Ольга Пустошинская
Барыня подколодная

Барыня подколодная

Крестьяне Бузулукского уезда пересказывали друг другу легенду о добром, но слишком доверчивом помещике Петре Яковлевиче Шубине, богатом и знатном, в чине коллежского советника. Душ у него было много, владения тянулись на двести вёрст.

Уже в преклонных летах Пётр Яковлевич овдовел и страшно горевал. Добрые люди посоветовали ему взять в дом сиротку в воспитанницы, мол, не столь одиноко будет. Шубин так и сделал: привёл к поместье девушку, Василису, покладистую и в высшей степени добродетельную.

Жили они тихо и скромно в большом помещичьем доме. По вечерам Василиса читала Петру Яковлевичу книги, развлекала разговорами, но он всё равно тосковал, просиживал часами на могиле дорогой своей супруги.

И так было до тех пор, пока однажды не встретил Пётр Яковлевич на утренней прогулке Марью Алексеевну, дочь обедневшего помещика. Молодую, красивую девицу, нраву бойкого. Воспитанную, всяким наукам обученную. И так она на него посмотрела, что у Петра Яковлевича сердце ёкнуло.

– Здравствуйте, Марья Алексеевна, – поднял он шляпу.

– И вам доброго здоровья.

– На прогулку вышли, по грибы, по ягоды?

– Погода сегодня чудная!

Дальше пошли вместе, беседуя.

– Пожалуйте ко мне на чай, запросто, по-соседски, – улыбнулся Пётр Яковлевич.

Марья Алексеевна с радостью согласилась, ну а потом приличия требовали ответного приглашения.

Пётр Яковлевич засматривался на красавицу. Влюбился, как юноша, повеселел. И после недолгих раздумий он решил жениться второй раз. Не беда, что борода седа, зато душа молода.

– Не окажете ли вы мне честь, Марья Алексеевна, я предлагаю вам руку и сердце.

Та вздрогнула и залилась краской.

– Так неожиданно…

– Я понимаю, что не молод. После моей кончины вам останется всё, чем я владею. Детей у меня нет, только воспитанница Василиса. Её я не обижу.

– Это такая честь для меня, – пробормотала Марья Алексеевна. – Я согласна, Пётр Яковлевич.

Они обвенчались. Если бы кто другой женился на такой молоденькой девушке, уж перемыла бы дворня ему все косточки до единой, но Шубина никто не осуждал.

– Добрый барин, золотой человек! Пусть в счастье проживёт, сколько отмерено, – говорили в людской.

Пётр Яковлевич молодую жену на руках носил, исполнял любой её каприз. Ткани разные – шёлковые, кружевные и кисейные выписывал для нарядов, украшения золотые с драгоценными камнями дарил. Экипаж купил и английскую чистокровную кобылку Ласточку.

Он жил ради Марьи Алексеевны, надышаться на неё не мог, беспокоился, если она долго не возвращалась с конной прогулки.

– А что, Марья Алексеевна приехала? – спрашивал Шубин конюха.

– Никак нет, барин. Катаются ещё.

Вот такая любовь на старости лет приключилась.

Воспитанницу Марья Алексеевна не слишком жаловала, но и не обижала. Василиса старалась лишний раз на глаза барыне не показываться, и чтения книг прекратились. Теперь Петру Яковлевичу читала Байрона его дражайшая супруга.

Однажды летним вечером Пётр Яковлевич сидел в гостиной, любовался закатом и попивал кофий.

Подошёл человек из людской:

– Барин, там переселенцы приехали, переночевать просятся.

– Что за люди?

– Да пёс их знает. Люди как люди, однодворцы, говорят.

– Проси их сюда, – разрешил барин.

Переселенцы вошли в дом. Их было четверо – старик-отец и трое его сыновей.

– Переночевать бы нам, барин. Лошади устали, едва ноги переставляют.

Пётр Яковлевич позволил загнать повозки во двор, расспросил гостей, откуда едут и куда.

– Из Рязанской губернии мы. Неурожай там, барин, голодно. Ищем земли получше, где осесть нам.

Помещик посмотрел: сыновья старика крепкие, сильные, а один из них ещё и писаный красавец.

– Живите, сколько потребуется, – решил он и распорядился гостей накормить, а лошадей завести в конюшню.

Поздно вечером Марье Алексеевне не спалось. Набросила она пеньюар, вышла на террасу воздухом подышать и услышала пение. Кто-то пел в людской, да так хорошо, так ладно, что барыня не удержалась, подошла ближе и заглянула в приоткрытое окно. За столом среди холопов и девок ужинали гости-переселенцы. Один из парней наигрывал на балалайке и пел «Ах вы сени, мои сени». Марья Алексеевна заслушалась и нескоро оторвалась от окна.

Прожили переселенцы в поместье день и другой. Пётр Яковлевич увидел, что сыновья старика рукастые, всё умеют, и предложил им остаться, ведь хорошие работники в поместье всегда нужны. Отца с двумя старшими парнями отправил в имение Топорпино. Младший, Семён, хорошо управлялся с лошадьми, отлично держался в седле и метко стрелял из ружья. Его Пётр Яковлевич оставил при себе доезжачим – старшим псарём, чтобы на охоте за собаками следил.

***

Марья Алексеевна к охоте была равнодушна. Суета, шум и собачий лай ей не нравились.

– Не понимаю тебя, Пётр, – раздражённо сказала она как-то за утренним кофеем, – зачем тебе этот парень… как его?.. Семён. Зачем тебе псарь, ведь ты немолод и редко охотишься.

Пётр Яковлевич вздыхал и соглашался: «Да, душа моя, немолод», но Семёна отпускать не хотел.

– Буду охотиться чаще. С тобой я словно помолодел.

– Люди говорят, по трактирам он ходит, в карты играет, кутит. Бездельничает. Авдотья сказала по секрету, что проиграл он много, очень нуждается в деньгах.

– Нуждается? Ну так дай ему, сколько надо, – спокойно ответил Пётр Яковлевич.

Марья Алексеевна поджала губы.

– Балуешь ты его. Зачем?

– Женю Сёмку, остепенится.

– Женишь? На ком?

– На Василисе.

– По-моему, это плохая затея, – нахмурилась Марья Алексеевна.

– А по мне – так хорошая. Василисе дам приданое, избу. Всё будет хорошо. И не таких жеребцов объезжали.

И действительно женил. Сыграли свадьбу, Пётр Яковлевич был посажённым отцом. Молодым он купил дом – живите да радуйтесь.

Только добродетельная Василиса быстро наскучила молодому мужу, стал он снова кутить, пропадать в трактирах. Возвращался под утро пьяный, заваливался спать до вечера. Василиса терпела. Снимала с Семёна сапоги, укрывала одеялом и ходила по дому на цыпочках, чтобы не потревожить спящего.

Пётр Яковлевич, по-отечески привязавшийся к Семёну, ласково журил его:

– Сёмка, дурень… Чем тебе Василиса не угодила? Скромная девушка, работящая, красивая. Что тебе ещё надобно?

