Никита Семин
Партиец

Глава 1

Октябрь 1928 года

После событий с моим исключением и возвращением в комсомол я думал, что можно на какое-то время выдохнуть. Не тут то было!

Уже на следующий день возле университета меня отыскал мальчишка лет десяти, который передал мне сообщение от Михаила Ефимовича прийти к нему. Удивившись, я лишь мысленно пожал плечами и отправился в редакцию.

– Сергей, – пожал мне руку журналист и озабоченно продолжил, – у тебя никаких проблем нет?

– Да вроде все разрешилось. Я же вам рассказывал. А что случилось?

– Да тут ко мне приходили. Спрашивали, кто статью твою написал. Сам ли ты, или я тебе помогал.

– А кто спрашивал? – насторожился я.

– В том-то и дело, что не простой человек. Из ОГПУ, – с напряжением в голосе, заявил Михаил Ефимович.

Вот тут у меня похолодело внутри. Очень уж это похоже на «почерк» товарища Сталина, как я помню рассказы о нем из прошлой жизни. И что же меня ждет? Сразу приедут, или дадут побегать, чтобы посмотреть, что делать стану?

– Ну, мне скрывать нечего, – делано беззаботно ответил я.

– Это и понятно, но тебе стоит поберечься. Как бы у кого из обиженных тобой директоров защитников в ОГПУ не оказалось. Если начнут «брать», обязательно постарайся мне дать знать! Мы с тобой решили это дело до конца довести вместе, и отступать я не намерен.

Поблагодарив Михаила Ефимовича за предупреждение и поддержку, изрядно встревоженный я покинул его. Если за меня взялся Сталин, Кольцов мне не поможет. Хороший он мужик, но против Генерального секретаря партии «не пляшет». Вот только он видимо еще не понял, какого полета «птица» могла устроить этот опрос. Просто в голову не приходит. Где я и где Сталин. Или он прав? И это у меня снова гордыня верх берет, как с Пилютиным получилось?

Вторым «звоночком» стал загадочный вид комсорга Жидунова. После того собрания он старался со мной не встречаться – видимо, чтобы не напоминал ему своим видом о его позоре. А тут – взгляд такой, оценивающий, словно я непонятная зверушка. То ли опасаться стоит, а то ли наоборот – попробовать к себе прикормить.

Последним «гвоздем в крышку гроба» стал очередной визит Борьки. Друг прибежал ко мне взлохмаченный, сразу потребовав рассказать, что у меня происходит.

– К нам из НКВД приходили! Сначала на завод, а потом и к Николаю Николаевичу. Да и после, я слышал, до Андрея Николаевича добрались. Все о тебе расспрашивали.

– А зачем, не говорили?

– Нет. Отмахивались служебной необходимостью. Ну, Николая Николаевича ты знаешь – описал он тебя в лучших красках. Но все равно, странно это.

– Согласен, странно, – кивнул я.

А внутри все замерло от предчувствия скорой беды. Информацию обо мне собирают. Что-то накопать хотят? Компромат или еще что, чтобы меня как говорится «за яйца взять»? Так никаких грехов за мной нет. Я чист и в делах и в высказываниях. Если не считать той статьи. Так и там – я искренне радел за рабочих, в чем моя вина?

Так успокаивая себя, я проводил друга и занялся перебором своих записей по речам Сталина и Бухарина. Вот за этим занятием меня и застал требовательный стук в дверь.

– Кто там? – спросил я, мысленно радуясь, что родных нет дома. Не хотел я их беспокоить, особенно отца.

Родители были на работе, а Настя в детском саду. Ходит туда давно, уже шесть лет малой, в следующем году в школу должна поступить. Хотя может и еще на год в саду задержится, сейчас чаще с восьми лет принимают.

– Откройте, ОГПУ! – раздался из-за двери уверенный мужской голос.

«Все-таки пришли, – промелькнула мысль в голове. – Как бы Михаила Ефимовича предупредить?»

– Минуту, ключ найду, – крикнул я, а сам побежал в свою комнату.

Быстро собрав в кучу свои записи, я поискал взглядом, куда бы их засунуть. В итоге не нашел. Да, мебель мы покупали, когда мне премию дали, но у меня был обычный письменный стол, да шкаф под одежду. Под матрас кинуть? Выхода нет, засунул туда. Показывать, что работаю над речами видных партийцев, работникам госбезопасности я не собирался. После этого начеркал записку для Кольцова и положил ее в мамин тапок. Авось заметит, отнесет. И уже потом открыл дверь.

Два сотрудника в форме с треугольниками в петлицах уверенно зашли в квартиру и оттеснили меня в сторону. Один сразу прошел вглубь дома, а второй строго спросил:

– Товарищ Огнев? Сергей Федорович?

Это обращение «товарищ» вселило в меня надежду, что все обойдется. Даже если куда сейчас и повезут, то уж не в тюрьму точно. Почему-то была уверенность, что иначе меня бы «гражданином» назвали.

– Да, а вы кто?

– Помощник командира взвода Савинков. Вы должны проехать с нами.

– С чего это? И куда?

– У нас приказ и он не обсуждается, – отрезал мужик и вопросительно посмотрел на своего напарника.

– Никого нет, – ответил тот на молчаливый вопрос.

– Могу я хоть записку родителям оставить, чтобы не беспокоились?

Задумавшись, Савинков все же кивнул. Под его строгим взглядом я прошел в комнату и написал уже нормальную записку для отца. Что вынужден был уехать с сотрудниками ОГПУ, когда вернусь – не знаю. Куда именно меня везут, Савинков так и не сказал.

В итоге мы спустились вниз и сели в машину. Широко живут. Сейчас автомобилей по дорогам совсем мало ездит, наш автопром только набирает обороты.

Доставили меня не куда-то, а в сам Кремль, что лишь подтвердило мои догадки о личности, кому я потребовался. «Не гордыня это была, – мысленно кивнул я сам себе, – действительно Сталина заинтересовала та статья. Ну, буду стоять на своем».

Меня довели до приемной, где за столом рядом с дверью сидел мужчина лет тридцати.

– Товарищ Огнев? – уточнил он, глядя на меня.

Я лишь кивнул.

– Секунду.

Встав, мужчина заглянул в кабинет за дверью.

– Товарищ Сталин, Огнев ожидает.

Ответа я не услышал, но повернувшийся ко мне секретарь кивнул мне на дверь. Мои конвоиры, по-другому их воспринимать у меня почему-то не получалось, хотя в целом вели они себя относительно культурно, остались в приемной. Ну и то хорошо.

Будущий вождь сидел за рабочим столом и с интересом смотрел на меня.

– Здравствуйте, товарищ Сталин, – первым нарушил я возникшую тишину.

– Здравствуйте, товарищ Огнев.

И снова пауза. Словно Иосиф Виссарионович предлагает мне начать разговор, а сам лишь готов его поддержать. А я не знаю, что конкретно говорить. Как бы мои слова против меня же не использовали. Но все же молчать не выход.

– Чем обязан?

Сталин чуть не хрюкнул, так его развеселила моя фраза.

– Вот вы, товарищ Огнев, вроде не дворянин, а выражаетесь как в дореволюционные времена. Где только навострились?

Черт! Само как-то вырвалось. Но назад уже слова не заберешь. Поэтому лишь неопределенно пожал плечами. Поняв, что первым я говорить не собираюсь, Сталин все же задал мне конкретный, а не риторический вопрос.

– Скажите, товарищ Огнев, где и когда вы познакомились с товарищем Бухариным? И насколько разделяете его взгляды?

Я чуть не подавился от удивления. Когда это я с Бухариным успел познакомиться? Или это провокация?

– С товарищем Бухариным я не знаком. А про какие взгляды вы говорите, товарищ Сталин?

– Не знаком? Как же так получилось, что товарищ Бухарин лично вмешался, когда вас из комсомола исключили?

– Случайно вышло, – пожал я плечами.

И подробно рассказал всю историю с исключением и возвратом назад.

– Хорошо. Скажите, а читали ли вы его статью в газете «Правда» – «Заметки экономиста»?

Что интересно, Сталин общался со мной подчеркнуто на «вы», но это не выглядело насмешкой. Скорее, привычкой человека ко всем так обращаться.

– Читал.

– И что думаете?

Вот что его волнует! Являюсь ли я сторонником Бухарина. Но это с самого первого вопроса было понятно. А от того, как я отвечу, уже он и будет делать выводы в моем отношении. Врать я не собирался, тем более успел обдумать все, что написал Николай Иванович, заранее, сравнивая его экономическую политику будущего страны с предложением Сталина.

– Считаю, что предложенный товарищем Бухариным путь в долгосрочной перспективе для нашей страны смерти подобен.

Иосиф Виссарионович удивленно вскинул брови.

– Даже так? А если подробнее?

– Товарищ Бухарин в своей статье предлагает равняться нам на американских фермеров. Уж не знаю, насколько правдивы его слова об их зажиточности и о том, что они свободны и способны прокормить свою страну сами, но допустим это правда. Но кто тогда такой «американский фермер». Богатый землевладелец, а по-нашему – кулак, помещик. Что уже идет в разрез с нашей идеологией. Хорошо, допустим, что такой фермер – просто работящий зажиточный крестьянин. Сможет ли он обрабатывать большую территорию самостоятельно? По мнению товарища Бухарина – сможет. Но для этого ему нужны современные средства механизации. Теперь представим, что он их получил. Возникает вопрос – откуда? Вариантов всего два: либо с наших заводов, либо из-за границы. Наши заводы не смогут обеспечить всех землепашцев нашей страны. Получается, мы будем вынужденно в любом случае закупать, хотя бы поначалу, трактора, сеялки и прочие инструменты за рубежом. В обмен мы будем продавать зерно, которое вырастят такие фермеры. К чему это может привести?

Я сделал паузу, как бы приглашая товарища Сталина задать мне вопрос. Тот это понял и не стал меня разочаровывать.

– И к чему же?

– К тому, что наше собственное производство не будет развиваться. Зарубежные машины пока что объективно эффективнее наших. И их наши фермеры будут покупать охотнее. Нагрузка на наши собственные заводы ослабнет, надобности в большом количестве рабочих не будет. Соответственно и мест тоже. Безработные будут смотреть на более успешных товарищей, которые обрабатывают землю, и выбирать их путь, не пополняя армию рабочих. Что не даст развиваться уже нашим заводам, и они станут еще больше отставать от зарубежных конкурентов. В итоге мы станем сырьевым придатком Европы: они нам – трактора и машины, мы им – зерно и хлеб. А стоит нашей стране как-то возмутиться на мировой арене, то тут же пойдут ограничения на экспорт станков и оборудования. Я такое уже видел, когда работал на авиационном заводе. Нам тогда Англия отказалась моторы продавать и на другие страны давила. И что тогда? Старые машины постепенно сломаются и придут в негодность. Новых почти не будет – наши заводы не смогут удовлетворить спрос. И придется нам либо начинать все заново, либо произойдет контрреволюция. Причем я склоняюсь к последнему. «Фермеры» не захотят терять свои доходы, а когда их будет много – уже они придут к власти.

Я замолчал, высказав все, что думаю. Я сейчас не пытался понравиться Сталину, а реально считал, что предложенный Бухариным путь – в никуда. О независимом государстве тогда можно забыть. Иосиф Виссарионович тоже молчал. Даже взял со стола лежавшую трубку и стал неторопливо ее набивать, смотря как будто сквозь меня.

Наконец он словно вспомнил обо мне и сказал.

– Очень интересные мысли, товарищ Огнев. Вы потому пошли на факультет советского права?

– В том числе. Я хочу быть полезен своей стране и посчитал, что так принесу гораздо больше пользы, чем в ином месте.

– А что насчет вашей критики декрета о «семичасовом рабочем дне»?

«Вот и до моей статьи добрались», – мелькнуло в голове.

Но первоначальный мандраж уже прошел и ответил я уверенно.

– Считаю, что любой декрет должен быть подкреплен законами. Причем, максимально проработанными. Указания партии и законы нашей страны должны идти рука об руку, а не вставать в клинч. Иначе получается, мы боремся сами с собой. Не сочтите за дерзость, – решился я, – но я читал вашу речь на Пленуме и думаю, что и коллективизация крестьян прежде, чем быть введенной очередным декретом, нужно доработать законами.

– Почему же? – напрягся Сталин.

