АЕ
Био

17

Тёмную гостиную освещал только глубокий капюшон торшера, ссутулившегося в углу францисканским монахом. Все смотрели один триллер, в котором Иван приведением в красном отсвете, под медленную музыку подходил к девчонке, прислонившейся спиной к закрытой двери, переходил к другой, сидевшей в кресле, потом к третьей, курившей у раскрытого окна, и получив последний отказ, садился на диван, рядом с моей подругой, которую я обнимал за плечо.

В сцене унижения друга, которому отказали все девушки в медленном танце, бензиновым пламенем вспорхнула над тлеющими углями идея – написать биографию рядового неудачника. Вот, что никто и никогда не делал!

Я единственный друг, я всегда буду знать всё, я напишу честную биографию неудачника.

В последнем классе школы, если ты без подруги – неловко, если у твоего единственного друга лучшая девушка – неудобно, но, если с тобой даже никто потанцевать не согласился – это позор.

После той вечеринки Иван отдалился ото всех. Наша же дружба крепла, причём не только общим детством.

Иван видел себя учёным. Читал книги о великих открытиях, нашёл свою микроэлектронику, даже выбрал институт для поступления. Целеустремлённость и развитый ум выделяют его из школьной тусовки, – только в нём я вижу потенциал. Пусть и ограниченный.

Про себя же уверен, что смогу остаться лидером, как сейчас в классе. Пока нацелился в юристы, больше по моде, а дальше выберу из тех шансов, что предложит щедрая судьба!

Я не буду как мой папаша!

Я просто не понимаю, как будучи неглупым, образованным, продолжать жить обычной жизнью? Как можно не стремиться стать лучшим в своей профессии? Как можно не стремиться стать известным всемирно? Всё, что у него есть – работа, где он небольшой руководитель, да ребёнок. У меня будет минимум двое, чтобы не чувствовал себя одиноким. Как можно ничего не добившись радоваться жизни?! Наслаждаться вином своим французским да сыром каждый выходной? Вот мечта Ивана стать учёным мне понятна и близка.

––

После похорон дедушки мысль Ивана, как ворона с перебитым крылом, пытается разбежаться, подпрыгивает, но взлететь не может, – вновь и вновь падает на могилу.

18

Мне казалось неизбежным, что от школьных неудач в общении Иван убежит, как мы в детстве убегали через калитку из поднадзорной тесноты его дачи в бескрайний простор поля.

Я был счастлив вырваться в новую жизнь, где не было ни уз бывших отношений, ни затаённых обид, ни опостылевшего ритуала ежедневных встреч. Сила и энергия новых приятелей, волнующее сближение с незнакомыми девушками, счастье интеллектуального общения, поднятого на высокий уровень трудными вступительными экзаменами. Наконец, все мы, закончив школу, став совершеннолетними, разве не ощутили мы, будто вдохнули глоток свободы?

Что же Иван? Вместо новой дороги он свернул на глухую тропинку и влился в дворово-школьную компанию, которая в последние годы третировала его и терпела только из-за меня! Уму непостижимо! Вместо развития выбрать деградацию! Вместо поиска новых отношений найти место, и какое место, рядовое, скучное. Приходя изредка на вечеринки бывшей своей тусовки, я неизменно видел его пьяненьким. Рома этот его тоже здесь, покуривший наркоты, с блаженной улыбкой, расположившейся на его прыщавом лице, как голая проститутка на простынях перед клиентом.

Когда я, пережив несколько ночей в обнимку с унитазом, когда я, наблюдая своего отца, который каждую субботу принимал за обедом под супчик, а после расслаблял себя вином, превращаясь из деятельного мужчины в диванного ленивца, достиг понимания, что любое вещество, одурманивающее мозг, зло, ослабляющее разум, мешающее реализации жизненной силы, Иван начал пить, и чем дальше, тем больше!

Сколько раз я приходил и видел его сидящим на лавочке, отхлёбывающим пиво, умиротворённого и довольного. Если бы я не знал его с детства, не знал его ум, не знал, что под вечно спокойным лицом живые чувства и мечты, я бы сказал, что передо мной просто тупой идиот!

––

В начале летних каникул мы поехали к нему на дачу, я с роскошной Юлей, с первого курса культурологического факультета, живущей поэзией и авторским кинематографом, а он с Машкой из школьной тусовки, с которой по пьяни у меня было, причём не раз. Маша против Юленьки, как булыжник против статуи, но плохой она не была. По прошествии нескольких дней даже не могу вспомнить, чем мы занимались. Пару раз съездили на электричке купаться на пруды. Ягоды в лесу искали. Ходили в магазин. Особенно в один день. Деревня с ближайшей продуктовой лавкой находилась за огромным полем. От забора дачного поселка поле медленно поднималось в небо и обрывалось крутым склоном, вдоль которого шло двухполосное шоссе, на противоположной стороне которого стояли деревянные дома. Однажды мы поздно встали, в обед лениво позавтракали, подъели все продукты и под вечер пошли в лавку. А когда возвращались проложенной по полю дорогой (две земляных тропы в клевере, накатанные колёсами грузовиков), Юля оглянулась, и мы увидели высокую синюю тучу, как замок, или, скорее, воз сена. Мы шли неторопливо, туча нагоняла. Синее сено рассыпалось и заполняло собой небо. В туче сверкала молния и грохотал гром, вызывая у нас приступы смеха. Задул в спину ветер, влажный и сильный, сбрасывая на нас редкие капли. И вдруг Машка закричала, что в доме распахнуты окна. Мы побежали, прижав к себе пакеты с едой. Раскаты грома гремели прямо над головами, а после небольшого дождя хлынул ливень. Мы бежали насквозь мокрые, хохотали и пугались взрывов грома прямо над нами. После носились по дому, оставляя за собой отпечатки босых ног, вырывали у ветра хлопающие о стены дома рамы, дребезжащие забрызганными каплями стёклами. Как только мы, насквозь мокрые и усталые, пришли на стеклянную террасу, сели на стулья вокруг круглого стола с белой скатертью, под яркий и тёплый свет, льющийся из абрикосового абажура, как лампочка в нём мигнула и погасла. С раскатом грома мы грохнули в темноте смехом, словно пропавшее электричество было лучшей шуткой. В темноте Иван и Машка бродили по дому в поисках спичек, а мы с Юленькой сидели за столом и слушали несмолкаемое дребезжанье стёкол под ударами капель и очень громкий стук в железную крышу, отчего казалось, что до потолка рукой достать. А после вплыла Маша, освещенная дрожащим от ее осторожных шагов светом длинных тонких свечей, каждая из которых стояла в подсвечнике в её руках. Мы взяли по свече, и тоже поплыли словно приведения пятнами света по тёмному дому, скрипящему половицами под ногами. В нашей комнатке в свете свечи голое тело Юли, стянувшей через голову облепившее ее худое тело платье. Мои ладони на холодной коже её спины, её мокрые волосы на моем плече, с которых капли дождя стекали на ключицу и проползали холодно и щекотно несколько сантиметров по моей груди. Её лицо близко-близко к моему и её влажная ладонь с ледяными пальцами, протёкшая от моей шеи, через солнечное сплетение к животу, зарядом энергии потрясшая тело. Ужин под размеренный стук дождевых капель ушедшего урагана при свете большой красной свечи в виде лошадиной головы и шеи, с пышной гривой, установленной на круглом сосновом спиле, с видными коричневыми древесными кольцами с светлой коре. Я рассказывал, что эти свечи мы делали на уроке труда, и у меня дрогнула рука, когда я заливал раскалённый воск, отчего лошадиная голова вышла без ушей и лысая, будто сняли скальп. Мы пили чай с бутербродами из свежего душистого хлеба и ветчины из деревенской лавки, мигал теплый свечной свет, и мы не столько говорили, сколько ощущали себя в девятнадцатом веке, резким порывом урагана принесённым в наши жизни.

Остальное время проводили на участке. Но как же было замечательно! Особенно вечера на террасе, правильным пятиугольником пристроенной с торца к бревенчатому дому, которая совсем не изменилась с моих детских наездов. Это было лучшее время! Мы без конца смеялись, разговаривали до полночи, так не хотелось расставаться. Даже Машка держала интеллектуальный уровень, а Юленька просто блистала! Бесконечные разговоры не помню о чем. Как в салате разные ингредиенты соединяются в шедевр вкуса, так кино и книги и картины, анекдоты, рассказы о родителях или удивительные происшествия с малознакомыми, первые влюблённости и детские впечатления, всё было в наших беседах. Мы говорили целыми днями и длинными вечерами, уходящими в ночь и не могли наговориться. Открылось, что Иван много читает. Уже не только об ученых, но и художественную литературу. Меня Юленька просвещала, и я был рад, что мой лучший друг соответствовал её знаниям, я как бы гордился им, а он украшал меня в её глазах. А мне это важно, потому что таких, как она, я никогда не встречал и не встречу! Она чудо, потому что в ней соединяется красота и внешняя и огромный внутренний мир, в который я только вступаю, как путешественник на неизведанную планету. Но эта планета удивляет и восхищает меня.

Однажды я подсмотрел, как Иван с гримасой боли на лице следил за Юленькой. В одном купальнике и громадной соломенной шляпе тёти Иры она лежала в гамаке, в тени яблонь, и читала толстый том, створами стоявший на её плоском животе.

Ревности я не испытал, скорее сочувствие к нему.

Отдых оборвался резко, когда приехал папа Ивана. Оказалось, дядя Боря ушёл из семьи. Иван сказал, что не может в такой ситуации оставить маму одну.

––

Празднование моего дня рождения Юля устроила в художественной мастерской отца, – в большом пространстве толпились друзья, клубились облака дыма, оглушала музыка, – пообщаться не получилось. Увиделись после Нового Года, который он провёл вдвоём с мамой.

На моей кухней Иван сидел смурной, как после болезни. Я рассказывал, как сдавал сессию, что Юленька придумала поехать летом в Крым, мы уже два месяца пытаемся откладывать деньги, отец устроил по субботам разбирать бумажки у нотариуса, доход небольшой, но познавательно, полезно для будущей карьеры. Мой язык крутился водяным колесом на стремнине ручья. Я вливал в него виски, который нам папа выдал в тайне от мамы, как масло живительное в застывший механизм. Но он говорил трудно, как ключ в ржавом замке проворачивал. Учёба даётся, но на прямой вопрос, как его мечта изобретать, становиться учёным, пожимал плечами, словно уже и не важна мечта, которой он жил последние годы. Неопределённо ответил о Машке, так понял, что и с ней не благополучно. Как в супермаркете коляска с неисправным колесом, сознание Ивана с любой темы сворачивало к размышлениям об уходе отца и его маме. Когда я нагрузил его алкоголем, он уже совсем не мог устроить свои мысли и говорил только о том, что тётя Ира потерялась в жизни. Что по ночами он слушает, как она плачет у себя в комнате. Иногда очень громко разговаривает вслух сама с собой, и это пугает его.

