ивана Чернавского, но мне-то какое до этого дело? У меня совсем другая мама, я ее очень люблю.

Но по мере того, как женщина меня обнимала и целовала, я начал в ответ поглаживать ее по спине и неуклюже бормотать:

– Ну что ты, мам, перестань…

В моей семье было не принято демонстрировать родительские чувства к ребенку. Отец никогда меня не бил (даже после того случая с рыбалкой), но никогда и не обнимал, И мать не упомню, чтобы обнимала или целовала меня. Если только тогда, когда был уж совсем маленьким. Нет, вру. Когда я в армию уходил, обняла и поцеловала. Да и я сам не стремился заполучить родительскую ласку и не считал, что я недолюбленный или недоласканный. Я ж не девчонка, в конце концов. Знал, что папа и мама меня любят, зачем это демонстрировать лишний раз?

– Ванечка, голова не болит? – спросила матушка, слегка отстранившись от меня и принявшись осматривать и ощупывать мою голову.

– Да нет, не болит, – неуверенно отозвался я. Неуверенно, потому что болеть вроде и не болела, но кружилась, и вообще все было как-то странно. Так, словно на тренировке пропустил удар. Нет, удара я никакого не пропускал, иначе еще бы в ушах шумело, да и на ногах я бы не устоял.

Повернувшись к отцу, женщина укоризненно покачала головой.

– Ты, Александр Иванович, мог бы серьезный-то разговор на потом отложить. Может, мальчика надо врачу показать?

– А зачем врачу? – оторопел отец.

– Ты что, не знаешь? – возмутилась матушка. – Кучер не сказал, что коляска опрокинулась, когда со станции ехали и Ванечка выпал? Может, у него сотрясение?

Теперь настал черед беспокоиться отцу.

– Иван, ты как? – спросил он, а потом повторил вопрос супруги: – Голова не кружится? Не тошнит?

Отец тоже принялся ощупывать мою голову. Не отыскав ничего, крякнул:

– Так ничего страшного. Кто из нас из коляски не выпадал?

– Ага, если пьяным ехать, – парировала матушка. – А пьяный-то и с коня навернется, ничего не станется.

– Оленька, отродясь пьяным не был и из коляски спьяну не выпадал, – обиделся отец. – А с Иваном, ежели бы что и случилось, так увидели бы.

Кажется, матушка успокоилась относительно здоровья сына.

– Ванечка, ты, наверное, голоден?

– Папенька меня чаем поил, – сообщил я.

– Чай – не еда! Саша, почему ты не отложил разговор на потом? Мальчик голоден! Умываться – и к столу!

Куда умываться-то идти? А тут уже какая-то женщина в фартуке повела меня вниз, где в закутке рукомойник, вроде тех, что в деревнях до сих пор висят. Сует полотенце. Я бы еще кое-куда сходил, но это, оказывается, чуть подальше. Вишь, позабыл студентик родительский дом, не помнит, где и что.

Умывшись, пошел к столу. Кажется, ничего не перепутал – вилку держал в левой руке, а нож в правой. А чем меня кормили в мой первый день – даже не помню. Ел вроде и вкусно, но все как в тумане. Отвечал на вопросы тоже, словно в бреду.

Несколько ляпов я все-таки допустил. Все перечислять не стану, только один, самый крупный – перед едой-то нужно молиться, а я сразу плюхнулся на свое место. Хорошо, что догадался быстро вскочить, а родители восприняли мою оплошность спокойно – мол, поднабрался господин студент плохого в столице. Опять-таки отмазка была – из коляски выпал и ударился.

После обеда отправился в свою комнату, отыскать которую оказалось непросто. Потыкавшись и глупо поулыбавшись попадающейся навстречу прислуге, попал-таки в собственные апартаменты. Ничего так комнатка. Примерно шесть на восемь, есть кровать, письменный стол, платяной шкап (да-да, именно так!) и этажерка для книг. Обстановка для сына вице-губернатора почти спартанская, но мне больше и не надо. На стенах нет ни картин, ни положенной для учащегося географической карты. Из всех украшений – только образ Николая Угодника. А на стене висит шнурок. Я зачем-то его подергал, и тотчас же явилась горничная, поинтересовавшаяся – не нужно ли барину что-нибудь? Оказывается, это сонетка, с помощью которой можно позвать прислугу. Пояснил девушке (сорока с лишним лет!), мол, ошибочка вышла, отослал ее. Не выдержав, плюхнулся на кровать прямо в одежде и уставился в потолок.

