Михаил Александрович Резяпкин
Моя Ойкумена

Посвящается нашим дедам, которые создали великую державу, и отцам, которые умудрились ее разрушить…

© Михаил Резяпкин, 2024

© Издательский дом BookBox, 2024

Часть первая. Забайкалье

Лучшее воспоминание – это то, которое начинается с самого раннего возраста.

Ричард Хилдрет. Белый раб

Дед

Четырехлетний мальчик внимательно слушал объяснение деда. Дед был огромен, абсолютно лыс и туг на ухо. Два последних качества он приобрел на войне после контузии, что укрепляло его и без того безграничный авторитет. Вопрос внука был прост и обычен для его возраста: откуда берутся дети, котята, грибы и цветы – все, что есть в этом мире. Дед долго не размышлял – ответ, видимо, был у него всегда наготове: «Видишь ли, все маленькое рождается от большого. Маленькие котята и щенки – от котов и собак, дети – от пап и мам, маленькие деревья – от больших деревьев. Вот, например, если мы отломим от этого большого дерева веточку и воткнем ее в землю, то потом из этой веточки вырастет новое дерево». Дед был мудр, но в данный момент немного лукавил – ответ был неполон, хотя на этот момент абсолютно удовлетворил и обрадовал внука. «Все ясно!!! Малое – от большого!!! Как ветка от дерева».

Дед приехал в пограничный военный городок из Поволжского райцентра. Ехал долго – четверо суток – для того, чтобы повидать внука. Контуженый старик заставлял всех разговаривать громче, и окружающие естественным образом быстро привыкали к этому. Даже после его отъезда все продолжали кричать друг на друга, пока кто-нибудь иронично не замечал: «Зачем орать, дед же уехал!»

Сильнее всего внука впечатляли утренние процедуры деда, который заряжал себя и все окружающее энергией. Он вставал рано утром, вместо тапочек наматывал на ноги армейские байковые портянки и каждый раз будил внука странной и непонятной фразой: «Просыпайся и помни, что человека на каждом шагу подстерегает опасность!» После этого он начинал мурлыкать себе под нос какой-то мотивчик, иногда, если прислушаться, можно было разобрать слова:

Грек из Одессы, еврей из Варшавы,
Юный корнет и седой генерал:
Каждый искал с ней любви и забавы
И на плече у нее засыпал…

Так напевая, он делал старомодную утреннюю гимнастику, которая была сущей эклектикой и состояла из массажа конечностей, наклонов с пыхтением, боксерского боя с тенью и штыковых выпадов. К этому времени внук уже окончательно просыпался и с замиранием сердца ожидал окончания зарядки, приоткрыв дверь ванной. Дед умывался обильными порциями холодной воды, начиная с самой макушки, как будто мыл большой спелый арбуз. Кульминация наступала, когда дед мощно и звонко шлепал себя ладонями по чистой сверкающей лысине. Он знал, что внук завороженно подглядывает за ним, но притворялся, что не замечает.

Потом они вдвоем завтракали и шли гулять. А вокруг всегда была зима. Дед носил военный китель с большим количеством орденских колодок. Все встречные здоровались с ним, и он подавал им для рукопожатия свою покалеченную на войне огромную пятерню. Но самым главным предметом его гордости были не ордена, а внуки. А этот был самым младшим и любимым. Все говорили про них: «большой да маленький». Вот так и выходит, что большой и маленький гордились друг другом. К тому же теперь я уже знал, что малое родится от большого, и, глядя на деда, мечтал о том, что у меня тоже будут такие же глубокие морщины на лбу и такие ордена на груди: ведь я – та самая маленькая веточка от этого большого дерева!

Больше не буду прятаться за деда и признаюсь, что маленьким был я (да вы и сами, наверное, уже догадались).

– Деда, а откуда берутся морщины на лбу?

– Это от ума! Когда много думаешь и хмуришь лоб, то остаются морщины – вот так, – и дед изображал, как надо правильно хмуриться.

– А почему у меня нет?

– Значит, ты еще маленький и думал мало – у тебя все впереди, не беспокойся!

– А за что ордена дают на войне?

– За храбрость, за терпение, за веру в победу.

– А я буду таким же умным и храбрым, как ты? Я хочу такие же морщины и ордена!

– Будешь, даже лучше! Только если действительно этого хочешь.

– Конечно хочу! А расскажи о войне!

Снег хрустел под подошвами наших валенок, и я завороженно слушал адаптированные для детского ума дедовские истории о финских снайперах-кукушках, об освобождении концлагеря Майданек и о штурме Рейхстага. Я уже знал, что самый лучший в мире танк – это Т-34, на котором дед дошел до Берлина. В то время мы не разбирались в марках легковых автомобилей, я даже и не помню, были ли они тогда вообще…

Дед учил меня быть справедливым, неприхотливым и терпеливым – он считал, что это главные для солдата качества. У меня не было сомений, что я буду солдатом, когда вырасту.

Дед, играя со мной, шутя обучал основным строевым командам: «Смирно!», «Вольно!», «Строевым шагом – марш!», «Кру-гом!», «На пле-чо!».

– Руки вверх! – радостно ткнул я деда в живот деревянным автоматом.

– Направлять оружие на живого человека нельзя ни в коем случае! – хмуро ответил дед, «разоружив» меня.

– Но это же игрушечный! – пытался я оправдаться.

– Иногда и палка стреляет! – резюмировал дед. – Я конфискую автомат до завтра.

– А что такое «конфискую»?

– Отбираю, положу в шкаф – это будет оружейная комната. Сдать оружие!

– Ну, дед! Ну не надо! – я начал реветь.

– Как же ты сможешь стать солдатом, если сопли распускаешь?! Сдать оружие!

– Есть сдать оружие! – И, давя рыдания, я передал игрушку в дедовы руки.

Дед в этих вопросах был неумолим и считал, что к культуре обращения с оружием нужно приучать с самого раннего возраста.

Дисциплинарные взыскания от деда получал не только я, но даже отец. Как-то раз, вернувшись домой с улицы, мы играли в мячик, и тот закатился под диван. Дед полез его доставать, и в этот момент его рука зацепилась за какой-то ремень и извлекла на свет СВД – снайперскую винтовку с оптическим прицелом (отец добывал ей изюбря). По возвращении отца со службы на кухне была проведена «политбеседа». Дед был старше по званию (полковник супротив старшего лейтенанта) и делал отцу выговор за небрежное обращение с оружием в помещении, где живут дети. Знал бы он, что в папке для документов в чулане хранится пистолет ТТ! Его мы брали с собой, чтобы позабавиться, когда все вместе выходили за дом жарить шашлыки. Кроме ТТ, кто-то приносил наган, марголина и макарова – стреляли по консервным банкам. Мама при стрельбе зачем-то визжала перед каждым выстрелом – наверное, это помогало ей попадать, так как стреляла она с закрытыми глазами. Попадала она даже лучше, чем папа, и папа от этого нервничал, потому что он-то как раз знал, как надо стрелять правильно!

После этого у меня появлялись игрушки – стреляные гильзы для игры в солдатиков. Малокалиберные (желтые и черные) гильзы от марголина сходили за молодых солдат, которые постоянно шлялись по нашему двору – их тонкие шеи торчали из х/б, точь-в-точь как гильзы от мелкашки. Желтые револьверные и статные фигуристые автоматные гильзы были бравыми сверхсрочниками, а короткие толстенькие зеленые от макарова – старшими офицерами. Пузатый майор дядя Костя из соседней квартиры – друг и собутыльник отца – был очень похож на такую гильзу. Поднятые по тревоге гильзы быстро усаживались в грузовики – коробки из-под патронов – и ехали куда-то на границу.

Штирлиц

Поначалу мой мир был очень мал. Сразу за домом начинался край света со сказочной тайгой, сопками и багульником. А мой дом – это деревянный двухэтажный барак, обшитый досками. Воду нужно было подогревать в котле, который назывался «титан». Топили его в основном деревянными ящиками от артиллерийских снарядов – этого добра было всегда в избытке. И еще в избытке было кедровых орехов – у нас в коридоре всегда стоял полный мешок (сейчас я вижу такие мешки лишь когда покупаю картошку). Я никогда не проходил мимо, не запустив в него руку. Засовываешь пальцы поглубже, перекатываешь орешки – и на душе сразу становится хорошо-хорошо… Кстати, знаете, как безошибочно отличить настоящего сибиряка? Дайте человеку кедровый орешек и посмотрите, как он с ним справится… Я, как и все сибирские дети, тренировался сызмальства, и потому грызу орешки со скоростью бурундука.

В пределы моего тогдашнего мира входил магазин, куда меня отправляли за хлебом, доверяя бережно завернутые в бумажку монетки. По пути не разрешалось разговаривать с солдатами – жаль, но зато если постоянно смотреть под ноги, то в песке можно было найти настоящий патрон. Такие находки полагалось сдавать отцу и рассказывать, где взял. Но все же патрон лучше припрятать, чтобы потом вместе с большими мальчишками бросить его в костер. Но где спрятать? В карман – не выход, так как при стирке мама все равно найдет. Хороший способ – закопать на улице в тайнике.

Когда ты еще маленький, ты мало что можешь сделать сам, без помощи старших. Даже костер не сможешь разжечь. Поэтому поначалу просто подходишь к чужому костру, около которого уже сидят большие. К костру пускают не всякого – нужно доказать, что ты можешь стать другом. Для этого ты должен пройти некоторые испытания. Обязательный начальный уровень для всей малышни – тест под названием «лизни железяку на морозе». Прав был мой дед, утверждая, что человека на каждом шагу подстерегает опасность… А особенно опасно, когда ты еще не знаком с базовыми законами физики. Мне повезло – дали лизнуть скобу для скрепления бревен. Как лизнул, так и прилип, а ведь плакать нельзя – не примут в стаю. Жестокие детские глазки смотрят на тебя и смеются. И уже не хочется стать другом, но и отступать нельзя – ведь дед с отцом всегда говорят: «Сын офицера никогда не должен сдаваться и плакать». Отрываю скобу резким движением, чувствую обиду, унижение и вкус крови во рту. А вот Сереже из соседнего подъезда не повезло – его не приняли, так как он не прошел испытания. Ему дали лизнуть дверную ручку подъезда, так он там и остался, согнутый и прилипший, пока сердобольная тетя не выскочила с чайником теплой воды и не отлепила его – над Сережей потом долго смеялись.

Правила поведения в группе придуманы давно кем-то из старших, поэтому младшие должны их соблюдать, не обсуждая. Не нравится – играй один. Что бы ни сделали старшие, нельзя жаловаться на них, «стучать» своим родителям. Выбор непрост – на одной чаше весов лежит авторитет родителей, на другой – твоя популярность среди товарищей во дворе. Одним из «старших» в нашем дворе был Вовчик – сын начпрода полка. Вовчик мне сразу вообще-то не понравился – на нем всегда была такая дурацкая зеленая беретка!

Вначале, как обычно, предложили покидаться камнями. Правило одно – не целиться в голову и окна. Но не целиться – не значит не попадать. Свой первый в жизни подзатыльник я получил за разбитое стекло, и это все из-за Вовчика! Теперь-то я понимаю, что он специально меня подставил, бегая туда-сюда перед окном. Я запустил в него увесистым камешком, но промахнулся, и он с дребезгом влетел в квартиру на первом этаже. Оттуда выскочил офицер в штанах с лампасами, в майке и с намыленной щекой и спросил, кто это сделал. Вовчик с другом, конечно же, показали на меня. Дядька молча треснул меня по затылку и ушел. Мне было совсем не больно, просто стало жалко этого офицера, так как я подумал: щека намылена у него потому, что он бреется опасной бритвой. А бреется он опасной бритвой потому, что у него нет электробритвы. Если у него нет электробритвы, значит у него нет жены – ведь всем офицерам жены дарят на 23 Февраля электробритву «Харьков», которая продается в нашем магазине. Если у него нет жены, то значит и нет детей, поэтому он такой злой, а злым трудно живется, ведь их никто не любит… А вот Вовчик – гад! Как же так? Младшим нельзя стучать, а старшим – можно? С того момента началась наша с Вовчиком вражда, и вскоре после этого я совершил свой первый мужской поступок. Вот как это было.

Двор, в котором мы гуляли, вернее пространство между двумя деревянными бараками, был похож на пустыню – барханы бурого песка, переносимого ветром. Чтобы как-то облагородить этот лунный пейзаж, начальство прислало солдат, которые вкопали в грунт несколько саженцев. Я наблюдал из окна за этим процессом и вдруг вспомнил объяснение деда, что малое родится от большого, дерево – от ветки… Оделся и выскочил на улицу. Я аккуратно разломал все саженцы на палочки равной длины и натыкал их в песок ряд за рядом. Любуясь своим произведением, я не заметил, как сзади ко мне подлетела старуха из соседнего дома и начала орать. Я не понимал, чего она от меня хочет, и просто, насупившись, молчал. Но за этой сценой следили Вовчик с дружком, они-то и надоумили меня назвать бабку старой каргой. На мой вопрос: «А что такое «карга»?» – они ответили: «Неважно, но увидишь, что она сразу от тебя отстанет!» Я так и сделал. Но получилось все не так, как обещал Вовчик: старуха завизжала и побежала к моей маме жаловаться. Меня тут же загнали домой, отругали и заперли в комнате. А по телевизору как раз шел новый фильм – про Штирлица. Мне уже объяснили, что все люди в мире делятся на «немцев» и «наших». Наши шпионы называются разведчиками, а немецких разведчиков нужно называть шпионами – здесь нельзя путаться. Вот, к нашему разведчику Штирлицу приехал вражеский немец и стал уговаривать его сделать что-то плохое, может быть, назвать старой каргой самого главного немца – Гитлера, который главнее Мюллера. Тогда он, Штирлиц, недолго думая, схватил бутылку и… хрясть ею по голове! Немец как сидел, так и грохнулся со стула. Вот это мне понравилось!!!

На следующий день к нам во двор снова приехали солдаты. Они расчистили площадку и посадили новые саженцы. Но я был упрям и повторил все заново. Как только я начал ломать молодые деревца, из-за угла показались Вовчик с приятелем и, осклабившись, направились прямиком ко мне. Я был невозмутим и, отвернувшись, усердно ломал, ломал, ломал… А эти двое стали рядом и начали меня дразнить. И вдруг… в поле моего зрения попала бутылка из-под шампанского. Я уже знал, что нужно делать: спокойно, без суеты поднял ее, правда не так легко, как Штирлиц. Я размахнулся двумя руками и со всей силы саданул ею прямо по этой гадкой зеленой беретке. В кино не наврали – эффект был точно такой же, даже лучше: Вовчик рухнул на спину, а его дружок с криком убежал. Ага! Получили?! Однако мой триумф длился недолго. Что тут началось! Я не ожидал такого поворота: крики, суета вокруг. Как будто меня подхватило и завертело каким-то смерчем, а потом приподняло над землей. Оказывается, моя мама увидела эту батальную сцену в окно, выскочила босиком на улицу, подняла меня за шкирку и поволокла домой.

Швырнув меня, как котенка, в комнату, она сказала: «Я с тобой уже не справляюсь! Совсем от рук отбился! Вот вернется домой отец – он с тобой поговорит как следует!» Казалось бы, в ее словах не было ничего страшного, но я жутко струсил. Особенно меня испугало непонятное «как следует». Настроение испортилось, и я на всякий случай залез под диван. Пролежал я там довольно долго, даже уснул. Отца не было дома: он вчера был поднят по тревоге и уже второй день лазил где-то по сопкам – ловил нарушителей государственной границы. Вернулся злой, голодный, небритый – настоящий Бармалей. Я проснулся оттого, что услышал, как он пришел. Они с мамой долго сидели разговаривали на кухне, а я в это время разглядывал узор на обоях под диваном. Из-под плинтуса выглянули и тут же спрятались тараканьи усики, я даже не успел по ним щелкнуть пальцем. Потом вдруг громко звякнула ложка, я вздрогнул, и дверь распахнулась. «Ты где?» – прозвучало. Я молчу – авось пронесет. Не пронесло… «А, вот куда ты забрался! А ну вылезай!» Я отрицательно покачал головой. «Тогда я вызову караул, и тебя свяжут!» – пригрозил отец. Я не знал слова «караул», мне стало страшно, и я капитулировал. Когда я вылез, последовал приказ: «Снимай штаны!» В ответ я опять замотал головой. «Тогда я отдам тебя в детдом!» Пришлось снять и получить порцию «шпицрутенов» – отец отходил меня широкой портупеей, приговаривая: «Будешь знать, как себя вести!» И в конце добавил: «А если не исправишься – следующий раз отхлещу тебя тоненьким ремешком!» Гордый тем, что мне удалось не расплакаться, я дерзко ответил:

– Если я вытерпел широкий ремень и не заплакал, то тоненький мне не страшен.