– Скучно мне с ней, тоскливо, хоть волком вой, – морщился псарь. – Не буду я с Василисой жить.

Как-то утром каталась Марья Алексеевна на Ласточке. Углубилась в лес и услышала собачий лай, далёкий, как ей показалось. Внезапно прямо под ноги лошади выскочила борзая из псарни Петра Яковлевича. Ласточка заржала, встала на дыбы, затанцевала.

Барыня вскрикнула, испугалась, что лошадь понесёт, натянула поводья.

– Милка, ко мне! – раздался весёлый голос.

Марья Алексеевна увидела, как из-за деревьев появился Семён с ружьём.

До чего он был хорош! Кудри шапкой, губы яркие, как у девушки, в глазах искорки вспыхивают.

– Что ты здесь делаешь?

– Зайца подстрелил вам с барином на обед, – ответил Семён и рассмеялся.

Марья Алексеевна спешилась, покосилась на молодого доезжачего.

– Да ты пьян, что ли? Всё по пивным ходишь. Василиса жалуется на тебя. Говорит, всю ночь тебя нет. Не позорь её, одумайся, Семён.

– Ну что вы, барыня, – с досадой отмахнулся Семён, – не о том думаете. Леший с ней, с этой Василисой. Не такую жену я для себя хотел.

И так посмотрел на барыню, что у той душа захолонула. Марья Алексеевна понимала, что нельзя такое спрашивать, а всё же спросила:

– А какую же?

– Как вы…

– Ищи… может, найдёшь, – пролепетала она, тяжело дыша и не сводя глаз с Семёна. Грудь у неё так и вздымалась.

– Уже нашёл, – хрипло сказал доезжачий и сжал Марью Алексеевну в объятиях, стал целовать прямо в губы.

– Что ты, Семён… что ты…

Она отталкивала его, слабо отбивалась, а губы и щёки подставляла.

– Сладкая… сладкая… Что ты, молодая, со стариком хорошего в утехах видела? – бормотал Семён, и Марья Алексеевна, разгорячённая поцелуями и ласками, не смогла противиться.

***

Семён ходил гоголем, посматривал на дворню свысока: не чета вы мне, холопы! Он по-прежнему пропадал в трактирах, кутил, играл в карты и всё больше проигрывал. Теперь он не нуждался в деньгах, влюблённая барыня была очень щедра.

Дворня всё видела. Мужики сквозь зубы матерились, бабы шушукались и жалели Петра Яковлевича: змею подколодную на груди пригрел! Однако барину никто не сказал и слова: Семёна боялись. Он стал дерзок и жесток. Если кто косо на него смотрел, псарь бежал к Марье Алексеевне: «Ладушка моя, Иван у меня кошель с деньгами украл!»

Барыня приказывала обыскать Ивана. Кошеля при нём не находили.

– Пропил, собака! – ухмылялся Семён. – Выпороть его!

Невиновного Ивана вели на конюшню и пороли только по высказанному подозрению, безо всяких доказательств.

Семён брал хозяйских лошадей, гнал их много вёрст без отдыха, пока они не падали замертво. Однажды он вывел из конюшни любимого жеребца Петра Яковлевича, вскочил в седло и хлестнул коня нагайкой.

Вернулся Семён через несколько часов. Жеребец был весь в мыле и дрожал. Он не смог дойти до конюшни, упал прямо во дворе и околел.

– Что ж ты, стервец, делаешь? – тихо и зло сказал конюх. – Загнал жеребца! Для тебя лошадь разве не тварь живая?

– Попрошу на «вы», – огрызнулся Семён, – я твой хозяин. Скажу Марье Алексеевне – получишь плетей досыта.

– Тьфу! – плюнул конюх. – Видали мы таких хо-зя-ев…

Семён протянул руку к нагайке и вдруг застыл с перекошенным ртом, увидев Петра Яковлевича. Тот стоял возле павшего жеребца и в упор смотрел на Семёна.

– Простите, Пётр Яковлевич, – пробормотал псарь.

Шубин не ответил. Взгляд его, гневный и одновременно брезгливый, Семёну не понравился.

«Видать, нашептал кто-то старому пню», – со страхом подумал он.

Через несколько дней Семён убедился: барин обо всём догадывался.

***

Горничная Глаша, помогая Марье Алексеевне надеть корсет и платье, обронила невзначай:

– Приказчик к Петру Яковлевичу вчерась приходил.

– Приходил и приходил… Мне-то что за дело? – равнодушно ответила барыня.

– И вы не хотите знать, о чём они говорили? – стрельнула хитрыми глазами Глаша.

Марья Алексеевна смекнула, что горничная узнала что-то важное.

– Говори скорее, что ты там услышала.

– Ой, барыня, – шёпотом начала Глаша, – барин-то с ума сошёл!

– Что за вздор! Он хоть и стар, но в здравом уме и твёрдой памяти.

– Слышала я, что Пётр Яковлевич хочет землю между крестьянами поделить,

Барыня в изумлении посмотрела на Глашу.

– Да ты врёшь, не может он так сделать! Пётр Яковлевич мне завещал всё, чем владеет.

– Стало быть, передумал. Доезжачий глаз с вас не сводит, денежки хозяйские тратит и…

– Замолчи! – Барыня вскочила с кресла и в волнении заходила по комнате. – Что ещё он говорил?

– Вот только это и говорил. Вам тоже оставляет сколько-то земли.

– Сколько-то! – воскликнула барыня. – Мне не нужна подачка, мне нужно всё! Вон иди… Нет, стой. Найди Семёна Ивановича, скажи, что жду его в роще. Конюху вели седлать Ласточку.

Глаша оказалась понятливой, кивнула и скрылась за дверью, вильнув косой.

Когда Марья Алексеевна прискакала в рощу, Семён поджидал её, прохаживаясь по тропе и держа под уздцы смирную кобылку.

– Сёма, беда! – бросилась к нему барыня. – Муж хочет обмежевать всю землю и поделить её между крестьянами.

– Та-ак… А тебя, значит, побоку?

– Он что-то узнал про нас или догадался. – Марья Алексеевна в отчаянии стиснула руки. – Что делать, Семён, ведь это ещё не конец. Он на этом не остановится и лишит меня всего.

– Мы что-нибудь придумаем… – пробормотал псарь.

– Ах, ну что ты говоришь, что здесь можно придумать? Лучше бы он умер!

– В самом деле, ему лучше умереть, – усмехнулся Семён, и так он это сказал, что Марья Алексеевна поняла: её любовник что-то задумал.

– Несчастный случай на охоте? – шёпотом спросила барыня и оглянулась. – Это можно устроить?

– Можно, только есть средство получше и понадёжнее – яд. Добавишь в кофе или чай, барин выпьет и уснёт навечно. Ты – богатая вдова. Соглашайся, ладушка, это так просто. Яду я достану.

Яд в имении был, им травили крыс и мышей в амбарах.

К отравлению Марья Алексеевна приступила не мешкая, опасаясь, что муж вскоре начнёт раздел земли, а всё имущество завещает воспитаннице Василисе.