М-да, угораздило меня. Куда, кстати, сознание первого обитателя этого тела девалось? Он тут из коляски выпал, головой стукнулся, я там в ДТП попал. Весело. Если мое тело в реанимации и в него переселится сознание студента из 19 века? Бедный парнишка. Ему-то придется похлеще, чем мне. Ох ты, а ведь там, с этим хреном в моем теле, моя Ленка!

Но гнать, гнать от себя дурацкие мысли. Надо думать, что мне теперь делать… Пойти и заявить родителям – я не ваш сын, а попаданец? В лучшем случае не поверят, в худшем – вызовут доктора и окажусь я в психушке, где меня станут лечить. Читал, что психов в те времена лечили обливанием холодной водой и электричеством.

Придется жить. Значит, надо продолжать исследование своей будущей личности. Я даже не знаю, на кого учился.

Может, мне подскажет вон тот чемодан, обитый полосками железа? Стоит у входа, нетрудно догадаться, что с ним неблагодарный студент прибыл из столицы. Сам прибыл или меня доставили к родителю с полицией? Не знаю. Отец не сказал, а сам я постеснялся спросить. Или еще не понял, что надобно спрашивать.

С трудом открыв тугие замки, начал перебирать содержимое. Обратил внимание, что носитель моего тела был порядочным свином. Это что за дела? Грязное белье лежит комом. Вон еще один студенческий мундир – вернее, тужурка. Но тоже грязная и скомканная, словно ее из задницы вытащили. Еще здесь сложены книги, занимающие добрую половину всего объема. Понятно, отчего чемодан такой тяжелый. Что хоть за книги-то он, то есть я, читал?

Ого, парень-то, похоже, учился на математическом факультете. Тетради с неизвестными мне формулами, цифирь, снова цифирь. Еще тут учебники по арифметике, справочники. И на русском, и на немецком. Иван Чернавский изучал алгебру с геометрией на иностранном языке? Да мне и на русском-то не осилить. Умный парнишка-то был.

Так, тут еще несколько книг в мягкой обложке – это уже беллетристика, но не на русском языке. Везде стоит автор mile Gaboriau, а книги… «L’Affaire Lerouge», «Le Crime d’Orcival». Язык я определил – французский, но по-французски я ни бум-бум. Ле крими, скорее всего, что-то связанное с криминалом, то есть с преступлениями. А автор? Что за Габория? А, так это Габорио. Читать я его не читал, но слышал. Один из основоположников бульварного чтива, как раз в жанре детектива.

Любопытная подборка у парня. Серьезные научные книги и детективы. Может, и правильно. Мозг от серьезных вещей должен хоть иногда отдыхать.

И почему я попал в такого умника? Как выкручиваться-то стану? Основной язык, что я учил – английский. Немецкий знаю через пень-колоду, французский – никак. А ведь выпускнику гимназии положено знать как минимум два живых языка, одним из которых был именно французский.

А что мне делать с латынью и древнегреческим? Латынь, допустим, знаю в цитатах, а язык Сократа и Аристотеля?

Французский я когда-то учил. В классе, кажется, во втором или в третьем, когда отца перевели в Кяхту, где у нас иностранным языком был именно французский. А вот потом, когда переехали на Камчатку, изучал английский, а второй язык был немецкий. Английским я более-менее владею. Жизнь заставила. А про немецкий я уже говорил.

Но есть книжки и на нашем. Вот дешевое (без переплета) издание под названием «Разсказы судебнаго слѣдователя» некого А. Шкляревского. А почему «разсказы»? Это слово рассказ так писали? Разсказ? Забавно. Так и вспомнишь покойного Задорного и его фразу о том, что если «бесплатно, значит, бес платит». Но не удосужился Михаил Николаевич уточнить, что в прошлом писали не бесплатно, а безплатно. А ведь я на этом могу влипнуть. В девятнадцатом веке некоторые слова писались иначе, нежели в мое время. А эти все «яти» и еры»?

Книги из чемодана я убрал на полку, белье уже утаскивает одна из женщин в фартуке. Прислуга, что ли? Бесцеремонная тетенька. Или – безцеремонная? Вишь, даже разрешения не спросила – вошла и ухватила.