19

На день рождения папа с мамой подарили нам поездку в Италию. Собрались мы только на новогодние каникулы. Первый раз за границей, первый раз десять дней вдвоём! Мы поиграли в совместную жизнь. Я же осознал то, что раньше только чувствовал. Юленька не влюблённость! Мы вместе всерьёз, надолго, навсегда!

Из-за поездки, забот, экзаменов встретились только в апреле, на тусовке, которую он устраивал в квартире. Мы с Юлей пришли позже и сели в дальнем углу. За столом рядом с Иваном по-хозяйски устроился Ромик с красивой девушкой. Его обритая почти налысо белобрысая голова светилась на фоне тёмных обоев. В первый год, когда стольких отчисляли из-за неуспеваемости, Рома отучился прилично, а на второй год забросил занятия. Он уже собрался в армию, подстригся, но волшебным образом пересдал зимнюю сессию и сейчас балагурил, а наши бывшие одноклассники и незнакомые мне ребята ржали над его банальными остротами, отпускали сальные шуточки и пили, много пили. В конце концов двое подрались, одного рвало на улицу, так что, уходя на рассвете, мы видели, как от окна вниз по стене отросла длинная рыжая борода.

Пусть Рома его друг с детского сада, но зачем приглашать домой это стадо дегенератов?

На летние каникулы поехали в Крым. Вдоль бухты стояли полукругом, стена к стене, лодочные сараи. От железных ворот в море уходили ржавые рельсы, утопленные в бетонный склон. Над сараями построены коморки, в одной из которых мы жили. Кухня и две комнатки, одна для нас, другая для него. Жёлтый гибкий шланг выползал из стены лодочного амбара и в сухой траве извивался вверх по склону до душевой из некрашеных досок, на плоской крыше которой стояла ярко-голубая металлическая бочка, новенькой трубой на ветхом буксире. Наполняя бочку, держишь обжигающе раскалённый солнцем шланг, сквозь мутную жёлтую кожу смотришь, как в потоке воды проскальзывают запятыми в тексте пузырьки воздуха. Шланг пульсирует в ладони и медленно остывает, пока не становится приятно прохладным.

Море жило так близко, что в шторм оно громко шлёпало лапами в запертые створы. Когда я высовывался из окна нашей кухни посмотреть, как накатывают тёмные валы, то до лица долетали холодные брызги разбитой волны.

Пыльной обочиной грунтовой дороги, огибавшей курган, заросший сухой высокой травой, краем обрывистого берега мы шли к городу, белокаменным полумесяцем застроившим залив. Выйдя к асфальтированной улице, по которой изредка проезжали автомобили, шагали в тени платанов, посаженых вдоль пятиэтажных домов. Свернув вправо мы попадали на прямую узкую аллею, огороженную глухими заборами сросшихся кипарисов, с бетонными квадратами, разломанными корнями, словно ступали по расколотой плитке белого шоколада. На выходе в парк солдатский строй остроконечных кипарисов допускал вольность; – две ветви протянулись друг к другу и соединились на уровне головы.

Когда в первый раз мы вошли в эту аллею, закатное солнце лежало в соединении кипарисовых ветвей. Юля посмотрела на меня серьёзно, и я кивнул ей, показывая, что понимаю, но сознание моё само уже примерило другой образ. Будто мы с Иваном идём по жизни взявшись за руки. Неуклюжая ситуация, я даже усмехнулся, но факт, что именно Ивана сознание выбрало в спутники.

Позже, мы снова и снова входили в кипарисовую аллею, и я видел на её выходе два дерева, взявшиеся за ветви, то в блеске мелкого дождя на солнце, то в синем вечернем небе, то в ослепительном свете. Я представлял, что эти двое не кто-то конкретный, а символ нашего восхитительного отдыха, но что важнее, знак из будущего, – со мною навсегда два самых близких для меня человека, Юля и Иван.

Я благодарен другу за этот волшебный отдых. Без Ивана, вдвоём с Юлей мы бы точно измучались. Кроме того, он оплачивал половину стоимости аренды, пусть меркантильно мерить дружбу ничтожными деньгами, но так бы мы не прожили целых шесть недель на море.

Дядя Боря щедро обеспечивал Ивана, чувствуя вину.

Вечерам Иван ходил плавать. Если мы не шли, то долго не возвращался. Что он слышал через картонную стенку по ночам, или с утра, и как при этом множилась горечь его одиночества, мы только догадывались, – по тому, как он резко отказывался говорить о расставании с Машкой и о девушках вообще.

Иногда я точно знал, что Иван не спит, всё слышит, и это знание как-то сближало нас. Но отчасти ощущал так, будто за стенкой родители. Знаю, одиночество рядом с нами рвало в кровь его душу, но я не жалел его. Напротив, надеялся, видя, что я нашёл свою судьбу на всю жизнь – Юленьку, он устремится на поиски своей. Мы с ней чувствовали так, словно Иван младше из-за своего одиночества. Будто на лестнице мы стоим на ступень выше. Не мы вместе, а он при нас.

Но не всё в жизни однозначно, я это понимаю сейчас, когда записываю. В нужный день взрослым оказался мой лучший друг! Уже осенью, почти перед отъездом, в день рождения Ивана мы пошли в город. Богатенький Иван праздновал в ресторане, где я напился больше всех. Обратно шатался, но упрямо, назло советам, докупил пива, и мы еще посидели на кухоньке. Иван, как часто бывает с именинниками, не слишком веселился и ушёл первым. Юленька попросила меня не задерживаться и ушла спать. Я же поднял из угла недопитую бутылку вина, погасил свет и стал слушать ночь. Ночь трещала сверчками, шуршала набегающей волной, которая иногда плескала и булькала. Я был восхитительно пьян. Но мне нравилось прибавлять и прибавлять глотки вина к своему опьянению, пока вино не кончилось. Я посидел еще некоторое время и встал в туалет, после чего ноги подкосились в коленях, и я не рухнул, а осел на пол, сполз снегом с крыши. Я всё осознавал, все понимал, но не мог не то, что встать, даже перевернуться со спины на бок. Я решил полежать немного, чтобы встать наверняка, но алкоголь, обожжённый рвотными спазмами, потёк вверх по пищеводу. Я открыл рот, и как мог сплёвывал взвесь рвотных масс с вином, они текли по щеке мне по шее, после под рубашку. Но изнутри рвотная масса напирала и напирала, так что я задышал сильнее, громче, старясь захватить воздух, но его не хватало, чтобы продышаться. Я понял, что могу умереть, но тела не было, только рот и язык двигались кое-как. Сплёвывая рвотную жижу, я думал, как позорно сдохнуть, захлебнувшись в блевотине. Зачем мне этот глупый алкоголь, который как огонь сухие травинки пожирает минуты в бестолковых разговорах или утреннем похмелье? Зачем, когда у меня есть невеста Юленька? Перед смертью впервые подумал о ней как о невесте, и понял, да, да невеста! Какое точное и замечательное слово! Моя невеста. Почти моя жена. После мать моих детей. Женщина, с которой я проживу жизнь и встречу старость. Я думал о ней и сплёвывал, хрипел как старый дед, пытаясь продышаться.

Иван спас мою жизнь, когда, услышав возню, вышел в кухню и перевернул меня на бок. Рвотные масса хлынула на пол, забрызгав ему ступни, отчего он дёрнул левой ногой, словно вступил в горячую воду. Я запомнил, как он, обнимая меня, повесив мою руку себе на шею, сводил меня вниз по лестнице отлить и больше ничего.

Этот день рождения Ивана открыл мне глаза, что у меня есть любимая, невеста, женщина жизни, есть настоящий друг, есть родители, друзья, огромный мир, и этого всего так много, это так важно, что любые стимулирующие вещества, искажающие этот огромный и прекрасный мир, только мешают!

20

Учусь, работаю у нотариуса, мне даже подняли зарплату. После зимней сессии съездили в жаркий Египет на море. Спасибо родителям! Как же хорошо из промозглой зимы нырнуть в другое время года! С Иваном изредка созваниваемся.

После долгого перерыва пришел ко мне, довольный и задумчивый одновременно.

– Влюбился, – сказала мама, Иван счастливо рассмеялся.

Он решил жениться! И на ком! Ещё недавно она встречалась с уголовником и была вполне за ним счастлива, – это говорит о ней лучше лживых слов! Не могу не чувствовать к нему жалости. К ней же ненависть! Она измучает, изгадит его жизнь. Грязной уличной сукой запрыгнет на белоснежную скатерть.

Смолчать я не мог.

Иван выслушал и ответил, что они ждут ребёнка. Он пришёл пригласить меня на свадьбу и просить стать крёстным отцом.

Что я мог сказать? Только уже без веры в их силу повторить слова «не спеши, подумай, ты уверен не в своей, но в её любви?» Попытался ухватиться, как утопающий за руку: – Ромик, что твой говорит?

– Рад за меня. Он будет свидетелем на свадьбе.

Что можно от дурочка ожидать?!

Вошёл отец. В последние годы каждый выходной он был навеселе. Он обнял Ивана, прижал его голову к груди. Помолчал, пытаясь придать своим словам значительность. После чего глупо серьёзно, совсем не к нашему разговору сказал:

– Ребята, настоящая дружба – это большой труд. Трудитесь ради дружбы, трудитесь всю

жизнь. Еще Аристотель говорил, что друг – это одна душа, живущая в двух телах.

Я терпеливо дослушал пьяненького отца, и как только он вышел, стал говорить Ивану, что о ребёнке можно и нужно заботиться, но не обязательно поспешно жениться, надо попробовать пожить с ней, узнать её получше.

Иван только улыбался мне, и я видел, что мои слова скользили по нему, как капли по стеклу.

Тогда я выкрикнул ему:

– Да она же шлюха! Как ты вообще вляпался в Веру?!

Он нахмурился и строго посмотрел: – Не говори так никогда.

– Не буду, – обещал, но успокоиться не мог. Я не чувствовал к нему жалости, нет, только злость, ярость к его безумству! Мне хотелось надавать ему пощёчин. Зачем он без меня принял такое решение, каждый может ошибиться, но я подскажу ему, я опытнее, я больше знаю, я спасу его!

Я не мог не сказать резких слов. Он же мой друг!

Он всё же позвонил и пригласил на свадьбу.

Мне кажется его желание скорее жениться, родить ребенка, обрести семью это не только желание состояться хоть в чём-то. И не только любовь к этой шлюхе. В этом и желание обрести, потерянное с уходом отца, ощущение семьи.

––

Их будущее было заложено в свадебном обряде, как наследственность в цепочке ДНК, как дерево в орехе, млекопитающее в эмбрионе, и будет только расти, как ядовитая кобра, встающая в стойку из травы.

Как сосредоточенно он повторяет каждое слово брачной клятвы.

Как она стоит, наклонив голову к правому плечу, рот приоткрыт, глаза задумчиво рассматривают штору, чтобы в лучшем ракурсе выйти на фотографиях.