– Потому что иначе будет много перегибов на местах. Как сейчас с переходом на новый рабочий день. А в масштабах нашей страны, где большинство людей – крестьяне, это приведет к большой крови. Даже рискну предположить, возможен бунт. Но этого можно и избежать, максимально проработав законы и введя их одновременно с декретом. И законы должны быть однозначные, не допускающие двойного толкования. А то получится как в той поговорке.

– Это какой?

– Закон что дышло – куда повернул, туда и вышло.

– Много думаете, товарищ Огнев, – недовольно сказал Иосиф Виссарионович, заставив меня замолчать.

Похоже, не понравилось ему, что я еще и тут его начал критиковать. Раскурив трубку, Сталин постучал пальцем по столу и после паузы продолжил.

– Интересные у вас взгляды, товарищ Огнев. Удивительно взрослые для семнадцати летнего студента. И разговор у нас вышел интересный. Можете идти, я вас больше не задерживаю.

Мысленно вытерев пот, я попрощался и покинул кабинет. Заглянувший к Сталину секретарь, получил от него какие-то указания, после чего подозвал к себе все еще стоящего здесь Савинкова.

– Идемте со мной, товарищ Огнев, – махнул мне рукой ОГПУшник, после разговора с секретарем.

Вопреки не отпускавшим меня опасениям, он привез меня назад домой. Только зайдя в квартиру, я облегченно выдохнул и буквально сполз спиной по закрытой двери. Неужели пронесло?

– Сережа! – облегченно воскликнула мама, выйдя из кухни. Настя с любопытством выглянула следом. – Что случилось? Где ты был? Почему тобой заинтересовалось ОГПУ? – завалила она меня вопросами.

– Все потом, – отмахнулся я и поплелся в свою комнату.

– Сереж, я отнесла твою записку Михаилу Ефимовичу, – донеслось мне в спину.

«Вот блин! – пронеслось в моей голове. – Лишь бы Кольцов ничего не учудил!»

***

Иосиф Виссарионович неторопливо курил, размышляя над прошедшим разговором. Очень интересный молодой человек оказался, этот Огнев. Чем-то на старых революционеров похож – «со взором горящим», ищущий справедливости и не стесняющийся правду в глаза говорить. Не то что новый набор в партию. Правда мужчина и планировал тот набор с такой целью – набрать лояльных лично ему, чтобы подвинуть старых сопартийцев. Да и люди из нового набора меньше подвержены неподчинению, что хорошо. Правда и сказать поперек боятся, что уже не всегда хорошо. Нужны отдельные люди, подконтрольные, но способные высказать свою точку зрения. Указать на ошибки.

– Этот Огнев мог бы стать таким, – прошептал Сталин себе под нос. – Только нужен поводок. Чтобы не сорвался и своевольничать не стал.

После бегства своего личного секретаря Бажанова в начале года, Иосиф Виссарионович стал гораздо подозрительнее относиться к людям. А тут еще и старый соратник против выступает. Нет, определенно для каждого человека нужен рычаг влияния, чтобы в самый неподходящий момент не предал.

– Чем же тебя привязать? А может, в чем-то замазать? Надо подумать, что будет эффективнее. А уже после можно и о его идеях поговорить.

То, как Огнев интерпретировал статью Бухарина, понравилось Иосифу Виссарионовичу. Буквально на пальцах показал, почему тот не прав. Что и сам Сталин чувствовал, да так доходчиво объяснить не мог. Определенно у парня есть талант, объяснять сложные вещи простым языком. Вон, и этот его альбом про «коммунизм» это подтверждает. Такие люди тоже очень нужны.

– Определенно нельзя выпускать его из поля зрения, – пришел к выводу Сталин.

Глава 2

Октябрь – ноябрь 1928 года

Как бы ни был я измотан, но переживания, что Михаил Ефимович из-за не знания, с кем именно я повстречался, может влипнуть, заставили меня снова одеться.

– Сереж, ты куда? – всполошилась опять мама.

– До друга сбегаю и назад, – крикнул я уже с лестничной площадки.

По ступенькам вниз я спускался быстро, перепрыгивая их через одну. И выходя на улицу, нос к носу столкнулся с Михаилом Ефимовичем! Миг ступора у нас обоих прервался облегченным выдохом мужчины:

– Не обманули…

– А я к вам… – брякнул я в ответ, не зная, как реагировать.

Тот лишь улыбнулся на мои слова и сказал:

– В дом пригласишь?

– Да, пойдемте.

В квартиру я возвращался уже неспешно. По пути Михаил Ефимович рассказал, как в редакцию прибежала моя мама с Настей за ручку, и испуганно показала ему мою записку. На ее вопросы он обещал ответить позже, а сам тут же ринулся «вызволять меня из рук ОГПУ». Но в здании управления его завернули, сказав, что я уже доставлен обратно домой. Это видимо напарник Савинкова был, потому что назад мы возвращались с ним вдвоем, а никто иной обо мне в ОГПУ сейчас наверно и не знал.

– Видишь, прав я оказался! – говорил товарищ Кольцов. – Есть у кого-то из директоров там родственник. Даже удивительно, что тебя так сразу отпустили. Или ты бумагу какую подписал? – с подозрением посмотрел он на меня.

– Нет, ничего я не подписывал. А дело не в родственниках. Со мной товарищ Сталин захотел поговорить.

Михаил Ефимович чуть не споткнулся, резко остановившись. Круто повернувшись ко мне, он ошарашенно окинул меня взглядом.

– Не шутишь, – пришел он к выводу. – И о чем вы говорили?

– Рассказал, все как есть, – не стал я упоминать про тему коллективизации.

– И что товарищ Сталин?

– Сказал, что интересный я человек и отправил домой.

А ведь действительно, ничего конкретного про мою статью Иосиф Виссарионович так и не сказал. Ни запретил мне работать в этом направлении, ни одобрения я от него не услышал. Что бы это значило?

Кольцов вон тоже озадаченный стоит.

– Что сам думаешь? – прежде чем давать какой-то совет, спросил он меня.

– Буду продолжать работу.

– Уверен? – пытливо посмотрел он на меня. – Интерес ты к себе уже вызвал. Товарищ Сталин, человек жесткий. Если ему не понравится твоя работа, можешь в ссылку отправиться.

О расстреле Михаил Ефимович не говорил. Наверное, даже не допускал такой мысли. Может из-за того, что мне мало лет по его мнению, а может потому, что термин «враг народа» еще не укоренился в обществе. Хотя его уже использовали.

– Уверен.

– Ну смотри. Помощь моя нужна сейчас?

И никаких сомнений, стоит ли продолжать или нет. Раз договорились, что идем до конца, то так и будет!

– Пока нет. С поиском и подбором законов вы мне вряд ли сможете помочь… – тут он согласно покивал. Высшего законченного образования, тем более юридического, Михаил Ефимович не имел. Выезжал за счет умения подобрать емкие и запоминающие выражения, точно описывающие человека или событие. Да и его политические фельетоны давно являются примером для подражания. – А до повторного похода на заводы время еще есть. Тогда и свяжемся.

– Договорились. А сейчас, представишь меня своим родителям уже в более располагающей обстановке?

Мама обрадовалась, увидев меня. И засуетилась, сетуя, что не готовилась к приему гостей и на стол прямо сейчас поставить нечего. Суп она только начала готовить, а утреннюю кашу ей ставить было стыдно. Та и остывшая, да и не блюдо это для гостей. Тем более таких, как известный на всю страну журналист. Когда она бежала к нему с моей запиской, то не думала об этом – за меня больше переживала, а сейчас вот вспомнила, кто такой Кольцов, и жутко стеснялась. Ничего, Михаил Ефимович быстро расположил ее к себе, рассказав несколько забавных и комичных случаев из жизни, после чего поинтересовался уже, как у нее дела, попутно похвалив, что воспитала такого сына.

В общем, к приходу отца они общались уже свободно. Батя заметив незнакомого мужика на своей кухне сначала напрягся, но как услышал имя Михаила Ефимовича, сразу о своей ревности позабыл, начав того расспрашивать про его фельетоны. Он оказался их заядлым читателем и был очень удивлен такому моему знакомству. А я понял, что как-то ни разу дома не говорил, что имею с Кольцовым какие-то совместные дела.

Провожали Михаила Ефимовича всей семьей вполне довольные друг другом. А вот после его ухода мама не удержалась и рассказала отцу о том, почему вообще товарищ Кольцов посетил нас.

– ОГПУ? – нахмурился батя. – Что это им от тебя понадобилось?

– Про статью мою спрашивали, – попытался я «соскочить» с темы. Но это оказалось непросто.

– Что за статья? Кто именно из ОГПУ тебя допрашивал? Что ты им сказал? – насел на меня отец.

Мои попытки выставить все, как нечто несерьезное, были пресечены в корне. Отец оказался тем еще «следаком», особенно в отношении меня. Сразу просекал, где я юлю, а где что-то недоговариваю. В итоге пришлось сознаться о разговоре со Сталиным.

– Держись от него подальше, – помрачнел батя. – Ничего хорошего рядом с ним тебя не ждет.

– Тут как выйдет. Я уже засветился перед ним. Да и молчать, проходя мимо произвола и несправедливости, я не собираюсь.

Отец поджал упрямо губы и сузил глаза от гнева. Но я был непреклонен.

– Черт с тобой, поступай как знаешь, – махнул он рукой и осунулся.

Из него словно воздух весь выпустили. Плечи поникли, даже будто стал на пару лет старше. Больше мы в этот вечер с ним не разговаривали.

Неделя прошла спокойно. После восстановления в комсомоле, мне снова пришлось ездить по школам с лекциями. Рябинцев специально подошел ко мне и напомнил, что с меня эту ответственность как члена организации никто не снимал.

Люде я о своих злоключениях не рассказывал. Не хотел беспокоить. Про исключение и возвращение в комсомол она знала, а вот про поездку к Сталину – нет. И очень хвалила Бухарина, что он мне помог. А через неделю ко мне вновь пришли из ОГПУ. Но на этот раз никуда увозить не стали, а лишь передали конверт от Иосифа Виссарионовича.

В нем были листы допросов директоров тех предприятий, которых я упомянул в статье. Все очень подробно: причины, что побудили их уменьшить зарплату рабочим и заставить выходить их сверхурочно. Как это проводилось в жизнь. Как встретили это сами рабочие, и к чему в итоге привело.

Ниже была приписка, похоже сделанная самим Сталиным:

«Материалы у вас теперь есть. Жду законы, что урегулируют вопрос».

Вот так. Назвался груздем – полезай в кузов. Пришли они вечером, когда родители были дома, поэтому скрыть их визит не удалось. Отец стал еще мрачнее, но промолчал. И вообще будто стал избегать общения со мной. А моя попытка прояснить его отношение наткнулось на твердое «я уже все сказал». И все.

С материалами я ознакомился быстро. А вот какой закон придумать, который бы учитывал и интересы рабочих, и позволил бы выполнить декрет, с учетом тех проблем, которые озвучили на допросах директора, возник затык. Пусть не один закон, а несколько, но все равно мне катастрофически не хватало знаний, как учесть максимальное количество ситуаций. Пришлось идти на поклон к более компетентным людям. А конкретно – к своему декану. Мне показалось, что когда он подписывал документы на мое отчисление, был очень этому не рад. И я вызываю у него хоть какую-то симпатию, а значит, сразу он меня с моей просьбой не пошлет.

– Огнев, – поморщился Александр Александрович, выслушав меня, – вот неймется тебе! Думаешь, раз товарищ Бухарин за тебя заступился, так теперь тебе море по колено?

– Нужно все доводить до конца, – упрямо заявил я.

– Я не буду тебе помогать, – прямо сказал декан, разрушив все мои надежды. – Но… – надежда робко подняла голову, – дам нужную литературу, с которой ты сам сможешь разработать такие законы. Приходи завтра.

Александр Александрович не подвел. Он не только дал мне литературу, но и подчеркнул, на что нужно обратить внимание, и даже короткие пометки сделал, указав возможные подводные камни.

Мы с Михаилом Ефимовичем на заводы так и не сходили. Когда он это предложил, я честно рассказал ему о задании товарища Сталина и о том, что он уже провел расследование. Кольцов задумчиво покивал и попросил держать его в курсе дальнейших событий по заводам.

В итоге с составлением законов я провозился почти до середины ноября, и пока у меня получился всего лишь черновой вариант. Увы, больше мне времени не дали. Пятнадцатого числа в квартиру постучался тот же ОГПУшник, который мне доставил конверт, и потребовал мою работу. Я честно предупредил, что она еще не окончена, но мужчине было все равно. У него приказ – забрать у меня документы, связанные с доставленным им почти месяц назад конвертом.