Стоял прекрасный майский вечер. Барыня приласкалась к Петру Яковлевичу, была весела и оживлена, хотя и нервничала.

– Давай я сама приготовлю тебе чаю, – прощебетала она и отправила девку из комнаты: – Дуняша, иди в девичью, я сама поухаживаю за барином.

Она налила заварки из маленького чайника, добавила кипятка из самовара, сливок и кусок сахару, как любил Пётр Яковлевич, и подмешала яд.

– Благодарю, душа моя.

Марья Алексеевна смотрела, как муж пьёт мелкими глотками чай из чашки тонкого фарфора, и как будто впервые заметила, насколько он стар. Морщинистые руки подрагивают, борода и голова белые как снег. Ей на минуту стало жаль Петра Яковлевича.

«Дело сделано, не трусь», – сказала она себе.

– Почитай мне, как прежде бывало, – попросил муж.

Марья Алексеевна взяла томик Байрона.

Мне сладких обманов романа не надо,

Прочь вымысел! Тщетно души не волнуй!

О, дайте мне луч упоенного взгляда

И первый стыдливый любви поцелуй!

Пётр Яковлевич слушал с полуулыбкой, голова его клонилась всё ниже и ниже.

Пусть старость мне кровь беспощадно остудит,

Ты, память былого, мне сердце чаруй!

И лучшим сокровищем памяти будет —

Он – первый стыдливый любви поцелуй!

Марья Алексеевна замолчала. Муж не пошевелился и не сказал по обыкновению: «Продолжай, душа моя».

– Пётр… – тихо позвала она.

Пётр Яковлевич не ответил.

Барыня бросилась к нему, стала щупать пульс – и не почувствовала биения. Поднесла к его носу маленькое зеркальце – оно едва-едва запотело.

– Дуняша! – взвизгнула Марья Алексеевна. – Барин умер!

***

Похороны прошли скомканно и спешно, заговорщики торопились скрыть следы злодеяния. Марья Алексеевна к телу Петра Яковлевича никого не допустила, сама обмыла и обрядила его.

Гроб доставили в церковь для отпевания. Дьячок, хорошо знавший барина, подошёл проститься, наклонился и вдруг отпрянул.

– Отец Серафим! – закричал он. – Уж не примстилось ли мне, но барин вроде как живой!

Священник приблизился, долго стоял у гроба, разглядывая бледное лицо Петра Яковлевича, пощупал сложенные на груди руки.

– Холодные… примстилось, – наконец сказал он, крестясь. – Усоп барин, упокой Господь его душу.

Дьячок всё ещё продолжал сомневаться и говорил, что ясно видел, как барин моргнул.

– Почудилось тебе, усоп раб Божий.

Дьяк сослался на нездоровье и вовсе ушёл из церкви. Священник, получивший за труды щедрое вознаграждение от вдовы, отпел «усопшего». Марья Алексеевна в траурном чёрном платье, с покрасневшими веками, стояла рядом с Василисой у гроба, промокала слёзы платочком. Голосящую дворню в церковь не пустили, гроб поторопились заколотить.

– Ох, как жалко барина, – плакали бабы, – золотой был человек, каких ещё поискать. Скоропостижно скончался.

Кое-кто высказывал потихоньку предположения, что до гробовой доски довела хозяина его супружница. Другие говорили, что она не виновата, ведь барину было почти восемьдесят лет. В одном сходились: уж теперь вдова возьмёт всех в ежовые рукавицы, это не добрейший барин. Хозяйство развалит, прокутит вместе с Сёмкой-псарём, людей по миру с сумой пустит.

Похоронили Петра Яковлевича неподалёку от старой деревянной церкви, на холме, вокруг которого простиралось огромное пастбище. Закопали гроб и установили на могиле каменную глыбу с именем усопшего и надписью, что был он коллежским советником и кавалером орденов. Скончался 10 мая, 1824 года.

Через три дня пастух Фрол вывел стадо на пастбище. Коровы мирно паслись, щипали траву, а Фрол уселся у могильного камня, достал узелок с хлебом. Только приготовился подкрепиться, как услышал глухой шум и стоны из-под земли. Сначала ушам не поверил, а потом страшно перепугался и бросился в имение.

– Барин в могиле ворочается! Живым схоронили, вот те крест!

***

Марья Алексеевна сидела перед дамским столиком и перебирала украшения из шкатулки, раскладывала их, любовалась блеском золота и драгоценных камней. Что говорить, Пётр Яковлевич не скупился на дорогие подарки.

Вдруг в опочивальню влетела горничная Глаша и заголосила с порога:

– Ой, Марья Алексеевна, там пастух прибежал, говорит, что барин в могиле ворочается и стонет! Говорит, живьём его закопали! Пошлите скорее людей!

Марья Алексеевна вскочила.

– Замолчи, дрянь!

Ей захотелось надавать Глаше пощёчин, чтобы та перестала вопить на весь дом.

– Какой пастух сказал этот вздор?

Глаша ойкнула и попятилась.

– Фролка Фокеев.

Барыня вылетела из комнаты в одном пеньюаре.

Во дворе у конюшни в толпе баб и мужиков стоял тот самый Фролка и, размахивая руками, что-то рассказывал Семёну, дёргал его за лацкан нового сюртука.

– Марья Алексеевна, – закричал он, увидев барыню, – велите скореича барина откопать! Обмишурились, живой он!

Среди дворни случилось сильное волнение.

– Да обмер он, а не умер! Мы слыхали, что такое бывает!

Барыня вырвала из рук Семёна нагайку и с размаху ударила пастуха по лицу.

– Холоп, скотина! Как ты смеешь врать!

– Да я не вру…

– Ты хочешь сказать, что я живого мужа от мёртвого не отличу? Ты клевещешь на меня! Выпороть!

По её приказу Фрола схватили и выпороли плетью. Этого барыне показалось мало. Пастуха связали и поставили босыми ногами на лёд в погребе, бедняга простоял так целый день.

– Только посмейте осквернить могилу моего любимого мужа, запорю до смерти, со света сживу! – пригрозила дворне Марья Алексеевна. – Даже приближаться к холму не смейте.

Фрола выволокли из погреба.

– Признайся, что ты подло солгал, – уставилась на него барыня.

Измученный голодом и побоями пастух пробормотал, что, наверно, ошибся, принял шум ветра за стоны и, не разобравшись, взбаламутил народ.

– Иди всем это скажи, – потребовала Марья Алексеевна, – чтобы никаких сплетен не было.

Фрол так и сделал, однако было поздно: слух разлетелся и по имению, и по всей округе. В каждом доме только и разговоров было что о похороненном заживо Петре Яковлевиче.

В один из дней в имение нагрянула следственная комиссия. Марью Алексеевну допросили. Она гневно всё отрицала, ссылалась на пастуха. Мол, дурачок всё попутал, а её, честную женщину, обвиняют в таком страшном грехе.

– Мы вынуждены проверить ваши слова.

– Это как же проверить? – растерялась помещица.

– Раскопать могилу и убедиться, – сказали подьячие.

Барыня стала бледной как полотно.