Как он искренне благодарен, как вслушивается словно в школе на уроке своего любимого учителя физики, в каждое поздравление, и, не замечая презентов, передаёт их на руки её матери.

Как блестят её глаза от подарков, как, собрав конверты с деньгами, она торопливо вскрывает их, поддевая ногтем приклеенные уголки, и считает, раскладывая на атласном белоснежном платье, в лимузине по дороге в ресторан.

Как беззащитно он счастлив.

Как она принимает как должное его нежную заботу.

Веры Вере нет.

Как печально лицо бедной тёти Иры, когда сходит её растерянная улыбка, которую она повесила на себя, словно вуаль от чужих глаз.

––

Как же мне повезло с Юленькой!

21

Мы расстались, как пишут в соглашении о расторжении договора, – «каждая из сторон подтверждает, что не имеет претензий к другой стороне». В решающем разговоре сердце колотилось, но, говорили спокойно и разошлись как взрослые разумные люди. И тогда, и сейчас не сомневаюсь, что прав.

– Или мы вместе переходим к новым отношениям, готовимся к свадьбе, или у нас нет будущего. Нам нужно вместе расти.

Я не собираюсь поддаваться давлению! Моя позиция определена, после окончания Университета, когда мы оба начнём зарабатывать и жить самостоятельно, тогда примем решение о нашем будущем.

Иван не заходит и не звонит. Собственно, как и я.

Муж лживой шлюхи. Ему в кривом зеркале привиделась крепкая семья, любимая дочка и любящая супруга.

Его выбор! Я, как честный человек, как верный друг прямо сказал, но он друга не слышит. Всё в жизни смертно, тем более хрупкая дружба, которая питается только искренним чувством. Ни родство, ни общее хозяйство, ни страсть телесная, ни совместный труд, ни забота о детях не поддерживают её.

Каждый раз, когда мы встречаемся в коридоре, в столовой, её бесстрастный «привет» потрясает меня. Недавно на волейболе я оступился, и в эту секунду мяч ударил в лицо, а наш либеро, у которого я стоял на пути, напрыгнул мне на спину, пытаясь принять подачу. Я устоял. Но от каждой нашей встречи, как тогда на площадке, выпадаю из реального мира. О чём бы не думал, о чём бы важном не беседовал, – сознание опустошается.

День рождения Иван не праздновал. Наверняка праздновал, но по-семейному. С детства по-семейному было и со мной. Ромика небось пригласил, его Верка жалует. Бог ему судья! Если разойдёмся, то не по моей вине, моя совесть чиста! Хотя, кому приятно видеть друга, который называет твою жену шлюхой?

Единственное, что нас сейчас связывает, это то, что я крёстный отец Элеоноры. Уверен, Верка настраивает его против меня, но тут он видимо ещё держится, не совсем подкаблучником стал.

––

Встретились случайно, я возвращался после экзамена, Иван шёл в магазин за продуктами. Поздоровался так, словно и не обрадовался. Печально сообщил, что Ромик не смог сдать сессию и его забрали в армию на год. Новость меня поразила, и нутряным страхом, что со мной может случиться то же, и жалостью к этому простому и доброму парню. Иван рассказывал, как плакала его мама на проводах, целовала и гладила его младшего брата, который рыдал на её руках. Как нервничал отец. Вспоминал Ромину доброту, как в детском саду тот отдавал ему своих солдатиков, как легко расставался с тем, что ему самому ценно, отпускал, ради дружбы. Как Ивану удивительно, что доброта, готовность поделиться последним осталась с ним во взрослой жизни! Как совсем недавно, зная, что у него трудности, он приходил к ним в гости и приносил подарок для Элеоноры и стеснялся, что дешёвый. Как подбитый в бою катер начинает циркулировать, Иван причитал о Роме снова и снова, и мне не терпелось вправить ему руль, чтобы он лёг на прежний курс:

– Послушай, он сам пропил, прокурил, прогулял своё будущее.

– С каждым может случиться.

– С нами не случилось! Ромик сам шагал упрямо в строй.

Иван ничего не сказал, да мне и не надо, я и так понимаю, что ответить ему нечем, но он как разбитая снарядами посудина, уйдёт в пучину, но флага «Рома лучший» с грот-мачты не спустит. Он говорил, чтобы я с ним сопли и слезы по лицу размазывал.

А уже дома, за ужином, на который папа запёк совершенно волшебно свиной окорок, начинённый чесноком, обмазанный мёдом с горчицей, увидев, как отец, причмокивая, отпивает очередное «восхитительное» вино из пузатого бокала, вспомнилось, как Иван отхлёбывал пиво прямо на улице из бутылки, и подумалось, что Иван сам уже превращается в подобие Ромы.

––

Иван неохотно говорил о семейной жизни, даже на вопросы о крестнице моей отвечал односложно. Но подробно расспрашивал, почему ушла Юленька. Из его вопросов, из упорного опровержении моего «мы расстались» своим настойчивым «ушла от тебя», «оставила тебя», я понимал, что его семейная жизнь не складывается, и ему легче, от того, что мне плохо. Говорил, что Юлия ждала предложения. А я как-то не готов.

– Ты её помнишь, она не ведомый. Она сильная личность, которая принимать решения и совершать поступки умеет не хуже меня. Так расстались. Честнее сказать, она оставила меня. Сейчас я с Ирой.

– Но не с Юлей! – сказал он утвердительно.

– Нет.

Утверждая, он как бы говорил, у тебя было счастье, а ты его упустил. Утверждая, он как бы равнялся со мной – у него жена, у меня Ира. Невелика разница.

Я с Иваном никакого равенства не признаю!

Особенно в женском вопросе, когда он подкаблучник и так глупо женился на редкостной суке, а я, а у меня всегда лучшая девушка! Была. Лучшая девушка на свете.

Видел Юлию. По виду не скажешь, что она страдает. Хохочет с сокурсницами. Но она никогда и не покажет! Кажется, у неё никого ещё нет. А если бы был?

Кинулся убеждать себя, что приму спокойно!

Ладно перед всеми, перед собой не кривляйся!!!

22

Какое счастье, что скоро диплом и мне не нужно посещать Университет!

На дне рождения моей крестницы Элеоноры я предложил ему поехать на море:

– Помнишь, как мы два месяца роскошно провели в Крыму с Юлией? Познакомишься с Олесей, вы даже не знакомы, – и увидел гримасу:

– Что ты?! Куда?! С маленьким ребёнком, с женой?!

Это уже не мой друг. Я говорил с другим существом, подчинённым чужой воле. Он как собака оглядывался на хозяйку, натянувшую поводок. Иван ещё изображает на людях счастье. Но не услышать злость, с которой она относится к нему, значит быть слепоглухим:

– Достань торт! Не забыл, где у нас ножик, надеюсь?! Чашки хоть сможешь найти? Сахар гостям догадался поставить? Купить свежий хлеб, конечно, соображалки не хватило? Без подсказки ничего не сработаешь, как идиот, честное слово. Маменькин сынок! Хоть задницу за тобой подтирать не надо, и на том спасибо!

Когда он вышел меня проводить с дочкой в коляске («Всё одно по улице будете шататься, заодно и её выгуляешь!»), он как раньше разумно и чуть отстранённо, как о чужом сказал:

– Живём не хорошо. Упрекает, что зарабатываю мало. Я подрабатываю, где могу, но сколько мне могут платить, жалкие гроши. Для меня сейчас самое главное написать достойный диплом, ведь столько сделано!

Я рад, что прошлый Иван, разумный и рассудительный, ещё жив внутри этого безвольного и покорного субъекта!

– Ты обязан, ты всей своей жизнью прошлой, мечтами своими, и себе и родителям твоим ты обязан закончить университет!

Подумалось напомнить ему о мечте стать великим учёным. Но смолчал, понимая, что сейчас говорить о былом высоком замысле, только напоминать о его теперешнем ничтожестве.

– Если твоя супруга не способна дойти своим умом, что только с дипломом о высшем образовании у тебя настоящий шанс содержать семью, это её проблема.

– В семье каждая проблема общая. Это факт, доказанный эмпирически.

Я шёл привычной дорогой домой, где отец и мать ужинают, не дожидаясь меня, зная, что я у Ивана. В его последних словах услышал, что я был опять прав, а он ошибся с выбором этой шлюхи! Еще мне показалось, что он сожалел не только о себе, больше о ком-то, кого касаются проблемы их семьи, может быть о тёте Ире или Элеоноре? И еще мне было обидно услышать поучение от него, мне, кто всегда был на шаг, на два впереди, тем более обидное, ибо справедливое, спрятанное в «в семье каждая проблема общая» – «будет у тебя семья, сможешь советовать дельно».

––

Три недели отпуска жили большой компанией на побережье, снимали целый дом. Каждый день волейбол на пляже, купание, посиделки допоздна. А подо всем этим энергичным счастьем, как мокрый песок после ночного ливня, под коростой подсохшего верхнего слоя, которая лопается, как только ступишь на неё, светлая печаль. Мне даже мечталось, когда вернусь домой, найти Юлю, и отчего-то казалось, что она мне обрадуется. Но нет, конечно, нет! У неё своя жизнь. Быть может, она уже и замужняя дама! Но по прошествии лет, после стольких девушек после неё, я признаю, что никто, никто с ней не сравнится! Может, это любовь? Это точно была любовь. Но сейчас?

––

Звонил ему несколько раз, но телефон то не отвечал, то он не мог говорить. Знаю, Верка управляла им, как каким-то животным. В один день объявился сам, мы погуляли втроём с Олесей. Как всегда, я был прав – его жена с тёщей и Элей уехали на пять дней к родственникам, – он получил свободу и собакой, обгрызшей верёвку, прибежал ко мне. Он явно стеснялся Олеси, которую видел впервые, после к нам подвалили какие-то хулиганы. Тем не менее, поставленный мной диагноз подтвердился – живут они склочно, он подрабатывает, где может, учёбу пока не забросил. Но он и удивил меня. Иван будто не заметил красоты Олеси, которая как фонарик, притягивала мерзких насекомых. Его как будто не интересовали наш рассказ о поездке к морю, смешные приключения, наша свобода, не ограниченная ни злобной женой, ни зловредной тёщей, ни долгом перед ребёнком, которым, как мне казалось, он должен завидовать. Иван смирился со своей судьбой и принял, что иная вольная жизнь, как у меня, у Олеси, она уже не для него. Мне даже показалось, что он возомнил, будто он старше, опытнее меня. Какой дурак! Он просто глупо женился!

От тёти Иры, которую встретил на улице, я узнал, что университет он закончил, диплом получил. Это конец! Общаемся из вежливости, поздравить с праздниками, не больше.

Никогда не думал, что так просто, без разрыва, без ссоры, без драки, – дружба просто сойдёт на нет. Растворится сахаром в воде.

23

В ресторане на пятилетие выпуска собралась лишь половина класса. Многословные оправдания или молчание остальных переводились одинаково, – не сложилось, как мечталось, – появиться стыдно!