– И еще, – тщательно уложил он переданные бумаги в планшет и достал из кармана записку. – Приказано передать лично в руки. За ответом приду завтра.

В записке товарищ Сталин просил меня изложить тезисно мои мысли по статье товарища Бухарина, как я ему озвучил их на приеме. Желательно – в максимально простой и доступной форме, чтобы понятно было любому рабочему. Мне бы насторожиться от этой последней приписки, но я не обратил на нее внимания. Подумал, что товарищ Сталин мог что-то не понять в прошлый раз, да не хочет показывать этого обычному студенту. В очередной раз гордыня сыграла со мной дурную шутку.

Мысли я изложил, как и просил товарищ Сталин – тезисно и максимально доступно любому человеку. После чего на следующий день с чистой совестью отдал листки тому же сотруднику ОГПУ, а сам умчался из дома на свидание с Людой. Мы шли в кино. Давно там не были.

В первый раз я пошел на иностранный фильм. Он назывался «Цирк» с Чарли Чаплином в главной роли. Это имя было мне знакомо по прошлой жизни, хотя и только косвенно. Мне было известно, что он комик, актер, был звездой немого комедийного кино. Сам же его фильмы я раньше не видел. И тем интереснее мне было посмотреть на будущую легенду на широком экране.

Мы с Людой хохотали до слез. Как забавно Чаплин отыгрывал бродягу, попавшего в переплет с карманником и случайно ставшего звездой цирка! Люда переживала еще и за главную героиню – дочь хозяина цирка. Ей было обидно за бродягу, не получившего ее любви, но в то же время она была рада, что девушка в конце обвенчалась с другим парнем, в которого влюбилась с первого взгляда. Так в фильме еще и «экшен» был! Пусть и не такой, как в кино будущего. Акробатические трюки под куполом цирка, смертельная опасность для бродяги, которому пришлось идти по канату, а в этот момент на него напали обезьяны… Да уж, режиссер фильма определенно был не обделен талантом и умел как держать зрителей в напряжении, так и дать им выдохнуть и посмеяться.

На время просмотра я позабыл обо всех проблемах, что на меня свалились, и просто отдыхал душой. Даже отсутствие речи не помешало передаче атмосферы и не портило динамику фильма.

Уходили домой мы счастливые и удовлетворенные.

На волне эйфории я не удержался и спросил Люду:

– А ты бы как поступила на месте этой Мирны?

Та задумалась на минуту, и после уверенно ответила:

– Также!

Пока провожал девушку, успел отхватить много долгих и жарких поцелуев. Даже холодная погода не помешала, хоть пару раз Люда и напоминала, что губы можем обветрить. Но это было кокетство. Ей и самой очень нравилось и хотелось больше. Я это чувствовал. Увы, хоть желание развить более «тесные» отношения было обоюдным, Люда стойко держала оборону, и все же призналась, что до свадьбы никак нельзя.

– Так выходи за меня! – выдохнул я, совсем потеряв голову.

Девушка покраснела и тихонько прошептала:

– Я подумаю.

– Чего? – не такого ответа я ожидал.

Но звонкий смех Люды все расставил по местам – меня просто дразнили. Когда я это понял, то тут же попытался защекотать Люду, в «наказание». Это вылилось в новые поцелуи, и расставались мы с большой неохотой.

А на следующий день после того, как я отдал листки с тезисами по статье товарища Бухарина, грянул гром. Шестнадцатого ноября началось очередное собрание Пленума Центрального Комитета. На нем товарищ Сталин начал с зачитывания результатов инициированной им проверки предприятий, на которых был досрочно введен семичасовой рабочий день. Так у него получилось, что я то ли не при чем оказался, то ли действовал под его руководством. Имени моего он не называл, но слова «были проверены жалобы трудящихся, о чем после создан развернутый доклад в виде статьи» интерпретировать иначе было сложно. Особенно тем, кто не знает, с чего все на самом деле началось. И далее товарищ Сталин продолжал:

– … как мы видим, вместо того, чтобы взвешенно оценить собственные силы, указать на необходимость доработки декрета, люди на вверенном им посту пытались выслужиться, – вещал Иосиф Виссарионович. – А когда не получилось, обвинили в своих ошибках доверившихся им людей, и чуть ли не вернулись к крепостному праву! Мы это не должны оставлять без внимания. Все директора заводов, превысившие свои полномочия, должны быть сняты с постов и сурово наказаны! Что касается декрета – никто его отменять не намерен. Но необходимость его доработки имеется, а главное – он должен быть подкреплен законами нашей Советской власти. Я предлагаю Пленуму ознакомиться с черновым вариантом законов, которые необходимо ввести.

Когда я читал стенограмму Пленума, то моему изумлению не было предела. Фактически уже одно это для людей, знакомых со мной и моей работой над статьей, могло сказать, словно я работал по указке Сталина! Но и это было не все.

Через день в ходе Пленума Иосиф Виссарионович обрушился уже на товарища Бухарина и его сторонников. Ловко используя написанные мной тезисы, он в пух и прах разбил его утверждения о необходимости Советской России идти по «американскому пути». Николай Иванович был назван сначала мечтателем, а после и вовсе завуалированно обвинен в попытке контрреволюции.

– … есть мнение, что товарищ Бухарин не до конца понимает, что такое коммунизм. Или же, намеренно искажает его смысл, подспудно пытаясь вернуть нас к дореволюционным порядкам. Он искажает изначальную суть НЭПа, призванного стать переходным периодом, а не начальной базой для развития капиталистических отношений в нашей стране!

Такого жесткого «наезда» на Бухарина похоже не ожидал никто. Все же бывший соратник, пусть и вставший в оппозицию. Особенно этого не ждал сам Николай Иванович. Он даже вскочил на Пленуме и попробовал перебить Иосифа Виссарионовича, но куда там.

Закончил Сталин и вовсе для меня феерично:

– … и все это было подмечено даже не мной, а молодым комсомольцем, беспокоящимся о будущем нашей страны! Именно благодаря товарищу Огневу, мы сейчас хорошо видим, насколько товарищ Бухарин неправ в своем видении развития сельского хозяйства, и сколь опасен такой путь для самих устоев коммунистического общества!

Фактически Сталин сделал меня этой фразой «доносчиком» в глазах одних, «человеком Сталина» в глазах других, и «предателем» в глазах тех, кто знал об участии Бухарина в моей судьбе.

Глава 3

Ноябрь 1928 года

Пленум закончился, а его последствия для меня только начались…

– О, смотрите, Флюгер идет! – раздался голос в коридоре, заполненном студентами.

Понять, кто именно воскликнул, было сложно, слишком много народу. Но по обратившимся на меня взглядам, сразу стало понятно, кого имеют в виду.

Так и не найдя кричащего, я пошел дальше к аудитории. На меня кидали разные взгляды. Кто-то смотрел сочувственно. Кто-то со злорадством. Были и просто любопытные. Но большинство смотрели либо с презрением, либо с брезгливостью. Оно и понятно – только недавно среди комсомольцев разнеслась новость о моем исключении и последующем восстановлении благодаря слову товарища Бухарина, и вот уже товарищ Сталин на Пленуме говорит, что я накатал на Николая Ивановича «донос», раскритиковав его речь. Такая себе «благодарочка». И понятно, почему «флюгер» – тот, кто поворачивается в разные стороны, в зависимости от ветра.

Мог ли я изменить отношение окружающих ко мне? Не знаю. Возможно, но тогда пришлось бы кричать чуть ли не на каждом углу, что с Бухариным я не знаком и его помощь мне, его личная инициатива, а мое мнение о его речи вызвано желанием лучшего будущего стране… Дало бы это что-то? Может и дало. Но мне подобное поведение казалось глупым, да и смысл стараться понравиться абсолютно незнакомым мне людям? Но вот с родителями и Людой объясниться точно придется. Отец пока выступление Сталина на Пленуме не читал – все еще не желает вникать в политику после своего ухода из партии. Но уверен, уже сегодня его на работе просветят. Знает ли Люда, мне пока было неизвестно. Лишь вечером встретимся. Осталось дожить до этого вечера.

Жидунов все же решился поговорить со мной. Вызвал через Рябинцева, чтобы я зашел к нему после пар. Но до встречи с Георгием Юрьевичем у меня состоялся разговор с нашим деканом. Он как раз проводил у нас последнее занятие и попросил меня задержаться. Уходя, студенты бросали на меня кто насмешливый, а кто и пренебрежительный взгляды. Были и те, кто тихо прокомментировал, что вот «сейчас-то мне достанется». Александр Александрович слыл в университете человеком строгим, но справедливым, не терпящим халатного отношения к своему предмету и откровенного вранья.

– Сергей, – начал он, когда мы остались одни. – Не буду читать тебе нотаций. Просто не хотелось бы терять хорошего будущего юриста из-за того, что он сложил голову, слишком рано сунувшись в политику.

– Слишком рано? – удивился я, ожидая иных слов. – То есть, вы даже не сомневаетесь, что я бы сунулся туда?

– Любой хороший юрист – политик. И чем он лучше, тем выше может забраться, – пожал плечами Жижиленко. – Но кроме знаний, нужен еще и опыт. А у тебя его нет. Вот скажи, ты рад тому, что товарищ Сталин на весь Союз озвучил твою работу?

– Не очень, – признался я.

– А ты предполагал, что он может так поступить?

– Нет.

– Вот! А должен был, – наставительно сказал декан. – Запомни на будущее – любое твое слово может быть использовано как в твою пользу, так и против тебя, или просто тебе во вред. Мы же это и на занятиях проходим, забыл?

– Любое ваше слово может использовано против вас в суде, – невесело усмехнулся я.

– Именно. В жизни точно так же. Даже более ярко выражено. Попробуй, присмотрись, как окружающие используют то, что услышали от тебя. И мир для тебя может приобрести новые тона, – хмыкнул он.

После чего попрощался и отпустил меня. Да, действительно, хороший мужик, наш декан. Ни в чем не упрекнул, словно и так догадывался, к чему приведет мои решение, разработать законы для декрета партии. А может и впрямь догадывался? У него-то нужный опыт есть, в отличие от меня.

К Георгию Юрьевичу я пришел уже в более хорошем настроении, чем у меня было до разговора с деканом. Все же приятно, когда тебя ни в чем не обвиняют, а даже совет дельный дают. Комсорг попытался сделать вид, что был жутко занят, и я отрываю его от чрезвычайно важных дел. Даже бумаги какие-то на столе принялся перебирать, но когда я со словами:

– Я видимо не вовремя. Зайду позже, – попытался уйти, тут же прекратил балаган и обратил внимание на меня.

– Нет, Огнев, останься. Разговор есть.

– Слушаю, – повернулся я обратно, но остался стоять у двери, готовый в любой момент покинуть кабинет комсорга.

– Присядь, – мягко попросил он меня, откинув прежнее решение, как вести со мной диалог. – Сергей, – облокотился он на стол доверительно, – ты комсомолец. Понимаю, радеешь за благо страны, как и все мы. Но как видишь, из-за того, что я не в курсе твоих дополнительных, не по линии комсомола, инициатив, случаются недопонимания. Которые в итоге вредят и тебе, и в наших рядах сеют хаос и раздор. Другие комсомольцы университета в недоумении. Многие отнеслись к тому, что товарищ Сталин упомянул тебя, неодобрительно. Сам знаешь, из-за чего.

– Я заметил, – хмыкнул я.

– Вот! Наверняка у тебя были причины так поступить. Так может, ты озвучишь их? Для начала хотя бы мне. А там, если потребуется, и общее собрание проведем.

– Не слишком ли много собраний из-за меня одного? У людей и так работы может быть не мало, а тут еще их отвлекать.

– Потому и прошу тебя – скажи мне, что происходит. А там уже решим, нужно собрание, или нет.

Вот он к чему! Растерян и не понимает, как ему действовать. Уже «сел в лужу» один раз и повторения не хочет. А у него наверняка спрашивают – что делать с комсомольцем Огневым, «предавшим» товарища Бухарина. Может даже осудить требуют.

– Начну с того, что с товарищем Бухариным я не знаком. Из того, что мне известно, ему просто понравилась моя в газете, и он позвонил нашему ректору, попросив передать мне благодарность. Поэтому никого я не «предавал».