Отец улыбнулся, задумался и нараспев ответил:

– Эх ты, молодо-зелено! Тоненьким ремешком в сто раз больнее!

В этот день я постиг сразу несколько истин: 1) доброе дело не всегда вознаграждается добром; 2) наказание не всегда справедливо; 3) боль от ремня не пропорциональна его ширине. Это был урок физики и метафизики вместе.

Они – буряты!

Про русских и немцев уже понятно – это «наши» и «враги». Наши говорят немцам «Хенде хох!», берут в плен и кормят солдатской кашей. Немцы расстреливают, даже если ты поднял руки, – поэтому сдаваться вообще нет смысла. Но, оказывается, кроме русских и немцев, в мире есть еще и буряты! Я знал это слово, но смысл его вдруг понял только сейчас, встретив на улице двух луноликих парней. Я встал перед ними и, глядя им в глаза, спросил: «Вы – буряты?» Они посмотрели почему-то друг на друга – видимо, чтоб еще раз убедиться, и хором кивнули в знак согласия. Я развернулся кругом и, как Архимед с криком «Эврика!», побежал по улице, истошно крича: «Они – буряты!!! Буряты! Они – буря-я-я-я-яты-ы-ы!!!»

На крик выскочила мама, всплеснула руками и, в ужасе затыкая мне рот, шептала: «Замолчи, так же нельзя! Замолчи!» Я задыхался и не мог успокоиться: «Что нельзя? Они же буряты! А мы – русские! Правильно?» Мама схватила меня в охапку и утащила домой. Она была как всегда далека от теории этноса и вопросов национального самосознания, а я в тот момент невероятно приблизился к пониманию предмета социальной антропологии. Именно этот случай, а не стрельба из пистолета за домом стал начальным шагом на моем пути к будущей профессии – профессии этнографа. Тогда я не мог еще об этом догадываться, но уже понял, что кроме «врагов» и «своих», то есть русских и немцев, мир полон разнообразных форм жизни. Кроме бурят, например, есть еще их разновидность – монголы. Они иногда приезжают к отцу ночью пить водку на кухне. Буряты с монголами почти не отличаются – не то что русские с немцами. Монголы – это такие буряты, которые живут за границей, не едят рыбу, и у них в лесах гораздо больше дичи, поэтому наши офицеры любят ездить к ним на охоту и на рыбалку.

Воспитание терпения и смелости

С болью у меня проблем не было – я уже умел ее терпеть, и это очень ценилось среди мальчишек. Например, когда у меня разболелся зуб, то отец повез меня в расположение полка, так как врач был только в воинской части. Я уже не раз там бывал: если я себя хорошо вел или меня некуда было деть, то он привозил меня в полк, отдавал солдатам, а сам говорил, что шел в штаб. С солдатами было всегда интересно, они все мне показывали – даже то, что нельзя. Можно было залезть в танк и прицелиться из пушки, покрутить пулеметом во все стороны, понажимать все кнопки. Можно было иногда покататься на БТРе, пощелкать затвором орудия.

Так и в этот раз: отец сказал, что если я не буду плакать, то отведет меня на стрельбище. Врач посмотрел зуб и сказал: «Будем удалять». Я похолодел и переспросил: «А что такое «удалять» – выдергивать, что ли?» Врач быстро переглянулся с отцом, улыбнулся и сказал: «Нет, выдергивать не будем, просто будем удалять!» – и достал какие-то плоскогубцы. Он быстро зацепил зуб и выдернул. Я почти не орал, только чуточку вначале, от неожиданности. Хотел расплакаться от обиды, что меня обманули, но быстро передумал, вспомнив про стрельбище, и спросил отца:

– На стрельбище идем?

– Конечно, я же обещал!

– А я же крикнул, когда зуб выдирали?!

– Ну, это не считается! – великодушно ответил он.

На стрельбище мне дали подержать пулемет, который называется ПК, но пострелять не разрешили – сказали, что нужно подрасти. Я сказал, что уже умею стрелять. Тогда капитан предложил мне поднять пулемет и прицелиться, а я не смог. Было стыдно, конечно, и он объяснил, что даст мне пострелять из пулемета сразу же, как только я смогу его поднять. А для этого нужно больше каши есть. Ненавижу эту фразу – слышу ее постоянно!!! Зато я насобирал целую кучу стреляных гильз, а когда отец сказал капитану, что я не плакал у зубного врача, то капитан сделал мне особый подарок – дал мне кусок пулеметной ленты, куда я радостно вставил все свои гильзы.

После этого отец шепнул, что нам нужно срочно зайти в штаб. Вообще-то я представлял себе штаб по-другому. Когда мы зашли, то увидели, что за столом сидят офицеры, смеются и наливают себе что-то мутное из большого графина. Никаких карт местности и курвиметров на столе я не заметил, а ведь они должны быть! У меня в комнате даже есть курвиметр и офицерская линейка! Когда офицеры увидели нас, то все сразу замолчали – наверное, все-таки обсуждали какие-то военные секреты. Один лейтенант, по имени Сандро, стоял у стола со стаканом в руке. У стакана была отколота часть стенки. Заходя в помещение, отец громко поздоровался: «Товарищи офицеры!» – и, указывая на стакан Сандро, спросил: «Специально стакан сломал, чтобы грузинский нос умещался, когда залпом пьешь?» Все захохотали, а отец сказал, что мне нельзя знать военную тайну, и поэтому я должен подождать в коридоре.

Когда отец наконец-то вышел, он сказал, что умение хранить тайну необходимо, чтобы стать настоящим офицером. Поэтому я никому не должен говорить, даже родной матери, что был в штабе и кого там видел. Можно рассказать только о зубном кабинете и о стрельбище. Мне уже за сорок, а моя мама до сих пор не знает этой истории.

Так или иначе, с терпением к боли вопрос был под контролем, но оставалась одна очень серьезная проблема на моем пути к военной профессии: я думал – а вдруг я трус?

Эта мысль не давала мне покоя и отравляла мою жизнь. Ведь я же не мог себе сказать, что ничего не боюсь. Например, я боялся темноты, боялся признаться родителям, если что-то сломал, боялся драться с большими. Со страхом темноты я справился таким образом: вначале понял, что страшна темнота не сама по себе, а только если кто-то внезапно тебя схватит. Тогда я выключал свет и подолгу сидел в туалете, привыкая к ощущению. Потом расширял темное пространство до пределов всей квартиры, пока не научился вообще не думать о темноте. Решил так: пока не схватят, нечего и бояться! Страх перед темнотой прошел вообще, но было еще несколько видов страха: страх машин и страх полудиких коров. Сейчас объясню.

Кто жил в Забайкалье, тот меня поймет и вспомнит это убогое зрелище – тощие коровьи задницы, окружившие местную помойку. В городской черте местные жители традиционно предоставляли бедным животным самим искать подножный корм. Вот они в поисках пищи и слонялись по улицам как по степи, а нам запрещали к ним близко подходить – это было небезопасно. Одно из наших упражнений по развитию смелости состояло в следующем: нужно было подойти, раздразнить корову (а еще лучше – быка) и, как только она бросит жевать, в ярости развернется и опустит свою рогатую голову для атаки, успеть добежать до сараев. Особым шиком было дернуть корову за хвост. Тогда мы еще ничего не знали о корриде, поэтому могу смело утверждать, что придумали этот спорт независимо от испанцев.

Еще одно упражнение касалось страха машин, и придумал его я. Мимо наших бараков проходила дорога, по которой двигались грузовики, автобусы, а иногда даже танки и БТРы. Поперек этой дороги в землю была вкопана железобетонная труба метрового диаметра для протока воды. Основная идея заключалась в том, что вначале необходимо было залезть в трубу и спрятаться, ожидая появления машины на пригорке. После этого нужно вылезти и разлечься на проезжей части, пока машина не подъедет совсем близко. В самый последний момент надо вскочить и спрятаться в трубу. Расстояние до машины раз за разом старались уменьшать. В этот процесс мы внесли состязательный элемент: ложились сразу несколько человек и выигрывал тот, кто позже всех вскочил и спрятался. Мы мечтали о танке и БТРе, но все время попадались ЗИЛы, «Уралы» и ГАЗ-66.

Поездка на поезде

С самого раннего возраста я всегда любил куда-нибудь ехать – все равно на чем. Отец рассказывал, что из роддома меня забирали на БТРе, но этого я не помню. Люблю грузовик ГАЗ-66: он так устроен, что мотор находится внутри кабины рядом с водителем. И если ты маленький, то запросто можешь уместиться на этом моторе, а взрослый так ни за что не сможет!!! Как будто эту машину сконструировали не только для солдат, но и для детей! Лежишь себе на теплом кожухе, смотришь в окно, а на улице – мороз, темнота и поземка по дороге. Красота! И не замечаешь, как уснул… Просыпаешься уже на месте.

Еще интересно путешествовать на самолете: глядишь в иллюминатор на облака и представляешь разные фигуры – людей, зверей. Вот, например, Зорро в шляпе – мы такого в кино в Доме офицеров видели, вот морда собаки или волка… Но интереснее всего все-таки ехать на поезде. Для путешествий не придумали ничего лучше, ведь поезд – это целый город на колесах! Ты живешь в нем по-настоящему: по утрам, как дома, ходишь в туалет и чистишь зубы, днем – обедаешь, играешь, ночью спишь. А за окном постоянно происходит что-то интересное. Когда мы ездили с отцом, он всю дорогу мне рассказывал обо всех городах, которые мы проезжали. Вот – станция Наушки, здесь все написано непонятными буквами, похожими на пауков и человечков. Такими буквами пишут китайцы, а мы их читать не умеем. А вот и сами китайцы – идут строем, в черных костюмах, с красными значками, – сами взрослые, а ходят как наши октябрята! Монголов и бурят я уже знаю, они тоже тут попадаются – с военными они всегда здороваются. А когда здороваются с моим папой, то и со мной заодно. Я их люблю смешить: отдаю честь по-военному, и они в ответ обязательно смеются. Следующая станция – Слюдянка. Она находится на берегу Байкала. Каждый знает: это самое глубокое и красивое озеро в мире. Говорят, что вода в нем святая, и поэтому все с нетерпением ждут остановки. Как только поезд остановился, все срываются с места и бегут к берегу, чтобы напиться и умыться. Потом мы проезжаем Иркутск, где расстреляли белогвардейца Колчака, потом – Новосибирск, где живут ученые, потом еще много остановок, и мы с отцом идем в вагон-ресторан. Там обязательно дают солянку в ушастых мисках из нержавейки. В солянке плавают черные круглые шарики – они противные на вкус и называются маслинами. Я их все отдаю отцу, и он ест их с удовольствием. Вот уже два дня мы едем по Сибири, скоро – Урал. В Уфе мы смотрим на памятник Салавату Юлаеву – он бьет коня плеткой, чтобы перепрыгнуть через реку. Отец говорит, что он прыгает из Европы в Азию. С отцом было интересно путешествовать – он все время рассказывал, но я теперь и сам многое знаю и тоже могу рассказать.

Но на этот раз мне придется ехать одному… У меня родилась сестренка, и я подслушал, что меня хотят на целый год отправить к деду с бабкой, чтобы маме было проще ухаживать за маленьким ребенком. А мне уже 5 лет; сказали, что мне там будет лучше – мне здесь не климат. А что, если я в принципе не хочу, чтоб мне было лучше? Но, когда ты маленький, никого не интересует, чего ты хочешь. Всегда говорят тебе в ответ: «Есть такое слово – надо!»

Вот мама и твердила всем подругам: «Ему здесь не климат, ему здесь не климат», – как будто уговаривала сама себя. В результате решили отправить меня с попутчиками без документов и билета, чтоб не тратить деньги. Меня завели в купе и передали на руки каким-то взрослым девочкам, сказав им, что я веду себя хорошо. Мне, конечно же, объяснили, что я должен делать: во всем их слушаться, а от ревизоров прятаться в туалете. Про ревизоров заранее должны были предупреждать проводницы. Ревизоры носят форму, похожую на фашистскую, и поэтому их можно заметить издалека.

Ехали мы весело – со мной постоянно играли, а я пел песни. Девочки меня угощали конфетами, но я никогда их не брал: не зря дед меня учил, что конфеты – еда для девчонок, а настоящий солдат не должен любить сладкого, ведь на войне, каждый знает, с сахаром туго. Девчачьих песен я тоже не знал и не пел, а знал только военные: «Варяг», «Каховка», «Тачанка». Особенно мне нравилась «Тачанка», но одну строчку я понимал и пел по-своему. Там, где пелось:

И с налета, с поворота,
По цепи врагов густой
Застрочил из пулемета
Пулеметчик молодой! —

мне слышалось: «подцепив врагов густой», и представлялся молодой солдат в буденовке, который, стоя во весь рост на тачанке, цеплял врагов какой-то длинной палкой-кочергой («густой»: что такое «густа» я стеснялся спросить…). А до кого он не дотягивался, те в страхе разбегались.

У деда с бабкой

Вот я и приехал в городок, в котором жили мои дедушка с бабушкой, мамины родители. Это был деревянный одноэтажный старинный русский город. Жили мы хорошо, я уже привык и даже почти совсем не скучал по родителям. Когда мы с дедом писали им письма, то так прямо и шутили: «Хорошо живем, хлеб с маслом жуем!» В нашем домике были две печки-голландки, которые зимой раскалялись так, что можно было обжечься. Зато как приятно вернуться домой с улицы и прислониться к ней спиной! Многочисленные сосульки на одежде быстро превращаются в мутные потоки воды. В этой печке дедушка парил кашу с тыквой и, приглашая к столу, объявлял: «Хлеб – на столе, руки – своЕ». За шторкой висел рукомойник, а за водой мы с дедом ходили к колонке на улицу. Туалет был «на задах» – так называлась дальняя часть двора. Сходить туда – иногда целое приключение, особенно когда на улице мороз, а ты забыл дома электрический фонарик и вспомнил об этом на полпути.

Этот мой дедушка тоже воевал, прошел всю войну простым солдатом. Я донимал его расспросами: просил показать медали, спрашивал, скольких фашистов ему посчастливилось убить. Он всегда отвечал как-то нехотя, уклончиво. Тогда я решил его поддеть и сказал:

– А, может быть, ты плохо воевал, если не рассказываешь? Расскажи, ты хорошо воевал?

Дедушка сидел строгал какую-то палку. Вообще он был самым добрым дедушкой на свете, но при этих словах он взглянул на меня очень не по-доброму и тихо, но со значением сказал:

– Кто хорошо воевал, тот там остался!

Тут нож соскочил, порезал дедушке палец, он выругался, чего никогда себе при внуках не позволял. Я испугался, почувствовав, что сделал ему больно, и дело не только в пораненном пальце. Я подбежал к нему и обнял. Я не видел его лица и лишь услышал, как он вздохнул, а потом погладил меня по голове.

А когда я стал чуть-чуть постарше, то услышал более подробные истории о войне. Одну из них я запомнил на всю жизнь, и она испортила мне общее романтическое представление о военной профессии.

Дедушка рассказал о том, как перевернувшейся цистерной с бензином придавило ноги солдату. Бензин лился через край ему на лицо, он кричал и просил о помощи, но солдаты шли быстрым маршем на передовую и не могли остановиться. Долгое время у меня в ушах стоял его крик: «Братцы, стойте, помогите! Братцы, умираю!»

А как же суворовское правило, которому меня учили раньше: «Сам погибай – а товарища выручай!»? В голове это не укладывалось, и я не хотел этому верить.