Однако Иван пришёл, и каким! Он рассказывал один за другим анекдоты. Он убегал от меня танцевать. Он опрокидывал в себя одну за другой рюмки водки. Он морально разложился! Его прошлого уже нет! Веселится и танцует, когда у него жена сволочь, они на грани развода! Я пытался узнать, освободится ли он от этой лживой суки, намерен ли учиться дальше, думает ли об учёной карьере, или останется в министерстве, куда его устроил дядя Боря? Я спрашивал, как Элеонора, к которой меня давно не допускали, как тётя Ира, видится ли он с отцом? Я пытался задержать его, поговорить, заставить задуматься, но он как горячий уголек выскакивал из ладоней, обжигая пошлыми шутками и деланным хохотом, убегал танцевать и оттуда искрился его глупый смех.

Иван кончился!

Поветрие прошло по его жизни. Вымерли лучшие годы.

– Она говорила, что я не могу удовлетворить её, и что как живому человеку, ей просто необходим здоровый секс на стороне. То, что она будет удовлетворена, только укрепит нашу семью.

– Надеюсь, ты её сразу послал?

– Не сразу. Когда у тебя семья, обязанности, а главное, прекрасная дочка, это не просто. Разрешилось всё само – она ушла.

Я, конечно, был рад, что он освободился. Но как же он не способен принимать решения, насколько он ведомый, просто противно!

Он не был выпивши, только прихлёбывал пиво из бутылки: – Видел у нас на соседней улице дом строится?

– Да, – ответил, недоумевая

– Они перекопали асфальтовую дорожку, по которой я ходил в нашу школу, повалили огромные кусты сирени, которые в конце мая обволакивали сладким дурманом. Теперь шагаю по пружинящим доскам, уложенным в жирную грязную землю.

– Ты к чему это?

– По доскам, как по всплывшим гробам…

– Умер кто?!

– А под дорожкой, по которой я одиннадцать лет ходил, оказалось лежит огромная труба, оттуда сейчас валит пар.

Я слушал и понимал с нутряным ужасом, что он сходит с ума прямо сейчас – чувства голодными зверьками пожирают его мозг.

– Вот я ходил по дороге, уверенный в ней больше, чем в доме, где жил, ведь у него и фундамент мог быть негодный, и бомбу можно под него подложить, и он сложится мавзолеем. Только оказалось, не знал, что под землей, на которой ощущал прочность, только прочность и ничего кроме прочности, оказалось, закопана огромная ржавая труба, и там жизнь, текущая по неведомым мне законам.

Я тогда ещё не до конца поверил, что он разумен. Допускал, что внезапная образность мышления, которой в нём не было никогда, следствие разрушения сознания.

Мы оба поставили равные суммы в биржевой игре. Мои акции взлетели, а его безвозвратно рухнули.

––

Ивана отпустили в отпуск лишь на неделю и провёл он её с мамой на даче. В августе на выходные я приехал к ним. Дача Ивана! Сколько всего замечательного здесь приключилось, и купание в пожарном пруду и катание по бескрайнему полю на великах, и первое пьянство, и та удивительная грозовая ночь с Юлей. Сейчас же их участок уменьшился, даже не в физических объёмах, а как вянущий букет. Они жадно расспрашивали меня о путешествии, о работе, о родителях, а я стеснялся говорить, как хвалиться здоровьем перед больными. Я будто попал на отдалённый хутор, где идёт не торопливо размеренная жизнь, а новости приходят с опозданием с такими вот гостями. Иван грустно рассказал, что Рома, вернувшись из армии, сильно пил, однажды, когда кончились деньги, подделал несколько купюр на цветном принтере, его поймали и теперь он в тюрьме. Самым ярким событием, к которому они снова и снова возвращались, был приезд Элеоноры, которую им отдали на целых пять дней его отпуска. Они с просветлёнными лицами вспоминали, как Иван научил её играть в бадминтон, как они вместе запекали картошку в золе, как Иван жарил куриные шашлычки в тайском соусе и засушил их.

Возвращаясь в переполненном пригородном поезде, в тесной толпе, в бездумной усталости само вспоминалось, как жили с Ромкой под присмотром бабушки Ивана на этой даче. Купались. Как неприятно оказалось, что этот щуплый и дураковатый Ромик, который уж точно много ниже меня, плавает лучше. Он уплывал от меня, словно я на месте барахтался! Как это уязвляло меня тогда! Острая ненависть к нему. При том, что он был так добр и открыт ко мне. Так глупо и просто изломать свою жизнь!

Странное время в моей жизни. Новая работа, как новый вызов, на который я сам осознанно шёл, оставив нотариуса, милая Татьяна, увлекательный отдых, а как-то грустно, и даже одиноко.

Очевидно, что это тянущее душу воспоминание, которое словно упрямый вирус, снова и снова мучает душу, всплыло из моря, где все напоминало о тех удивительных месяцах с ней.

Лёгкая головная боль в районе затылке, как предрассветный час, когда тьма уже рассеивается, но солнце ещё не поднялось из-за горизонта. Но я знал, что вскоре пылающие лучи боли сделают пыткой мой рабочий день. И тогда мне пришла в голову простая, как любая основательная истина, мысль – зачем терять время и здоровье в алкоголе, когда передо мной необъятные задачи? Ради чего портить карьеру, здоровье? Неужели у меня не хватит силы воли, жить полной жизнью без жалкой анастезии?!

––

В этот год на мой день рождения он пришёл. Понятно один. И уже не пытался изображать веселье. Я представил ему Наташу.

Мне было стыдно сказать Ивану, как я счастлив. Нет, как мы счастливы. Говорить о ней с одиноким, брошенным, всё равно что пировать перед голодным. Да и наша любовь, она столь огромна, столь очевидна… Потому на вопросы коротко отвечал, что женюсь, что свадьба. Да и что говорить, он всё видел, всё понимал, – для нас никого иного рядом быть не может и ждать лучшего даже теоретически невозможно!

Счастье подлинной любви уникально и определённо!

24

Забыв, что он отец, рассказывал, какой это страх (как пройдёт?!) и облегчение (всё позади, они живы!), и какая-то ослеплённость сияющими чувствами – ты вроде и счастлив, но не можешь познать радость. Он слушал, попивал вино, а после сказал:

– Я сам счастлив, от того, какая у тебя прекрасная семья. Я тем больше рад за тебя, потому что у меня больше нет семьи.

Иван хорошо знал, что будет делать сегодня, завтра, через месяц, полгода, но не в прошлом ни в будущем не находил для чего жить, словно был близорук, словно нёс в ночи свечу, и она освещала только его жалкое тело.

Дни мои были заполнены работой, новорождённым Серёжкой, языковыми курсами до последней минуты. Единственно свободным оставалось воскресение, но и оно забивалось отложенными с будней заботами. Поэтому был благодарен Ивану, что его вниманием держалась дружба. Он звонил, часто навещал крестника, не обижался, что я не выполнял его просьбы и забывал отвечать на сообщения. Я чувствовал вину, всё хотел сказать ему, как ценю, а после передумал, – куда ему податься? У бывшей жены новый мужчина, друзей нет, девушки нет. Я сочувствовал ему, но в сочувствии снисходил; талантливый, умный, а растратил жизнь впустую, – сидит мелким чиновником в министерстве, ни семьи, ни отношений. Дочь вроде есть, но не живёт с ним. Он даже машину купил себе букашку. А какие смешные деньги он зарабатывает, с его умом, трудолюбием?!

Как прозорливо мной тогда, совсем мальчиком, была увидена его судьба неудачника! Его судьба есть доказательство моего ума, моей проницательности, моего дара предвидения!

Он друг. Но я не могу не ощущать своего превосходства. Кто он объективно? Чинуша. Покорный исполнитель чужой воли с малой зарплатой и без перспектив. В его возрасте, свободный от обязательств, здоровый, он мог бы жить, а он после развода словно продолжает инерцию разрушения. В нём она заложена изначально.

25

На крестины Софьюшки приходил Иван. Мы с Наташей суетились с гостями, а он разговаривал с моими родителями, выпивал с отцом. Ловил его добрые, но печальные взгляды на детях, себе, жене. Когда ложились в кровать, жена сказала:

– Жалко Ивана. Какой-то он неустроенный.

Неустроенный! Какое точное слово подобрала моя умница! Именно неустроенный! Здоров, образован, пусть одинок, не сложилось в личной жизни, так строй карьеру! Преград нет, я это точно знаю. Преграды в нашем сознании! Но донести не знание, а вложить своё понимание в его сердце – невозможно! Увиденная на школьной вечеринке его судьба неудачника воплощается во всём. Чиновник, ответственный слуга чужих повелений! В его возрасте он должен зарабатывать, если не как я, то хотя бы прилично, а он… Настойчиво повторяю, что нет непреодолимых препятствий, дороги лежат под нами, надо выбрать свою! Но меня слушает мелкий чиновник на побегушках из министерства…

В Иване странным образом вижу своего отца. Он имел возможность подняться в небеса, а вместо этого сытым гусем с подрезанными крыльями шагает по родному птичнику. Не для меня! Борьба и победа. А если поражение, то с осознанием, что организм растрачен до последней живой клетки!

Вчера прекрасный вечер. Я шёл по улице под руки с женой и её подругой Аллой. Мало, что взгляды самцов сочились завистью, а иногда и неприязнью. Неожиданно, я стал интересен встречным самкам. Этот час прогулки с двумя красавицами в открытых летних платьях, мне кажется, запомню до конца дней. Иван, как всегда, задержался, потому что не смог уйти, потому что руководство внезапно вызвало. Он торопился по жаре в костюме и пришёл какой-то потный, нечистый и замученный. Алла вежлива и внимательна, но за вывод я не могу её осуждать:

– Очень он милый, и напился так забавно. Но извини, это совсем не мой человек.

Что самое печальное, сам Иван признавался, что Алла не для него. Но что значит не для него?! Покажи себя, добейся! Но я даже не стал говорить ему, зная заранее, что мечтательный школьник, который упрямо по очереди обходил всех девчонок в комнате, принимая отказы, смог бы, а этот Иван уже нет!

––

На день рождения к Ивану пришли только мы. Даже Элеонору эта тварь не отпустила. Посидели у него дома, потому что денег на кафе не хватало.

Умер Рома.

Он выписался из больницы с панкреатитом, врачи запретили пить. На вечеринке у у подруги выпил несколько рюмок водки и умер. Он шёл к этому долго и упорно, но как же глупо! На похоронах оказалось, что младший брат Ромы умирает от рака. Семья словно проклята.

Иван даже и не пытается казаться весёлым.

26

Много читаю – книги по психологии, управлению, юридические статьи – уверен, это накопление знаний и опыта, от которых ракетой стартует ввысь моя карьера.

––

Алла пригласила на свадьбу. В прошлом году ещё была свободна, и я Ивана с ней знакомил. Чем её муж лучше? Красивее. Они вызывающе красивая пара. Как для рекламы подобраны моделями. Иван и глубже, и образованнее, и умнее. Разница же не во внешней красоте совершенно. Жених смел, ибо не боится её ошеломительной для многих красоты. И настойчив. Он совершает поступки. Иван же не способен на свершение, только на рефлексию!