– Вы в своём уме? Прошёл месяц! Что вы хотите там увидеть?

– Хоть год, – спокойно объяснили ей. – По положению тела поймём, был человек мёртв или жив во время погребения.

Подьячие с мужиками из имения пришли на холм, отвалили надгробный камень и под бабьи причитания разрыли могилу. Когда открыли крышку гроба, то увидели окровавленное тело Петра Яковлевича, лежащее лицом вниз. Ногти у него были содраны, пальцы разбиты, дерево гроба исцарапано.

Бабы закричали, завыли.

– Господи, он был жив! В каких мучениях умер бедный наш барин! Накажите эту змею подколодную! Саму её закопать!

Дворня жаждала возмездия и желала барыне оказаться на месте бедного помещика. Однако Марью Алексеевну и Семёна даже не арестовали. Денег у неё было в избытке, она давала щедрые взятки судьям, подкупала лжесвидетелей. Они клялись – барыня не догадывалась, что помещик обмер, а не скончался, даже бабы, которые его якобы обмывали и обряжали, ничего не заподозрили.

Дело затягивали, как могли, и потом передали в казанский суд, от греха подальше, пусть сами там разбираются.

Время шло, Марью Алексеевну и Семёна не трогали.

Они успокоились и жили в своё удовольствие. Семён завёл себе камердинера, выписал новую коляску из Петербурга. Вечерами посиживал в любимом кресле Петра Яковлевича с чашкой крепкого кофия.

Чтобы прекратить пересуды, они обвенчались в местной церквушке. Бывший псарь стал законным хозяином в имении, барином. Но не успели молодые насладиться медовым месяцем, как в судебном процессе завертелись невидимые шестерёнки, дело сдвинулось с места. Сообщников-отравителей взяли под стражу, отправили в казанский острог.

***

За небольшую мзду Семён уговорил надзирателя устроить им с супругой свидание. Барыня, увидев мужа целым и невредимым, бросилась у нему на грудь и заплакала.

– Полно, полно, милая, – успокаивал её Семён и гладил по вздрагивающим плечам. – Маша, я вот что хотел… послушай. Возьми всю вину на себя.

У той враз высохли слёзы.

– Как? Всю вину на себя?

– Скажи следователю, что я не виноват, что это ты придумала отравить мужа.

Марья Алексеевна со злостью оттолкнула Семёна.

– Ты только для этого меня позвал?

– Голубушка, да выслушай меня. Отчего ты не хочешь? Пойми, имение без присмотра осталось. Развалят, погубят, крестьяне разбегутся, – увещевал Семён. – С кого потом спрашивать? Не думай обо мне худого, лапушка. Я выйду отсюда, я всё сделаю, чтобы тебя вызволить. Взятки дам, продам землю, имение заложу, но ты вернёшься домой.

– Речи – мёд, а дела – полынь, – сомневалась барыня.

После, размышляя за решёткой в камере, она решила, что лучше сделать так, как говорит муж. Или вдвоём сгинут, или Семён ей поможет, а это хоть какая-то надежда. И на очередном допросе Марья Алексеевна заявила следователю, что убийство мужа она обдумала и осуществила в одиночку. Семён ничего не знал, виновата только она. Решила отравить мужа, потому что влюбилась в доезжачего.

Следователь поверил, и Семёна вскоре выпустили.

Вернувшись из казанского острога в имение, он первым делом пошёл в церковь поставить Богу свечку за чудесное избавление. К его удивлению, службу вёл новый батюшка.

– А где отец Серафим? – спросил Семён.

– Вы ничего не знаете? Сана его лишили и в Сибирь на каторгу отправили, – отозвался священник, – за то, что живого человека отпел и позволил похоронить. Говорят, деньги большие за это получил.

Семён поспешил выйти из церкви.

Он не обманул Марью Алексеевну. Давал взятки направо и налево, подкупал судей и дарил одному, другому и третьему небольшие земельные участки. В деле стали появляться проволочки: терялись протоколы с допросами и появлялись новые, свидетели внезапно отказывались от показаний, всё забывали и путались в мелочах. Дело в конце концов приостановили, Марью Алексеевну пообещали отпустить из острога.

Семён обрадовался и заторопился в Казань за супругой. С нетерпением ждал, когда следователь разрешит увезти её в имение. Однако тот усадил Семёна на стул, подал воды.

– Марья Алексеевна заболела и скоропостижно скончалась третьего дня, уже похоронили. Мои вам соболезнования, Семён Иванович.

Его проводили на тюремный погост с рядами могил под номерами. Ничего не осталось от его дерзкой красавицы, даже имени.

Убитый горем Семён вернулся домой, в Бузулукский уезд. Он стал наследником солидного состояния. Всё имущество, деньги, имение и крестьяне перешли ему. Он получил всё, о чём раньше только грезил, но радости и удовлетворения богатство не принесло. Как дамоклов меч висело над Семёном судебное дело, приостановленное, но не закрытое.

Чуть не каждый день камердинер докладывал:

– Семён Иваныч, вас внизу дожидаются.

– Кто ещё?

– Сказал, что из суда.

Семён одевался, спускался в гостиную и видел очередного мздоимца из судейских.

– Прошу прощения, Семён Иванович, дельце небольшое к вам, – потирал руки гость.

Семён запирался с ним в комнате, выслушивал, что кого-то надо опять подмазать, давал деньги за молчание или отписывал землю, до которой все были очень падки. Его земельные владения таяли, становились всё меньше и меньше, как высыхающая под ярким солнцем лужа.

Помещики собрали вскладчину денег и на месте ветхой деревянной церкви построили часовню в память о своём невинно убиенном соседе Петре Яковлевиче. Неподалёку от часовни и сейчас находится могила, а над ней – надгробный камень с едва заметной полустёртой надписью: имя, чин и дата смерти – 10 мая 1824 года.

Источник: «Оренбургская неделя» № 25, 2013 г.

В полдень

Варька захватила руками стебли, поднатужилась, выдернула их с корнем и сложила в стожок. Это называлось – теребить лён.

Было жарко, ныла спина и горели руки, но Варька ни за что не призналась бы матери, что устала. А той хоть бы что: работает наравне с другими бабами, изредка разогнётся, потрёт поясницу и опять дёргает длинные стебли. Длинные – это хорошо. Полотно будет высший сорт, на продажу.

– Акуля, иди отдохни, чего надрываешься? – крикнули ей. – Прямо в поле родить хочешь?

– Меня мамка в поле родила, – отозвалась мать, но бабы насильно отвели её в тенёк, под стожки.

– Есть кому работать, вон какая у тебя невеста вымахала!

Варька порозовела. Она большая, помощница мамкина.

Ближе к полудню бабы собрались домой отдыхать и обедать.

– А зачем так рано? – спросила Варька.

– Так завсегда делали… – подумав, ответила мать, – будешь работать в полдень в поле или огороде – Полудница придёт.

– А кто это?

Мать устала и разговаривать не хотела.

– Потом расскажу, дочка.