…Пришло лето, и мы перебрались на дачу. Дедушка привил мне любовь к лесу, и мы постоянно ходили с ним по грибы. Он умел подражать птичьему пению и учил меня подкрадываться к птицам. К дятлу подкрасться проще всего – можно спокойно идти, пока он стучит, как только прерывается – нужно остановиться. В грибах благодаря деду я уже разбирался очень хорошо. Возвращались домой мы всегда счастливые, и дедушка приказывал бабушке: «На жареху здесь хватит, так что пожарь-ка нам однЕх!» – имелось в виду одних грибов, без гарнира. Так по-старинному никто больше не говорил. Если не считать Пушкина, помните?

Ни огня, ни черной хаты,
Глушь и снег… Навстречу мне
Только версты полосаты
Попадаются одне…

Тем летом я подумал, что хорошо бы вырасти и стать лесником, а не военным. Но это была пока мимолетная мысль, которую я сурово от себя отогнал. Год пролетел незаметно, и я вернулся в Забайкалье.

Первая драка

Я пошел в первый класс, но в школе мне было не очень интересно: читать и писать я уже умел с четырех лет, а всякие стишки учить считал глупостью. Уроки я делал хорошо, так как есть такое слово «надо». Дед и отец говорили, что если берешься за что-то, то нужно делать это лучше всех. А если не можешь быть лучшим – тогда вообще не берись! Поэтому в школе я был круглым отличником. Почему круглым – никто не мог мне объяснить. Знаю только, что круглыми могут быть только отличники или дураки.

Если я уже хожу в школу, значит скоро мне в армию, а вдруг я все-таки трус? Как это проверить? Элементарно: чтобы тебя не считали девчонкой и трусом, нужно подраться. В школе для этого много возможностей.

Однажды на перемене я подошел к своему однокласснику, рослому мальчику буряту, и перегородил ему дорогу. Как-то неудобно было объяснять, что мне нужно подраться, а я не знал, как начать – ведь дома меня учили, что первым бить нельзя. К тому же этот мальчик был всегда молчалив, и я никогда до этого с ним не разговаривал. Он пытался обойти меня, но тут прозвенел звонок с перемены, и я понял, что больше мешкать нельзя, иначе драка может сорваться. Тогда я резким движением оторвал погон от его школьной формы. В ответ он тут же дал мне по морде, да так, что искры полетели. Как по команде, я тут же замолотил кулаками, но по большей части мимо. Он спокойно натянул мой пиджак мне же на голову и отметелил меня как следует.

…Стоя в кабинете директора и языком переваливая во рту полуоторванный кусочек десны, я исподлобья поглядывал на бурята. Нас ни о чем не спрашивали – просто ругали. Ему досталось гораздо больше – ведь я был отличник, а он – драчун и двоечник, поэтому никто не разбирался в том, кто прав, а кто виноват. Он молчал, кивал, со всем соглашался, а я смотрел и злорадствовал. Потом нас отправили в класс, и вот тут мое торжество сменилось каким-то необъяснимым гадким чувством: мне захотелось подойти к буряту и извиниться. Но я почему-то этого не сделал. Так что же, значит, драка ничего не решает? Можно драться и оставаться при этом трусом? А можно и не драться, но быть смелым. И как в этом разобраться?

Сломанный нос

Вовчик вымещал старую обиду. Он подкрался ко мне как к дятлу, когда я, запрокинув вверх голову, стоял разглядывал муравьиную дорожку на дереве. Она начиналась на земле и уходила далеко наверх – по ней сновали туда-сюда неутомимые работяги. Он подошел неслышно, размахнулся и ударил сверху палкой. Кровь сразу же брызнула во все стороны, я оглянулся и лишь успел заметить, как его пятки скрылись за углом. О погоне не могло быть и речи – меня серьезно подбили. Я схватился ладонями за нос, чтобы хоть как-то унять кровотечение. Это не могло не вызывать радости – я по-настоящему ранен, и за мной, как за Щорсом, стелется кровавый след, густой и темный. Мама была дома и начала бегать взад-вперед по квартире, причитая.

На следующий день я не мог дышать носом, а так как лежал не жаловался, то взрослые не сразу заметили, что внутри у меня возникла гематома, полностью перекрывшая дыхание. Все праздновали 8 Марта – Международный женский день. Офицерские жены были наряжены, на каблуках и седьмом небе от счастья, поэтому пили уже с утра. Меня со старшим лейтенантом Сандро отправили в медсанбат, а отец уехал разыскивать трезвого врача.

Отец нашел ее и выдернул прямо из-за праздничного стола, поэтому она была очень недовольна. Центнер недовольства с трудом протиснулся в дверной проем и, ворча, стал надевать белый халат на свое цветастое платье. Врачиха усадила меня в кресло, с помощью щипцов заглянула мне в нос и объявила: «Заморозки нет, будем резать так!» Сандро покосился на меня и кивнул. Она дала мне белый эмалированный тазик в форме боба и приказала держать под подбородком. Затем взяла скальпель и нанесла два коротких удара в одну и другую ноздрю. Сразу же, как из пробитой бочки, хлынула кровь с гноем, забрызгав всю мою одежду и ее халат. Она заверещала:

– Ну что за поросенок! Чуть платье не залил!

Рука Сандро схватила ее за шиворот, и, приблизившись к ней так, что его легендарный нос практически уперся в ее лоб, он грозно проговорил на своем смешном русском языке:

– Эй! Ты! Ишо раз крыкныш на этава рэбенка – я тэба раздавлу как таракана!

Я представил, какое огромное мокрое место останется от такой толстой тети, и мне сразу стало весело. Поскольку она сильно торопилась вернуться за праздничный стол, то свою работу сделала тяп-ляп, нанеся мне травму надолго. Когда вытащили тампоны, то обнаружилось, что «слизистая оболочка сильно повреждена» и «унять кровотечение очень сложно». В конце концов пришлось вызывать скорую помощь и увозить меня в госпиталь, в реанимацию. Мама рыдала и приговаривала, я ничего не понимал, но запомнил слова: «редкая группа», «отрицательный резус». Колдовали надо мной долго, делали уколы в ладонь, давали дышать в кислородную маску. Я видел все как во сне: врачи в халатах, яркие лампы в операционной. Потом я потерял сознание. Очнулся уже дома, и родители объяснили мне, что у меня плохо сворачивается кровь – а это неизлечимо. Услышав этот диагноз-приговор, я с опаской спросил:

– Папа, а я смогу стать военным? Ведь если меня ранят, то, значит, я сразу истеку кровью на поле боя?

Отец меня успокоил, сказав:

– Раны героев заживают быстро, а трус умирает от царапины!

Значит, все-таки главное – не быть трусом! Я вздохнул с облегчением.

Через несколько дней пришел буддийский лама, знакомый наших бурятских друзей, и принес моему отцу какой-то порошок. Это была лечебная трава, и я должен был регулярно пить отвар. Через несколько месяцев анализы показали, что свертываемость моей крови в норме.

С одной стороны, плохо, что в мире есть такие злые врачихи, но зато, с другой стороны, есть Сандро и буддийские монахи, а значит, все будет хорошо!

Мамонты и декабристы

Однажды в выходной день отец решил сводить меня в музей. Это такой дом, куда люди приносят все, что раньше было им нужно, а сейчас уже ни у кого нет таких вещей. Ходишь по музею, смотришь на это все и представляешь себе, как люди жили раньше, – как будто сказку про старинную жизнь читаешь! У самого входа – огро-о-о-омная куча костей – это бивни и зубы мамонта. Отец говорит, что их можно насобирать вдоль рек и что древние люди убивали мамонтов камнями, так как тоже умели метко кидаться. Я вот, например, с десяти шагов запросто попаду камнем или снежком в столб. Но в мамонта… попасть-то легко, да только что ему будет от этого? Хоть я и стараюсь, но мне трудно представить, как это можно камнем убить мамонта. Один только его зуб – размером с мою голову. Вот я и думаю: или люди тогда были великанами, или что-то было не совсем так, как говорит отец…

Еще в музее есть много старинных пушек – они такие некрасивые, не то что современные. Вот у отца в полку – красивые пушки, со щитами, прицелами, рукоятками, которые можно покрутить и направить ствол куда хочешь, можно зарядить снаряд, откинув затвор. А из этого железного бревна как стрелять?

В следующем зале стоит красивая телега. Отец сказал, что это бричка, которую своими руками сделал декабрист Бестужев. Декабристы – это, оказывается, такие люди, которые захотели освободить наш народ и для этого выступили против царя. У них ничего не получилось, и за это царь сослал их всех сюда, в Сибирь. Здесь они делали телеги и много других полезных вещей. Еще у Бестужева было два красивых пистолета, чтоб стреляться на дуэли, если тебя кто-то обозвал или обидел. Вот бы мне такие! Я спросил у отца:

– А кто нас сослал в Сибирь? У нас же нет царя!

Отец подумал и сказал:

– Нас никто не сослал, мы сами приехали охранять границу!

– А зачем ее охранять?

– Чтоб враги не напали на нашу Родину!

– А кто – враги?

– Ну, врагов у нас много.

– А монголы? Враги?

– Монголы – друзья! Пойдем лучше я тебе покажу кольчугу Ермака!

– А кто это такой?

– Ты не знаешь? Ермак покорил Сибирь.

– Как это? Взял и покорил? Один, что ли?

– Ну конечно не один! Идем, сам все увидишь!

Кольчуга висела открыто, не под стеклом, и отец мне показал, что можно ее приподнять снизу, чтобы ощутить вес на своей руке. Я смог поднять только до половины. Ничего себе! Если люди раньше были такими сильными, то, наверное, правда могли убить мамонта камнем или в одиночку покорить Сибирь!

В следующем зале было все о Пржевальском и его лошадях. От Пржевальского были портреты, от лошадей – чучела. Все они тоже побывали в наших краях.

Я спросил, а встречаются ли сейчас мамонты и декабристы. Отец сказал, что и те и другие давно вымерли. Что же получается – все в конце концов вымирают?

Дед Мороз

К Новому году готовились загодя. Отец брал топор и шел из дома к подножию ближайшей сопки, чтобы срубить, как он говорил, «пушистую елку». На самом деле она была колючая, и он, ругаясь, устанавливал ее в деревянную крестовину, сколоченную из досок от ящиков для снарядов.

А мама в течение нескольких дней пыталась достать мандарины. В конце концов у нее получалось, она приходила радостная и объявляла, что ей удалось «достать мандаринов и бананов». Она мне представлялась тогда самой длиннорукой обезьяной. Представляете, все сидят под елкой, на которой висят шишки, а на самых верхних ветках – мандарины и бананы. Все дотягиваются только до шишек, а моя мама подпрыгивает и ловко «достает» мандарины. Бананы и мандарины нельзя было есть до праздника – иначе какой же Новый год без мандаринов! Бананы были зелеными и невкусными, пока не полежат на батарее и не почернеют. Так и лежали они – бананы на батарее, а мандарины на шифоньере, – и ждали своей участи. Я точно знал, что бананы привозили из Вьетнама, а мандарины – из Грузии.

Потом мы дружно наряжали елку и ждали прихода Деда Мороза с подарками. Я всегда думал: существует он на самом деле или нет? Сложно было сказать, так как я его не видел. В прошлом году он подарил мне коньки-снегурки, которые привязывались прямо к валенкам. Они были с двумя полозьями, поэтому даже маленький мог на них кататься. Я пытался тогда выследить Деда Мороза и сторожил около елки в засаде, но не помню, как уснул. Проснулся я уже в кровати, а подарки были под елкой – обидно, прохлопал. В этом году я серьезно настраивался, чтобы не прозевать его приход.

Мама наготовила целый таз салата оливье – должны были прийти гости. Стол был заставлен посудой, все радостно суетились. Я помогал лепить пельмени. Больше всего мне нравилось вырезать из теста рюмкой кружочки, в которые потом мама залепляла мясо. Обрезки сырого теста я тайком клал себе в рот, когда мама отворачивалась, и ел. Она мне говорила, что сырое тесто есть нельзя, так как будет болеть живот, но он у меня никогда не болел. И вообще, сырое тесто гораздо вкуснее, поэтому я думаю, что мама специально придумала историю про тесто, чтобы его хватало на пельмени.

Вот начали приходить гости. Они кричали, улыбались, хлопали друг друга по плечу и усаживались за стол. За столом мне всегда было скучно – все ели, пили и орали так долго! Хотелось быстрее все закончить. Ну сколько можно сидеть и говорить! Но без спросу из-за стола уходить нельзя – все подумают, что ребенок невоспитанный. Так и нужно спрашивать: «Можно мне выйти из-за стола?» А взрослым спрашивать необязательно, захотел – вышел.

Вдруг дверь открылась, и вошел Дед Мороз. На нем был какой-то странный халат, в руке – наша лыжная палка, а на лице – ненастоящая ватная борода. Я его сразу узнал – это был наш сосед дядя Костя. Он подошел ко мне и подарил круглую большую железную тарелку-ледянку, на которой катаются с горки. Я старался не смотреть ему в глаза – вдруг он поймет, что я узнал его, и тогда расстроится. Такие ледянки продавались в нашем магазине, куда я ходил за хлебом. Значит, они купили ее там и дали дяде Косте, а он притворился Дедом Морозом и подарил ее мне. Мне стало грустно, и я попросился из-за стола. Вначале я хотел уснуть, но у меня не получалось, так как все шумели. Потом я решил приоткрыть дверь и подглядывать за происходящим. Папа надел на левую руку мою ледянку, а в правой у него была лыжная палка – он, наверное, изображал Илью Муромца со щитом и копьем. Дядя Костя был уже без бороды, только кусок ваты висел на щеке. Все скакали вокруг елки и визжали – им было очень весело, не то что мне.

Охота

На охоту ходили все офицеры – а что им еще было делать в свободное время? Поэтому у нас дома всегда было мясо: отец приносил глухарей, тетеревов, зайцев, иногда даже изюбрей и один раз – медведя. Об этом случае я и хочу рассказать.

Обычно охотники возвращались и складывали добычу во дворе, чтобы все полюбовались, а потом начинался дележ. Огромного изюбра хватало на всех, а рога доставались стрелку. У нас дома висело несколько пар огромных рогов, чтобы все приходили и видели, что мой отец хорошо стреляет.

В тот день к нашему двору подкатил БТР, и из него начали вылезать счастливые охотники с красными лицами – наверное, в БТРе очень жарко. Потом следом на грузовике привезли добычу. Там были и волки, и лисы, и, наконец, он – хозяин тайги! Дети сбежались поглазеть на это чудище. Все показывали на моего отца и поздравляли его с удачным выстрелом. Один знакомый мальчик бурят пришел в неописуемый восторг при виде зубастой пасти и, не сдержав возбуждения, помчался к своей бабушке с криком:

– Баба Наташа! Иди скорее сюда! Тут дядя Саша мишку убил!!!

– Как убил???

– Просто! Из ружья – бах! И все!

Бабка понеслась на всех парусах к нашему дому и, увидев всех нас, склонившихся над тушей медведя, прислонилась к забору и захохотала и заплакала одновременно. Меня тоже звали Мишкой, вот она и перепутала.

В тот день мы от пуза наелись медвежатины. А когда мясо уже не лезло, то стали делать из него пельмени. Пельмени – удобная вещь. Их можно наделать целую кучу и вывесить в сетке за окно, чтоб они там на улице заморозились. Потом достаешь оттуда сколько надо и варишь – и так всю зиму…

Шкуру выделали, она лежала у нас на полу вместо ковра – все мои друзья приходили посмотреть и погладить, а если приходили друзья отца, то они должны были обязательно приподнять лапу с когтями, почмокать и поцокать языком и сказать: «Хоро-о-о-ош, мерзавец!» Потом они уходили надолго на кухню.

Приказ

Отец часто приговаривал: «На границе все спокойно потому, что китайцы „долго не забудут урока Даманского“». Я, первоклассник, вообще не понимал смысла этих слов, а спросить, что такое «Даманский» стеснялся, иначе все подумали бы, как это я не понимаю таких простых вещей!