Ох уж эти двухдневные свадьбы, когда у меня столько забот, маленькие дети и работа, работа, работа, чтобы хоть как-то сводить бюджет нашей семьи. Раз за разом наблюдаю, как украшательство невесты под торжество умаляет её природную красоту. Аллу из красавицы умудрились превратить в куклу. Но, искренне говоря, мы с Наташей рады за неё очень! В субботу приходил Иван пить чай. Почти не ел принесенный торт. Отрывочно говорил о назначении начальником отдела в министерстве, что ввели его в состав комиссии по разработке федерального закона об информации в социальных сетях и сети интернет. Молчал, глядя в чашку. Вынужденный вопросами, отвечал, что у отца в новой семье не складывается. Снова долго молчал, звеня ложкой в полупустой чашке, мешая растворенный сахар. Я молчал в ответ, не желая вымучивать беседу, когда он сказал:

– Эля мне не родная дочь.

– Что?

– Элеонора не родная дочь. Сдавали анализы, необходимые для операции, так и открылось.

– Как поступишь?

– Никак. Пришел денег занять. Ей надо операцию делать по-женски. Глупо как, она такая малышка крохотная, замечательная. Врачи говорят, чем раньше, тем лучше.

Средств свободных у меня совсем не было, но удалось занять, я принес ему триста тысяч. Он скупо поблагодарил. Молча пили чай на кухне. Из-за закрытой двери спальни тёти Иры слышался телевизионный сериал.

Казалось, он переживает, что она его не его дочь. Я думал сказать, что мне видно было, что она на него не похожа, что жена его шлюха, что я его предупреждал, мы чуть не рассорились из-за неё, что поступил он верно, ведь он ей настоящий отец. Но смолчал, потому как выходило, что не его утешаю, а себя нахваливаю.

Иван разговаривал только о диагнозе Элеоноры, врачах, клинике, что операция не очень сложная, должна пройти хорошо.

––

Вечером и ночью бушевал ветер и лил дождь. Под утро ураган стих. В деловом костюме под зонтом я шагал в офис. На чёрном блестящем асфальте лежали ярко-жёлтые листья. Спускаясь по асфальтовому склону к станции метрополитена, ступал осторожно, новые дорогие ботинки скользили на влажной листве.

Мне нравилось, как я выгляжу в тёмном пиджаке, белоснежной рубашке, синем галстуке, лёгком пальто и шляпе. Как свежий воздух тело, сознание бодрила мысль, что сегодня важный суд, но я готов к битве и шансы на победу неплохие. Мне нравилось вспоминать, как Соня спала на спине, приоткрыв рот, раскинув ручки и ножки, словно отдыхал на воде пловец. Мне нравилось вспоминать, как жена встала меня проводить, какое у неё заспанное, но милое лицо, и крохотный ротик, как у сына. Мне приятно было знать, что мы только что вернулись из-за границы, с отдыха на море. Мне нравилось сравнивать себя нынешнего с моими одноклассниками, с бывшими сокурсниками. Нравилось, потому что никто из них не добился моего успеха. Сын, дочь, красивая и любимая жена, стабильная работа. В школе я ещё не знал, кем буду, но верил успех. В этот осенний день, шагая под дождём, мне было приятно осознавать, что я сам себя не обманул.

Конечно, я чувствовал превосходство, сравнивая себя с Иваном. Одиночество, страшный брак, который пробил дыру в его сердце. Думая о нём, я искренне не чувствую злорадства. И понимание этого, мне тоже нравится не только потому, что говорит о моей порядочности, но и потому, что он мой настоящий друг и я люблю его. Думая о нём в этим осенним утром, вдыхая свежий влажный воздух, я объективно принимал тот факт, что я решительнее, энергичнее его, и это приносит успех. Но я поддержу, подставлю плечо, подтолкну, одолжу денег, если нужно, с тем чтобы он реализовал прекрасную мечту стать учёным. Или другую мечту. Я сильный. Я помогу.

27

Дружба держится Иваном.

Привычно мне, как лектор, которого никто не слушает, рассказывал о работе в министерстве, что задачи освоены, теперь рутинный труд. Он мечтает куда-то двигаться, но некуда. Я также привычно, актёром, отрепетировавшим роль, повторял, что он свободен, умён, образован, с хорошим опытом, потому не должен ждать случая, обязан совершать поступки. Рассказывал, что менять работу тяжело, но необходимо. Говорил, что я ищу и нахожу лучшее будущее. Я начинал помощником помощника нотариуса, куда студентом меня утроил папа, а сейчас я юрисконсульт, самостоятельная величина. У меня уже даже есть подчинённый! Вдвоём с Максом работаем лучше, чем по отдельности. Я нахожу интересный ход, могу нащупать новую тему, он же тщательно и весьма скептически прорабатывает вопрос. Но я уже смотрю вперёд. Как только закончу курсы, обращусь за повышением зарплаты. Не согласуют – найду новое место. Или ты акула в постоянном движении, или добыча.

Иван ответил, что с того момента, как я стал часто ездить на море, мой лексикон обогатился ихтиологическими метафорами.

Я резко ответил, понимая, что он снова, как все эти годы, ни на что не решается:

– Движение даёт развитие, а неподвижность ведёт к деградации!

Наверное, он обиделся, но мне важно его пробудить, если я принял решение помогать ему, как более сильная личность.

––

На моём дне рождения, что он чувствовал? Мы. Макс с женой и сыном. Алла с мужем и огромным животом, на котором она всё время держит располневшие ладони, словно оберегает ребёнка от мира. Мои институтские приятели с жёнами. И он. Одинокий, выпивающий, отец неродной дочери. Что он чувствовал?! Неужели и сейчас не возникнет желание измениться, действовать, сдвигать горы, ставить цели и идти к ним?!

––

Иван пригласил на свой день рождения на дачу – жене словно поднесли насекомое, от которого она испуганно трясла головой и выстраивала стену раскрытыми ладонями. Но несмотря на «там неудобно», «лето страшно холодное», «малыши заболеют», мы отправились. Потому что это была не только дача Ивана, это была дача моего детства. А ещё мне сразу вспомнилось, как в молодости мы с Машкой и Юлей там замечательно жили. Не то, чтобы вернулась былая влюбленность, нет. Захотелось оживить ту молодость и то, другое, свободное счастье. Кроме того, я знал, что Иван больше никого не зовёт, и если ещё и мы не приедем, в пустоте одиночества наш тихий отказ прогремит. Как если бы он постучал в дверь к единственному другу с просьбой о ночлеге, а я бы не пустил.

Мы опоздали, потому что переодевали дважды Софью, потом стояли в заторе, её стошнило два раза, мы прибыли нервные, вечером все суетились, тётя Ира старалась устроить Наташу с детьми как можно лучше и её чрезмерное внимание стесняло.

На следующий день мы с Иваном и Серёжкой пошли в деревенский магазин. Не столько купить, сколько пройтись, но уверен, в душе каждый хотел вновь пережить какое-то своё прошлое. Кроме того, Иван вчера перебрал, и проветривал больную голову. Дул резкий ветер. Поперёк скошенного поля густо плыли облака, снизу синие, сверху белоснежные, черничный джем под взбитыми сливками. Поле запомнилось бескрайним и ровным, как стол, а оно лежало под ногами мускулистым телом атлета. Мы то поднимались, медленные пальчики, на трапециевидную мышцу, идущую наискось через поле, то спускались в ложбину между лопаток, то шли плавным подъёмом широчайшей мышцы спины, то снова спускались. Серж устал, мы не дошли до деревни, а как только повернули обратно, вспомнилась та восхитительная гроза, настигнувшая нас в юности. Иван спросил, помню ли бурю, и я ответил «конечно помню». Для нас обоих, по-разному, как и должно быть, те недели в июле, когда мы жили сильно, были энергичны и чувствительны, незабываемы. Я с грустью принял, возвращаясь на дачу с уставшим сыном, сидящим на плечах, придерживая его за икры, которые ловко легли в мои ладони, мне приятно было чувствовать их плотность и какую-то здоровую упругость, что для меня те впечатления беззаботной лёгкости навсегда утрачены, пусть и ценой моей прекрасной семьи, тяжесть которой я отныне всегда буду чувствовать.

––

Я говорил ему, что на каждом собеседовании я вместе с собой предлагал Максима, как помощника, и каждый раз отказывали. Устраиваешься прислуживать и ставишь условия, указываешь нам как управлять, утверждаешь свою уникальность? Ты дефектный винтик, который может испортить наш конвейер! В ответ не отступать и не сдаваться, не отступать и не сдаваться! Год, год жизни искали! А в награду я старший юрист, он юрист, мы с хорошими зарплатами, и, самое главное, мы уже на пределе, мы уже перерабатываем, мы оба понимаем, что в этой структуре будет рост, а значит, будем расти и мы! Надо, надо двигаться, самому создавать возможности. Но всё, что говорил, уходило как вода в слив раковины: – Наверное, ты прав. Но мне комфортно в министерстве. Я пока учусь. И, откровенно говоря, нарабатывать авторитет, уважение на одном месте, чем не модель поведения? Медленный поступательный рост, надёжный и прочный в фундаменте.

Вместо путешествия по безбрежному океану, вместо преодоления штилей и штормов, он строит дамбу! Соглашусь, это тоже путь. Но Иван его не разумом выбрал! Страх непредсказуемости последствий действия, вот что им управляет! Это слабость, слабость, которую он скрывает даже от себя!

28

Иван звонил несколько раз, мы общались, но даже парой часов для встречи я не располагал. Как насыщены дни моей жизни! Бывает, я сплю всего по шесть часов в день! Дети, работа, курсы – всего три коротких слова, а сколько труда в каждом! Иногда мне кажется, что я взвалил на себя слишком много! Но моя воля, моя уверенность в бесконечности моих сил не позволяют отступиться! И получается, всё получается! И время погулять и поиграть с малышами, и время на учёбу, без которой нет развития карьеры, и время на труд, который не только деньги на нашу семью, но и прочная ступень в лестницу роста!!

Когда наконец мы встретились, слушая его пересказ событий, я недоумевал, как может Иван жить в пол силы?! За соседним столиком сидит одинокая красавица и смотрит ему в глаза, она и нравится ему, от её взгляда у него твердеет тело и краснеет лицо, но он сидит, сидит неподвижно на своей усидчивой заднице и пугливо прячет взгляд в бокале пива!

Пригласил его поехать с нами на море, но его зарплата, обременённая алиментами, не позволяла соответствовать нашему уровню. Отпуск он провёл с матерью на даче. Всё больше превращается в недотёпу, который держится за мамкину юбку.