Они дошли до дома. Мать наложила окрошки себе и Варе, долила в тарелки квасу, похлебала и прилегла на кровать.

– Закрой ставни, дочка, – попросила она, – жарко-то как…

Ставни? Это Варя с дорогой душой. Выскочила во двор, захлопнула ставни, на крючок закрыла. Сумрачно и прохладно стало в доме. Мать задремала, а Варьке стало скучно. Хоть бы подружка Катька прибежала, всё повеселее бы стало.

И как по заказу, а может и впрямь по заказу, затопало в сенях, дверь приоткрылась и в просвете показалась лохматая Катькина голова с растрёпанной косицей. Варька приложила палец к губам: тише, мол, мать спит.

– Пойдём с нами за яблоками, – прошептала Катька.

– Куда?

– К бабке Дусе, у неё яблочки страсть какие сладкие.

– К Ду-усе? А она нас хворостиной не отстегает по голой заднюхе? – с опаской спросила Варька, вспомнив рослую и крикливую бабку Дусю.

Катька тихо фыркнула:

– Она старая и ходит плохо. Пусть догонит сперва.

Варя посмотрела на мать – та спала, сложив руки на большом животе – и вышла за порог, бесшумно ступая.

За воротами стояли Захарка и Мишка Лопух, прозванный так большие торчащие уши.

– Ну что, идём? – деловито спросил Захарка, и ребята пошли к дому бабки Дуси, в чьём саду росли самые вкусные яблоки.

Стало ещё жарче. Варька, поддевая босыми ногами камешки, спросила вдруг:

– А кто такая Полудница?

– Это баба, – ответил всезнающий Захарка, – высокая, в длинной рубахе, такой белой, аж глаза слепит. В руках у ней коса острая. Увидит в поле человека какого-нибудь, когда солнце высоко, размахнётся… вжик – и головы нету.

– Как? – ужаснулась Катька.

– Вот так! – рассмеялся Захарка. – А ещё Полудница шутить любит: возьмёт отрезанную голову и обратно приставит. Она ничего, держится. Только мужик или баба потом как дурные становятся.

– Этими сказками только маленьких пугать, – выпятила губу Варя. Ну сами подумайте, сколько баб и мужиков без голов бы тогда ходили! А ни одного нету, хоть всё село обойди.

«Интересно, как это без головы жить?» – думала Варька, и мысли её полетели галопом. Она живо представила, как обезглавленный человек ходит и спотыкается. Ну правильно, не видит же ничего. Но зато умываться и причёсываться не надо.

Вот уже и огород бабки Дуси. Парнишки, а следом и девчонки перелезли через довольно хлипкий забор. Собаки они не боялись, та была небрехучей и всех любила. Через грядки с луком и помидорами ребята пробрались к яблоням. У всех в деревне яблоки только начинали спеть, а у бабы Дуси с хороший кулак наливались, краснобокие, сладкие. Не зря муж её покойный откуда-то издалека саженцы привозил.

Вся земля была усыпана паданцами. Мишка с Захаркой собирали яблоки в карманы штанов и за пазуху, девчонки – в подол.

– Ей столько всё равно не съесть, сгниют же, – в оправдание сказал Мишка, надкусывая яблоко. – Ну, хватит, айда домой!

С раздутыми карманами и топорщившимися рубахами, оглядываясь на окна бабы-Дусиного дома, мальчишки поспешили покинуть огород, за ними шли Варя с Катькой, бережно придерживая подолы сарафанов.

– А перелезать как? – растерянно спросила Катька. – Руки-то заняты!

– Вот дуры! За пазуху надо было собирать или в платок, – рассердился Лопух.

– Ах поганцы! Да чтоб вас разорвало, иродов! Да чтоб у вас зенки повылазили!

Варька вздрогнула: на крыльце стояла бабка Дуся. Хотя уже и не стояла, а бежала к ним, размахивая голиком. Девчонки взвизгнули, побросали яблоки и, обдирая руки, полезли через забор, мальчишки тоже не отставали. Старое дерево не выдержало, и все четверо рухнули на землю.

Мишка с Захаркой и Катя прыснули в разные стороны, а Варе не повезло: она неудачно упала и подвернула ногу. Поднялась, побежала хромая.

– Катя! Обожди!

Отведала бы Варька голика или хворостины, если бы бабка Дуся была порезвее. Но она быстро задохнулась и принялась с руганью собирать яблоки в фартук.

– У-у-у, жадюга!

Варька поковыляла к риге, присела в тени. Нога болела и, кажется, слегка опухла.

«Мамка заругает!» – со страхом подумала Варя и, морщась растёрла лодыжку.

В эту минуту Варька разглядела на дороге приближающуюся женщину, слава богу, не бабку Дусю. В знойном мареве колыхалась белая рубаха, развевались волосы цвета спелой ржи. Уж не грезится ли Варьке? Никто в их деревне из баб простоволосыми не ходит, тем более с расплетённой косой.

Женщина остановилась в шаге от Вари, смотрела насмешливыми глазами, голубыми, как васильки.

– Яблоки воровала? – спросила она.

– Нет, – тут же отпёрлась Варька.

– Ну-ка скажи мне, девочка, как лён теребят.

– Как, как… обыкновенно. Выдёргивают – и в стожок.

Варька удивилась, но ответила. Уж очень красива была незнакомка, как барыня. Да точно, это барыня! Бывают такие чудные: напялят сарафан и ходят по деревне, как будто дома им не сидится. Надо вежливо отвечать, вдруг десять копеек даст.

– А что дальше делают?

– Известно что. Очёсывают и молотят. А потом раскладывают на лугу. А как высохнет, так трепят трепалом.

Барыня подробно спрашивала: как трепят, как ткут, умеет ли Варька работать за кроснами. Та ответила, что мамка всему учит.

– Ну хорошо, – с каким-то сожалением сказала барыня и отвернулась.

– А гривенник? – протянула Варька.

Барынька рассмеялась и бросила большое яблоко:

– Свидимся ещё.

Дома Варька не выдержала и рассказала о странной барыне, утаив про яблоки бабки Дуси.

Мать побледнела.

– В белой рубахе и коса распущена? Это же Полудница была! Вот скажу отцу, пусть выпорет тебя чересседельником!

Она расстроилась, разохалась. Схватилась за поясницу и согнулась пополам.

– Ой, беги скорее к тётке Марфе, скажи – началось!

Варька опрометью кинулась к двери и побежала в переулок к дому повитухи.

– Тётя Марфа! Мамка сказала прийти скорее, говорит – началось!

– Ох! – Марфа бросила тарелку в таз, в котором мыла посуду, и торопливо вытерла руки. – Бегу!

Грузная и неповоротливая, она «бежала» – семенила мелкими шажочками, задыхаясь и охая.

Варьку Марфа выставила из избы.

– Погуляй покуда или к подружке сходи. Нечего тебе здесь.

Варя не пошла к подружке, а забилась в баню, где пахло деревом и берёзовым веником, и просидела там до позднего вечера. А когда вернулась, возле мамки лежал туго завёрнутый в пелёнки ребёночек с маленьким красным личиком. Варька смотрела на него не дыша.