К тому времени многие наши друзья уже перевелись и писали письма из самых разных частей земного шара. Кто-то служил в Польше, кто-то – в ГДР, кто-то – на Кубе, но самые удачливые получили распределение в Москву. Из Польши присылали в подарок жвачку с Болеком и Лелеком, из ГДР – игрушечных резиновых индейцев. Они очень высоко ценились у нас во дворе. Одного индейца можно поменять на 20 косточек-айданов, которые были главной единицей обмена. Айданы – это суставные бараньи или свиные костяшки, которыми играют во дворе. Они были разных оттенков красного цвета, так как красились лаком для ногтей, который тайком воровался у мам. Все эти мелочи ярко раскрашивали нашу дворовую мальчишескую жизнь. Но мне этих красок было недостаточно, всегда тянуло куда-то в те страны, о которых я слышал от взрослых. Самые загадочные и волнующие письма приходили с Кубы: конверты были наполнены черным вулканическим песком с пляжа – у нас в забайкальских степях песок был серо-бурый, совсем не такой. Эти письма буквально разрывали границы моей Ойкумены[1], в которую влетал тропический ветер с дальних Карибских островов. Детское воображение будоражили образы наивных индейцев, злобных пиратов и бесстрашных конкистадоров, о которых рассказывал дед. Желание поехать куда-то далеко-далеко порою бывало просто нестерпимым – хотелось взять компас, нож и спички, сбежать из дома и отправиться в кругосветное путешествие…

И вот настал день, когда пришел отец и громко, радостно объявил, что наконец-то пришел приказ! Нас с детства учили, что «приказ» – это главное слово и его нужно исполнять любой ценой. Вот я и подумал, что началась война, поэтому отец такой радостный. На него приятно было смотреть в тот момент: военная форма ему очень шла, облегая его мощную фигуру. Сапоги и пряжка ремня начищены так, что режет в глазах, на погонах – по созвездию. Да разве найдется такой мужчина, которому военная форма не подойдет? Тогда я и представить такого не мог. Вот он стоит в дверях, бравый капитан Советской армии, улыбается и говорит: «Все, уже есть приказ! Начинается новая жизнь!» Я вначале растерялся – что же нужно делать? А потом оказалось, что ни на какую войну мы не отправляемся, а просто переезжаем к новому месту службы – какое расстройство!

Переезд был главной темой разговоров родителей в течение долгого времени. Мама прыгала от радости, приговаривая: «Багульник на сопках – только в песне красивый. А ты пойди пособирай его! Надоела эта тайга! А детей чем кормить? Молоко только на базаре в виде замороженных тарелочек и можно найти. Кому на материке расскажешь – не поверят!» Отец радовался переезду не так открыто – ему здесь, на границе, нравилось больше, так как всегда можно было с друзьями уехать в тайгу на охоту. Отца здесь все любили, и он уже слился душой с этим диким краем. А мама была чуждым здесь элементом – она только и ждала, когда же окончится наша ссылка.

А я… мне было страшновато уезжать. Не знаю почему. И друзей особых не было, но как-то невозможно было себе представить, что вдруг не будет этого Дома офицеров, куда ходили в кино, этого магазина, этого леса… Как это – сейчас есть, а потом не будет? Но, как говорил отец, приказ есть приказ! Кто меня будет спрашивать, хочу я или нет, поэтому я молча готовился к чему-то новому и неизвестному.

Прощай, граница!

В тот год я с отличием закончил первый класс и одновременно закончилась наша жизнь в Забайкалье среди тайги и сопок. Границу оставались охранять другие, а мы прощались с друзьями и собирались в дальнюю дорогу…

Сам переезд промелькнул как во сне, я ничего не помню… Загрузка контейнера вещами, долгие проводы, дорога в поезде по известному уже маршруту – через всю Сибирь, Урал, через Волгу… Затем – встреча с родственниками, мытарства по съемным квартирам, устройство в школу. В голове все не умещалось – краски менялись быстро, как в калейдоскопе.

Иногда я смотрю на сегодняшних детей и думаю: а если бы меня какой-нибудь волшебник вдруг спросил, готов ли я с ними поменяться своим детством, я бы не раздумывал ни секунды – ответ я знаю твердо. Ни за какие игровые приставки и айпады, ни за какие аквапарки и морские курорты я не отдал бы своего НАСТОЯЩЕГО детства на границе! Потому, что ни в одной компьютерной стрелялке гильзы не обжигают ладонь и не пахнут порохом и никакой мешок дорогих игрушек не стоит мешка кедровых орехов, а редкий поход в кино радует сильнее, если его нужно заслужить. Я стал человеком в ТОМ детстве, поэтому я поступаю ТАК сегодня – это самое главное, это часть неуловимого понятия «Родина», которое сегодня потеряло конкретную географическую привязку. Наша Родина – в нас самих, ее у нас не отнять.

Эпилог к первой части

Вновь я попал в Кяхту, в этот город детства на границе, лишь через 20 лет, и вот как это произошло…

В то время я работал в известной японской фирме и путешествовал со своим боссом-японцем по Сибири. Одним из пунктов на нашем маршруте был город Улан-Удэ, столица Бурятии. Я помнил, что в этом городе живут близкие друзья моих родителей – бурятская семья из Кяхты, города моего детства. У меня сохранился только старый адрес, и я сразу поехал туда. В квартире никого не было, тогда я стал звонить в двери всем соседям до тех пор, пока наконец не вышла одна женщина и не сказала: «Этих стариков знаю, но их нет в городе – они где-то на даче». Какой точно дачный поселок – она не помнила, но я уже знал, что нужно делать.

Выйдя на улицу, я поймал такси и сказал, что машина нужна надолго.

– А что будем делать? – спросил водитель.

– Искать старых друзей!

– А что для этого у нас есть?

– Имена, фамилии и… – поразмыслив, я добавил: – И упрямство!

Таксист усмехнулся и сказал:

– Садись, посмотрим, что получится!

Мы начали прочесывать все дачные поселки в округе. Делали это стремительно, пока сторож не успевал опомниться. Заходя в будку, я строго требовал: «Списки жильцов! Быстро!» Ведь в нашей стране если чего-то вежливо просишь, то ни за что не получишь. Пока сторож дрожащими руками открывал тетрадь, я задавал несколько вопросов, пробегал глазами список и раскланивался. Только после этого сторож приходил в себя и вдогонку спрашивал: «А вы из какой организации?» В ответ я солидно махал рукой и ехал дальше. Уже в третьем по счету поселке я наткнулся на однофамильцев и сразу пошел к ним – наверняка они что-то знают. Так и вышло – они рассказали мне точно, где нужно искать. Дальше мы ехали уже по конкретному адресу.

Я увидел их, прогуливающихся по улице, и сразу узнал, хотя они очень изменились. Подхожу, здороваюсь, они силятся понять, кто я такой. Тогда я достаю визитную карточку, протягиваю им и смотрю на реакцию. Они читают фамилию, смотрят на меня в недоумении, а потом дядя Гарма приходит в себя и кричит: «Это же Мишка, Сашкин сын!» Они кидаются мне на шею, и краем глаза я замечаю, каким счастьем светится лицо таксиста. Казалось бы, а ему-то что? Но вот так бывает!

Дядя Гарма уговаривал меня остаться, но мне хотелось увидеть их детей – двух братьев и сестру. С их дочкой Ларисой мы были ровесниками и в самом маленьком возрасте даже вместе воспитывались: пока наши родители были заняты на работе, нас, малышей, отдавали на воспитание в семью стариков-немцев, которые были сосланы в Сибирь. Так и росли мы с ней как родные братик с сестренкой – русский мальчик и бурятская девочка у немецких дедушки и бабушки…

Мы возвращались с таксистом, бурно обсуждая ситуацию, на квартиру к старшему брату Сергею, который стал уважаемым хирургом. Ему уже позвонили родители и предупредили о моем приезде, поэтому когда я вошел, то увидел огромный, накрытый красивой скатертью стол, заваленный едой и выпивкой. Мы горячо обнялись с Сергеем и Ларисой.

– Прошу к столу! Сегодня мы всю ночь будем рассказывать друг другу свою жизнь.

Лариса спросила:

– А помнишь фотографию?

Мы оба знали, о чем речь: когда-то нас, двухлетних, сфотографировали вместе, и эти фотографии были и у нас в семье, и у них. Я хорошо подготовился к встрече и вынул из кармана эту фотку, а она вытащила из альбома свою, точно такую же… Ну прямо как в индийском кино!!!

Сергей начал развлекать нас воспоминаниями о детстве:

– …Тогда мы записались в кружок ЮДП – Юный Друг Пограничника. Там нас учили охранять государственную границу.

– И что, пригодились вам эти знания?

– Конечно! Мы к своим десяти годам уже все знали о КСП – контрольно-следовой полосе. Это нас и сгубило…

– Каким же образом?

– А мы с одноклассниками решили применить свои знания на практике и пробрались в Монголию, идя задом наперед, чтоб следы вели в другую сторону.

– Ого! Так ты – нарушитель госграницы?

– Это еще не все! Мы зашли в ближайшую монгольскую юрту. Там никого не было, и мы набрали полные карманы бронзовых монгольских бурханчиков – буддийских божков.

– Так вы еще и грабители? Зачем же вам они понадобились, эти бурханчики?

– Да мы ж дети были! Низачем, просто поиграть. На обратном пути мы обо всем забыли и сели играть этими фигурками прямо на контрольной полосе. Тут нас наряд пограничников с собаками и забрал.

– Чего только не узнаешь за столом о своих друзьях! И что дальше?

– Дальше – нас обрили наголо и повезли сразу в детскую колонию. Неизвестно, как сложилась бы моя жизнь, если б отец не вмешался…

– Отмазал? Он же у тебя первым секретарем тогда был?

– Да, поэтому и повезло. И мне, и всем моим друзьям. Меня сразу в Артек отправили, с глаз подальше, и дело замяли.

– Так вот как в Артек попадают! Нужно нарушить границу и ограбить дом в соседней стране! А нам-то говорили – нужно хорошо в школе учиться!

Так весело текло время за столом, мы рассказывали друг другу и те истории, которые все хорошо знали, и те, которые хранили втайне до сегодняшнего вечера.

Изрядно напившись, я наклонился к Ларисе и сказал:

– У меня есть одна идея…

– Что, в Кяхту едем завтра?

– Как ты догадалась?

– Я тоже, как и ты, весь вечер об этом думаю…

– Только вот думаю, где взять машину.

– Не проблема – машина есть у меня, только права отобрали!

– А у меня как раз наоборот – есть права, но нет машины! Мы с тобой, как инь и янь, друг друга дополняем! Есть еще один момент – я не один, со мной японец…

– Так бери его с собой, если он захочет!

– Если захочет… Ты его не знаешь! Он точно захочет: во-первых, он очень любознательный и обожает неожиданные повороты, а во-вторых, любой японец – в глубине души шпион: спит и видит, чтобы посетить нашу госграницу.

– Тогда как договоримся?

– Очень просто: завтра в 8:00 утра старт от нашей гостиницы.

– А ты рулить завтра сможешь?

– Обижа-а-аешь!

…Утром за завтраком в гостинице «Гэсэр» я рассказывал моему японскому начальнику о горячем приеме у моих друзей. Японца звали Йокосу, на вид он был маленьким, круглым, вечно улыбающимся – просто излучающим хорошее настроение. Вот и сейчас он искренне радовался за меня, поэтому я оценил удобный момент и закинул удочку, спросив, не имеет ли он ничего против поездки на границу. Он тут же оживился и сказал на прекрасном русском языке:

– Миша-сан, мечта любого японца – побывать в местах, где сам Чингисхан вел свое войско. А ведь он там проходил, да?

– Ну да, – уклончиво отвечал я.

– К тому же, золотая осень – самое лучшее время в Забайкалье!

С этим доводом вообще не было смысла спорить, и я намекнул:

– Вообще-то, сегодня как раз выходной – суббота!

– Да, да, я помню, – улыбнулся Йокосу-сан.

Мы вышли на улицу подышать, и каково было мое удивление, когда ровно в 8:00 к гостинице подкатила праворукая «Тойота» с Ларисой за рулем. Она крикнула из окна:

– Сразу передаю руль тебе – ты же помнишь, что у меня нет прав, к тому же я – в стельку пьяная после вчерашнего!

Йокосу-сан пришел в восторг от увиденного, и я их тут же представил друг другу.

Я сел за руль, Йокосу-сан – на переднее сиденье, а Лариса – сзади. С заднего сиденья прозвучало: «Вообще-то, нам нужно остановиться у магазина. Нам нечем по бурятской традиции брызгать». Кто не общался с сибирскими народами, тот может и не знать сакрального смысла этого простого слова «брызгать». В данном случае брызгать – это значит в ритуальных целях кропить водкой небо, землю и все стороны света. Про себя тоже нельзя забывать. Делается это у священных деревьев, у субурганов, в особо красивых местах, у источников и на каждом заметном повороте дороги. Слава богу, что дороги не горные, а степные – между поворотами есть зазоры.

Я остановился у вино-водочного магазина, и Лариса сказала: «Сидите в машине, я быстро – это мое бурятское дело!» Через минуту она вышла с ящиком водки и приказала мне открыть багажник. «Слава богу, что за рулем!» – пронеслось в голове, и мы откупорили первую. Брызгали как положено – везде: у стоянки Гэсэра, у смотровой площадки на Гусиное Озеро и на каждом повороте. Йокосу-сан не отставал от Ларисы и делал это очень серьезно. К середине дня без закуски они так набрызгались, что Йокосу всю дорогу тыкал пальцем в окно и восторженно орал:

– Миша-сан, смотри! Какие живописные холмы, покрытые лесом! Как красивы эти деревья в осеннюю пору, сверху донизу одетые в золотую листву! Ведь по этим холмам непобедимый Чингисхан вел свою огромную армию на Русь!!!

Так высокопарно по-русски могут выражаться только иностранцы, хорошо знающие наш язык. Те, кто плохо знает, так не скажут, а нашим русским такое просто в голову не придет…

– Давайте я лучше расскажу вам историю о том, как я в детстве сажал во дворе деревья!

Дорога была длинная, и я начал в деталях рассказывать все, что помнил: про старую каргу, про Штирлица, про Вовчика в зеленом берете, про бутылку из-под шампанского и про то, как люди не поняли моего стремления вырастить во дворе настоящий сад…

Меня слушали, не перебивая, а тем временем мы уже въехали в город и брызнули у дорожного знака. Дорогу к дому я нашел безошибочно. Какое удивительное ощущение! Картинка в моей памяти сохранилась так отчетливо, как будто была хорошо законсервирована. Только все сейчас казалось каким-то миниатюрным. Расстояние до хлебного магазина – всего несколько метров, а мне казалось в детстве, что я так долго до него шел! Дом офицеров, куда нас водили в кино, – вообще за углом.

– А вот сейчас, между этими домами, вы увидите то место, где должен был быть город-сад! – с улыбкой объявляю я.

Мы проходим дом, поворачиваемся и… замираем в оцепенении. Перед нами на всем пространстве между домами, в том самом месте, где я втыкал палочки в землю, в том месте, где я наотмашь звезданул Вовчика по лбу, перед нашими глазами раскинулась огромная теплица, вся засаженная буйной растительностью.

– Вот это да! – сказали все мы хором.

– Похоже, усилия были не напрасны! – с улыбкой выдавил я.

Мне в тот момент все это казалось настоящим чудом.

– A теперь хочу на границу! – как маленький потребовал Йокосу.

– Так там же нет ничего особенного! Граница – и все!

– Все равно хочу!

– Ну тогда пошли!

На границе и правда не было ничего особенного – обычный блокпост с автоматчиком, линия колючей проволоки. Сразу за ней – уже Монголия. А рядом с постом – огромный белый православный собор. Странно, ведь он стоял здесь уже до революции, а я его совсем не помню. Такое безбожное было детство…

Перед обратной дорогой мы пошли в закусочную и заказали по порции бурятских поз – это такие большие ароматные пельмени с бульоном внутри. Поедать их нужно очень осторожно – вначале нужно прокусить дырочку и затем аккуратно выпить бульон, чтоб не пролить его на себя. Мы предупредили об этом Йокосу, он сказал, что все понял, и тут же вылил весь бульон себе на брюки и рубашку. Нужно отдать ему должное, он никогда не смущался по поводу таких пустяков – они ничуть не мешали ему получать радость от жизни. Так и сидел он, круглый, лоснящийся от радости и бараньего жира, улыбающийся, – вылитая статуэтка толстопузого Будды-Хотэя. Хотелось даже погладить его по надутому животу – так учат продавцы статуэток. Только нужно помнить главное – гладить по часовой стрелке, тогда придут удача и достаток.

Когда бурятские позы перестали помещаться в японском животе, мы собрались в обратный путь. Всю дорогу молчали и думали – каждый о своем, но наверняка примерно об одном и том же.