На день рождения вокруг меня собрались самые близкие: Иван, с работы Макс с женой, двое институтских приятелей с жёнами, которые именовались по привычке друзьями, хотя мы созванивались изредка, а виделись только на обязательных торжествах. Меня раздражало, что, плохо зная моих приятелей, недолюбливая Максима (вернее всего, ревнуя к нему, тем более что с Максимом мы виделись каждый будний день, а для него я время не находил), Иван общался с моим отцом. Они сидели по катетам дальнего угла стола с округлыми бокалами на невысокой ножке. Вокруг пузатой бутылки коньяка лодочками туземцев у маяка встали на якорь треугольные фаянсовые тарелочки. Одна была нагружена горкой очищенного миндаля, другая холмом крупных ядер макадамии, любимого папиного ореха, заботливо извлечённых мамой из толстой скорлупы, третья дольками зелёного яблока, вычищенного от семян, ещё одна с твёрдым сыром, он мог быть любым, другая с мягким, и это обязательно был нормандский Camembert. Пара треугольных тарелочек пустовала, но я точно знал, что в ней лежали крутоны с паштетом из гусиной, куриной или говяжьей печени под каплями варенья или мёда. Сейчас или мама или жена принесут им добавки, потому что папа любит разнообразие в закусках, а крутоны из пшеничного багета, сбрызнутые оливковым маслом и засушенные в печи под паштетом его любимое угощение.

На день рождения Серёжки мы, наконец, пообщались, правда, коротко и уже за чаем, после того, когда они с отцом распили дорогой коньяк, который Иван принёс с собой, и они сидели, красные, улыбающиеся и довольные друг другом. За год в его жизни приключились два важных события, но оба они никак не зависли от его воли. Во-первых, сука Вера вышла за своего кобеля, несколько успокоилась и теперь не только не препятствует встречам Ивана с Элеонорой, но даже рада, когда он забирает её на выходные. Во-вторых, дядя Боря вернулся в семью. Как его приняла тётя Ира после стольких лет? Как они живут теперь втроём, он, наверное, отчасти уже чужой им.

События свершаются рядом с ним, меняют его жизнь, он же неподвижен. Наряду с жалостью чувствую раздражение. Мозг губит алкоголем, а жизнь безволием. Да и жалко мне не столько его, а то воспоминание о прекрасном мальчике Иване, кто не только мечтал, честно и сильно, стать учёным, но и стремился к мечте! А нынешнего Ивана волны жизни перекатывают, как камень прибрежный, и его совсем не жаль!

––

Мою маленькую Софью в забытьи увезли в больницу.

Как мы останемся на земле без неё?

29

Честно перед собой. Мы с Максом работаем очень много. Не везение, не стечение обстоятельств. Честный ответственный труд сверх меры. Потому мы успешны.

Иван просил в долг на покупку машины. Сбережения были, – отложены на отпуск, на отдельном счёту долгосрочные накопления. Но жена противилась, да и мне не очень хотелось давать. Как и когда он отдаст? Мы начали копить на квартиру, и это было для нас начало огромного свершения, как первые шаги альпиниста в подъёме на вершину. А как он отдаст и когда отдаст, да и проценты на капитал потерям. Крохотные, но и они приближают нас к цели.

Конечно же я одолжил ему. В первую очередь потому, что он знал, что у меня есть накопления, сам о них хвастал. Но просил он на двигатель, а я дал на боковые зеркала. Соглашался с Наташей, что о семье, о детях надо думать в первую очередь. Но что-то от предательства в решении было.

Сколько нервов! Не спал, просыпался ночью и не мог уснуть из-за возможного проигрыша. Вскакивал, бегал по комнате, выгоняя из тела лихорадку волнения в поиске идеального решения, подкреплённого надёжной нормой права, поддержанного судебными прецедентами.

Искал успокоительное в разумных доводах – всего лишь суд, всего лишь одно дело, всего лишь одна инстанция. Но успокоиться не мог! Потому что сейчас понимаю, что одна инстанция это только одна ничтожная клетка, соединённая с другими, «проигрыш – возможна потеря ценного клиента», «порицание от начальства», а к этим клеткам крепятся другие «лишение премии», «невозможность в ближайшие месяцы поднять вопрос о повышении оклада», и следующие «не будет денег поехать на море», «а Серёжке очень надо, проболел всю весну, врачи говорят может перейти в хроническое заболевание», «не смог сохранить здоровье своему ребенку – к чему тогда годен в этом мире?!», «купить квартиру, перестать тесниться с родителями, нас уже четверо! – оборачивается несбыточной фантазией», и то, что я тогда не осознавал, но чувствовало моё тело, – страх проиграть в судебном заседании, как вирус поражает клетки всего организма – жизни.

––

Денег не было, всё уходило на ипотеку, поэтому на день рождения пригласил только самых близких, Ивана да Максима с женой. Да и сил на общение у меня не оставалось, особенно когда в последний месяц Софья ночами не спала, чесала щёки, резко вскрикивала, просыпалась, долго плакала. Аллергия измучила. Но, откровенно перед собой, её болезнь не самое страшное. Ужасен тот чудовищный приступ со спазмом, когда увезли её на скорой в больницу.

––

Макс с семьёй уехал на море в Хорватию, пришёл только Иван. Как всегда поначалу он больше молчал, только выдал короткий тост, о том, сколь много я «достиг», наказал ценить жену, детей, родителей, карьеру, и «не сбавлять оборотов», и «открывать новое» – словно обращался не к человеку, а к команде старинного пароходофрегата, отправленного в океан на поиск неизвестных земель. Но мой отец, чья часть стола, словно это он именинником принимал подарки, была заставлена блюдечками закусок, подливал Ивану красное вино «аргентинский пино нуар, редкая и ценная вещь, с самых южных виноградников в мире!» и Иван медленно переходил от своего обычного состояния «из дома не выйду», к редкому «распахнулись окна-двери». Он заговорил с гордостью об Элеоноре. Рассказывал, как она хорошо учится. Отвечал, что Вера перестала препятствовать их общению, теперь они видятся почти каждые выходные. Отец настоял, чтобы я «за свой же день рождения» выпил бокал «очень интересного патагонского пино» «друг твой лучший к тебе обращается». Словно ловкий массажист этот бокал размягчил все мышцы. Наташа, как близорукий Иван через стёкла, видела мир через судьбы детей, потому подробно расспрашивала, какие требования в школе, успевает ли «Элечка» делать домашние задания, есть ли подруги, какие отношения в классе, какие предметы ей нравятся. Иван, надо отдать ему должное, был в курсе всей жизни Элеоноры. Понятно, хоть и не родная, но она дочь, и даже больше, единственное значимое свершение в его неудачной судьбе. Он отвечал на вопросы подробно, обстоятельно, как в школе на уроке. А я, словно тот пароходофрегат, под грохот салютующих береговых орудий форта, окутанного белым дымом, и крики праздничной толпы, заполнившей подковообразный изгиб приморской набережной, недавно ушедший в плаванье, уже вылетел на коварный риф в незнакомых водах и медленно набирал дрёму в океане сна. Большего позора, чем уснуть на своём же дне рождении припомнить трудно. Причём, меня никто не разбудил, как объяснили, зная, что лечь я откажусь, а отдохнуть нужно. Они общались под мой храп и сопение, и разбудили меня только к праздничному торту, как горящий лес утыканному свечами. Загадал, чтобы здорова была моя доченька. И с одного выдоха потушил.

––

На своём дне рождения Иван был неразумно весел и суетлив. Гостей с ним принимала миловидная девица, но вряд ли будущая хозяйка, скорее живой лозунг: «Хочу быть как все!». И, скорее всего, быть как я. Но как у меня у него не выходило даже для моей жены: – Он её не любит, да и она его. На умалении одиночества счастливую семью не построишь.

Привычные переспросы. Рассказывал, что отца не интересует ничего. Мама привычно за ним следом. Пригласили в театр – не хотят. На премьеру в кино – тоже нет. Не интересно. «Там всё одно и тоже. Мы всё уже видели. Идите сами, а внучат оставьте, мы с ними посидим с огромным удовольствием. А как вернётесь – угощу вас невиданной бараниной и прекрасного года пино-нуаром из Орегона, лучше, чем в ресторане!» На премьере, у них «одно и тоже»! Он даже не читает никаких книг, только вынужденно по работе и статьи про вино да кулинарию. Мне кажется, получение нового знания, труд вынужденного размышления для его мозга неприятный и утомительный процесс, которого он всячески старается избежать. А однообразие жизни освежает алкоголем и вкусной едой.

30

На четвёртом десятке оказалось, что Разумнов Ловелас, Казанова. Мои друзья, мои гости, общие приятели уже с детьми, со стареющими жёнами. А у него двадцатипятилетняя любовница. И она не та, что в прошлом году. Та была возраста моей жены, да и страшна изрядно. А эта… Миниатюрное тело в миниатюрном чёрном платье, словно она не человек, а фарфоровая статуэтка. Её талия, которую кажется обнимешь ладонью, её маленькая высокая грудь, её ножки, не тощие с торчащими каблуками колен, и не плотные, как часто бывает у невысоких девушек, а идеально стройные, её правильные черты лица, короткая стрижка белокурых волос под мальчика – всё притягивало взоры, словно она роковая красотка из триллера, а все мы – только массовка, мой день рождения – только декорация, и только её судьба интересна зрителю.

Глядя на неё, вспоминал своё выступление на научном семинаре, куда устроился ради приработка в выходной, когда все, кого успевал увидеть с трибуны, следили за мной, а после задавали сложные и неудобные вопросы. Я не мог не признать, что здесь и сейчас Лена держалась гораздо лучше меня тогда.

На тридцатилетие Иван пригласил нас в загородный дом отдыха. Мы отвозили детей к моим родителям и потому приехали последними. На этот раз было многолюдно, видно, что он воспринимал тридцатилетие как юбилей. Отметил, как сменился круг его общения, кроме нас присутствовали только связанные с работой люди. С двадцатилетия только один бывший сокурсник, и только потому, что сейчас они пересекаются в министерстве.

В соснах был накрыт длинный стол. На пляже стояли деревянные лежаки, вода была уже холодная, но Наташа загорала. Азартно играли в волейбол. Оказалось, что за годы домашней зарядки, но без спортивных игр, моё тело стало сильным, но неуклюжим. Даже подружка Ивана, несмотря на свой рост играла куда лучше меня. Её маленькое стройное тело в узких чёрных трусиках и чёрном бюстгальтере мелькало по площадке, словно спортивная машинка среди тяжеловозов, и она успевала ловко поднимать, казалось, мёртвые мячи. Очень хорошо подавала, мы и выиграли благодаря её подаче: её влажное от пота тело подпрыгнуло рядом со мной, большие глаза взглянули вверх, и тонкой рукой она с неожиданной силой послала мяч в левый угол на вылет. Вся их команда даже не пошевелилась. Она улыбнулась мне устало и подставила маленькие ладошки, по которым я легонько хлопнул в честь победы.