– Братик родился, – довольно сказал отец, – как назовём?

– Митькой!

Мамка, отлежавшись несколько дней, стала выходить в поле, а Варька оставалась с братиком. Укачивала, когда он кричал, меняла пелёнки и носила кормить. Мать бросала работу, усаживалась в теньке и прикладывала Митьку к груди. Тот жадно сосал, а насытившись, тут же засыпал.

***

Варя проснулась от крика. Она подняла голову и огляделась: мамки и отца не было, только Митька шевелился и орал в своей зыбке, махал ручками, сумел как-то выпростать их. Варя вытащила из-под братика мокрую пелёнку, отбросила к печке; достала из шкафа чистую и завернула младенца как смогла. Тот орал, вертел головой, хватал губёшками край пелёнки – хотел есть.

– Сейчас пойдём к мамке, сейчас… – успокаивала Митьку Варя.

На улице братик притих, щурился от яркого солнца и кряхтел.

Мать разогнула усталую спину, присела к стогу и сказала: «Давай сюда». Пока она кормила Митьку, Варька грызла соломинку и мурлыкала песенку – такая была привычка. Голову сильно пекло, она поправила сползшую на плечи косынку.

Мать потуже запеленала Митьку.

– Неси домой, – велела она и подала свёрток, – к подружкам не ходи, слышишь? Сразу домой. Я скоро приду.

Варька кивнула, прижала к себе братика и пошла в деревню. Она и не думала заглядывать к подружкам, но повстречала по дороге ребят. Сблизив головы, они что рассматривали и ахали.

Варя подошла:

– Что там, покажите…

– Вот, смотри!

Оживлённая Катька с румянцем на щеках протянула игрушку – ярко раскрашенного деревянного зайца на деревянной же подставке. Снизу висела на нитке гирька. Если её вращать, заяц начинал бить лапками по барабану.

– Твоя? Откуда? – спросила Варя.

– Тятька привёз с ярмарки.

Как захотелось Варьке попробовать самой раскрутить гирьку! Но братика куда девать? Только сейчас Варя почувствовала, как у неё болят спина и плечи.

– Подержи! – протянула она Митьку Захарке, но тот и не подумал брать.

– Да положи его! – посоветовал Мишка и махнул рукой на ригу. – Вон туда, в тенёк.

Варька так и сделала. Ничего братику не будет, полежит чуток на мягкой травке, пока они поиграют немножечко. Отвлеклась она всего-то на десять минуточек, может, на двадцать, а когда опомнилась и посмотрела в сторону риги, то увидела, как та самая барынька в длинной рубахе подняла Митьку с травы.

Бросилась Варя выручать братика, а барынька глянула, усмехнулась и… исчезла.

Руки-ноги отнялись у Варьки. Страшно стало так, что крикнуть не могла – голос пропал.

Подбежали другие ребята, окружили то место, где младенчик лежал, стали спрашивать друг у друга, видели ли они, как баба была-была, а потом раз – и пропала! Все видели, не померещилось Варьке.

– Вот те крест! Подошла, Митьку взяла на руки, посмотрела так, а потом исчезла, – с жаром сказал Мишка. – Я первый заметил!

– А ты чего молчал, если заметил? Лопух и есть лопух! – напустилась на него Катька.

– Не знаю… – смутился Мишка, – подумал сперва, что это тётя Акуля, волосы у ней такие же.

– Это не баба, а нечистая сила, – сказал Захарка.

Варька разревелась. Ей теперь хоть дома не появляйся. Говорила мамка: ни на минуточку не останавливайся и никуда не заходи, а она не послушалась. Не сносить теперь ей головы.

– Полудница это… – заикаясь сказала Варя, – она всё меня пытала, как лён теребить да как трепать… Меня мамка теперь прибьё-о-от!

Ребята молчали, не знали, как можно помочь горю, а Варька тёрла глаза рукавом и шмыгала носом.

Захарка быстрее других пришёл в себя и предложил всем вместе сходить на ржаное поле, уверяя, что Полудница любит гулять по полям, он сам слышал, как тётка Дуся тётке Марье рассказывала.

– Да-а-а… а она нам башки косой отрежет, – забоялся Лопух

– Не дрейфи, назад приставит, ещё красивше станешь, – ответил Захарка, хотя и слегка дрогнувшим голосом.

Надо же, какой смелый. Ну он и старше Мишки на целых два года.

Они ещё немного постояли, поспорили, потом двинули по дороге к полю, но не успели пройти и тридцати шагов, как услышали позади захлёбывающийся младенческий плач, такой знакомый, что Варька застыла столбом.

– Братик орёт! – в мгновенье ока определила она, повернулась волчком и кинулась обратно к риге.

Митька лежал на том же самом месте, на траве, где его оставила Варя. Выпростал из пелёнок руки, кричал, сморщив маленькое личико. Она подхватила его на руки и разревелась, на этот раз от радости. Смахнула с пелёнок приставшие соломинки и что есть духу помчалась домой. Если мамки нет, то повезло считай.

Мать оказалась дома, сидела за столом и ела холодную варёную картошку. Видно, пришла она недавно, потому что только глянула сердито и ничего не сказала.

– Я только на минуточку остановилась, руки устали, – пролепетала Варя, переводя дух, – Митенька тяжёлый.

Ей и правда показалось, что Митька стал тяжелее, будто за час он прибавил фунт-другой.

– Давай сюда… – Мать отодвинула тарелку и взяла кричащего Митьку.

Братик замолчал, стал жадно сосать грудь. Вдруг что-то сильно ударило в ставни, как будто бросили камень. Митька вздрогнул, захныкал, засучил ножками.

– Мальчишки озоруют, – морщась, сказала мать.

Она вгляделась в личико Митьки, открыла ему пальцами рот и охнула: из розовых дёсен выглядывали два зубика, беленьких, как сахар.

– Ты кого принесла?! – закричала мать, бледнея. – Митенька где?!

У Варьки сердце упало. Неужели чужого ребёночка взяла? Обмирая от страха, она подошла к матери и пристально посмотрела на младенца. Да Митька это, кто же ещё. Глаза те же, нос, губы. И пелёнки-распашонки его.

– Мамка, ты чего? Это Митенька, посмотри!

Мать поспешно развернула пелёнку, ощупала Митины ручки-ножки и немного успокоилась.

– Померещилось…

***

Варька сжалась в комочек, лежала не шевелясь, чтобы мать с отцом не догадались, что она не спит. Зачесался нос, но она терпела, только жмурилась.

– Никогда я не слыхала, чтобы у маленького дитяти зубы выросли. Месяц ему, всего-то месяц, – горячо шептала мать. – Утром кормила – не было зубов, а домой пришла, чую, что кусает. Как посмотрела… И волосы у него как будто темнее и глаза не такие. У Митеньки серые, а у этого с золотинкой. И плачет, и плачет, как будто Полуночница его изводит… кое-как успокоила. А ведь такой спокойный был.

Отец завозился на лавке, двинул чашкой.