Я думал о том, как удивительно наше поражение может обернуться победой через много лет. Как неожиданно наши успехи и неудачи вытекают одно из другого, а потраченные усилия приносят результат. Посаженные вами саженцы обязательно вырастут, пусть через 20 лет, вопреки всем законам физики и биологии, если вы были упрямы в своем желании и вложили в процесс душу. Цветущий сад – настоящий подарок для того, кто готов был ради него чем-то пожертвовать…

Часть вторая. Поволжье

Прописка

Наконец-то мы получили комнату в военном городке! Нас было уже четверо: мама, папа, я и моя сестренка – ее назвали Валерией, но иначе как Валерка я ее никогда не звал. С ней, конечно, было веселее, – но проблем мне от нее было больше, чем пользы. Вот можете сами посудить.

Комната наша, хоть и маленькая – восемь метров, но мы все в ней худо-бедно умещаемся. Мама с Валеркой спят на диване, а мы с отцом – на полу. Утром диван складывается и появляется немножко пространства. Неудобно только уроки делать – стола нет, и поэтому для меня составляют рядом два кресла, кладут на них сверху лист фанеры, а я сажусь на пол. Под телевизором стоят банки с помидорами и огурцами. Валерка постоянно спрашивает:

– А когда же мы их съедим?

Мама отвечает:

– На день рождения!

– А на чей? На мой или на твой? А сегодня ни у кого нет дня рождения? – И все в таком роде.

Раньше, когда она была совсем маленькая, мама ее не отпускала от себя, а сейчас, когда она чуть-чуть подросла, родители переложили все заботы на меня, конечно, опять не спросив моего мнения. Кроме уроков, мне теперь еще нужно заниматься тем, чтобы накормить и выгулять ее, как собачку. Но с собачкой меньше проблем – она вопросов не задает и ест, что дают. А Валерка привередливая – больше всего она любит сосиски и макароны, к тому же еще постоянно хочет съесть что-нибудь такое, что нельзя, не положено. Вот вчера, например, пока не было родителей, она ко мне приставала, чтоб мы съели банку сгущенки. Я ей сразу сказал:

– Сгущенка – только для кофе.

Она подумала и говорит:

– Ну тогда давай попьем кофе! – Думает, что самая хитрая!

Вечно мне с ней морока – то ее в садик отведи перед школой, то иди с ней погулять. А все знают, что такое погулять с сестрой и что такое погулять самому – это разные вещи. Стоит только выйти на улицу с сестрой, как у всех друзей сразу находятся другие дела – кому же охота морочиться с малышней! Поэтому мне и приходится гулять два раза. И при этом она постоянно ябедничает, например рассказывает, что я ее до садика не довожу, перевожу только через дорогу, даю пинка и бегу в школу. Вот неправда же! Во-первых, через дорогу все-таки перевожу – а это самое главное. Во-вторых, должна же она учиться самостоятельности! Не всю жизнь брат ее за руку будет водить! А в-третьих, да и пинка-то никакого не было! Просто не надо было злить меня своим упрямством. Я так, слегка шлепнул в воспитательных целях! Ну иногда бывает, конечно, что я ее из садика забываю забрать. Воспитатели уходят, а она там со сторожем играет. Она его сразу предупредила, что брат иногда про нее забывает, и сторож не обижается. Хорошо, если я про нее вспомню до того, как родители вернутся, – тогда можно быстренько сбегать забрать. А если они придут и вспомнят первые – представляете? Тогда мне точно попадет. В общем, мне от нее одни проблемы. И откуда столько хитрости и вредности в таком маленьком человеке?

Вот недавно родители собрались в кино и опять заставили меня с ней гулять. Ну я и пошел. Катаю ее на тягах-перетягах (это у них, у малышни, так качели называются), а в то время мои друзья интересным делом занимаются – в войнушку играют. Тут Валерка – бац – палец прищемила и давай плакать. Ну мне ее жалко, конечно, а тут папа с мамой выходят. Сестренка их увидела – и давай с новой силой рыдать! Я-то сразу все понял, но кто мне поверит? В результате – ее взяли в кино, а меня отправили делать уроки. Спрашивается: где справедливость?

А еще был такой случай: мы с ней поругались, сидим вместе в комнате, она смотрит на меня из дальнего угла злюка-злюкой. А потом улыбнулась да как заорет! Тут в комнату врывается отец и как даст мне подзатыльник со словами: «Не лезь к младшим! Я разбираться не буду!» А зря, надо было разобраться! Ну ничего! Потом родители ушли – я ей так всыпал! Так мы с ней и живем. Я дам ей как следует, она ждет момента и родителей на меня напускает. Но я не унываю – знаю, что правда победит! Сестра хитрая, а я упрямый!

После нашего переезда меня перевели в другую школу, поближе к военному городку. Первые несколько дней все было как обычно – торжественная линейка, девочки в белых фартуках, мальчики в белых рубашках, одна и та же надоевшая песня из громкоговорителя: «Вместе весело шагать по просторам». Только вот я никак почему-то не могу прийти на уроки вовремя. Дорога из городка в школу идет через лес, а в лесу уже много желтых листьев. Я так увлекаюсь, загребая их ногами, что забываю про школу. Я сравниваю этот лес с нашей забайкальской тайгой, и мне становится грустно. Я очень люблю лес, но этот лес какой-то чужой для меня. Мыслями я уношусь далеко-далеко на границу, забываю обо всем и прихожу ко второму или третьему уроку, получая за это запись в дневник: «Опять опоздал на уроки. Поведение – неудовлетворительно!»

Поначалу я, как новенький, держался отдельно и друзей у меня не было. В нашем классе было несколько настоящих хулиганов, которые везде ходят вместе, плохо учатся и всех задирают. На перемене ко мне подошел самый мелкий и противный из них по кличке Мел. На самом деле звали его так не потому, что он мелкий или что жевал мел, когда стоял у доски, а потому, что фамилия его была Мельников. Мел оглядел меня с ног до головы и спросил:

– Эй, новенький, ты где живешь?

– Я не новенький, у меня имя есть, а живу я в военном городке!

– А мы с Попова, понял?

– Не понял…

– Мы с улицы Попова, а если не понял – после уроков объясним.

За ним стояли и ухмылялись другие пацаны.

Объяснение было простое – окружили четверо, быстро настучали по голове и по спине и разбежались. Я не привык к такому обращению, и в тот день по дороге домой осенний лес казался мне особенно чужим…

На следующий день на уроке они делали мне какие-то знаки, а на перемене опять подошли и ударили.

– Ну, ты понял все?

– Ничего я не понял!

– На тогда тебе еще! Теперь понял?

– Конечно, не понял!

– Ах ты, гад! Тогда на тебе, чтоб понял!

– А я все равно не понял! – единственное, что я мог тогда сделать, утирая разбитую губу, это злить их своим упрямством.

– Ну ладно, хватит с него, а то следы останутся, нам тогда попадет…

Обидно, что весь класс, включая девчонок, знает, что меня бьют. Все молчат, а мне стыдно – но что я могу поделать один? Жалко, что я не умею, как десантник в кино «В зоне особого внимания», всех раскидать в разные стороны руками и ногами. Вот было бы здорово, если бы кто-нибудь смог меня этому научить! Я бы тогда отомстил им всем! Заставил бы просить прощения!

Дома я спросил, где можно научиться драться. Отец сказал:

– Рукопашному бою обучают в армии и в милиции, а что?

– Я бы очень хотел научиться.

– В наше время в войне рукопашный бой ничего не решает. Это уже – вчерашний день. Сейчас все решает техника. Не забывай, что бог войны – артиллерия! – отец был артиллеристом, потому и рассуждал так.

А я продолжал настаивать:

– А у вас в училище обучают?

– Разумеется, это входит в обязательную программу, так же, как и строевая подготовка.

– А зачем тогда кого-то обучают, если все решает техника?

– Ну, во-первых, это закаляет характер: какой же ты воин, если не умеешь стрелять из автомата и работать штыком и прикладом? А во-вторых, рукопашному обучают разведчиков – им нужно уметь тихо, без выстрела брать «языка» и снимать часовых.

– А можно мне сейчас позаниматься вместе с курсантами?

– Это невозможно.

– Почему?

– Рукопашный бой – это тоже оружие, и его нельзя давать всем кому попало.

– А я что, кто попало? Ты же сам постоянно говоришь мне, что я сын офицера!

– Да, но ты еще не принял присягу на верность Родине! Помнишь рассказ Гайдара «Война и дети»? – отец всегда любил цитировать и делал это по каждому поводу.

– Помню, а что?

– Когда даешь в руки кому-то оружие, то всегда должен быть уверен в том, что пуля полетит в ту сторону, в которую нужно…

Отец был типичным советским офицером. Он никогда не говорил «без шапки» – говорил «без головного убора», вместо слова «солдаты» говорил «личный состав». Но уставные фразы не уродовали и не засоряли его речь – они звучали гармонично и естественно, так как сама личность отца была отражением армейской службы, и армия была его самой главной, а возможно, и единственной любовью. Он служил беззаветно, отдавая всего себя великой идее. У этой медали была и обратная сторона, от которой прежде всего страдали близкие люди. Помогать своим родственникам, используя свое служебное положение, он считал делом недостойным, но помочь кому-то чужому – в этом он не видел ничего предосудительного. Поэтому он постоянно помогал каким-то малознакомым людям в разных вопросах: устроить сына в военное училище, получить разрешение на ружье, сдать экзамены. Если бы так поступали все вокруг, то мы бы, наверное, быстро построили коммунизм – волшебное общество, в котором все друг другу помогают и где, как нас учили в школе, «от каждого – по способностям, каждому – по потребностям». Но в реальности дело обстояло иначе. Окружающее большинство было другим, и поэтому такие правила игры были против нас. Иногда возникали вопросы: а кто поможет нам? Как же мы тогда построим коммунизм, если вокруг столько несознательных? Эти вопросы так и оставались без ответа. Домашняя семейная жизнь для отца была обузой, и я к нему давно перестал обращаться с земными вопросами – знал, что все равно никакого толку не будет. Он воспитывал нас по своему строгому образцу, и любое отклонение от нормы считалось предательством.

Пионер – всем ребятам пример

Весной нас стали готовить к вступлению в пионеры. Вначале долго рассказывали истории о пионерах-героях, а потом заставляли пересказывать их наизусть. Конечно, я завидовал их судьбе. Марат Казей погиб, взорвав себя гранатой, чтоб не сдаться врагам. Это так здорово! Неужели мне так никогда не повезет, и я умру, не прославившись тем, что отдал жизнь за Родину?

После этого нам дали выучить несколько вопросов и ответов:

– Что такое пионерский галстук?

– Это частичка нашего знамени!

– Почему он красный?

– Он пропитан кровью борцов за свободу!

– Сколько стоит галстук?

– Он бесценен!

Последний вопрос был провокационным – все знали, что галстуки продаются в канцелярском магазине по 15 копеек, но если ты говорил так, то значит еще не был готов к вступлению в пионеры.

Меня принимали в пионеры в составе самой первой группы, и я очень этим гордился. Мы стояли в шеренгу в актовом зале школы и произносили хором заученные наизусть слова торжественной клятвы, очень похожей на военную присягу: «…Торжественно клянусь: горячо любить свою Родину, жить, учиться и бороться, как завещал великий Ленин…».

Возвращался домой я окрыленным – меня аж подбрасывало. Шел и думал: «За что же мне такое счастье, недоступное многим???» Кончики отглаженного красного галстука играли на ветру и приятно хлестали по лицу так, что я даже жмурился от удовольствия. Солнце светило в спину, я остановился и посмотрел на свою тень – бросилось в глаза, что форма моей бритой головы точь-в-точь совпадает с формой лысой головы моего деда. Мне стало приятно от ощущения причастности к чему-то большому, могучему и великому: пионерский галстук и форма дедовского черепа тоже были деталями одного и того же, и я продолжал размышлять: «Почему мне так повезло? Я родился в самой великой стране, где живут самые лучшие люди на свете! Наши ученые – самые умные, наша армия – самая сильная, наш народ – самый счастливый!»

Мела и его кореша Санька в пионеры пока что не принимали из-за плохой успеваемости и неудовлетворительного поведения. В этот период они вообще боялись ко мне подходить – понимали, что отколотить пионера – это уже вопрос политический. Мне было приятно ощущать, что «система» дает защиту своим птенчикам.

Через некоторое время ко мне подошел Санек – он был самым сильным из моих обидчиков – и спросил, не хочу ли я дружить с ними:

– Эй, знаешь че? Давай вместе ходить!

Вначале внутри меня все заиграло от радости: теперь они меня не будут трогать! А потом я подумал: «И что же, я, пионер, буду вместе с ними бить других пацанов? А как же мой план – вырасти, стать десантником и отомстить им всем?.. Когда я вырасту, не будет ли мне стыдно, что моими друзьями были Мел и все эти???» Я посмотрел на Санька, набрался смелости и ответил:

– Ни за что на свете!

– Как хочешь! Хуже будет! – буркнул он, не ожидая от меня отказа.

Но хуже не было – от меня отстали, ведь я уже перестал быть «новеньким».

Тогда у нас не было модного понятия «двойные стандарты», но мы вполне обходились словом «лицемерие». В школе нам говорили, что нужно быть добрым, мягким, хорошо учиться, всех слушаться, ни с кем не драться и не ссориться. Однако школа не давала ответа на вопрос: что делать, если тебя обижают? Поэтому старшие втихаря подучали малышей выживать в реальной обстановке:

– Что делать, если бьют?

– Всегда давай сдачи! А еще лучше – бей первым, если прав.

– Так нам же говорят, что нельзя драться!

– А ты хочешь, чтоб тебя били?

– Нет!

– Тогда сам бей!

– А по-другому нельзя?

– Пока никто не придумал. Или ты, или – тебя…

Война без атомных бомб

Сидя на уроке, я опять разглядывал свой пионерский галстук и продолжал мечтать о подвигах. Ведь я уже – пионер, и если погибну, совершив подвиг, то могу тоже стать пионером-героем! Только обязательно нужно, чтоб все узнали о моем подвиге, – иначе обидно просто так умирать, какой тогда в этом смысл? В мирное время вряд ли можно придумать подвиг, поэтому жалко, что сейчас нет никакой войны. А вот если бы была война, то и голову ломать не надо – нужно просто подорвать вражеский танк или дот… Только вначале нужно убедиться, что все это видят и что потом останется кто-нибудь в живых, чтоб рассказать.

– Вот это был человек! В жизни такой скромный, с ним мало кто дружил. Но как возникла опасность – первым бросился в атаку. Жалко, что погиб, но мы за него отомстим и вечно будем помнить! – кто-то один это говорит, а все сидят грустные, девочки даже плачут и приговаривают:

– Да, жалко, что мы его не замечали. А ведь он был лучше всех!

А если повезет, то присвоят звание Героя Советского Союза посмертно. Вот родители тогда будут гордиться! Мама, наверное, вначале поплачет, но потом скажут, что достойного сына вырастила. Даже Мел с Саньком признаются:

– А зря мы с ним так сначала. Наш парень. Как нам повезло, что мы с ним были знакомы!

Для всего этого ну очень нужна война! А где же ее взять? Мы, граждане Советского Союза, боремся за мир во всем мире и не хотим войны! Ну все-таки, может быть, на нас кто-то нападет? А кто? Напасть могут только американцы, так как все остальные нас боятся. Но если они нападут, то сразу начнут сбрасывать атомные бомбы, а тогда никакого подвига совершить не успеешь. Вот если бы такую войну, на которой не будет атомных бомб!

Очнулся я оттого, что учитель хлопнул меня по плечу длинной деревянной линейкой. Все в классе смотрят на меня и смеются, и до меня вдруг доходит смысл его фразы:

– К доске!!!

Я подскакиваю и пишу мелом под диктовку фразу из газеты: «Китай выводит свои войска из Вьетнама». Вот кому-то повезло! Там идет война и совершаются подвиги. Но это «там» – за пределами моего мира…

Но вскоре в школьной раздевалке я случайно услышал, что кто-то из старших братьев наших школьников вернулся с войны из Афганистана. Вот это новость! Где это? Я стремглав побежал в кабинет географии к карте. Я знал примерно расположение этой страны, но никогда до этого она не привлекала моего внимания. Ничего себе! Это ж рядом с Индией! Неужели там воюют наши солдаты? В голове это не укладывалось. Дома я спросил:

– А правда, что где-то идет война?