––

Иван с Леной приезжали погулять с нами в парке. Иван одет в привычную униформу синих джинсов и чёрной футболки. Рядом с ним Лена притягивала взгляд, словно они были портретом, в котором на его размытом фоне художник тщательно прорисовал её черты и фигуру. Белоснежная кофта с треугольным вырезом открывала её изящную шею, обтягивала её маленькие выразительные груди и сужалась к талии, от которой расходилась воланом лёгкая розовая юбка чуть ниже колен, с белым кружевным подолом. На её правой икре пейзажем косого дождя, засохшие строчки царапаной раны, протянувшейся от колена почти до щиколотки. Мы гуляли по дорожкам, то прибавляя шаг, когда споро катила дочь на велосипеде, то почти останавливаясь, когда Софья уставала и топталась на месте толстенькими ножками.

Я отчего-то думал, что ей не нравятся дети. В любом случае, был уверен, чужие дети. Но прошло несколько минут, и Софа уже сидела на её руках. Знакомясь, Лена трогала её торчащие короткими антеннами белобрысые хвостики и аккуратно гладила кончиками двух пальцев роскошные плотные щеки с нездоровым аллергическим румянцем, а та обнимала её за шею. Очарованный Серёжа обращался только к ней, забыв и родителях и о сестре, и о своём крёстном. Он наворачивал вокруг неё круги на самокате, время от времени врезаясь то в Ивана, то в меня – преграды, мешающие ему говорить с ней. Она терпеливо отвечала на привычные родителям детские вопросы «а что такое волейол», «а зачем ты упала, так надо для игры?», «а ты плакала?», «я в саду тоже бежала и упала», и тут же безо всякой связи с беседой «а давай кто быстрее до скамейки». Лена ловко убегала от нас на высоких каблуках лакированных розовых туфель вдоль ограды набережной, словно стрекоза, то вспыхивая белоснежной кофтой на осеннем солнце, то погасая в тени елей. Серёжа толчками гнал самокат, нагоняя их с Софьей. Он позвал её на детскую площадку, и они качались на соседних качелях, старясь подлеть синхронно, и о чем-то болтали, а ее широкая юбка заворачивалась, когда она летела к нам навстречу, открывая худые, будто подростковые колени. Я смотрел на располневшую после двух родов фигуру жены, которая мне раньше нравилась своей полнотой, на животик Ивана, натянувший ткань футболки, и они казались мне старше, не только старше её, но и старше своих лет.

Чего он ждёт? Лена – это подарок ему от жизни. Незаслуженный подарок!

31

На Новый Год дверь в квартиру, которую они снимали, нам открыла Лена. В этот раз она была в длинном обтягивающем бежевом платье, глухом до шеи, в золотых блёстках. Когда она обернулась позвать Ивана, открылась её обнажённая спина с узловой тополиной веточкой позвоночника, зримо проросшей под чистой, без родинок кожей.

За столом Иван изображал радушного хозяина. Я не пил алкоголь, потому сидел чуть в стороне от веселья, рядом с Леной. Мы мило беседовали о том, что на новогодние каникулы они собираются поехать в Армению. Когда я опускал глаза в тарелку, то видел её ногу в разрезе платья, от колена, скрытого под занавесом скатерти, до бедра, затянутую в телесного цвета чулок. Видел кружевную резинку чулка, а ещё выше – голую полоску кожи.

Иван несколько раз звонил, но я откладывал встречу, старясь совместить её с неотменяемой датой. Не потому, что не хотел видеть. Жизнь его мне известна, – работа в министерстве, общение с родителями, миниатюрная Лена. Лена оказалось не только милой, и запомнилась не только тем, как неожиданно высоко взлетало в прыжке её тело в чёрном купальнике, и как поразительно сильно и точно от её тонкой руки летел волейбольный мяч. Она была умной и элегантной. Как хорошо она выглядела в бежевом платье, которое облегало её ладную фигуру, как тонкая кожаная перчатка кисть. В любом случае, она превосходит всех, с кем до того он встречался.

Увидеться с ним я не мог, потому что моя жизнь не даёт мне такой возможности. Я как пловец на соревнованиях, пока не коснусь дальней стенки бассейна, в сторону не взгляну.

Перейдя вместе с Максом на новую работу ведущим юристом, сейчас мы формируем уже целый отдел, успех которого, равно как и мой карьерный рост, целиком на мне. Отныне мы занимаемся почти всем, таможенным правом, гражданским, трудовым, налоговым. Я отбираю и увольняю людей, создавая рабочую команду. А из верных помощников только Максим. Почти каждую субботу я на работе. Что удивительно, этот напряжённый труд мне по нраву, так я чувствую, что живу. Востребованность другими людьми, их зависимость от меня придают силы!

32

Разъяснял ему, чувствуя превосходство, что без конфликта, без жёсткости, ничего не добьёшься. Рассказывал, что с генеральным директором, который к тому же и один из собственников, мне приходится даже спорить, и на повышенных тонах, если я уверен в своей правоте. Иван кивал, соглашался, но я видел, что он никогда, никогда не решится на бунт, а будет покорно исполнять поручения, а после жаловаться мне на жизнь.

––

Мой сын в белой футболке с номером 7, в чёрных больших трусах, в чёрных гетрах до колен стоял у бровки к нам спиной. Разыграли штрафной, и он стал подпрыгивать на месте и взмахивать руками, цыпленком пытался взлететь. Ему покатили мяч, но слабо. Он кинулся к нему, опередив игрока чужой команды, развернулся, убрал мяч ногой вправо и побежал к воротам, обводя с мячом одного, другого защитника, а после пробил не сильно, но точно между вратарём и штангой в сетку.

Я узнавал, узнавал в его движениях свою ловкость, свою быстроту. Но видел и талант, и в те секунды думал, а вдруг он сможет, у него получится стать профессиональным футболистом.

– Какой замечательный у меня крестник! – Иван радовался искренне, но мне показалось, что в интонации, как тень от облака в яркий солнечный день, прошла и горечь, от того, что у него нет такого замечательного сына. И, скорее всего, уже и не будет.

– Иногда задумываюсь над тем, чтобы написать научную статью. Материала много!

– Конечно, пиши!

– Я и мечтал, ты же помнишь, быть ученым.

– Конечно!

– А это близко, где-то рядом.

– Конечно! Может быть, это путь в другую жизнь, или карьерный рост!

– Но не пишется. Не от лени и не от усталости, потому что писать время только в выходные. Зачем, для чего? Я не могу найти побудительную причину. Появится статья, потом ещё одна. Их пишут тысячами в день. Повседневная работа, проекты изменений правил и регламентов, планы и стратегии развития электронной промышленности, даже распределение расходов бюджета по статьям, подталкивают осмыслить. Я изучаю материалы, набрасываю несколько абзацев или несколько страниц, после чего тема становится понятной, интерес уходит.

– Оформи в статью, сделай тему понятной другим, а себе сделай имя!

– Какое имя? Ты смеёшься? Возня в песочнице.

В этом причина неудач Ивана! Он делает один гребок, второй, третий, – надо сделать четвёртый, уже с лёгкими, заквашенными прокисшим кислородом, чтобы первым коснуться стенки бассейна, но нет – он поднимает голову выдохнуть тяжелый воздух, вдохнуть свежий – и все старания напрасны! Неверие в силу свершения. Есть время, силы, интерес – нет веры в необходимость деяния. А только настойчивое, волевое деяние преобразует мир! Так же и с научной карьерой. После института был шанс поступить в аспирантуру, получить учёную степень. Конечно, когда Верка придавила его каблуком, словно гусеницу, когда деньги нужны на семью, тяжело. Теперь Иван утонул в повседневности, как в болоте, даже статью сочинить не способен! Но хотя бы с ним теперь есть Лена! Таких как она мало! Женщин видел в своей жизни больше Ивана и разбираюсь в них много лучше! Не так он стар, может быть, и у него сын появится. Я спросил, как она? Иван отвечал неопределённо о её излишней требовательности, мямлил о неуверенности в чувствах, о сомнениях, подходят ли они друг другу. Будто дочь моя, когда маленькой кормил её с ложки, а она то жевала беззубым ртом, то плевалась, то отворачивалась к окну и говорила быстро-быстро на своём языке что-то воробью на подоконнике, то вываливала оранжевое тыквенное пюре на свой подбородок.

Серёжа появился, и я сказал торопливо, но чётко, определённо желая, чтобы он принял к сведению мою позицию:

– Послушай, Лена – лучшее, что случилось с тобой за многие годы. Не будь размазнёй, цени её!

––

Мама легла в больницу. Заботы на папе, но и меня и жены коснулось. Глупое и гордое чувство собственной значимости.

Родители догоняли меня, маленького довольного карапуза на толстых ножках в голубых шортиках, который со смехом убегал от них. Но вот они остановились и пошли обратно. А я, испугавшись остаться один, с плачем спешу за их спинами. Но они не останавливаются. Уходят.

На его день рождения снова поехали на пляж, купались, жарили мясо. Мозг стареет, ему легче воспроизводить, чем создавать новое. Вновь играли в волейбол, но в этот раз я подавал и атаковал гораздо ловчее – организовал в офисе волейбольную команду, и раз в неделю после работы мы сражались. В четвертой партии, на балансе, когда решающие два очка переводили нас к тай-брейку или отправляли к проигравшим, я с угла дважды по диагонали пробил их слабый блок и увидел удивлённые и радостные глаза Лены. А разве не ради восхищённых взглядов подруг наших друзей мы зачастую стараемся?!

33

Наташа настояла, чтобы Новый год мы встречали у Аллы. Она права, Алла её ближайшая подруга. Маруська волшебный ребёнок. Не то, что даже красива, а такая добрая и открытая. С её мужем общаться конечно испытание, но можно и перетерпеть и его бахвальство и недалёкость. Да и с объективно-общественной позиции, какие претензии можно правомерно выдвинуть против него? Успешен в бизнесе, богат, жену любит, ничего для семьи не жалеет.

––

Причиной всему стало жаркое лето. И ипотечный долг. Если бы не обязанность ежемесячных выплат банку за квартиру, то мы бы уехали на море. Но живём трудно, деньги считаем. А июль был очень жарким. Поэтому мы сняли в доме отдыха на берегу озера дешёвые апартаменты. Озеро совсем не море, но лучше раскалённого города. Как всегда, спокойно мы прожили только первую неделю. Начались звонки с работы, а затем директор попросил срочно приехать к девяти утра на переговоры.