Жидунов удовлетворенно кивнул и, уже успокоившись, уточнил:

– И с товарищем Сталиным, ты получается тоже не знаком?

А как тон-то изменился! Сразу стал более вальяжным, а взгляд снисходительным.

– С ним – знаком. Лично общались.

А все-таки, какая живая мимика у Георгия Юрьевича! И как он с ней комсоргом стал? У него же на лице все написано. Вот и сейчас, после моего заявления чуть сбледнул с лица и подобрался. Вся вальяжность слетела, а поза вновь стала напряженной.

– Вот как? Расскажешь, как это получилось?

– Ну не мог же товарищ Сталин пройти мимо критики декрета, инициатором которого он был. Решил разобраться, вот и позвал меня на встречу.

– Понятно. Ладно, иди.

Новости для Жидунова оказались столь шокирующими, что он захотел их переварить в одиночестве. Ну и я задерживаться не стал. Меня Люда ждет!

Дома у Говориных ее еще не было. Моя девушка работала швеей на фабрике – нарабатывала трехгодичный стаж, чтобы поступить в институт. Как раз в следующем году получит его и сможет наконец подать документы на медицинский факультет нашего ВУЗа. Если к тому моменту он еще у нас будет. А то ректор Удальцов грозится выделить его в отдельный институт и вывести из состава университета.

Дома был только Илья Романович. Встретил он меня приветливо, и поначалу я решил, что он не в курсе последних событий. Но я ошибся.

– Повезло тебе, Сергей, что тебя аж товарищ Сталин упомянул на Пленуме! – хлопнул он меня по плечу.

– Почему? – не понял я такого поворота его мысли.

– Ну как же? Для любого писателя популярность – это очень важно. А уж если знают в правительстве, то можно не сомневаться – твои книги не станут класть «на полку» и задерживать их печать.

Я так понял, что про товарища Бухарина и его вмешательство он не знает. Но и тут оказался не прав.

– Жаль, что ты Бухарина раскритиковал. Вроде он тебе ничего плохого не сделал, наоборот. Или я чего-то не знаю?

И хитро так посмотрел на меня. Ну, рассказал ему всю историю.

– Вот как, значит, – озадаченно почесал он затылок.

– А вы что подумали, Илья Романович? – не удержался я от вопроса.

Непонятная реакция у отца Люды, особенно на фоне других, меня удивила, и я хотел прояснить этот момент.

– Ты просто еще в среде писательской толком не вращался, – грустно усмехнулся мужчина. – Там такой серпентарий, что иногда сильно удивляешься, откуда прилететь могло. А уж с фантазией у творцов все в порядке. Так могут твои слова исказить, будто ты совсем противоположное имел в виду. И ведь сами слова почти в прежнем виде оставят! Но подача! Момент, когда и кому их передадут… Это на многое повлиять может.

Успокоенный, я уже ждал Люду в приятной компании Ильи Романовича. Тот часто бывал дома – писать ведь не обязательно в здании Союза писателей. Официального постановления новой власти об образовании такого союза еще не было, но писатели сами проявили инициативу. Так еще в 1920 году в Петрограде, как назывался тогда город, местная интеллигенция образовала «Всероссийский союз писателей», в который входил и Илья Романович. Это было пожалуй самое крупное объединение писателей, хотя хватало и более мелких, местного значения.

Люда вернулась домой в восьмом часу. Увидела меня и нахмурилась. Но сразу не послала, молча прошла в свою комнату и уже там переодевалась. Я ждал ее на кухне. После разговора с ее отцом, у меня была надежда, что и моя девушка не станет пороть горячку и делать скоропалительных выводов. Кажется, я зря понадеялся на это.

– Привет, поговорим? – спросил я, когда Люда зашла на кухню.

– О чем? О твоем предательстве? – сразу с «наезда» начала она. – Товарищ Бухарин так тебя выручил, а ты? Как ты мог так ему отплатить?! Я думала, что ты честный человек…

– А тебе не приходило в голову, что все может быть совсем не так, как выглядит со стороны? – перебил я ее и боднул взглядом. – И стоит в первую очередь слушать и верить тому, кого любишь, а не посторонних людей, которые могут желать тебе зла?

Люда осеклась и замолчала. Медленно села на табуретку и похоже впервые задалась вопросом – а все ли так просто, как ей говорили весь день, или все же есть что-то, чего она не знает.

Мне было обидно, что моя девушка могла про меня плохо подумать. Впервые промелькнула мысль: а моя ли это девушка, если она готова поверить другим, и даже не выслушать сначала меня?

– Прости, – выдавила Люда из себя через несколько минут. – Но подумай сам, как это выглядело! Благодаря товарищу Бухарину тебя восстановили в комсомоле, а тут товарищ Сталин читает на съезде критику его статьи, и после заявляет, что это ты ее сделал. Неужели товарищ Сталин соврал?

Похоже в том, что видные партийцы не могут врать, она ничуть не сомневалась, а тут ее мир перевернулся.

– Нет, товарищ Сталин не соврал, это была моя критика, – признался я.

– Но тогда как же… это же… – не находила она слов.

– Сначала выслушай, а потом делай выводы. Хорошо?

Люда кивнула и встала, чтобы налить нам чай. Пока она это делала, я коротко рассказал, как все было.

– Получается, все это стечение обстоятельств, – горько заметила она. – А как товарищ Сталин некрасиво поступил. Не ожидала.

Да, наивная она еще. Как и я. Не делился с ней отец, как в жизни бывает. Уберечь наверное хотел.

– Я благодарен невольной помощи товарища Бухарина, но все же считаю, что он в своей статье был не прав, – подвел я итог. – И как комсомолец и человек, которому не все равно будущее нашей страны, я готов отстаивать свое мнение.

– Прости меня, – снова повинилась Люда и впервые за вечер обняла. – Больше не буду в тебе сомневаться.

Ушел я от Говориных поздно, а домой возвращался, понимая, что меня ожидает еще один трудный разговор за этот день. И отец меня «не подвел», хотя и высказался очень коротко.

– Зря полез во все это.

Вот и вся его реакция. После чего он ушел на кухню – пить. Я давно заметил за ним эту привычку. Стоит ему узнать что-то очень плохое, так тут же за бутылку берется. Хорошо хоть в запой не уходит и в другие дни почти не пьет.

Следующие пару дней прошли почти спокойно. В университете меня также продолжали сторониться и показательно «презирать», но с каждым днем все меньше. Были у людей и иные дела и заботы, чтобы только обо мне думать. Скоро и вовсе это сойдет на «нет», если нового повода не дам. Отдельно поговорил с Борькой. Друг оказался более стойким перед чужим мнением, чем Люда, и ни в чем меня обвинять не стал. Только попросил все рассказать, за что ему огромное спасибо. А вот к Михаилу Ефимовичу мне пришлось идти самому.

– Ну как тебе слава? – такими ехидными словами встретил меня Кольцов.

– Ругать будете? – мрачно спросил я его.

– За что? Я не первый день наблюдаю за витиеватыми политическими зигзагами. Забыл, что я обычно пишу?

Ну да, политические фельетоны. Чтобы их создать, нужно быть «в теме».

– И что скажете? Или посоветуете?

– Скажу – крепись. А посоветовать тут мало что можно. Только то, что теперь тебе нужно тщательнее следить за языком, да сначала думать, что именно и для чего ты хочешь передать товарищу Сталину.

– Это я уже понял, – вздохнул я.

– Ну-ну, не кисни, – по отечески похлопал он меня по плечу. – Ничего страшного не произошло. Лучше скажи – пойдешь со мной на те заводы?

– А вы все еще собираетесь туда идти?

– Конечно! – уверенно кивнул Михаил Ефимович. – Я еще и новую статью собираюсь сделать потом, или лучше – фельетон. Что в итоге вышло после твоей активности. Достигли мы главного – изменения труда рабочих к лучшему – или нет. Или просто шум создали, а весь пук в воду ушел.

Я хохотнул от его выражения.

– Спасибо, Михаил Ефимович. За вашу позицию.

– Все хорошо будет, Сергей. Мы еще таких дел можем достичь! Мало никому не покажется.

Я от его слов содрогнулся. «Ага, достичь, тут бы не наворотить чего», пронеслась моя мысль.

Но вслух ее озвучивать не стал. Еще раз поблагодарил Михаила Ефимовича, уточнил, когда пойдем на заводы, да покинул известного журналиста.

До самого конца месяца меня никто не трогал. Только Георгий Юрьевич снова вызвал к себе, как «переварил» вываленные на него в прошлый раз новости, да уже более тщательно опросил меня про Сталина и Бухарина. После чего провел личную беседу с комсоргами факультетов в отношении меня. Понял я это по изменившемуся поведению в мою сторону. Презрение сменилось опаской и сочувствием. Хотя та же Васюрина не постеснялась лично подойти и извиниться за поспешные выводы. И даже намекнула, что не прочь и сама познакомиться с товарищем Сталиным, если он выразит такое желание. Пробивная и бесстрашная девка!

Законы для «седьмого часа» я продолжал «допиливать». Все же они еще не были закончены, да и Иосиф Виссарионович об этом упоминал на Пленуме. Не удивлюсь, если он об этом помнит и в один «прекрасный момент» потребует уже чистовой вариант.

Почти так и вышло. Первого декабря за мной на квартиру приехал уже знакомый мне Савинков и сказал, что меня ожидает товарищ Сталин с документами. Какими именно он не уточнял, но у меня и особого выбора не было, что может ждать Генеральный секретарь от меня.

Собрав все свои последние наработки, я выдвинулся в Кремль. Посмотрим, чем теперь закончится это моя поездка.

Глава 4

Декабрь 1928 года

Уже знакомый секретарь. Все та же обстановка. И даже ждать долго не пришлось. Иосиф Виссарионович принял меня сразу, как ему доложили о моем прибытии.

– Здравствуйте, товарищ Огнев, – поприветствовал меня Сталин из-за стола. – Чем порадуете?

– Особо пока радовать не чем, – покачал я головой и подошел к столу, начав выкладывать листки с моей работой. – Я пока все еще работаю над «базой» – основными законами, на которые будут опираться кодексы нашей страны.

– Что ж вы так, – поворчал показательно товарищ Сталин, бегло начав читать доработанные мной документы.

– Слишком большой объем, – признался я. – Тут не то, что на месяц, год работать нужно.

– Так долго? – уточнил Иосиф Виссарионович.

– Так я один. К тому же никакого опыта не имею, – пояснил я товарищу Сталину. – Вот если бы мне хоть кто-то помогал, срок можно было и сократить.

– Кто вам нужен?

Похоже Сталину мои законы и правда нужны. Вон, даже документы мои отложил и пододвинул к себе тетрадь, что ему блокнот заменяла.

– Как минимум двое: хороший теоретик, который знает современные законы, и практик, лучше из «бывших» – который смог бы указать, почему разработанные законы не будут работать, и что сделать, чтобы это исправить.

Я действительно давно чувствовал, что мне очень не хватает не только знаний, но и понимания – как законы могут быть реализованы на деле. Но теперь я уже не подросток, который отступает при первых трудностях. Раньше бы может и бросил все. Но сейчас намерен идти до конца. Однако и признавать свои недостатки я умею.

– Что касается того, насколько бы ускорилась работа… Тут надо понимать, что я все еще учусь и заниматься законами весь день просто физически не могу.

– Вам нужна бумага, чтобы официально не посещать занятия? – деловито уточнил товарищ Сталин, сделав пометки о помощниках.

– Нет! Как я без образования вообще что-то сделаю? – тут же открестился я от такого «подарка». – Просто объясняю, почему так долго.

– А если вы получите запрашиваемых помощников, сколько тогда вам понадобиться времени?

– Полгода минимум, – вздохнул я.

Уже прикидывал, вот и дал ответ сразу.

– У вас есть месяц, – жестко ответил Иосиф Виссарионович.

Мое лицо вытянулось от удивления, после чего я твердо заявил:

– Невозможно. Законы не будут проработаны, и на местах тогда их смогут вертеть, как захотят.

Сталин вперил в меня тяжелый взгляд. Будто дырку собрался во мне прожечь. Стало неуютно. По спине пробежали мурашки, и захотелось как можно быстрее покинуть кабинет. Еле удержался, чтобы остаться на месте.

– Вы уверены, товарищ Огнев?

– Абсолютно, – хоть мой голос и дрогнул, но я был непреклонен.

– И ничего нельзя сделать, чтобы сократить срок? Подумайте очень хорошо, прежде чем дать ответ.