Неделю уже привыкаю к новым реалиям. Для начала изматерил всех писателей-фантастов, писавших про попаданцев. Вот почему ни одна зараза не написала, что читать со свечой очень трудно? Да что там – почти невозможно.

Еще вдруг вспомнилась старая-престарая картинка, на которой изображена семья, занимающаяся какими-то делами: папа читает газету, мама вяжет, дочь-гимназистка читает толстую книгу, а сын – «гимназенок» – что-то записывает в тетрадь. И все освещение – одна-единственная свеча, стоящая посередине стола! Художник так все видел или он просто решил поиздеваться над своими зрителями? Проснешься ночью, захочешь узнать который час, приходится зажигать спичку. Хорошо, что спички уже изобрели, а то не знаю, как бы я мучился с огнивом.

Оценить достижения современности можно только тогда, когда ты остаешься без них. Молния на штанах – куда уж проще. А вот пуговки… Не страшно, привыкнуть можно, но неудобно. Или нательное белье. Лето же на дворе, конец июня, а я в подштанниках и нательной рубахе! Понимаю, трусы еще не изобрели, но хоть бы кальсоны покороче делали.

Про освещение я уже говорил, а вот еще один крошечный эпизод. Люблю я иной раз попить чаю или сообразить кофейку. В той жизни я попросту шел к газовой плите, ставил на конфорку чайник или турку. А теперь? Чтобы испить чайку, требовалось поставить самовар. Ладно, что в доме оказался «кабинетный» самоварчик на пару чашек, но ведь и его приходилось ждать минут двадцать, не меньше. А чтобы что-то поджарить, вроде яичницы на скорую руку, следовало растапливать печь.

И решил я таки сбрить свою бороденку. И тут-то оказалась еще одна засада. Спрашивается – как побриться бедному попаданцу? Безопасных бритв еще нет. Не то их пока не изобрели, не то изобрели, но до России они не дошли. Опасная бритва – страшное оружие в умелых руках, а в неумелых – инструмент для суицида. Пришлось звать на выручку отцовского камердинера Степана, и тот мне битый час показывал – как точить бритву на специальном бруске, а потом править ее на ремне. Ремень, кстати, лучше на гвоздик прицепить – удобнее будет. Ну а потом самое страшное – сам процесс бритья.

И никаких тебе кремов для бритья или пены. Мыло, помазок и стаканчик для пены. Мочишь, взбиваешь пену. И все сам. Степан предлагал свои услуги, но я отказался. Самому надо учиться.

Поросль на подбородке и на щеках я сбрил, но чего мне это стоило! Штуки три пореза, да еще царапины. Щеки пришлось «украшать» кусочками, оторванными от газеты.

Дом господина Чернавского располагался за рекой Волхов, посреди огромного сада. И сам дом был шикарным. А если выглянуть из окна, можно полюбоваться куполами святой Софии. Дом батюшки, правда, был поплоше, нежели особняк Александра Николаевича Мосолова, но ведь и чин отец имеет пониже, да и должность. Мосолов-то – губернатор и камергер, а мой отец всего-навсего вице-губернатор и действительный статский советник.

Кроме «барского» дома имелись еще два каменных флигеля. В одном жили слуги, а второй предназначен для гостей. Была конюшня, каретный сарай, еще какие-то строения. Определенно – мой батюшка был далеко не беден.

Еще меня удивляли люди, постоянно попадавшиеся в доме и во дворе. Потихонечку стал осознавать, что из мужской прислуги у нас имеется конюх, два кучера (на кой два-то?), садовник, сторож и дворник-истопник. Еще в доме обитает Степан, исполняющий обязанности отцовского камердинера, кухарка, посудомойка и две горничные. И куда нам столько? А горничные – это не хрупкие юные красавицы, как показывают в фильмах, а две дебелые тетки, не стесняющиеся заходить в мою комнату с утра пораньше. Я пытался повозражать, но одна – Ксения – вытаращила глаза и заявила, мол, она меня в детстве купала, поэтому вряд ли увидит что-то новое для себя. Вот если у Ванечки появится жена, тогда конечно, она в комнату не зайдет. Пожаловаться маменьке? Но это как-то неловко.