– Кто тебе сказал такую ерунду?

– Мальчишки в школе!

– Пусть не выдумывают всякие глупости!

…Димка Рыжий (он жил в нашем подъезде и учился на год старше) сидел с гитарой в школьном коридоре на батарее отопления, фальшиво бренчал и визгливым голосом орал во все горло незнакомую мне песню про ЗИЛы, которые тянут груз по горным дорогам. Вообще, Рыжий всегда был выпендрежником и любил покрасоваться. Я никогда не слушал его блатных песен, но эта песня о необычной войне привлекла мое внимание. Все остальные военные песни, которые я знал, были о прошлой войне, и там груз возили не ЗИЛы, а полуторки. А эта песня явно была о войне сегодняшней, ведь ЗИЛ – современный грузовик. Откуда же эти песни? И как это так – песни о войне есть, а самой войны нет? Я стал обращать внимание на все, что говорилось об этом вокруг. И вот, узнал еще одну деталь от старших мальчишек: убитых солдат с той войны привозят в цинковых гробах. Ну не могли же все это выдумать? Я перестал спрашивать об этом у взрослых – знал, что от них правды не услышишь, и ее надо искать самому.

И вот появилось неопровержимое доказательство – из армии вернулся Костик, старший брат нашего одноклассника Вовы. Когда я увидел его в дембельской форме – все сомнения улетучились: он пришел с войны, как приходили 40 лет назад наши деды. Загорелое лицо, на груди рядом с десантными аксельбантами – орден Красной Звезды. Мой дед получил такой орден в 1940-м за войну с белофиннами. Ну не дают такой орден за уборку картофеля, строительство школ и поднятие целины! Но и это было не главной сенсацией. Когда через неделю Костик протрезвел, то начал рассказывать про душманов. Кроме того, вопреки всем запретам, он провез зашитую в швы одежды магнитную пленку с солдатскими песнями. Мы впервые все вместе слушали группу «Каскад», которая ярко и откровенно пела о том, как «на Афганской выжженной земле спят тревожно русские солдаты». Мы переписали эти песни и регулярно собирались слушать их как откровение, как запрещенное зарубежное радио:

Опять тревога, опять мы ночью вступаем в бой.
Когда же дембель, я мать увижу и дом родной?
Когда забуду, как полыхают в огне дома?
Здесь в нас стреляют, здесь, как и прежде,
                                                    идет война…

Теперь хотелось побыстрее вырасти – уж этой войны должно и на меня хватить!

Полевая сумка

В школу вместо портфеля я гордо носил кожаную офицерскую полевую сумку – ведь это не какой-нибудь школьный ранец! Сумка была полностью укомплектована: компас Адрианова, курвиметр, офицерская линейка, карандаши. Точно такие же сумки были практически у всех детей офицеров – по ним мы сразу отличали «своих». На моей с внутренней стороны клапана было написано «ЗабВО» – Забайкальский военный округ. Офицеры в Сибири, я помню, шутя расшифровывали «Забудь Вернуться Обратно». Как-то раз во дворе школы меня окружили незнакомые ребята и заявили:

– Сумку подари!

– Не подарю!

– А че такой жадный? Книжки назад отдадим!

– Мне отец ее подарил, а дареное не дарят!

– Умный, что ли? Отец еще с работы сопрет!

– Отец у меня ничего не прет – ему выдают, что положено…

Но договорить я не успел – ударили откуда-то сбоку, зрение на мгновение потухло. Опомнился я уже на земле – лежал на боку, вцепившись в сумку. Ее тянули за ремень, но я не отпускал. Вдруг издалека послышалось:

– Эй! Вы че около нашей школы делаете? А ну дуйте отсюда!

Я увидел приближающихся наших старшеклассников. На говорившем висела точно такая же полевая сумка. Повторять дважды не пришлось – при этих словах все сразу разбежались.

– За что тебя?

– За полевую сумку – отобрать хотели.

– Не отдал?

– Как видишь! Только компас разбили, гады!

– Молодец! Ты из военного городка, что ли?

– Да, а ты?

– Я раньше там жил, сейчас нам квартиру в городе дали. Меня Денис зовут, я из 7-го «А». В случае чего обращайся!

Я в глубине души порадовался – «случаев чего» было много, а старшего брата у меня не было, и «обращаться» к отцу я тоже не мог – в таких ситуациях это не принято, считается «стукачеством». Жалко, что вскоре семья Дениса уехала – их отправили служить куда-то на ракетную точку на космодроме Байконур. Я встретил его случайно только через много лет при совершенно других обстоятельствах…

Приезд деда

Ура! К нам опять приехал наш любимый дед. Уже в дверях, не успев пройти в дом, он начал раздавать подарки. Мне так нравился его саквояж! Открывает две пряжки по бокам – щелк! И достает всякие чудеса. Дед любил книги, любил внуков и любил дарить книги внукам. Вот – томик Джека Лондона отцу, вот – маме собрание сочинений Проспера Мериме, вот раскраска для Валерки, вот Жюль Верн для меня… Когда он одарил уже всех, я увидел у него одну книгу и прочитал название: «Книга будущих командиров».

– А это для кого?

– Это для твоего старшего двоюродного брата.

– А можно полистать?

– Конечно! – дед посматривал на меня с любопытством.

Я открыл и затрясся от восторга. Там были истории с картинками обо всех великих полководцах – не только о тех, кого я уже знал (Александр Невский, Дмитрий Донской, Суворов, Кутузов, Жуков), но и о других – об Эпаминонде, Фемистокле, Александре Македонском. Я не смог сдержаться и, смотря деду в глаза, произнес:

– Я бы хотел, чтобы эту книгу ты подарил мне. Я могу отдать взамен другие книги, которые ты мне подарил до этого, даже Жюля Верна.

Он внимательно посмотрел на меня, улыбнулся и ответил:

– Не нужно отдавать ничего взамен. Если эта книга тебе так нужна, то она будет твоею, а брату я найду что-то другое.

Потом он вдруг, переменив тему, спросил:

– У тебя есть друзья?

– Есть Денис из седьмого класса, он меня выручил один раз, когда мне драться пришлось.

– Этого мало! Нужны друзья-ровесники! У тебя есть друзья среди одноклассников?

– Наверное, пока нет, – задумчиво произнес я.

– Ну что ж, нужно будет сходить в твою школу!

– Зачем же?

– Ну так, на разведку, – и дед игриво подмигнул, – с учителями познакомиться, на ребят посмотреть!

Дед был всегда бодр духом и радовался всему происходящему – не пропускал на улице ни одного мальчишку и ни одну собаку. С пацанами он здоровался и заводил беседу, кобелям просто свистел и улюлюкал. Деду на войне оторвало осколком мизинец правой руки, и он пользовался этим, чтобы сыграть такой трюк с незнакомыми мальчиками: подходил, здоровался, протягивал руку для рукопожатия, а потом с криком выдергивал ее, тряс, смотрел на отсутствующий палец, хмурил брови и строго спрашивал своего нового знакомого:

– Ну зачем же ты, Игорек, палец старику оторвал, а?

Но как только он видел изумленное лицо мальчишки, этого ему было достаточно, он начинал громко хохотать, рылся в кармане и давал ошарашенному пацану конфету.

Увидев мохнатого пса, справляющего малую нужду на улице, дед оживился и спросил меня:

– Кстати, знаешь, почему все кобели задирают вот так ногу?

– Нет, откуда ж мне знать?

– А я тебе разве не рассказывал?

– Нет!

– Ну, было это давным-давно, когда жил-был на свете первый кобель – праотец всех сегодняшних…

Зная деда, я уже приготовился к подвоху и не ошибся:

– Ну так вот, тот кобель-предок подбежал к забору и так увлекся, что подмыл его. Забор упал на него и чуть насмерть не придавил! С тех пор все кобели поддерживают заборы и столбы ногой!

Ну это было рассчитано совсем уж на маленьких и доверчивых! Вместо того чтоб смеяться, обиделся. Деда это не смутило, и он начал сам хохотать над своей шуткой. Он жил в своем веселом жизнерадостном мире. Как это ему удавалось? Он сам себя постоянно веселил, не пропуская ни одного повода. А поводы для радости он видел там, где другие их не видели, – вот и весь секрет! Это, наверное, было главной душевной особенностью моего деда, которая притягивала к нему людей. И люди, смотря на него, начинали понимать, что только таким удивительным людям под силу было пережить то, о чем написано столько книг и снято столько фильмов. Не только пережить, но и победить. Победить войну, голод, холод, разлуку с любимыми, победить себя…

В школе дед поговорил с нашими учителями и получил приглашение выступить перед учениками нашего класса в честь Дня Победы. В назначенный день он пришел при параде – на груди красовались два ордена Боевого Красного Знамени, орден Александра Невского, орден Красной Звезды и медали «За боевые заслуги», «За оборону Киева», «За оборону Кавказа», «За освобождение Варшавы» и «За взятие Берлина».

Он поздоровался со всеми, снял фуражку, вытер сверкающую лысину носовым платком, предупредил, что плохо слышит и начал… Все сидели и слушали, открыв рот. Рассказ деда был простым и впечатляющим. Мы уже понимали многое, и он в подробностях поведал нам о том, как в 41-м с потерями приходилось отступать по Украине и каждый день хоронить друзей, как потом, собравшись с силами, в 42-м «мы дали им прикурить под Сталинградом», а в 43-м «наложили им танковый массаж на Курской дуге, да так, что погнали их на Запад, через Польшу в Германию»… Как в 44-м году при освобождении концлагеря Майданек в Польше на руках выносили замученных людей, которые весили по 20 килограммов, и как некоторые из них тут же погибли лишь оттого, что командиры недоглядели и солдаты без спросу накормили узников – а этого делать нельзя после долгого голодания. И, наконец, дед подошел к самой мажорной части – как наши танки и самоходки ворвались в Берлин, «в логово зверя». Мне нравились яркие смачные слова вперемежку с немецкими названиями: «Наш самоходный полк прошел по Франкфурт-аллее, остановился перед берегом Шпрее и 100-миллиметровые орудия начали лупить через реку прямой наводкой по Рейхсканцелярии». Это ли не поэзия?

В своих мечтах я сидел не за партой, а на броне СУ-100 с автоматом ППШ. Оглянувшись назад, я увидел лица своих одноклассников. Они были сосредоточены и внимательно слушали деда. В этот момент я даже почувствовал, что у нас у всех есть нечто общее, общее даже с Мелом и Саньком.

Этот День Победы

9 мая мы с дедом пошли на Парад Победы – это был самый главный праздник в нашей семье. Все поздравляли не только ветеранов, но и друг друга – и взрослых, и детей. А ветераны уже за неделю до праздника нацепили орденские колодки или ордена и ходили гордо по городу, стараясь распознать своих однополчан среди прочих ветеранов. И если вдруг такое случалось, то разговоров было на весь день:

– Так ты тоже на Воронежском фронте в сорок втором воевал? Ну, брат ты мой! Вот это встреча! А где войну закончил? Дай-ка на медали посмотрю! А, в Будапеште!

– Да, у Балатона было дело. А ты, я посмотрю, до Берлина дошел?

– До самого Рейхстага! Там мы эту крысу и добили!..

Я улучил момент и спросил деда:

– Дед, а правда, что ты поднимал солдат в атаку со словами: «За Родину! За Сталина!»?

– Правда!

– Значит, ты за Сталина воевал?

При этих словах дед задумался и, грустно посмотрев на меня, объяснил:

– Мы воевали за другое, внучок!

– А за что же тогда?

– Мы воевали за то, чтобы наши дети и внуки жили в мире и чтобы им не пришлось пережить того, что пришлось пережить нам! Мы били фашистов, так как это были враги, которые пришли на нашу землю грабить и убивать. Просто тогда Сталин был наш вождь, и мы верили в него, а наши враги его боялись…

Мы пришли на парад специально, чтоб посмотреть, как марширует отец. Рано утром он надел парадную форму цвета морской волны, подпоясался ярко-желтым ремнем. Форма сидела на нем очень ладно, и я мечтал, что скоро буду таким же красавцем, даже лучше – ведь на мне будет десантная форма с аксельбантами!

Отец преподавал в военном училище иностранным курсантам – их было очень много, и всех цветов. Я имею в виду и цвет их кожи и цвета униформы – яркие, громкие, как у волнистых попугайчиков. Глаз нельзя было оторвать – они и маршировали все по-своему: кто-то с прямыми руками, кто-то с согнутыми коленками. Вот маленькие тихие вьетнамцы, вот индусы-сикхи с высокими тюрбанами, вот разноцветные веселые кубинцы, вот ангольцы с лицами такого же цвета, как и их сапоги. Это про них, наверное, впервые сказали, что «сапоги – лицо солдата». Это – немцы из ГДР, которые не фашисты, а наши, это – болгары-братушки, это – чехословаки (мое любимое слово в этом списке, я иногда называл их «словакочехи», мне говорили, что это неправильно, но не могли объяснить почему). Все интересно, но мы ждем самого главного: сейчас пойдут наши отцы!

И вот, наконец-то, на центральную площадь города выходит строевым шагом прямоугольник цвета морской волны. Весь город кричит «Ура», заглушая военный оркестр, потому что никакие иностранцы так маршировать не умеют. У всех мурашки по спине и слезы в глазах, люди выбегают прямо перед строем и дарят цветы первым шеренгам. Кому повезло – тот вручил букет своему отцу.

На площади начинается грандиозное представление – курсанты выкатывают гаубицы и разворачивают их в боевое положение. Из-за орудий показываются БТРы, из них выпрыгивает пехота и бежит в атаку. Навстречу – «враги». Начинается учебный бой – холостые автоматные очереди разрывают ушные перепонки. Непривычные к этому гражданские визжат и отдают назад, но мы, пацаны, как по команде вылетаем на площадь собирать гильзы. И вот пехота сшибается с дикими воплями в рукопашной схватке. В дело идут штыки, приклады, лопатки, кулаки. Броски, удары, лязг металла, крики – несколько секунд, и враг уничтожен. Мы знали всех курсантов-рукопашников по именам и хотели быть похожими на них. Сейчас у современных тинейджеров вместо этого есть карточки с портретами их кумиров-бейсболистов.

Иностранцы тоже показывают, на что они годятся. Вот вышел чернокожий каратист Луис из Мозамбика. У нас в стране карате запрещено, а нашим африканцам повезло – им можно тренироваться. Луис демонстрирует защиту от нападения шестерых противников. Он очень красиво выглядит – абсолютно черно-белый: лицо одного цвета с поясом, кимоно одного цвета с зубами и глазами. Только розовые пятки мелькают, выбиваясь из общего фона. Луис ловко раскидывает всех руками и ногами, а в толпе стоят два наших лейтенанта в парадной форме – они только что маршировали и ведут вполголоса такой диалог:

– Ногами-то красиво машет, но на прошлой неделе махнуть не успел, как от Тесемникова в глаз получил!

– Это за что же?

– Да за Светку! Подходил к ней в «Ландыше» и плел что-то на ухо!

– Мало ли, кто что ей плел, Светке-то?

– Ну, видать, не всем можно!

– Не знаю, как со Светкой, но зато в одном ему повезло точно: физиономия черная, фингала-то и не видно!

– Это что же выходит, их каратисты против наших боксеров – никак?

– Выходит, так!

В воздухе повис приятный пороховой запах, и победители вместе с побежденными, весело болтая, в обнимку идут к полевой кухне, которую уже выкатили на площадь. Солдатской кашей угощают всех желающих: папы, мамы и дети в праздничных нарядах стоят в очереди за своей порцией. А в это время из громкоговорителя поет Иосиф Кобзон:

…Это радость
Со слезами на глазах.
День Победы! День Победы! День Победы!

Припев как три удара колокола…

Ветераны стоят и улыбаются – они могут спать спокойно, ведь свой долг они выполнили: спасли мир от фашизма и вырастили таких сыновей, которым можно спокойно передать дело защиты нашей Родины. Пусть весь мир знает, что теперь на нас никто не посмеет напасть – у нас самая сильная армия и самые верные союзники во всех частях света.