Стало понятно, что Сталину законы нужны уже к началу следующего года. И никак иначе. Вот и что ему сказать?

Торопиться с ответом я не стал. Сначала снова прикинул в уме все возможные варианты. По всему выходило, что с окончательной редакцией законов к концу года не успеть, хоть ты наизнанку вывернись. Товарищ Сталин ждал моего ответа, не торопя, но продолжая буравить своим тяжелым взглядом.

– С окончательным вариантом никак не успеть, – выдохнул я, словно ныряя в холодный прорубь. Взгляд Иосифа Виссарионовича помрачнел. И пока он не сказал чего-то, что может негативно сказаться на моем будущем, я добавил. – Но можно успеть разработать «базис». Основу. Приказы от лица Совнаркома, на которые потом будут опираться дополнения в кодексах нашей страны. И дополнения к этим приказам можно позже ввести. Так даже лучше будет. Люди сначала выучат основные приказы. Привыкнут к ним. Начнут их вводить по мере сил. А после в течение года будут выходить дополнения и новые статьи в кодексах – трудовом в основном, но еще и в уголовный добавки будут, и в налоговое законодательство. И параллельно неплохо бы статьи или даже брошюры выпустить, где «простым» языком объяснить все нововведения.

Вот сейчас взгляд товарища Сталина стал мягче.

– Хорошо, товарищ Огнев, что вы понимаете насколько назрел вопрос. Помощь мы вам окажем. Основу для издания приказов разработайте совместно к концу года.

– Сделаем, – выдохнул я облегченно.

Пронесло!

– И еще, – «или нет?» пронеслась мысль, когда Иосиф Виссарионович продолжил. – Вы вот высказывались по поводу моей речи на Пленуме…

Сталин замолчал, выразительно посмотрев на меня. Это он про то, что я ему лично сказал? Видимо да.

– Было такое, – осторожно кивнул я.

– Коллективизация – необходимый процесс. Вы и сами это признавали. Займитесь проработкой «законодательной основы» и для нее.

– Быстро это не сделать, а планы по коллективизации уже в эту пятилетку заложены, – заметил я.

– Торопить товарищей с ней мы не будем. Но и вы не подведите. Закон и декреты должны идти рука об руку. Тут я с вами согласен.

Я промолчал. Сам виноват. Язык мой – враг мой. Одно радует – если и правда будут созданы законы, и они будут выполняться, то беспредела власти на местах будет поменьше. Очень на это надеюсь.

– Можете идти, товарищ Огнев, – завершил Иосиф Виссарионович аудиенцию.

Уходя я вспомнил, как Васюрина просила меня «замолвить за нее словечко».

«Не надо тебе такого знакомства, Женя», решил я. Вроде хорошая девчонка, но не понимает, куда лезет. А если понимает, то мне такая рядом со Сталиным точно не нужна. Тогда ей оговорить меня – раз плюнуть.

Когда вернулся домой, в квартире ароматно пахло ухой. Видно отец с рыбалки вернулся. Так и оказалось. Он не спрашивал меня, где я был, но по его хмурому виду я понял – мама ему рассказала про визит Савинкова. Мне так надоел уже его неодобрительный взгляд, что я решил вытянуть его на откровенный разговор.

– Бать, поговорить надо.

– Чего, Сергунь? – недовольно спросил он.

– Наедине.

На его лице отразилась целая гамма чувств: от недоумения и удивления до страха и удовлетворения. Последнее я не понял. Или не правильно его эмоцию уловил, или с чего ему быть удовлетворенным-то?

Пройдя в мою комнату, мы прикрыли дверь, и отец вопросительно посмотрел на меня.

– Почему ты перестал со мной говорить?

Разочарование у отца можно было «ложкой есть». Словно не этого вопроса он от меня ждал.

– Я разговариваю, – буркнул он.

– Перестал, – не согласился я. – Отмалчиваешься. В себе держишь…

– Да что тебе говорить-то? – взорвался и перебил меня отец. – Ты же сам себе на уме! Разве ты меня слушаешь? С детства пошло – все по-своему делаешь! Вот зачем ты к Сталину пошел, а?

– Кто сказал, что я сам пошел? – удивился я. – У меня и выбора не было. И ты бы знал об этом, если бы в себе не замкнулся! – перешел я в наступление.

– Я не замыкался! – встопорщил бороду отец. И тут же осунулся. – Прости, Сергунь. Переживаю я.

– Понимаю, но все же. Поговорим?

Тот тяжело вздохнул и кивнул, усевшись на табурет.

В тот вечер мы наконец смогли хоть немного понять друг друга. Я рассказал, как и при каких обстоятельствах познакомился с товарищем Сталиным. Что мной двигало. Отец поделился, почему он ушел из партии. Тут он меня удивил. Я-то думал, что он последователь Троцкого и Зиновьева. Переживал из-за этого, хоть вида и старался не показать. А его просто страшили перемены, что нес с собой Иосиф Виссарионович. Переживал, что и его «как собачонку» могут выкинуть из партии, если он слово поперек главной линии скажет. Вот и решил «сам уйти», гордо подняв голову.

– Но это же не дело! – воскликнул я. – Это все равно, что сбежать с поля боя!

Отец гневно сверкнул глазами, но потом устало кивнул.

– Все так, Сергунь. Сбежал я. Ты уж прости старика.

И таким беспомощным он мне в этот момент показался, что мне стало его жалко. Я подошел и обнял его.

– Ничего, бать. Все нормально. Не переживай, еще вернем тебе веру в партию. Не только же товарищ Сталин в ней состоит.

Тот лишь кивнул согласно, но видно было, что приободрился. Уже хорошо. После этого он вроде перестал на меня волком смотреть. Даже общаться начали больше, но в основном на бытовые темы.

Как и говорил, Михаил Ефимович вытянул меня на поход по заводам. Это случилось в середине декабря. Мы приходили с ним на предприятие и для начала шли к рабочим. Если нас пыталась остановить охрана, я «прикрывался» распоряжением товарища Сталина – подготовить законы для перехода на новый рабочий день. Срабатывало безотказно. И уже в ходе разговора с рабочими к нам прибегал новый директор завода. Всех старых, как и сказал на Пленуме Иосиф Виссарионович, сняли с должностей. Но вот новые директора пока не сильно поменяли график работы, о чем нам и рассказали сотрудники предприятий.

– Задерживаемся после работы, – делился столяр мебельной фабрики, – иногда на час, а иногда и до трех часов доходит. В профсоюзе лишь руками разводят. Говорят, докладную написали выше, а там – молчок.

– Да что толку-то? – вмешался его напарник. – Норму нам никто не сократит. Положено выдать сто шкафов, да сто двадцать кресел в месяц – в лепешку расшибись, а сделай! Мы бы и сделали, но знающих мастеров не хватает! За новичками глаз да глаз нужен – чтобы брак не произвели. А таких мастеров: я, да Степаныч. И все!

Рабочий, который нам первый отвечал, согласно покивал.

Получается, тут вопрос не только в самодурстве начальства, но и в нехватке квалифицированного персонала. Это тоже как-то надо отразить в законе будет. Чтобы не только «кнут», но и «пряник» был. Повысил квалификацию, стал производить больше – тут тебе и оклад выше, и грамота или еще что. Не обязательно деньги, но что-то ощутимое для рабочих, чтобы было стремление учиться.

Через два дня после памятной встречи с товарищем Сталиным, меня вызвал к себе ректор Удальцов. Я очень удивился этому, но ровно до момента, пока не явился в кабинет Ивана Дмитриевича. Кроме него в кабинете сидел мой декан и еще один мужчина – гладковыбритый, с короткими, зачесанными на один бок волосами и круглыми очками на носу. Взгляд у него был пронзительный «прокурорский», словно он уже в чем-то хотел меня обвинить.

– Сергей, проходи, – приветливо сказал Иван Дмитриевич, указав мне на один из стульев в его кабинете, – присаживайся. Вот, знакомьтесь, – сказал он больше для «прокурора», – Сергей Федорович Огнев. Наш студент. Состоит на факультете Александра Александровича. Ну, своего декана ты знаешь, а это, – приветливый взмах в сторону «прокурора», – Андрей Януарьевич Вышинский. Может, слышал?

Еще бы не слышать! Я чуть рот не раскрыл, когда мне его представили. Это же бывший ректор нашего университета, пока его Удальцов не сменил!

– Слышал, – ошарашенно кивнул я.

– У меня приказ от товарища Сталина, что товарищи должны тебе всемерно помогать в твоей работе. Не подскажешь, что за дело такое? – как бы мимоходом спросил ректор.

– Законы создать, – на автомате ответил я, пытаясь осознать масштаб личностей, которых мне «подогнал» Иосиф Виссарионович.

Получалось плохо. И ЭТИ люди должны мне помогать?! Да на их фоне я никто! Так, погулять вышел.

– Ну, не буду тогда вам мешать, – попытался покинуть свой кабинет Удальцов, что еще сильнее выбило меня из колеи.

– Не стоит, Иван Дмитриевич, – подал голос Вышинский. – Мы с товарищами уж как-нибудь найдем себе свободный кабинет, чтобы поговорить.

Удальцов благодарно кивнул и после этого мы вышли из кабинета ректора. Свободная аудитория нашлась довольно быстро. Оба мужчины ориентировались в университете хорошо и уверенно шли по коридорам. На меня в их компании проходящие мимо студенты смотрели с удивлением, а за спиной шла волна перешептываний.

Наконец, оставшись втроем, разговор снова завел Вышинский.

– Сергей, – обратился он ко мне, усевшись за стол лектора и развернувшись в пол оборота. – Скажу прямо – если бы не просьба товарища Сталина, я бы с тобой сейчас не разговаривал. Времени у меня не много, поэтому поступим так: вы с Александром Александровичем работаете в течение недели, а допустим по понедельникам, показываете итог ваших трудов мне. Как я понял, я должен буду его проверить и указать – что там не так. Правильно?

– В целом – да, – осторожно кивнул я.

– У вас есть возражения? – повернулся он к моему декану.

Тот тоже чувствовал себя перед Вышинским немного неловко, поэтому возражать не стал.

– Согласен с вами, Андрей Януарьевич, – сказал Жижиленко.

– Хорошо. Сегодня среда, жду вас в понедельник в здании Главпрофобра. Я распоряжусь, чтобы вас пропустили и указали дорогу к моему кабинету. До свидания.

Вышинский встал и, больше не обращая на нас внимания, покинул аудиторию. Да уж. Не ожидал я, что с таким человеком придется работать. Думал, кого «пожиже» товарищ Сталин мне даст в помощники. Уж точно не самого начальника управления всего образования в СССР. Да и кто у кого в помощниках? Судя по поведению Андрея Януарьевича, себя «помощником» он уж точно не считает. Скорее тем самым «прокурором», которым работал до становления ректором МГУ.

Это что же? Иосиф Виссарионович НАСТОЛЬКО заинтересован в удачном составлении законов? Иначе бы не стал отвлекать такого человека от дел.

После ухода Вышинского, декан задумчиво посмотрел на меня.

– Да, заварил ты кашу, Сергей.

Я лишь беспомощно развел руками. Ну как я мог подумать, что товарищ Сталин подключит к работе и его, и бывшего ректора?

– Ладно. У тебя же есть черновые наработки? – деловито перешел к делу Александр Александрович.

– Да, только дома.

Иосиф Виссарионович отдал мне их перед моим уходом, не пришлось все писать заново.

– Тогда приноси их завтра. Посмотрю, что у тебя получилось.

На этом мы попрощались, и каждый пошел по собственным делам: декан к себе, а я на пару по хозяйственному и трудовому праву.

Фактически с этого момента руководство над проектом взял Александр Александрович. Я писал основу – как я «вижу» итоговый результат. Плюс – какие термины обязательно нужно прописать и уточнить. Он уже учил меня на наших встречах, как оформить это в «бюрократическую форму». Ну а в понедельник Вышинский в пух и прах разносил наше творение, указывая: к чему можно прикопаться, что не будет работать – из-за человеческого фактора (банальной психологии отношений рабочих и начальников на местах), где нужно добавить контроль в виде передачи функций стороннему ведомству, а что просто можно обойти из-за лазейки в созданном законе.

Параллельно мы обсуждали и основу для законодательной базы по коллективизации. Но там еще «конь не валялся». Работы предстояло много, хотя наметки первоначальные мы и сделали.