М-да, никак бы не подумал, что когда-нибудь стану «мажором». Конечно, и в том мире, что я покинул, мой родной отец был не самым маленьким чином, но поверьте на слово – полковник российской армии, пусть и в статусе заместителя командира дивизии, это совсем другое, нежели вице-губернатор и действительный статский советник. В Российской империи генералов – и военных, и гражданских – было гораздо меньше, чем в РФ.

Но это я так, к слову.

Тот, кто в этом мире является моим батюшкой – ну отцом хозяина моего тела (тьфу, как громоздко, но вы меня поняли), уехал в Санкт-Петербург. Как я понимаю – решать мою дальнейшую судьбу. Отец со мной уже провел короткий разговор: мол, коли я математике учен, не хочу ли я в канцелярию губернатора? Или в губернское земство, в статистический комитет? Потом сам же и передумал – дескать, подальше надо законопатить, не в губернский центр.

Возражать против уезда я не стал. Какая разница? А вот заниматься цифрами категорически отказался. Попросил, чтобы службу мне отыскали, не связанную с математикой. Нет, мне бы что-то такое, гуманитарное.

Отец похмыкал и пообещал – дескать, какое место будет вакантным, туда и отправят.

А я был оставлен дома, почти что под домашним арестом. Почти – потому что выходить в город мне все-таки разрешали, но не дальше Торговой площади и Софийского собора. Да я пока и сам не рвался куда-то бежать. Вон вчера наткнулся на пожилого чиновника (судя по мундиру), который долго тряс мою руку, интересовался успехами в университете и поведал, как он гордится тем, что его ученик показывает такие выдающиеся способности в арифметике!

Я догадался, что встретился с кем-то из своих бывших преподавателей. И что сказать-то? Поэтому только беспомощно улыбался и отвечал односложно. Мямлил, говорил, что без его наставничества я бы не стал студентом. Это у меня-то способности к математике? Да их у меня отродясь не было! Самое большое достижение – таблица умножения, и то путаюсь, когда требуется умножить семь на девять. Не то пятьдесят четыре, не то еще как-то. В школе было чуть-чуть получше, но там деваться некуда. Когда сдавал ЕГЭ, то с грехом пополам вытянул на минимальный балл. Теперь же, по истечении десяти с половиной лет, прошедших от выдачи мне аттестата, со знаниями вообще беда. Чем отличается синус от косинуса, а тангенс от котангенса – не вспомню, равно как не пойму – а на кой они вообще нужны?

Но к счастью, бывшие учителя или сокашники по гимназии попадались нечасто.

Но опять-таки, прежде чем пускаться в город и оглядывать Новгород (кстати, не Великий, как у нас), мне пришлось исследовать свой собственный дом. Это тот Иван Чернавский тут вырос и знает каждый закоулок, а мне пришлось действовать, словно разведчику, проникшему в логово врага. Вон как мне было отыскать свою собственную комнату! Еще хорошо, что я правильно предположил, что на первом этаже располагаются хозяйственные помещения, гостиная, кухня и столовая, сократив количество этажей для поиска вдвое.

На Торговую площадь я сходил всего один раз. Поглазел, поприценивался к разной хрени, вроде антикварных вещиц, но так ничего и не купил.

Святая София очень понравилась. Ну еще бы не понравилась! Кажется, выглядит даже лучше, чем в мое время. И рассмотрел-таки Магдебургские врата, потому что раньше как-то времени не было ходить и разглядывать жанровые сцены, которые когда-то отливали неизвестные мастера.

Кто в моем времени задумывается – чем писать? Ну да, в большинстве своем люди не пишут, а если и пишут, то стучат по клавиатуре. Но все-таки авторучка еще не умерла. И большинство видели и чернильницы, и перьевые ручки. В музее, скажем. Ну старшее поколение видело такие в сберкассах. Отец (родной) рассказывал, что пользовался подобной ручкой, когда отправлял телеграммы или заполнял извещение на почте.

Но как обмакнуть стальное перышко в чернила и донести до листа, чтобы не посадить кляксу? Искусство, однако. Но что порадовало, так это то, что мой почерк был неотличим от почерка моего хозяина тела. Специально сравнивал свои письмена с конспектами. Странно. В той жизни у меня был совсем иной почерк, гораздо хуже. Может, специалист-графолог и отыщет отличие, но мне самому оно незаметно.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Илья Ильф и Евгений Петров. «Двенадцать стульев».Гамбсовский стул – это кресло с подлокотниками и открытыми боковинами. ГГ мог этого и не знать.

Вернуться