Летние каникулы

На все лето нас с сестренкой отправили к дедушке с бабушкой, у которых я как-то прожил целый год, когда сестренка была еще маленькая. Наши каникулы проходили весело в компании наших двоюродных брата и сестры: Олежика и Леночки. Брат был ровесником мне, сестра Леночка – ровесница моей сестре. Виделись мы редко, только на каникулах, и внешне отличались друг от друга очень сильно: они были совсем светлые, беловолосые и голубоглазые, а мы с сестрой – потемнее. Олежик был очень тщедушным и говорил писклявым голосом, а Леночка была пухленькой и розовощекой. Они жили в большом городе, где их папа, мой дядя Слава, был большим начальником на автозаводе и всегда привозил с собой какие-нибудь диковинные штуки. То томатный соус под названием «кетчуп», то пепси-колу из Сочи. Брат с сестрой важно демонстрировали нам эти чудеса.

Все мы ждали этого дня – начала каникул, когда родители договаривались и одновременно привозили всех нас к деду с бабушкой. Это был настоящий праздник – в маленьком домике собиралось столько родственников, что все не умещались на кроватях и весь пол застилали матрасами и всякими тряпками, и ложились спать дружно в один ряд. После того как взрослые наговорятся и напоются песен, сестренки просили бабушку:

– Расскажи какую-нибудь сказку!

– Какую же?

– Нашу любимую давай! Про хрустальный гробик!

И бабушка начинала своими словами пересказывать сказку Пушкина о спящей царевне и семи богатырях. Когда этот ритуал заканчивался, мы с бартом переходили к следующему:

– Давай лучше какую-нибудь страшную историю расскажем, кто страшнее!

– Ну давай: в одной черной-черной стране, в черном-черном городе…

Надо в нужном месте неожиданно крикнуть, чтобы сестры завизжали от ужаса и разбудили храпящего деда, – в этом и была задумка. Дед после этого давал всем нагоняя, и потом все засыпали.

Утром родители собрались и разъехались по своим городам, оставив нас на три месяца в нашем детском раю – в этом волшебном деревенском доме, в котором было несколько зачарованных помещений: чулан, чердак и подпол. Там можно было найти все что угодно: старинные инструменты, книжки, лыжные ботинки, посуду. У деда в подполе стояла бутылочка наливки, поэтому бабка запрещала туда ему залазить. Как только бабушка ушла за хлебом, он засиял, полез туда и предупредил:

– Так, бабке только не говорите, что я лазил в подпол, понятно?

– Понятно!

Когда вернулась наша бабушка, он спросила:

– Ну, как у нас дела, чем вы занимались с дедом?

Наши сестренки хором ответили!

– У нас все хорошо, мы весь день играем, а дед в подпол не лазил!

В ответ бабушка так сверкнула глазами, что дед быстро вышел во двор, «от греха подальше», как он обычно говаривал.

После этого мы начинали завтракать. Но Леночка с Валеркой отказывались доедать кашу, тогда дед доставал из тумбочки свои фронтовые медали и объявлял, что тот, кто доест первым – получит медаль. Выиграл Олежик, но, слава богу, медалей хватило на нас всех.

– Теперь можно пойти на улицу?

– А кто будет мыть тарелки? – поинтересовалась бабушка.

– Отстань ты от них Христа ради, а то вообще к тебе больше не приедут! Идите играйте во двор! – скомандовал дед, и мы молниеностно сбежали, чтобы не участвовать в опасной дискуссии.

Никаких других игр, кроме игры в войну, я не признавал, а мой брат любил играть в машинки. Может быть, потому, что его отец, дядя Слава, был начальником на автозаводе и у них у самих была своя машина. А может быть, и потому, что не понимал главного: единственная достойная уважения мужская профессия – это Родину защищать, как говорили в любимом кино. В машинки можно поиграть и дома, а на улице мы все-таки начали в войнушку.

Ни на какую другую роль, кроме командира, я был не согласен и имел для этого веские основания. Во-первых, у меня были настоящие полевая сумка, кобура от пистолета, портупея и пилотка; во-вторых, я был чуточку старше всех; а в-третьих и в-главных – я семь лет прожил на настоящей государственной границе, и мои отец с дедом были командирами. Итак, брат был моим солдатом, а сестры – на то они и сестры – медсестрами. Народу было маловато, да и врагов не было, поэтому эта игра быстро им всем надоела и все захотели ее прекратить. Тогда я сильно разозлился и по законам военного времени решил расстрелять всех как трусов, дезертиров и предателей.

«Расстрелянные» попали в лучший мир и радостно убежали играть в вышибалы.

Сестер я отпустил сразу, а Олежику пришлось помучиться:

– Кто же так умирает? Давай как взаправду!

– Ну я же упал как на самом деле!

– А почему ногами не дрыгал? Что, не видел в кино, как надо? Вставай, еще раз попробуем!

– Ну ладно!

– Бах! Ну вот, теперь похоже! Можешь идти!

В этот момент на крыльцо вышел дед и, увидев меня, обвешанного с ног до головы воинской амуницией, засмеялся и сказал:

– Ну ты прямо вылитый Кирилл!

– Какой Кирилл? – обиделся я. – Это поп, что ли, с нашей улицы, к которому бабушка на похороны ходила?

– Да не поп, – засмеялся дед, – командир у меня был во время войны, грек Кирилл. Вечно обвешается с ног до головы оружием, как новогодняя елка, и ходит бренчит!

Дед развернулся и ушел, а мне стало стыдно. Я осмотрел себя сверху донизу, снял полевую сумку, фляжку, саперную лопатку, пилотку и потихоньку отнес их домой. Оставив на себе только ремень и кобуру, я побежал на улицу, чтобы присоединиться к компании.

Ружья, море, магнитофон

Олежик с Леночкой считались зажиточными, и все шутили, что скоро их будут раскулачивать. Кроме машины, у них был магнитофон, и они каждый год ездили отдыхать куда-то на юг, в Сочи, откуда и привозили пепси-колу. Их родители – дядя Слава с тетей Зиной – всегда любили покрасоваться перед моими и при всех говорили: «Что толку, что ваши дети сидят книжки читают? Грамотность не принесет богатства. Нужно уметь правильно устроиться! Не надоело вам всю жизнь по тайге мотаться? Еще неизвестно, куда пошлют. Кому это нужно?»

Моя мама им завидовала, а вот отца это никак не трогало. Я спросил у мамы, почему мы никогда не ездим на юг – офицерам платят меньше денег, чем директору завода? Видимо, я наступил на больную мозоль, и она ответила: «Офицерам платят хорошо. Просто твой отец очень водку любит. И дружков своих». Мне стало обидно, но я не понял, почему это плохо – любить друзей – и как это связано с морем. Больше ничего у мамы я спрашивать не стал, так как почувствовал себя виноватым.

Как-то раз дядя Слава хвастался перед отцом своими многочисленными ружьями (они оба были заядлыми охотниками). Когда мы остались одни, я спросил отца:

– Почему у дяди Славы столько красивых, дорогих ружей, а у тебя – всего одно?

– А сколько ружей берет охотник на охоту?

– ??? Как сколько? Одно…

– Ну в том-то и дело! Зачем человеку пять ружей, если на охоту он ходит с одним? Главное – уметь стрелять! Стреляет ружье, а попадает в цель стрелок! Ружье должно быть одно, но любимое. Так же, как одна мать, одна жена и одна Родина. Все понял?

Отец прав, конечно: ружья, машина и магнитофон – все это действительно не имеет значения. Только вот на море очень хочется…

Зараза всего мира

Мне хотелось побольше узнать о тех странах, из которых приезжают разноцветные курсанты нашего военного училища, поэтому после моих бесчисленных вопросов отец принес и повесил на стену политическую карту мира. Наша Родина была обозначена на ней красным цветом. Отец сказал, что я должен выучить названия всех стран и их столиц, а в качестве иллюстраций стал приносить мне монеты, которые он получал как сувениры от своих курсантов-иностранцев. Постепенно у меня собралась внушительная коллекция. Монеты были все такие интересные: на гербах – разные животные, которых я и в зоопарке не видел, а на некоторых – даже наш автомат Калашникова – АК-47. Проще всего мне давались столицы Латинской Америки – я их выучил быстро, но вот с Африкой было сложнее: Виндхук, Нджамена – было даже трудно выговорить, не то что запомнить…

Иногда отец устраивал мне экзамен: ставил спиной к стене и «гонял» по карте. Особенно это ему нравилось, если он бывал нетрезвым. В такие минуты я размышлял о словах матери «про водку и про дружков».

Наконец я решился спросить деда, почему мы не можем ездить на юг к морю, как некоторые. Он нахмурился и спросил, с чего это я взял. Я пытался выкрутиться, чтоб выгородить маму, и перевел вопрос в более общую плоскость:

– Деда, если мы живем при социализме и у всех всего должно быть одинаково, то почему же тогда у некоторых есть много, а у других – почти ничего.

– Что ты имеешь в виду?

– У некоторых есть машины, магнитофоны, они ездят на Черное море купаться. А у нас нет даже квартиры.

– Квартира у вас будет – ты знаешь, что военные переезжают с места на место. А что касается всего остального… хоть мы живем при социализме, но люди все равно разные. Есть люди жадные, которые живут ради вещей и ради денег, они стараются накопить как можно больше. А есть люди, которые живут ради знания. Вот ты ради чего живешь?

Я вспомнил про свою коллекцию монет и задумался: для чего я их собираю? Вначале я хотел выучить названия стран и их столицы – значит, ради знания. Но теперь я выучил все страны, а страсть к монетам осталась – у меня их становилось все больше и больше. Для чего я их коплю – для знаний или для денег? Я рассказал деду про монеты. Он грозно ответил:

– Деньги – зараза! А ты коллекционируешь заразу со всего мира!

– А что же мне делать?

– Как что? Выкинуть! В этом твоем собирательстве нет ничего хорошего!

Я промолчал: это был первый раз, когда я в глубине души не захотел слушаться деда, а пошел и припрятал свои монеты на всякий случай подальше.

Баня, газировка и мороженое

Поход с дедом в баню – настоящий праздник для нас. Всю неделю мы собираем «трюльники» – трехкопеечные монеты, ведь в бане стоит автомат газированной воды. Там за три копейки можно налить стакан газировки с сиропом, и мы с братом ходим в баню только из-за этого.

В общем, деду нужна баня, а нам нужна газировка. Это компромисс стариков и детей: мы соглашаемся с ним идти париться за газировку, он соглашается угощать нас газировкой, если мы идем с ним в баню. А баня для деда очень важна – туда он ходит не просто помыться, а как в клуб – встретиться со своими друзьями и однополчанами. Для нас же все его друзья – на одно лицо, мне они напоминают состарившихся сказочных богатырей, покалеченных войной: кто безрукий, кто безногий. Только вместо щита с мечом у каждого – цинковый тазик в руке и дубовый веник под мышкой. А мы, внуки, только и ждем не дождемся, когда нас подпустят к газировке.

Но в парилке интересно. Действия бывалых завораживают: те снуют в дыму и совершают какие-то магические действия – ну прямо настоящие колдуны! То нальют на камни шипящую воду, то начнут как очумелые хлестаться вениками, то простынями в воздухе размахивают, обдавая всех таким жаром, что даже здоровые мужики кряхтят, хватаются за уши и нагибаются вниз.

– Вы, мелюзга, жарко будет – вниз спускайтесь! – поучают старики детей. – Внизу жара нет.

Конечно же, мы с Олежиком соревнуемся, кто дольше высидит. Но дед не разрешает нам сильно увлекаться:

– Ну хватит! Накалились – теперь марш водой обливаться!

И мы вместе с клубами пара выкатываемся из парной.

– Как заново родился! – с улыбкой хлопает себя дед по обвислым ляжкам, неторопливо одеваясь. А нам эта фраза непонятна…

– Дед, a можно уже…

– Оделись? Ну тогда ступайте! – и выдает нам горсть желтых монет.

…Олежик барствовал: бросал трюльник, наливал сироп и сразу же отдергивал стакан, чтобы пустая газировка текла мимо. Потом он повторял операцию – таким образом в его стакане скапливался чистый неразбавленный сироп. А я демонстративно пил чистую газировку, которую можно было налить за копеечку. Мы же с ним хоть и родственники, но живем по-разному: он – сын директора, хочет показать, что может все купить; а я – сын офицера, хочу показать, что могу обходиться без излишеств. Две философии, два образа жизни. Тогда я не знал терминов «сибарит» и «аскет», не знал истории богословских диспутов между «стяжателями» и «нестяжателями», но суть нашего с Олежиком противостояния была той же самой.

А дед выступал в роли вселенского примиряющего начала – он наполнял газировкой с сиропом целую трехлитровую банку и брал ее с собой для нас домой. Там мы все дружно пили из одного источника, забывая о своих разногласиях.

Кроме газировки, в мире существовало еще одно огромное удовольствие – оно называлось «мороженое» и появлялось в нашей жизни в виде 40-литровой алюминиевой фляги для молока, которую прикатывали на перекресток улиц Комсомольская и Ленина. Тогда дед выдавал каждому из нас по 20 копеек, мы срывались из дома и бежали занимать очередь.

В этот раз дед вытащил трехрублевую бумажку и, положив на стол, объявил, что это – на всех. Леночка шустро подскочила к столу и забрала бумажку. Мы стояли в недоумении, пока Олежик не выскочил вслед за Леночкой в сени. Там что-то громко звякнуло, прошла минута, и зашел сияющий Олежик, размахивая купюрой со словами:

– Леночка не хочет мороженого и никуда, наверное, не пойдет!

При этих словах мы радостно побежали к заветному перекрестку, оставив Леночку наедине со своим горем.

Очередь уже была немаленькая, народ волновался – а всем ли хватит. Каждый по очереди протягивал 20 копеек, и толстая румяная продавщица не спеша накладывала ему большой ложкой в вафельный стаканчик заветную белую массу. Затем ставила на весы, убирала излишки и угрюмо совала стаканчик в руки покупателю. Некоторые могли позволить себе больше – давали 30 копеек со словами: «Мне – 150!» И продавщица накладывала «с горкой» 150 граммов вместо ста. На таких людей очередь смотрела с уважением и завистью. Задние в очереди волновались и постоянно спрашивали у передних: «Посмотрите, на сколько там еще хватит?» И тут подошла наша очередь. Мы с Олежиком подготовились заранее – поставили на прилавок молочный бидон, шлепнули трехрублевой купюрой и внятно произнесли: «Нам – на все!» Продавщица бровью не повела и начала скрести остатки со дна. Мы поняли, что назревает катастрофа. Следующие за нами беспокойно начали переваливаться с ноги на ногу, как пингвины в зоопарке. Послышались реплики:

– Че, я не понял, там все заканчивается, что ли?

– А эти два прыща все мороженое забрали?

– Мы тут час на жаре зря, что ли, паримся?

Все еще с виду сохраняя спокойствие, мы с достоинством закрыли крышку бидона, развернулись, направились в сторону дома и, только услышав в ответ на крики толпы ругань продавщицы: «Чего непонятно??? Совсем нет! Совсем! Можете языком флягу облизать!» – мы на всякий случай припустили вперед. Я сказал Олежику:

– Бежим через дворы!

Я еще не успел рассказать вам, что у нас были разработаны несколько маршрутов прохода через дворы к дому. Мы делали это с друзьями на случай ядерной войны. Если вдруг на нас нападут американцы, то мы должны быстро уйти из дома в безопасное место. В моей тетради был нарисован план района и обозначены маршруты отступления. Все соседние дворы мы знали досконально – где нужно доску от забора отодвинуть, где на крышу сарая по лестнице забраться, где пролезть через помойку.

Наше беспокойство было не напрасным – за нами быстрым шагом отправились два больших мальчика, но мы быстро затерялись во дворах. Прав дед, приговаривая: «Изучайте местность, на которой живете! Нас невозможно победить потому, что мы любим и знаем свою землю!»

Баба Маленькая

В церковь ходить было не принято – у родителей могли возникнуть проблемы на работе, ведь мой отец был коммунистом. Но прабабушке можно было все. Это был единственный человек, который мог себе позволить общаться с Богом в открытую. С моей легкой руки все родственники звали ее Баба Маленькая – так впервые я назвал ее, когда был еще младенцем. Меня, видимо уже тогда, поразил ее тщедушный сгорбленный вид. Она была очень-очень старенькая, помню ее рассказы про «Первую Империалистическую», в которую ей пришлось побыть сестрой милосердия.