Михаил Ефимович после нашего посещения заводов написал новый фельетон. Полноценную статью я его отговорил писать, но от фельетона он не удержался. Надеюсь, ему за это ничего не будет.

Из-за высокой занятости по заданию товарища Сталина я стал гораздо меньше видеться с Людой. Она приходила ко мне, иногда сидела, наблюдая за моей работой, но не в силах чем-то помочь, надолго не задерживалась. Про встречи с Борькой и вообще молчу – мы просто не виделись. Что там происходит у друга, я не знал. Но была надежда, что когда покажу Иосифу Виссарионовичу свою работу, нагрузка снизится, и я все наверстаю.

С такими мыслями я отправился с Савинковым тридцать первого декабря в Кремль, представлять работу нашего «трио».

Тот встретил меня как обычно – сидя за столом. Устало потер глаза при моем появлении и указал на стул перед собой. Пока я садился, товарищ Сталин стал вникать в получившуюся стопку документов.

– Что ж, вижу, помощники вам и правда были нужны, – хмыкнул он, когда закончил чтение. – Кстати, довольны их работой?

– Вы мне таких людей в помощь дали, что лучше не придумаешь, – искренне сказал я, мысленно недоумевая – это сейчас надо мной так смеются, или реально Сталин считает, что Вышинский с Жижиленко могли не справиться? По его лицу фиг поймешь.

– Вот и хорошо. Но я вижу, что работа по законам для народного хозяйства далека от той же стадии, что и для трудового времени рабочих… – и вопросительно так на меня глянул.

– Так, позже начали, товарищ Сталин. Всего не успеть. Да и таких же материалов с мест у меня не было. Ну и самому бы посмотреть, как там – в деревнях-то люди живут, – пожал я плечами.

И тут же прикусил язык, но было поздно.

– Вот и поезжайте в деревни. Посмотрите, – подвел черту Иосиф Виссарионович. – Отсрочку от учебы мы вам оформим.

Глава 5

Январь – март 1929 года

«Зимой в деревню? Да что там делать?! – пронеслось в моей голове. – А как же хоть немного отдыха? Снизить темп, с Людой погулять?» – пришла следующая мысль.

– Товарищ Сталин, – возмущенно начал я, но тут же снизил тон, заметив нехороший блеск в глазах Иосифа Виссарионовича. – А что сейчас в деревне я увижу-то? Там ведь ни сеять не будут, ни еще какие-то заготовки делать. Не зря ведь говорят, что мужик зимой на печке лежит. Имеет ли смысл моя поездка сейчас? Может ее лучше на весну запланировать? Все больше пользы будет, и учебу не пропущу.

Пожевав губами, Сталин нехотя кивнул.

– Хорошо, товарищ Огнев, поедете весной. К тому же вы еще не написали к законам пояснительные брошюры, о которых говорили мне в прошлый раз.

– Вот! – тут же поддержал я его. – Этим и займусь. Художника еще толкового найду. Сам, – добавил я на всякий случай, а то, увидев размах товарища Сталина, он мне еще какую «знаменитость» подгонит. Вроде и не плохо, но уж очень не комфортно мне было работать с Жижиленко и особенно с Вышинским. Эти люди цену себе знают, и свое мнение в разговоре с ними отстоять очень трудно. Хотя и поработали мы продуктивно. А художники – народ менее дисциплинированный. Как бы там проблем на ровном месте не огрести от «знаменитости».

На этом аудиенция у генсека завершилась, и меня отвезли обратно домой. Время позднее, так что новый год я встречал в этот раз с родителями. Елки теперь были официально под запретом, и встречали мы праздник без традиционного дерева. Мне больше Настю было жалко. У нее-то не будет в детстве такого же праздника, какой я получил в свои шесть лет. Чтобы создать для нее хоть какое-то торжество и приятное воспоминание, я заранее приобрел подарок – большую куклу аж с тремя нарядами, которые можно на нее надевать, да раздобыл через Ашота Геворговича мандаринов. Хоть я с ним и общался редко, но иногда, когда я был у Говориных, все же пересекался.

Настя была в восторге. Пискнула от радости, обняла куклу и даже на мандарины не посмотрела, тут же улетела в большую комнату играть.

– Ну, теперь перед всей площадкой хвалиться будет, – умиленно смотря на дочь, заметила мама.

Я сначала не понял, что за площадка, а потом вспомнил, что так сейчас называют детские сады.

Наконец мы с Людой смогли погулять и покататься на коньках. Я за долгий перерыв все забыл, и ей снова пришлось меня учить уверенно двигаться по льду. Пусть это и было недолго – навык довольно быстро восстановился.

С брошюрами было все гораздо проще, чем с самими законами. Уже знакомый художник, рисовавший мне картинки для книг, без проблем согласился взяться за новое задание. Даже обрадовался, что я его не забыл, и с энтузиазмом слушал меня – что именно должно быть изображено и в каких местах нужно оставить место для подписей.

Уже в первых числах января Президиум издал ряд указов, которые подготовило наше «трио». Об их введении было принято решение еще на Пленуме, когда выступал товарищ Сталин, тряся с трибуны моими черновиками, поэтому ни у кого это удивления не вызвало. Но на этом товарищ Сталин не остановился.

Уже в конце месяца он «начал наступление» на кулачество, призвав ликвидировать кулаков, как класс.

– …Этот год должен стать годом Великого перелома! – вещал Иосиф Виссарионович. – Когда мы окончательно уйдем от кулака-буржуя, и придем к коллективному ведению хозяйства! Да, будет не просто, но это необходимо сделать. Чтобы помочь крестьянам и ответственным руководителям на местах, партия и правительство сейчас работает над созданием законодательной базы. Переход должен и будет регулироваться в соответствии с Советскими законами, идя с ними рука об руку…

Хоть Иосиф Виссарионович и не отказался от идеи создания колхозов и фактически хоронил НЭП, меня радовало, что на этот раз будут изданы хоть какие-то законы, чтобы люди могли чувствовать себя защищенными от произвола особо ретивых начальников на местах. И мне придется очень хорошо подумать, что в них написать. Ответственность – колоссальная. Радовало хотя бы то, что меня проверять будут такие зубры, как Жижиленко и Вышинский. Но в случае проблем с новыми законами, все равно крайним окажусь я. Вот эта мысль и давила и придавала сил, выкладываться на полную. В том числе и в учебе.

В конце января в газете строчкой промелькнула новость о высылке товарища Троцкого из СССР. После нашего разговора отец все же снова начал читать газеты, перестав отстраняться от происходящих событий, и на этот раз никак не прокомментировал высылку Льва Давидовича. Даже вечером не пил. Приходит вроде в норму.

Иосиф Виссарионович продавливал линию на создание колхозов не только с трибуны Пленума, или удачно воспользовавшись моей инициативой. В конце февраля вышел фильм «Генеральная линия: старое и новое».

Мы с Людой решили сходить на него. Меня привлекло название – как режиссер и правительство видят изменения в стране, а Люда просто радовалась нашему походу.

Ну что сказать о фильме? Пропаганда, как она есть, но смонтировано динамично для этого времени. По сюжету крестьянка Марфа с участковым агрономом собирают бедняков для создания колхоза, но им препятствуют местные кулаки. Да и многие бедняки не понимают, как работать в новом объединении. Сама девушка хочет создать не просто хозяйство, а молочную артель. И на помощь к ней и новообразованному колхозу приходят рабочие-шефы. Они покупают для артели первый трактор, и дело сдвигается с мертвой точки. А в конце фильма по полям уже едут десятки тракторов, за одним из которых сидит сама Марфа.

Как и сказал, смонтирован был фильм достаточно динамично. Картинка постоянно менялась, показывая то напряженные лица артельных, то крупным планом – ручку сепаратора, которую они все быстрее и быстрее раскручивают. Затем в кадр врываются вращающиеся диски и выводные трубы сепаратора, а в финале сцены – бурная струя молока и восторженные лица артельных крестьян. И как итог – строчки с цифрами, чего достиг колхоз.

– Хорошее начинание товарищ Сталин затеял, – воодушевленно заявила мне Люда, когда мы вышли из кинотеатра.

– Да, хорошее, – задумчиво кивнул я.

Вот так и формируется общественное мнение у людей. Особенно у тех, кто непосредственно не участвует в колхозах.

Незадолго до моей поездки в деревни со мной снова связался Михаил Ефимович.

– Ну что, Сергей, – начал Кольцов, буквально светясь от переполнявшей его энергии, – поедем на заводы? Узнаем, как они выполняют наше законодательство?

Вопрос был не праздный, мне и самому было интересно, к чему привело мое вмешательство, и поэтому я сразу согласился. Хоть прошел всего месяц с издания Политбюро указов по семичасовому рабочему дню, но мы в Москве живем, тут новые законы быстрее вводятся в жизнь, чем на периферии. Поэтому был шанс, что хоть какие-то изменения мы увидим. И наши ожидания полностью оправдались!

На тех предприятиях, где мы уже были раньше, нас уже знали в лицо. Из-за чего полностью откровенного разговора не получилось. Тут и директора прибежали быстрее, и сами рабочие следили за тем, что говорят – видимо не прошел бесследно для них наш прошлый визит. Но по введенным новым законам жить стало им и проще и сложнее одновременно. С одной стороны – теперь стало ясно примерно, к кому можно обратиться за помощью и как «надавить» на своего руководителя. А с другой – и от них самих теперь больше требовалось. Особенно от новых работников, еще плохо разбирающихся в тонкостях рабочего процесса.

В этот раз мы с Михаилом Ефимовичем пошли и по иным заводам. Вот там удалось поговорить с работягами свободнее.

– Оно конечно эти указы и вроде хорошо, – чесал бороду электромонтер Ходынкинской радиостанции, – теперь вот я могу, если задержался, подать бумагу в профсоюз, и мне эти часы протабелируют. А с другой, и спроса больше стало. Чуть раньше не уйдешь уже, коли все сделал. И просто так посидеть, перекурить, не получится. Мигом или штраф «за тунеядство» впаяют, либо запишут, сколько времени не работал. И тогда уже в иной день если задержишься, то никто табелировать это не будет. Вычтут то время, что покурить ходил.

Но в целом мнение было такое: спокойнее стало. Появилась уверенность, что самодурством теперь заниматься не будут. И правила «игры» стали «прозрачнее». Ну и то хлеб.

В рамках нашей с Михаилом Ефимовичем «проверки» я предложил заглянуть к Поликарпову и Туполеву. Соскучился по ним, чего уж там. Ну и интересно было, как наша авиация живет. А то выпал я из этого процесса. Лишь то, что отец рассказывает, знаю. А он со мной делится новостями редко. Не потому что не хочет – времени ни у меня, ни у него не хватает.

Хоть формально мы пришли на завод к Николаю Николаевичу с проверкой, я тут же пошел искать Борьку. Михаилу Ефимовичу сразу сказал мою цель, поэтому он отнесся с понимаем и пошел опрашивать рабочих сам. Вот только на заводе я его не нашел. Более того, меня удивили, что еще в прошлом году Поликарпова перевели на авиационный завод номер 25, сделав там не только техническим директором, но и главным конструктором собственного КБ. Только после этого я вспомнил, что Борька и правда упоминал нечто подобное. Но в связи с учебой и занятостью над написанием тогда книг я про это просто забыл. Пришлось переключаться на то, ради чего мы с Михаилом Ефимович «официально» и прибыли на завод.

Борьку я все же навестил. Друг стоял в сборочном цехе с планшетом в руках и деловито записывал данные полета, которые ему диктовал летчик-испытатель.

– О, привет! – радостно махнул он мне рукой, когда заметил меня. – Какими судьбами?

– В гости, – усмехнулся я, подойдя и пожимая руку друга.

Тот извинился и сначала закончил опрос летчика, а уже потом мы прошли в кабинет Николая Николаевича. Там и с Поликарповым поздоровался. Узнал, что кроме Борьки в помощниках у него целый штат конструкторов. Человек двадцать пять, не меньше! И работали они над многоцелевым самолетом-разведчиком. Но он и как бомбардировщик должен был использоваться, и как штурмовик. Также Николай Николаевич был верен себе и проектировал еще один биплан. На этот раз одноместный – развитие удачной идеи двухместного биплана, который пустили в серию и который я предлагал на конференции использовать как учебный самолет.

Много о своей работе он не рассказывал, а Борька поделился, что у Николая Николаевича какие-то проблемы с командованием ВВС РККА.