Ночью начался ливень. Ранним утром, когда я поднялся к иссеченному каплями стеклу, за окном сушились нити, подвешены толстые струи дождя. В них растворился и пляж, и озеро. Я сильно опаздывал, потому гнал в крайней полосе. Переговоры, как мне объяснили, предстояли очень важные, – я не мог опоздать! На старом асфальте колеса выели как железнодорожные пути глубокие колеи, в которых как в канавах стояла вода. Я держался совсем близко к невидимой разделительной полосе, чтобы не попасть в неглубокие каналы, протянувшиеся по шоссе на десятки километров. Из-под встречной машины громко шлёпнул на лобовое стекло поток воды. Как на скоростной горке в аквапарке, глаза, залитые несущимися навстречу брызгами, ничего не видели. И в этот момент я почувствовал, что как моё тело, вылетевшее из трубы в бассейн, всплыл мчащийся автомобиль. Руль, который я сильно сжал двумя руками, опустел, и отчего в тот момент я не ударил по тормозам, объяснить не могу. Машина медленно поплыла вправо, словно по течению, и резкий автомобильный гудок, как истеричный выкрик, раздался совсем рядом, словно с заднего сиденья. Страх разом втянул в себя желудок – живот опустел. Под разрывающий ухо длинный крик автомобильного клаксона, звонкой пощёчиной по лицу, от которой инстинктивно дёрнулась голова, в непрозрачное, залитое водой лобовое стекло, плеснуло как из ведра. В сознании одна мысль – если я погибну, то как жена с малышами доберутся в квартиру, машина ведь одна, и она сейчас разобьётся вместе со мной. Я плавно нажал на тормоз, и осторожно подвигал будто окоченевшими от мороза руками руль.

Машина стояла на обочине. Как часы тикал аварийный сигнал. В крышу барабанили крупные капли. Со скрипом по стеклу ползали щётки. С шумом взлетающего фейерверка мимо проносились по одному автомобили. Как после изматывающего волейбольного матча в каждой мышце тела слабость. Растопыренные перед лицом пальцы дрожат.

Если бы я нажал резко на тормоз, если бы выпустил руль, то, без сомнения, меня уже не было бы в живых. Трудная, активная, но всё же спокойная в основе жизнь, и как в дремоте забываешь, что твое тело только тонкая кожа, натянутая на хрупкий костяной остов, что смерть всегда рядом.

Как оказалось, мир не рухнул, от того, что я опоздал на переговоры.

На обратном пути светило ярко солнце, лужи подсохли, но я всё равно ехал медленно. Напротив мозг, потрясённый близостью смерти, словно ветряк в ураган, бешено вращался, продумывая новые и новые темы. Карьера, это не единственная ценность жизни. Самые дорогие мне люди, кому плохо, очень плохо будет без меня, они не в офисе сидят. И живу я ради семьи, ради себя, а не ради денег! Я винил себя, что слишком поддался требованиям своего руководства, доверился ему, – они всего только используют меня, – мне следует больше думать о близких и о себе. Моя машина, которая казалась мне столь замечательной, в действительности не так уж и хороша, и не просто так она стоит в несколько раз дешевле машины моего же директора. У меня семья и маленькие дети, у нас стареющие родители, – я несу ответственность перед ними и не должен глупо рисковать жизнью. Ни за ради чего.

––

В ресторане на дне рождения жены открылось, что я давно и подозревал. Лена ушла от Ивана.

Странно понять, что вот она жила рядом, мы виделись несколько раз в год, а теперь её никогда в жизни больше не увижу…

А сколько лет она должна ещё ждать, когда Иван решится сделать предложение?! Да и способен ли он решиться хоть когда-либо хоть на что-либо?!

Наташа очень подробно расспрашивала, а он отвечал, не скрывая, также подробно. Говорил, что Лена от него слишком много требовала, что у неё определённая цель – создать семью, родить детей. Он же не готов после прошлого брака вступать в новый. Кроме того, его останавливало понимание, что её высокие запросы по уровню жизни он обеспечить не может. А если родится ребёнок, то втроём на его чиновничью зарплату, ещё и урезанную на алименты для Эли, еще и с её требованиями по косметологам, массажистам им прожить невозможно.

– Вместо того, чтобы изменить однообразную жизнь, больше зарабатывать, ты предпочёл ничего не делать и упустить её!

Иван пожал плечами, а Наташа с недоумением сказала: – Странно, что ты не хочешь услышать Ваню. Он не чувствует, что Лена его судьба, его женщина. Если она тебе нравится, совсем не значит, что Иван должен на ней жениться.

– Да ничего она мне не нравится! Просто по мне она так лучше предыдущих. Да и в отношениях они столько лет!

– Позволь ему самому решать.

Меняя тему, Иван спросил о нас. Что я мог ему ответить? Рассказать, что у меня в подчинении уже десять сотрудников и мы развиваемся? Или сказать, как накануне маминого дня рождения мы с отцом и Серёжей готовили праздничный ужин? Папа был, как всегда в пятницу вечером, слегка навеселе, отчего его природная доброта приобрела какую-то дополнительную мягкость. И моя нервозность, которую я принёс с работы, словно капли ледяной воды, упавшие на раскалённую сковороду, на которой он готовился обжаривать лук, мгновенно запузырилась и испарилась лёгким дымком. Мы нашим мужским коллективом, в шесть рук, готовили каждый как мог. Сынок носил овощи и мыл их, я резал на доске, отец обжаривал на плите, по-доброму подбадривая и командуя нами, не забывая маленькими глоточками прихлёбывать бледно-красный, водянистый новозеландский пино из огромного пузатого бокала. Сказать ему, что это было осознанное счастье жить?

34

– Мне скоро 35! Жизнь пошла по нисходящей. Уже боли в спине, уже быстрее устаю, зубы, наконец¸ приходится снова и снова лечить. Лучшие годы ума и тела в прошлом, а к чему я пришёл? Перекладываю бумажки. Мной руководят неучи, я занят мелочной работой, а важное – оно делается плохо! Я трачу силы, нервы на выполнение объективно вредных указулек.

Иван резко поднял руку во взгляд официанта. Он заказал бутылку вина, когда я сидел с ним, зная прекрасно, что я не переношу, когда он выпивает один, и тем не менее пил! Если б он достал шприц с героином и воткнул его в вену, то не удивил бы больше.

Он жадно пил вино, внешне не пьянея, и говорил, что в молодости жизнь казалась разнообразной. И это верно, потому что в молодости познаешь мир, он открывается по-новому. Но в зрелости, с познанием принимаешь, что жизнь сводится к работе и близким. Работа и близкие. Больше ничего нет. Я слушал его, внутренне соглашаясь, а он говорил, что у него нет настоящей работы и нет близких, только Эля, родители и я.

Пусть я всегда знал, что мы самые близкие друзья, но слышать это, как слышать признание в любви от любимой. А Рядовой говорил, что все приятели юности, знакомые, сослуживцы, все они ушли в свои судьбы, оставив пустоту. Да и незначительны они, взаимозаменяемы. А действительно близких, их нет. Есть рабочая функция, есть заработная плата, комфортное имущество, движимое-недвижимое. Но главного нет. А силы, – лучшие, – уже ушли.

Я больше слушал, чем говорил. Потому что сам, перевалив рубеж в 33 года, предчувствовал, не разумно, но истинно, что готов к следующему прыжку. Я накопил опыт, знания, семья создана, дети рождены, и ещё есть и силы и желание совершить рывок. Я ещё не знаю куда, но куда-то вверх, может быть, руководителем собственной компании, или высокого ранга управленцем в транснациональной компании. Говорить Ивану о моих ожиданиях, значит напоминать ему о его рухнувшей, уже много лет очевидно, что необратимо рухнувшей мечте о научной карьере, было бы немилосердно.

А ещё я видел в его переживании и отражение того, что Лена ушла, он снова один. Это одиночество в зрелом уже возрасте уязвляет его сильнее, чем раньше. В юности он мог мечтать изменить судьбу, на четвёртом десятке фантазировать труднее.

Я убеждал, что он ещё сможет выбраться из-под вороха бумажек, нужно только действовать. Он кивал головой, соглашался, но верил ли он в себя? Допив вино он заказал бокал коньяка. Он отпивал маленькими глоточками, смотрел не столько на меня, сколько в окно, а я снова пересказывал известное, как несколько лет работал простым юристом, после появился Макс, мой помощник и друг, а теперь я руководитель договорно-правового отдела. Я подбирал людей, учил, увольнял, но теперь в моём подчинении два юриста по налоговым спорам, три специалиста по сопровождению деятельности клиентов. Теперь задумываюсь над тем, чтобы взять в штат специалиста по корпоративным вопросам, открыть новое направление деятельности. Я повторялся, но тем не менее настойчиво говорил, что работаю с утра до вечера, часто выхожу и по субботам, но я чувствую, что годы не проходят впустую. Я напоминал ему, как в прошлом году выбил себе увеличение оклада, в этом году добьюсь, обязательно добьюсь изменения положений своего трудового договора, с тем чтобы привязать размер премирования к успехам моего отдела. Я утверждал, как мы были правы с женой, когда ввязались в покупку квартиры, соседней с родительской. Объединившись, мы теперь не ютимся на кухне, а сидим в просторной столовой, живём с мамой и папой одной большой семьёй, у детей своё пространство, да даже просто по утрам не стоим в очереди в один туалет! Решение трудное, но верное стратегически. Оно дало толчок моему развитию, я стал искать пути роста компании, и, как итог, своего дохода. Владельцы бизнеса сейчас смотрят на меня уже другими глазами. Я не только исполнитель, но и партнёр, без которого не принимаются стратегические решения.

Я понимал, что настойчивое напоминание об объективных фактах моих успехов уязвляет. Но прямо говорить ему, что он засиделся в министерских клерках, мне запретила жена. Я хотел уколоть его побольнее, чтобы он перестал жить в пол силы.

Кроме того, Наташе с некоторых пор, после ухода Лены, стало казаться, что он спивается. Когда она сказала мне, я отмахнулся, но она как ладонью малышу повернула голову и направила взгляд, и что казалось миражом, сейчас в этом кафе, кажется, обрело очертания. Не даром он снова возвращался мысленно к Роме и это казалось мне каким-то знамением: – Надо сочувственно примерять на себя чужие судьбы. Пойми, не все такие сильные, как ты. Вчера семь лет со смерти Ромы. А ты не думал, что мы могли бы быть в силу разных причин на его месте?! Понятно, он сгубил себя, но и долю нашего везения не стоит преуменьшать.

Обстоятельства таковы, что мне не хватает времени жить – это не значит, что я не успеваю отдыхать или хронически не высыпаюсь. Нет, это означает, что я в самом сердце жизни, часы насыщены и годы не пусты!

35

Сегодня мы в согласии после тяжёлой ссоры. Жизнь кажется идеальной. Она прижалась ко мне внезапно и зашептала, что я самый-самый важный для неё человек в жизни, даже важнее чем мама. Слова не опьянённые бокалом вина, ни одурманенные примирительной страстью. Слова искренние и бесценные. И я к ней чувствую то же. Выше этого единения ничего нет.

Приходил Иван, поздравлял крестника, пил вино, рассказывал о об институте, о том, что с мамой и папой начали ремонт в квартире, прораб ловчит на закупках, рабочие невнимательны и небрежны, сюрпризом заказывает дорогую печь для мамы, новый набор кухонной утвари. Какая пустая, нищая жизнь! Не могу отделаться от презрительного чувства к нему. Сколько он мог, и в результате к чему пришёл? Пустая бесцельная жизнь.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.