– Выдумаешь тоже, Акуля. Я слыхал, что и рождаются детки с зубами. А тут выросли… ну и что же, бывает.

– Да не он это, – заплакала мать, – похож, а не он. Варьку пытаю – молчит. Небось с девчонками гуляла и перепутала младенца. Зинка недавно родила, её малец, верно.

– Скажешь ещё! У Зинки чёрный парнишка, совсем не похож на нашего.

У Варьки зубы застучали от страха. Неужели Полудница подменила братика? Что теперь делать?

Почти не спала Варя, насилу утра дождалась. Пока мать возилась у печки, выскочила из дома и к Захарке побежала. Он умный, всё знает.

Подняла маленький камешек, бросила в крайнее окошко, завешенное дырявой тряпкой. Выглянул Захарка, увидел Варьку и через минуту вышел на крыльцо.

– Чего тебе?

– Мамка говорит, что Митька непохож, – выпалила Варька.

– На кого? – не понял Захарка.

– На себя. Говорит, что не Митька это.

– А-а-а, вот оно что… – Он задумался, покусал губу. – Я слышал, что Полудница подменивает ребёнков. Заберёт человеческого, а своего подсунет. Смотрит баба: вроде её ребёнок, а вроде и не он. Вдруг и Митьку подменила?

Варька зашмыгала носом: жалко братика! Неизвестно где он теперь, ревёт без мамки. Надо настоящего Митьку выручать, а Полудницыного вернуть.

Дождалась Варька, когда мать с отцом уйдут, вытащила младенца из зыбки, пригляделась… А ведь и правда, не Митька это: глаза с золотинкой и косят немного. Смотрит Варя, смотрит, а младенчик потянулся ручкой – и цап её за нос, да больно-то как! А сам смеётся нехорошо.

Подхватила Варька ребёночка и выскочила с ним за порог. Пришла на ржаное поле, села под дерево, что неподалёку росло, младенца рядом положила и стала ждать.

Долго сидела. Солнце высоко поднялось, палит-жарит так, что мочи нет, знойное марево у земли переливается, колышется. Вдруг видит: женщина появилась, не идёт – плывёт, белое платье развевается. Волосы распущенные цвета спелой ржи, на голове венок из колосьев и цветов полевых.

Вскочила Варька:

– Эй, Полудница! Верни Митьку, а своего младенчика забирай обратно!

Остановилась Полудница, губы скривила.

– Экая быстрая! Потрудись, постарайся. Перепляшешь меня – верну тебе брата.

– Я согласная, – сказала Варька.

Улыбнулась Полудница, пальцами щёлкнула – и пропал младенец, в ладоши хлопнула – и заиграла музыка.

– Ну давай! До вечерней зари.

Сама смеётся, плывёт белым лебедем, руками плавно поводит, плечиками пожимает, глаза так и блестят. Смотрит Варька на неё и старается не отставать. Босые подошвы камешки и сухая трава колют, пот глаза заливает. Час и другой прошёл, не чует ног под собой Варя, а Полуднице хоть бы что, знай себе пляшет.

– Уморилась? – рассмеялась она.

– Ещё чего!

Солнце к закату стало клониться. В кровь избила ноги Варька, но не уступает. Знает, что если уступит, не только братика не вернёт, но и сама сгинет.

Закатилось солнышко за горизонт, и умолкла музыка. Остановилась Полудница, а Варька упала на пыльную тропу, слова сказать не может.

– Вот ведь упрямая какая девчонка! – промолвила Полудница. – Что же, уговор так уговор, получай своего крикуна. – И положила Варе на коленки запелёнатого ребёнка.

Посмотрела Варька – Митенька! И глазки его, и носик, и подбородочек. Прижала к себе, поблагодарить хотела Полудницу, а той и след простыл – исчезла. И тут услышала Варя людские голоса как будто издалека: «Варя! Варька! Варвара!» Поднялась с трудом, Митьку взяла на руки и побрела с поля. Как только вышла на дорогу, словно пелена у неё с глаз упала. Увидела отца и соседей – Мишки Лопуха родителей.

– Тятька… – Варя закачалась, ноги подломились.

Бросился к ней отец, успел подхватить. До дома на руках нёс, не могла сама идти Варька.

…Три дня лечила мамка Варины ноги, смазывала маслом коровьим, смоченные в отваре трав лечебных тряпочки прикладывала. И в какой раз спрашивала: «И что Полудница сказала?.. Ох, страсти какие! А если б не переплясала ты её?.. Матерь Божья, заступница, спаси и сохрани!»

А в пелёнках, в которые Митька завёрнут был, нашли монеты золотые.

– Чудо-то какое! Это ведь, Варя, тебе на приданое Полудница деньги дала, – ахнула мамка и убрала монеты в сундук. Будет Варя замуж выходить – пригодятся.

Крикса

Митька капризничал ночами и никому в избе не давал спать. Мать подходила к нему, меняла мокрые пелёнки, кормила. Митька затихал, но стоило матери уложить его в зыбку и отойти, как он снова принимался кричать.

– Ровно сглазили, – ворчала мамка, – такой спокойный ребятёнок был.

– Или день с ночью перепутал, – зевая, говорила бабушка Поля. Она недавно приехала погостить. – Шлёпни его по попке, он наплачется и уснёт.

Мамке жалко было шлёпать Митьку.

Варька смотрела в темноту, и ей казалось, что возле зыбки тень гуще и напоминает женщину с распущенными длинными волосами. Вот тянется рукой с корявыми пальцами к братику, и тот начинает хныкать. Щиплет, небось, щекочет. Варя зажмуривалась – тень пропадала.

Утром она вставала поздно, когда солнце поднималось высоко. Мать с отцом уже были в поле, бабушка оставалась с Митькой. Он спокойно лежал в зыбке, отсыпался за ночь.

– Варнак какой, никому покоя не даёт, – покачала люльку бабушка, – небось, щетинка его мучает.

– А это что? – заинтересовалась Варя.

– Если мамки в тягости много сала едят, то у младенчиков бывает щетинка на спине. Колет, спать не даёт. Вот мы сейчас посмотрим… – Бабушка вынула Митьку из зыбки и развернула пелёнки.

– Не надо, сейчас опять кричать будет, – испугалась Варька.

– Не будет. Вишь, спит как крепко.

Митька только гугукнул, не просыпаясь.

– Коли щетинка, то надо хлебным мякишем с грудным молоком покатать по спинке – щетинка и пройдёт.

Бабушка потрогала ладонью Митькину спину, лизнула для верности и сказала:

– Нет, гладенько всё. Значит, не щетинка. А где его куватка?

Варька знала, что такое куватка. Это тряпичная куколка-оберег для малых ребят.

Она поискала в зыбке.

– Нету. Должно быть, потерялась.

– Надо мамке сказать, чтобы новую сделала. Смастерит она куватку, и Крикса отстанет от Митеньки.

– А кто эта Крикса, бабушка?

– Злой дух. Ребят мучает, щекочет или щиплет. Бывает, что ведьма деревенская помирает, у которой деток не было, и становится она Криксой, Ночницей.