– И молчит главное, ни с кем не делится, – переживал друг.

Что там случилось у Поликарпова, я не знал. Мне он тоже ничего не сказал, заявив, что «все нормально, не переживай».

После мы поехали в ОКБ Туполева. Вот там если бы не мое личное знакомство с Андреем Николаевичем, даже ссылка на товарища Сталина не помогла бы. Нас вежливо попросили подождать, пока доложат руководству, но на территорию не пустили. Хорошо хоть я свое имя назвал, а Туполев меня вспомнил и велел пропустить. Да уж, с вопросами безопасности и секретности у Андрея Николаевича все гораздо лучше, чем у того же Поликарпова. Да хотя бы взять тот момент, что в комнату, где инженеры Туполева занимались проектированием, я так и не попал, а принял меня конструктор в собственном кабинете.

– Давно не виделись, Сергей, – улыбнулся мне мужчина. – Здравствуйте, – уже более сдержанный кивок Кольцову.

– Здравствуйте, Андрей Николаевич, – поздоровались мы с журналистом почти синхронно.

И тут же все рассмеялись от комичности ситуации. Коротко поделились новостями, причем больше рассказывал я. После этого Михаил Ефимович попросил разрешения поговорить с рабочими и, получив его, тут же умчался, оставив нас с Туполевым одних.

– А я ведь думал еще о самолете для кораблей потом, – признался я Андрею Николаевичу. – Сильно меня тогда задело, что не смог ничего создать.

– Вот как? И что? Есть какой-то результат? – тут же оживился конструктор.

– Есть мысль, – покачал я головой. – Почему обязательно делать привычный самолет?

– Ты о чем? – удивился Туполев.

– Я о вертолете. Таком аппарате, у которого винт не спереди, а сверху. Для него тогда и взлетной полосы не нужно – с места вверх бы поднимался и также садился.

– Аааа, вот ты о чем, – протянул Андрей Николаевич. – Вынужден тебя огорчить, Сергей, попытки создать такой аппарат были, но все они не увенчались успехом.

– Прямо совсем? – не поверил я.

Знаю ведь, что в будущем вертолеты были созданы и активно использовались.

– Из того, что мне известно – максимального результата добился Сикорский. Увы, он сейчас за границей. Да и он не смог поднять человека в воздух – только сам аппарат.

– И когда это было?

– Сейчас, дай вспомнить, – нахмурился Андрей Николаевич. – Если не ошибаюсь, в десятом году, – сказал он через пару минут.

– Ну так тогда и двигатели были слабее! – тут же нашел я возможную причину неудачи. – Поставить более мощный двигатель – и тогда не только аппарат, но и человек на нем в воздух подняться сможет!

– Ну и как он будет лететь? – тут же задал Туполев провокационный вопрос. – Вперед что его потянет? Еще один винт?

– Второй винт нужен, – согласился я, – но на хвосте.

– Для чего? – удивился конструктор.

– Чтобы сам аппарат по своей оси не вертело. Я когда о мощном винте думал, понял, что сам вертолет будет закручивать. Вот чтобы стабилизировать его, и нужен винт на хвосте. Но расположенный вертикально, как на самолете, и сбоку. А для движения вперед-назад можно верхний винт наклонять. Или вообще – сделать два винта на крыльях, как на самолете, только расположить их горизонтально. Как такой самолет поднимется в воздух, винты опускаются в горизонтальное положение, и получается обычный самолет.

Вот эта идея заинтересовала Туполева гораздо больше.

– Интересно. Но механизация крыла получится сложной. Выдержит ли конструкция? Смогут ли два винта поднять такой самолет вертикально, без разгона? – стал вслух размышлять Андрей Николаевич.

– Но ведь идея не фантастическая? – заметил я.

– А? – отвлекся ушедший в свои мысли Туполев. – Да, конечно, она вполне реализуема. Но вот хватит ли мощностей двигателей – тут большой вопрос. Знаешь, ты не против, если я поделюсь твоей идеей с одним человеком? Есть у меня знакомый инженер, который увлекается необычными конструкциями самолетов.

– Да конечно, буду только рад, если эта идея кому-то поможет.

Попрощавшись с Туполевым, я с чувством выполненного долга покинул ОКБ. Глядишь, и будут у СССР свои вертолеты гораздо раньше, чем появились в моей прошлой жизни.

В середине марта ко мне снова пришел Савинков. На этот раз он не повез меня к товарищу Сталину, а передал документы для университета о моей «командировке по линии партии» и бумагу, подтверждающую, что я действую по заданию Иосифа Виссарионовича.

– Это показывать при острой необходимости, – указал Савинков на бумагу. – Только если кто из местных партийных или иных работников вздумает мешать. Но лучше сильно не светить ей.

Причины мне были понятны. Фиг мне что будут рассказывать на месте, если узнают, что я от Сталина. Скорее будут «лапшу на уши весить».

– Скажешь, что от газеты «Правда» журналист. Вот подтверждение, – подал он еще один документ. – А вот командировочные, – из рук служивого ко мне перекочевала стопка рублей.

Не особо много, где-то чуть больше трех сотен. Покупать билеты на поезд я должен сам с них, а сколько мне кататься – тоже самостоятельно определяю.

– Как вернешься, напишешь отчет, – предупредил Савинков.

После чего попрощался и ушел.

Ну что же, задание получено, пора выполнять. Откладывать я не стал и уже на следующий день занес документы декану, попрощался с Людой и отправился на вокзал. По дороге приобрел стопку газет, чтобы было не скучно ехать.

Сильно далеко на первый раз от Москвы я не собирался удаляться. Буквально отъеду километров на пятьдесят, а там уже и буду смотреть. Если что потом и дальше проехать можно. Чтобы хоть как-то ориентироваться, взял еще и карту Московской губернии. За ней пришлось идти в букинистическую лавку, да и стоила она не мало, зато я хоть смогу понять, где нахожусь.

Разместившись в вагоне, я затолкал чемодан со своими вещами под лавку и достал первую попавшуюся газету из купленных.

– Да ну на…! – вырвалось из меня непроизвольно через десять минут.

Я потер глаза, считая, что мне померещилось, но буквы в газете остались неизменными. В статье, которая вызвала у меня такую бурную реакцию, говорилось о предложении рабочими Ленинградского завода «Красный Выборжец» организовать социалистическое соревнование. Но удивило меня не это, а фамилия инициатора. И удивился бы любой, кто жил в моей прошлой жизни. Потому что фамилия такого инициативного работника была – Путин!

Глава 6

Март – апрель 1929 года

– Чего кричишь, парень? – обернулся ко мне мужик с соседней лавки.

По виду – типичный крестьянин. В тулупе, борода лопатой, в зубах самокрутка, которую он неторопливо смолил.

– Да так, фамилию знакомую увидел в газете, – пробормотал я.

– Это какую?

– Да вот, – показал я ему статью о Путине. – Думал, друг мой, а оказалось – однофамилец.

Мужик успокоился, а я вернулся к статье в газете. И правда, не померещилось мне. Путин. Только инициалы – М.Е.

– Родственник? Предок может? – прошептал я себе под нос.

И стал вспоминать, как могли звать деда Владимира Владимировича. Через несколько минут вспомнил, как по телевизору показывали шествие Бессмертного полка. Там президент шел в первых рядах с фоткой своего отца-фронтовика. И инициалы у него были – В.С.

– Не, однофамилец просто, – пришел я к выводу.

Но как тесен мир! А может и не однофамилец, а все же родственник, но дальний.

До намеченной первой «точки» – деревни, я добрался за три часа. Поезд шел неторопливо, останавливался почти в каждой деревне по пути, неудивительно, что такой короткий отрезок я так долго ехал.

Сойдя на дощатый «перрон», я осмотрелся. Небольшой помост с деревянной лестницей – вот и вся станция. В сотне метров виднеются одноэтажные постройки. К ним идет накатанная колея дороги. Снег еще лежал, хотя проталин хватало, да и по ночам прихватывал морозец. От того в колеи были полузамерзшие лужи, сейчас смотрящие на меня мутными «глазами"-омутами. Перехватив поудобнее чемодан, я двинулся к деревне.

Встретил меня лай собак, да мычание редких коров. На околице пара детей с любопытством пялилась в мою сторону, шепотом обсуждая приезжего.

– Эй, парни, не подскажите, где здесь сельсовет? – крикнул я им.

– Тот дом, – махнул мне рукой старший в этом дуэте пацан лет десяти.

Прикинув, куда он указал, я пошел вдоль дороги.

По пути из окон домов выглядывали преимущественно женщины. Не очень большое количество мужиков и молодых парней, что я встретил, смотрели недобро, а одеты они были или в военную форму, или в очень похожую на нее гражданскую. Дойдя до большого дома, я прикинул – это ли сельсовет?

– Чего надоть? – крикнул вышедший из дверей мужик.

– Где сельсовет, не подскажите?

– Туда иди, – махнул он рукой дальше по дороге, указав на дом в паре десятков метров, что был по площади чуть поменьше.

– Спасибо!

Возле здания сельсовета, в отличие от остальных домов, не было какого-то двора. Точнее, участок был, но не было ощущения, что тут грядки садят или что иное. Дверь оказалась заперта, а на мой стук никто не вышел. Я растерялся. Что дальше-то делать? Куда идти?

На помощь пришла молодая девушка моего возраста, которая вышла из того же дома, где мне ответил неприветливый мужик.

– Тебя как звать-то?

– Сергей.

– А меня Евдокия, – кокетливо сказала она. – Тебе Лексей Ваныч нужен?

– Если он глава вашего сельсовета, то да.

– Дома он.

– Покажешь?

– Может, и покажу, – хихикнула Евдокия, стрельнув в меня глазками.

– Дунька! – раздался крик мужика. – А ну вертайся назад!

Девушка оглянулась испуганно и, поджав губы, сбежала. Тяжело вздохнув, я снова вернулся к тому мужику, который сначала мне дом сельсовета показал, а после и с девушкой поговорить не дал.

– Где вашего главу искать, не подскажите?

– А ты кто такой будешь?

– Журналист, из Москвы. Статью написать хочу о том, как у нас на селе живут.

– Ишь ты, – фыркнул тот недовольно. – Журналист. Третий дом дальше.

Наконец я нашел нужного мне человека. Алексей Иванович оказался мужиком лет сорока. Вместо правой ноги – деревяшка. При ходьбе он опирался на выструганную палку, похожую на посох. Вместе с ним жила его жена, две дочки и сын подросток.

– Журналист, говоришь? – с прищуром посмотрев на меня, переспросил глава сельсовета.

Сидели мы в его доме на кухне на лавках. В доме была жарко натоплена печь, а для освещения на столе стояла лучина, дающая тусклый свет. В ее лучах мужик казался загадочным старцем, а не еще не старым мужчиной. Из проема вглубь дома на нас с любопытством посматривал его сын. Хоть и светло на улице еще, а дома окна маленькие, света не хватало. Дочери как показались разок, так и скрылись в доме. Лишь жена поставила нам на стол пару кусков хлеба, да каши в мисках. И все.

– А как зовут тебя, паря?

– Сергей. Огнев.

– Огнев, говоришь?

Тут он хитро блеснул глазами.

– Уж не тот ли Огнев, что в газете статью писал? И о ком сам товарищ Сталин на Пленуме говорил? Студент, небось?

Я понял, что не получится мне скрыть свою личность. Вон, просто услышав мое имя, уже все про меня человек знает.

– Да не напрягайся ты так. Али не хочешь, чтобы тебя признали?

– Хотел бы, чтобы до поры обо мне разговоры по деревне не шли.

– От меня ничего не услышат, – кивнул глава и шикнул на сына. Тот тут же скрылся в комнате. – С Олежей тоже поговорю. А на счет остального – не боись. Я читать газеты люблю, да и должность обязывает, – пояснил он свою осведомленность. – Так с чем прибыл, Сергей?

– Узнать, чем живете, – пожал я плечами.

– Как колхозы ввести, смотреть будешь? – в лоб спросил он меня.

– Они в любом случае будут введены, – не стал я отпираться. – Но уж лучше, если это будет сделано не только из-под палки, но и хоть какая-то законность будет соблюдена. Чтобы в случае чьего-то самодурства на местах на такого активного укорот был.

Алексей Иванович задумчиво покивал.

– Добро, обскажу я тебе, как мы живем. Авось, и правда что дельного сможешь о нашем житье-бытье передать. Твоя правда, самодуров везде хватает.

И он рассказал. Что мужиков на селе мало – сначала в империалистическую забрали многих, потом гражданская сразу – и туда народ пошел. В итоге в деревне почитай на одного мужика три-четыре бабы приходится. Ну, это я и сам заметил. Что коней почти нет – опять же забрали в войска для кавалерии. Пахать теперь или на одной лошади, или вообще на собственном горбе приходится. Я все записывал, чтобы ничего не упустить.

– Так еще и народ сильно-то в деревне не держится. Все в город норовят сбежать. Особенно те, кто помоложе, – продолжал глава. – Там и почет, и деньга вертится. Так что у меня в деревне почитай лишь три сотни душ еле наберется. А раньше бывало и до тысячи доходило.

Неутешительная статистика.

– А что у вас с кулаками? Есть?

– Как не быть, – хмыкнул Алексей Иванович. – Видел дом большой, что недалече от сельсовета стоит? – я кивнул. – Вот в нем и живет наш главный «кулак». Петро Самойлов. У него одного две лошади. Приходится к нему на поклон идти, когда пахать надоть.

– И как к нему относятся? Сам он что говорит?

– Да как у нас к зажиточным относятся, – хохотнул Алексей Иванович. – Завидуют люто, да поносят за глаза. Он же сейчас шальной стал. Понимает, что скоро может лишиться всего. Волком на каждого глядит.

– Он сам не хочет колхоз создать? – спросил я. – Чтобы свое имущество в него перевести и уже там всем руководить?

– Не слыхал такого, – озадачился глава. – А ведь и верно! Кто ему мешает так сделать-то? Только собственная жадность. Делиться кто же любит?

– Не сделает, и правда всего лишится. Если он не дурак, поймет, что когда не можешь что-то предотвратить, надо это возглавить.

– Хорошо сказал, – крякнул мужик. – Токмо он быстрее удавится, чем с кем-то поделится своим добром за просто так.

– Значит, дурак, – констатировал я.

А себе сделал пометку – добавить в законы возможность для кулаков «переквалифицироваться». Тогда с их стороны меньше сопротивления будет. Может этот Петро и не воспользуется шансом, но наверняка найдутся люди и поумнее его. Я же так поступал не только и не столько из гуманных соображений, сколько из логики. Раз человек смог хорошее хозяйство собственное создать и содержать, то и в роли председателя колхоза будет на своем месте. С толком сможет распорядиться новыми возможностями и выполнить спускаемый план.

После обстоятельного разговора с Алексеем Ивановичем, я все же попросил его собрать мужиков, чтобы уже у них напрямую узнать, что они думают. Да того же Самойлова послушать! Одно мнение – хорошо, но ведь глава со своей колокольни на все смотрит. И в чужие мысли залезть не может.

– Олежа! – кивнув на мою просьбу, крикнул глава. И из комнаты тут же высунулась любопытная головенка подростка. – Сходи по домам, скажи, что всех у дома сельсовета собираю. Про Сергея и об чем мы гутарили – не базлай, понял?

Тот понятливо замотал головой и умчался из дома.

– Через полчаса пойдем, – удовлетворенно заявил мужик.

Просидев оговоренное время, мы выдвинулись в сторону сельсовета. Там уже собрался народ. Ждали только нас. Над толпой шел ропот перешептываний и разговоров. Выйдя к крыльцу здания, Алексей Иванович призвал людей к тишине и дал мне слово.

– Товарищи! – начал я. – Я журналист из газеты «Правда». Пишу статью о жизни в деревнях. Сейчас готовится постановление о введении всеобщей коллективизации хозяйств, – мои слова о коллективизации сразу вызвали шум, и главе пришлось потратить несколько минут, чтобы успокоить толпу. – Это вопрос решенный, нравится вам, или нет. И не мной, а партией и правительством. Я же хочу узнать ваше мнение и написать о том статью. Вы можете мне рассказать все, как есть, чтобы вас услышали в Москве. Итак товарищи, что скажете?

Снова выкрики и громкие возмущения. Алексей Иванович еле успокоил деревенских, после чего призвал задавать вопросы по очереди.

– Что с моим хозяйством будет? – вышел вперед уже знакомый мне Петро, который указал дорогу к дому главы. – У меня оно самое справное. Я ж теперича кулаком считаюсь! Рази ж это справедливо, если у меня все отымут? Я пот и кровь из года в год проливал, над всем трудился и что? Теперича все отдать?!

– И правильно! – раздался выкрик из толпы. – Жируешь, пока мы голодаем – так и поделом тебе!

Тот зло зыркнул в толпу, но все же снова повернулся ко мне, ожидая ответа.

– Придется отдать, – признал я. Народ тут же довольно заголосил и заулюлюкал. Не любят тут Самойлова. – НО! – попытался я перекричать толпу, народ постепенно утих и я продолжил, – ты можешь сам все сдать в колхоз. И возглавить его…

– Да пошел он на х.! – снова злой выкрик из толпы.

– Цыц! – гаркнул глава, и люди притихли.

– Возглавить, – продолжил я, – и тогда отделаешься малыми потерями.

Ну, я так видел и надеялся на это. А уж как в итоге получится – лишь время покажет. Петро замолчал и, сверкнув недовольно глазами, скрылся в толпе. После него пошли иные вопросы. Кто будет заниматься «отъемом» и «правильным разделением» средств. Когда начнется коллективизация. Что конкретно стоит ожидать. И тому подобное. Даже вышла старушка и спросила – будет ли восстановлена церковь. Вообще не по теме, но этот вопрос, оказалось, волновал многих крестьян, особенно тех, кто постарше. На что мог, ответил, а когда не знал ответа – честно признавался в этом.

Разошлись люди только часа через два, взбудораженные и во многом ошеломленные. В конце я попытался сам задать вопросы, как и хотел изначально. А то получилось, что это я отвечал на их вопросы, а не они на мои. Переживали в основном люди о том, как состоится посевная. Сеять не на чем, а иногда и откровенно нечего. Поделились малым количеством скота. В том числе и кур. Про коров и коней вообще молчу – тут каждый жаловался, что нет их, а хотелось бы. Про малое количество инструмента местный кузнец напомнил. И железа нет, чтобы его справить. Короче, по итогу выходило – ничего нет, все надо. Уж не знаю, насколько это так. Вроде когда шел, мычание коров мне не померещилось. Слышал про крестьянскую прижимистость, так что может и приуменьшают. Но когда шел от поезда по деревне и правда скота почти не видел. Может быть и так, что правда все. Каждый ответ я записал, после чего распрощался с Алексеем Ивановичем и отправился на станцию. По плану мне предстояло в течение недели проехать минимум по двадцати деревням и селам. Это по два-три села в день. Успею ли?

Не успел. Моя «командировка» растянулась почти на две недели.

В разных местах меня встречали, как бы банально это ни звучало, по-разному. В одном селе так чуть собак не натравили, подумав, что я из соседней деревни и вынюхиваю что-то. Хорошо, вовремя разобрались. А с той деревней у села шла вялотекущая война за луга, где траву для скотины косят. Но где бы я ни был, в целом жалобы были одни и те же: мужиков мало, скота нет или почти нет, зерна для посевной мизер. Было и еще одно отличие – нашлись «кулаки», которые хотели бы сами создать колхоз, в отличие от Петро, но боялись, как бы их в чем не обвинили. В укрывательстве имущества или еще чего.

Возвращался домой я загруженный новыми впечатлениями и информацией. Далеко не самой радужной. Да и люди на селе – сплошь худоба, да усталые и мрачные лица. И вот от них товарищ Сталин требует подвига? Так ведь уже то, как они живут – подвиг. Точно нужно его идею упорядочить в рамках законодательства, а то из-за озлобленности и неграмотности перегибы на местах неизбежны. До сих пор вспоминаю выкрики из толпы, как люди хотели кулака чуть ли не прямо сейчас, при мне, раскулачивать. А войдут во вкус – так и понесется.

Вернувшись, первым делом схватил Люду в охапку и потащил ее на прогулку. И соскучился, и отвлечься хотелось. И уже после стал составлять отчет для Иосифа Виссарионовича. Савинков явился уже на следующий день после моего появления в университете – не иначе у него там соглядатай есть. Или из деканата позвонили, если он там такую просьбу оставлял.

Передав ему отчет о своей поездке со всеми впечатлениями и своими мыслями, я вернулся к работе над законами для коллективизации. Но с учетом полученного опыта многое пришлось редактировать. Не все нюансы деревенской жизни учел. Мало что учел, если честно. Не знал я, как в селах живут.

Незаметно наступил апрель. Становилось все теплее, зима все больше отступала. По ночам еще подмораживало, но днем уже была плюсовая температура. Это повышало настроение.

Словно намереваясь испортить его, начался очередной Пленум, на котором был снят с должности товарищ Бухарин. До этого он занимался газетой «Правда» (даже удивительно, как я смог ездить по селам от их имени) да был генеральным секретарем Коминтерна. Теперь – все. «Съел» его товарищ Сталин.

Про меня на какое-то время будто забыли, но это было не так. К концу Пленума ко мне снова заявился Савинков – товарищ Сталин ждал меня у себя. Собрав все материалы по коллективизации, плюс – дополнения в трудовой кодекс по «седьмому часу», я отправился в Кремль.

Иосиф Виссарионович выглядел довольным. Еще бы! Избавился от еще одного соперника на политической арене.

– Ну как, товарищ Огнев, ваша поездка? – с улыбкой спросил он меня.

– Продуктивно, но печально, – вздохнул я и передал генсеку бумаги.

– Вот как? – вроде как удивился Сталин, после чего придвинул бумаги к себе.

Дополнения к трудовому кодексу он прочитал и удовлетворенно отодвинул на край стола. А вот мои заметки по командировке изучил более внимательно. После чего задал неожиданный вопрос:

– Товарищ Огнев, а почему вы еще не состоите в партии?

Глава 7

Апрель 1929 года

Вопрос товарища Сталина стал для меня столь неожиданным, что я не сразу нашелся с ответом. Тот меня не торопил, но и риторическим его вопрос не был, надо было что-то сказать.

– Так мне только в этом году восемнадцать исполняется. Не рано ли? – наконец вымолвил я.

И ведь действительно, хоть я и думал вступать в партию, но уж никак не раньше своего совершеннолетия. В этом времени это понятие было довольно размыто. Еще буквально до революции вполне себе венчали с шестнадцати лет, считая человека вполне созревшим для брака. Хотя и полноценно взрослым такого парня еще не считали. Понятие «мужчина» здесь еще осталось. А оно включает в себя два слова: муж и чин. То есть, человек, достигший какой-то весомой должности, а не безработный или висящий на шее у родни. Я же еще и не женился, и должности какой-то не имел. Потому и относились ко мне больше как к подростку, слегка снисходительно. Но это те, кто постарше и со мной незнаком. Однако революция многое поменяла. В частности – отношение к «чину». Были мальчишки моего возраста, которые в гражданскую войну подразделениями командовали. И ничего, их вполне слушались и подчинялись, несмотря на года. Но сравнивать себя с ними я даже не думал. Да и осталось еще из прошлой жизни понятие, что совершеннолетним мужчиной я стану в восемнадцать лет. И до этого срока о партии даже не мечтал.

– Разве у нас есть закон, ограничивающий вступление в партию по возрасту? – подколол меня Иосиф Виссарионович.

Я на это промолчал.

– В партию вступают по поручительству трех действующих членов либо, если есть стаж работы в ВЛКСМ, – продолжил товарищ Сталин. – Есть мнение, что вы обладаете и тем и другим. Поэтому не вижу препятствий. Или вы желаете остаться беспартийным?

И никакого осуждения или угрозы я в этом вопросе не заметил. Иосифу Виссарионовичу просто было интересно, хочу ли я в партию или нет. Во всяком случае, мне так показалось. За несколько встреч уже успел немного изучить его мимику и интонации в голосе.

– Нет, я собираюсь вступить в партию.

Удовлетворившись моим ответом, товарищ Сталин все же перешел к моим наметкам по коллективизации.

– Значит, крестьяне по вашему мнению не смогут в ближайшее время повысить свою производительность?

– Дело даже не в единоличных хозяйствах, а в том, что у них для этого материальной базы не хватает, – сказал я. – Какой толк от того, что имеющееся зерно они посеют не раздельно, как раньше, а все вместе? Больше его от этого не станет. Единственное, чем мы можем им помочь – вернуть лошадей из армии, хотя бы часть, да механизировать их труд.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.