«А ведь и правда, – подумала Варя, – померла у нас недавно бабка Минодора». При жизни бабка ворожила, гадала на картах, лечила людей травками. Варька слышала, как кто-то из соседок боязливо сказал: «Будем хоронить, кол осиновый в сердце ведьме вбить надо, чтобы после смерти добрых людей не тревожила».

– Какая Минодора ведьма? – возразили ей. – Людям она не пакостила.

Соседи нашли у неё денег немного, на это и погребли. Детей у Минодоры не было, про другую родню никто не слыхал.

«Вдруг Минодора стала Ночницей? Изводит братика, спать не даёт», – подумалось Варьке.

Бабушка сказала про куколку матери, а той всё сделать недосуг. Ещё сильнее стал братик орать ночами. Мать носила его на руках по избе, укачивала. Сама с ног валилась, чуть не стоя засыпала. И сказала в сердцах:

– Да чтоб тебя разорвало, проклятого!

Поднялась бабушка, отняла у матери Митьку.

– Что ты, Акулина! Нельзя дитя проклинать. Ты ложись, я вот сейчас его успокою. Слышь, ветер какой, ребятки всегда на непогоду маются.

Луна заглядывала в окошко через рваные тучи, ветер стучал по крыше ветками яблони. Ходила по избе бабушка и напевала:

Баю-баюшки-баю,

Баю, Митеньку, баю!

Приди котик ночевать,

Мою детоньку качать.

Уж как я тебе, коту,

За работу заплачу:

Дам кусок пирога

И кувшин молока.

Митька затих, и Варя тоже задремала.

…Проснулась она от голоса матери. Та ворковала, тетёшкая Митьку.

– Ах ты мой красавчик, ах ты моя кровиночка!

Варька протёрла глаза.

Мамка сидела возле зыбки и держала на руках берёзовое полено, завёрнутое в пелёнки, баловалась, как девчонка, тыкала ложкой в сучок.

– Плохо ест, – пожаловалась она.

– Мамка, ты чего озорничаешь? – подошла Варька. – Полено нянькаешь. А Митенька где?

Мать нахмурилась:

– Какое полено? Али не умывалась ты ещё, глаза слипаются?

Она говорила серьёзно и всё пыталась накормить полено жиденькой кашей. Варе показалось, что мать лишилась разума.

– Бабушка! Мамка с ума сошла! – закричала она.

Бабушка с кряхтеньем слезла с печи.

– Что стряслось, чего шумишь, егоза?

Увидела, как мать нянчит полено и испуганно перекрестилась.

– Господи, с нами крестная сила! Акуля, доченька, отдай поленце. Ты куда Митеньку подевала?

Мать рассердилась по-настоящему, брови свела.

– Да вот он, Митя! Вы ослепли, что ли, или белены объелись? Насмехаетесь надо мной! Сами вы поленья деревянные, Митенька это, глаза-то разуйте!

Варя разревелась. Бабушка отвела её в спальню, обняла, погладила по острому плечику.

– Знать, Ночница подменила Митю на берёзовое полено, а мамке чудится, что это сыночек её ненаглядный. Митенька теперь у Криксы.

– Что делать, бабушка? – всхлипнула Варя.

– Не знаю, детка, не знаю… Не должна мать проклинать своё дитя. Волю она этим Ночнице дала. Обряд какой-то есть, чтобы дитя вернуть, но я его запамятовала.

Варя вспомнила, как чудилась ей тень с корявыми длинными пальцами возле зыбки. Не тень то была, Ночница приходила.

– Как забрала, так и отдаст, – решительно сказала Варька и вытерла слёзы. – У Полудницы Митьку отбила, и у Ночницы отберу.

Весь день она думала, как вызволить братика. Мамка давно ушла в поле, велев Варе нянчить полено и кормить кашей, оставленной в маленьком горшочке – кашнике.

С горя Варька съела кашу сама и не заметила вкуса.

– Бабушка, а к кому Криска приходит?

– Кто спать ложиться не в пору, на вечерней заре. Ох, горе горькое.... Как нам Митеньку воротить?

Быстро смекнула Варька, как ей Ночницу увидеть.

Только поужинали, она сбросила сарафан и рубаху и полезла на печь к бабушке.

– Ты чего так рано? – удивилась мамка, покачивая в зыбке полено. – Ещё даже Митенька не спит.

– Устала я, – ответила Варька и зевнула.

Долго она лежала на перине. Скоро стемнело в избе, ушли за тесовую переборку мать с отцом. Вдруг Варька увидела, как через оконную щель в комнату, подобно дыму, вползает Ночница. Была она вовсе не похожа на бабку Минодору, бесплотная, с большим ведьминским носом и растрёпанными космами. Только горели жёлтыми огоньками злые глаза в темноте.

Варька мигом слетела с печи. Схватила полено из люльки.

– Крикса-варакса, своего забирай, а моего братика отдавай!

– Ишь какая… храбрая, – проскрипела Крикса.

– Да, храбрая. Отдавай моего Митеньку!

– Если до первых петухов найдёшь – забирай. А нет – навсегда моим останется, а мать твоя до смерти с поленом играться будет, – усмехнулась Крикса.

Сказала и уползла чёрным облаком в оконную щель.

Варька замерла, прислушалась. Ей показалось, что где-то рядом заплакал братик, это был его плач. Варька заметалась по избе.

И тут в зыбке заверещал-завизжал подменыш. Бросилась Варька к люльке, а там полено надрывается, рот – дырку от сучка разевает. Думала она, что мать проснётся, но та не пошевелилась. Не иначе, сном-мороком Ночница её одурманила.

– А, какая хитрая! Это нарочно, чтобы я не слышала, где Митя плачет, – догадалась Варя. Хотела она было выкинуть подменыша в окно, но увидела рожок с молоком. Сунула соску в дырку от сучка – полено зачмокало, зачавкало.

Застыла посреди избы Варька, Митин плач ей почудился теперь за окном. Выскочила на крыльцо босиком, в одной ночной рубашке.

– Митя! Митенька, отзовись!

Плач слышался ей и в хлеву, и в курятнике, и на огороде.

«Обманывает, уводит, хитрая!» – подумала она. Со страхом смотрела Варька на небо: скоро рассветёт, скоро петухи запоют, а братика она не нашла.

В избе опять заверещало полено, его крик был слышен и на улице. Варька вернулась в дом, упала на пол и расплакалась. Навсегда братик останется у Ночницы, а мамка будет нянчить полено.

Вдруг её чуткое ухо уловило стон как будто из-под пола. Погреб!

Отбросила Варька полосатую дерюжку, потянула крышку погреба за железное кольцо, насилу открыла. Спустилась по лесенке в холодную темень и услышала близко Митькино кряхтенье. Нащупала свёрток в пелёнках, прижала к себе. А тут и петухи запели.

Тотчас морок-дурман пропал, проснулась мамка.

Долго она не могла поверить, что полено за Митеньку принимала. Говорила, что подменыш и ручками-ножками болтал, и гукал, как Митенька, только кушал плохо.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.