Это маленькое иссохшее тело было волшебной лампой Аладдина, которая заключала в себе большого доброго джинна. Доброты ее хватало на всех, она окутывала ею, как утренним туманом, всю землю. Жила она в сказочной избушке, покосившейся до такой степени, что если вы уронили случайно на пол 20 копеек, или, как она по-старомодному называла, «двугривенный», то он мог укатиться в противоположный провалившийся угол. Спала Баба Маленькая на старинном сундуке, кроме икон и часов-ходиков, в избушке ничего не было, никакой особой утвари. Всем детям она приносила гостинцы: гривенник или двугривенный на мороженое, кусочек сахара или конфету, а если и этого не было, то горсть очищенных семечек. Семечки она сидела и чистила для нас сама. Все вокруг говорили, что она святая. Пенсию получала пять рублей в месяц. И еще она смешно, по-сказочному, выговаривала некоторые слова: «церьква», «четверьх» …

– Бабушка, а почему голуби ходят, а воробушки прыгают?

– Милок, это издавна так повелось. Когда римляне прибивали нашего Боженьку к кресту, воробушки приносили им гвоздики. А голуби жалели его, приносили водичку в клювике и поили. Чтобы люди помнили об этом, наш Боженька Иисусе наказал воробушков и связал им ножки…

Лично я всегда об этом думаю, когда смотрю на воробьев. А глядя на воробьев, вспоминаю Бабу Маленькую, а вспоминая о том, как она жила и как умирала, думаю обо всей Вселенной и о том, что мы о ней знаем и чего не знаем. Ведь мы сами – это лишь то, что мы знаем о себе и о мире. Где она, та граница, которая отделяет нас от не-нас? Где заканчивается наша Ойкумена? Процесс познания бесконечен, только вот времени нам выделено маловато.

Из-за этого маленького воробушка я каждый раз сам улетаю, как птичка, в своих мыслях так далеко, что не сразу могу вернуться.

Часть третья. Индейцы и казахи

Новый дом – новые друзья

Вот мы и получили квартиру в новом офицерском доме! По количеству детей в семье нам вообще-то было положено по закону трехкомнатную (если дети разнополые). Отец ходил к командиру, но тот ему сказал, что если хотите получить квартиру сейчас, то нужно согласиться на двухкомнатную, а если не согласны – будете ждать трехкомнатную неизвестно сколько. Мама сказала, что синица в руке лучше, и мы поехали смотреть.

Вот этот дом – девятиэтажный, наша будущая квартира – на восьмом. Дом очень красивый, снаружи облицован мелкой квадратной плиткой и так выделяется на фоне окружающих его серых хрущевок-пятиэтажек! Тут даже лифты есть! Я никогда в жизни не забирался выше пятого этажа и не катался на лифте. Здесь все пахнет по-новому и создается хорошее настроение. Когда мы зашли первый раз в квартиру и посмотрели с балкона вниз, у меня закружилась голова. Как же я буду прыгать с десантного самолета? Вот как раз и буду привыкать – наверное, если долго смотреть вниз, то не будешь чувствовать высоты. А какой вид с балкона открывается прекрасный: наши окна выходят на лес, на запад. И район города называется красиво – «Западная поляна», как будто мы опять вернулись в любимую тайгу. В этом лесу, наверное, будет очень здорово гулять. Конечно, как в тайге, здесь не постреляешь за домом и зверей не увидишь, но все-таки это – настоящий большой лес, а не какой-нибудь городской парк.

Мы быстро переехали и начали знакомиться с соседями. Все они – офицерские семьи, которые приехали из разных частей нашей страны и даже из-за границы: из ГДР, из Чехословакии – отовсюду, где служат наши. У всех у нас есть что-то общее – одна судьба. Если служит отец, то по закону считается, что служит вся семья – и мать, и дети. Жена офицера может, например, сказать так: «Мы с мужем и детьми служили на Дальнем Востоке».

Первая к нам пришла знакомиться тетя Фая с Украины. Она встала у нас в дверях, заслонила весь проем и объявила:

– Борщ варю, а соли нет! Не одолжите?

– Так вы проходите!

– Та не, я быстренько! Здесь, в дверях постою!

Первые полчаса она и правда стояла, подперев косяки, не замолкая ни на секунду. Потом все-таки поддалась на уговоры мамы и прошла на кухню. Там они еще с полчасика посидели, а потом тетя Фая спохватилась, вспомнив про борщ, и убежала, забыв про соль. Через полчаса мы все у тети Фаи в гостях ели борщ, вареники и сало и слушали бесконечные веселые истории. У них была большая дружная семья – тетя Фая, ее муж Виталий Николаевич – замполит дивизии, который до этого служил военным советником в Эфиопии, и три сына, самый старший и хулиганистый – тот самый Димка Рыжий. Наши родители договорились идти в лес на шашлыки в следующие выходные – заодно и знакомство с новосельем отметить.

…Рыжий вышагивает впереди и несет на плече магнитофон, который орет голосами Высоцкого или группы Boney M. За ним идут взрослые и прут на себе замаринованное в уксусе мясо и необходимое для шашлыков оборудование: шампуры, топоры, бутылки и, конечно, незаменимые граненые стаканы…

– Где место выберем?

– Давайте вот на этой полянке у кривой березы! Смотрите, как красиво!

– И дров вокруг навалом! Решено!

– Тогда дети – за дровами, мужики – к костру и мясу, женщины – стол готовить и овощи резать!

Столом у нас служит расстеленная на траве плащ-палатка. Очаг сооружается из кирпичей, вместо скамеек – два бревна по краям плащ-палатки. И былинники речистые начинают свой бесконечный рассказ:

– А вот мы как-то в Африке с нашими эфиопскими товарищами поехали на охоту…

– Да в Забайкалье, между прочим, охота никак не хуже! И изюбр не уступает носорогу!

– Не сомневаюсь! Тогда – за охоту!

Вообще, над замполитами всегда подтрунивают – вроде как болтуны и пустобрехи, даже поговорка есть в армии: «Брешет, как замполит». Но замполит замполиту – рознь. Про Виталия Николаевича отец говорит: «Кремень-мужик», а отец толк в людях знает.

Вот я и, набравшись смелости, спросил его:

– Если вы так и впрямь любите армию, то почему говорите «чем больше в армии дубов, тем крепче наша оборона»?

– А одно другому не мешает – любить и говорить правду. Я тебе больше скажу: «Как надену портупею – все тупею и тупею!»

И они все заржали как кони, чокнулись и выпили за нашу Советскую армию.

В общем, что я хотел сказать: в нашем подъезде собрались хорошие веселые люди, и мы все быстро подружились. Детей разных возрастов много, и все пацаны собираются во дворе у турника. Турник – это наш спортивный клуб. Около него обсуждаются новости и меряются силой и ловкостью: по очереди крутят фигуры или играют в «лесенку» на подтягивания. Те пацаны, которые еще не доросли до турника, бегают вокруг с самострелами, сделанными из дощечки, бельевой прищепки и резинки от трусов. Стреляют такие самострелы вишневыми косточками или сушеным горохом. Но не дай бог им выстрелить в сторону турника, где разговаривают старшие, – так и самострела можно лишиться! Каждый стрелок мечтает поскорее сменить свой самострел на право подходить к турнику. Этот момент приходит тогда, когда авторитетное жюри принимает новичка в свою группу, – так мальчишеский коллектив воспроизводит себя, так происходит инициация.

Ленинград

Отпуск отцу дали зимой, и родители решили съездить в Ленинград – там один из сослуживцев разрешал нам пожить в своей пустой квартире. Сестра была еще маленькая, ее оставили у деда с бабушкой, а я поехал с родителями. Я давно мечтал попасть в Ленинград – в Москве-то я уже бывал, а вот в Ленинграде еще не доводилось. Хотелось посмотреть, как это – город на островах?

Чудеса начались с самого поезда. Четвертым в наше купе зашел представительный мужчина в гражданке, но по выправке я сразу мог определить, что он из наших – военный. Мы поздоровались, отец какое-то время приглядывался к нашему соседу, пока вдруг не объявил:

– А я вас узнал! Вы – космонавт Макаров! – Неудивительно, ведь мой отец знал всех хоккеистов и космонавтов в лицо.

– Вы не ошиблись! – улыбнулся наш сосед.

До этого я думал, что космонавты – это почти боги, и с простыми смертными они не разговаривают и уж тем более в одном купе не ездят. Ан нет! С нами вот едет сам космонавт Макаров! Сидят с отцом, рассказывают всю дорогу анекдоты друг другу. Вот встали и пошли в вагон-ресторан, вернулись с бутылкой армянского коньяка и скомандовали мне «отбой». Я не хотел подводить отца: перед космонавтом нужно было показать, что у нас с дисциплиной все в порядке. Зато мне отдали верхнюю полку, о чем я всегда мечтал, и поезд меня быстро убаюкал.

Когда я проснулся, поезд стоял на перроне, а космонавта уже не было. Как будто он мне приснился. Зато с этого момента начинался для меня Ленинград.

Так вот он какой, Ленинград! Метель на Невском сбивала с ног, но нам не привыкать – мы же не неженки какие-нибудь, а сибиряки! У нас бураны и похлеще бывают! Зато в этом городе мне нравится все: и чебуреки, и пельмени в пельменной на Невском, и дворцы, и музеи. Экскурсовод в автобусе рассказывал о блокаде и о том, как жители, погибая от голода и бомбежки, спасали памятники, обкладывая их мешками с песком. Следы войны виднеются тут и там: вот колонна Исаакия, побитая осколками, вот знаменитая надпись на улице: «Внимание! При артобстреле эта сторона улицы наиболее опасна!» Жители города-героя 900 дней сражались и не сдавались, а я пытался представить, сколько это – много или мало. Получается, почти половина времени, которое я провел в школе. Очень много… И еще экскурсовод говорил, что жители получали в день только 125 граммов хлеба. Мне показали этот кусочек. Я понял, почему мой дед сердится, если я не доедаю хлеб, хотя сейчас уже и нет войны. И не дай бог выкинуть кусочек в мусорное ведро – сразу получишь «на орехи»!..

Спасенные жителями города скульптуры – такие живые и такие разные: рвущиеся на свободу кони на Аничковом мосту, гибнущие матросы с корабля «Стерегущий» и мой старый знакомый еще по Забайкалью – путешественник Пржевальский. Хоть он и бронзовый, но я к нему подошел поздоровался и погладил его верблюда. Я понимаю теперь жителей блокадного Ленинграда: нельзя было допустить, чтоб эти памятники разбомбили фашисты – иначе бы от нашей истории ничего не осталось. А кто мы без нашей великой истории? Никто, первобытные люди!

В Эрмитаж мы не пошли: мама сказала, что это слишком надолго; зато ходили в Военно-Морской музей, где видели первую подводную лодку, похожую на бочку, в которой дед солит огурцы. В этом музее мы наконец-то отогрелись горячим чаем и блинами с вареньем. Мама даже не пошла на подводную лодку смотреть – осталась в буфете, – ну и зря. Представляете, в первой подводной лодке человек должен был сидеть и крутить педали, как на велосипеде. Не то что сейчас – у нас в Советском Союзе есть атомные подводные лодки, которые могут запросто стереть с лица Земли Австралию или даже Америку – стоит только кнопку нажать.

Потом мы попали в музей артиллерии в Кронверке: отец не мог пройти мимо – там такая коллекция старинного оружия!

В Петропавловской крепости мы посетили место казни декабристов. Тех, кого не казнили, отправили к нам в Сибирь. Все это было интересно, но самое главное событие было впереди.

На следующий день рано-рано утром мы подошли к светло-зеленому зданию с ротондой на стрелке Васильевского острова. Это был Музей этнографии имени Миклухо-Маклая. Нужно было занять очередь до открытия. Мы очень долго стояли на морозе и совсем замерзли. Я пошел погреться в соседнее здание. У входа на вахте сидела добрая бабушка, она спросила меня, что мне нужно.

– Здрасьте, я только чуть-чуть погреться, можно?

– Можно! А ты знаешь, что это за здание?

– Нет, откуда ж мне знать?

– Это Академия наук!

– О! Извините, я тогда пойду!

– Нет-нет! Можешь побыть! Иди посмотри на мозаику! – И она указала мне рукой наверх, где во всю стену было изображение всадника с саблей в руке.

– А кто это?

– А ты не узнаешь?

– Наверное, Петр Первый, – безошибочно определил я по характерным усам и треуголке.

– Да, а мозаику создал Михайло Ломоносов! Основатель первого университета! Может быть, ты в нем будешь учиться, кто знает!

Потом бабушка провела меня наверх и показала конференц-залы с роскошной мебелью – это был настоящий дворец, каких я раньше в своей жизни не видел. Поблагодарив ее, я вспомнил, что нужно возвращаться к родителям, которые меня уже потеряли.

Музей этнографии, как и весь город, был основан самим Петром Первым. Вначале он назывался Кунсткамера – комната редкостных диковин. С него начались все музеи в России. Петр Первый был странным человеком, и коллекции у него были странные: коллекция заспиртованных младенцев-уродов, коллекция собственноручно вырванных зубов своих придворных и другие занятные вещицы, вызывавшие удивление. Но это было только начало. Я не предполагал, что за дверью этого зала открывался целый мир – безбрежный и интересный – мир разных народов, населяющих Землю.

Видимо, заспиртованные уроды взбудоражили детское сознание, сделав его более восприимчивым к новому, и после этого меня захватило и понесло по волнам вслед за великими путешественниками к папуасам в Новую Гвинею, к аборигенам в Австралию, к грозным самураям в Японию, к свободолюбивым индейцам в Америку.

Поразительно, как много следов оставили в дальних странах наши мореходы. На экскурсии нам рассказали, что гавайский король Камеамеа был другом нашего моряка Василия Головнина, а русский ученый Миклухо-Маклай жил среди папуасов. Благодаря таким смелым путешественникам люди в таких дальних краях узнавали о нашей Родине! Жалко, что все страны и острова уже открыты. А может быть, осталось где-нибудь что-то неоткрытое? Но, увы, белых пятен на карте уже нет… Только Антарктида, но там никто, кроме пингвинов и полярников, не живет. Какая это прекрасная работа – изучать жизнь других народов и всем им рассказывать о нашей великой стране!!! Это гораздо более интересно даже, чем сидеть далеко в тайге и защищать границу… Хотя и то и другое, конечно, нужно. По крайней мере, с отцом лучше этот вопрос, наверное, не стоит обсуждать…

Я ходил завороженный по музею весь день, рассматривая коллекции японских нэцке, самурайские мечи, узоры на индейских мокасинах, малайские кривые кинжалы-крисы, и в моей голове не умещалось все это культурное разнообразие. А вот бы объездить все страны и увидеть всех этих людей собственными глазами!

На выходе я попросил родителей купить мне книжку о русских путешественниках. С того момента я начал читать о дальних странствиях все, что попадалось под руку.

На следующий день я попросил пойти в Кунсткамеру еще раз – я чувствовал потребность получить ответы на новые вопросы и еще раз прожить это условное путешествие по миру. К сожалению, у родителей были другие планы – им нужно было посмотреть как можно больше всего, и они потащили меня в Казанский собор – там был музей истории религии и атеизма. Вначале я расстроился и хотел закатить истерику, но потом одумался. В соборе тоже было интересно – египетские мумии, и еще я там узнал, что сердце Кутузова похоронено отдельно от него. Он завещал, чтобы, когда умрет, его тело было отправлено на Родину, а сердце было оставлено с русской армией, которая находилась в заграничном военном походе в Европе.

Вернувшись домой из поездки, я перерыл нашу библиотеку и собрал в одно место книги о великих путешественниках – о Ливингстоне, Головнине, Беринге. Потом я поговорил с дедом и объяснил ему, что меня теперь интересуют книги не о войне, а о путешествиях. Дед с пониманием выслушал меня и стал мне привозить сочинения Майн Рида и Фенимора Купера.

Я отложил в сторону «Книгу будущих командиров» и с упоением читал про Оцеолу – вождя семинолов. Чтобы не разбудить свою сестру, по ночам я читал под одеялом с фонариком. А лучше всего было заболеть и несколько дней не ходить в школу – тогда можно было провести с книгой в постели целый день.

Ночные допросы

Отец все чаще возвращался домой нетрезвым – на работе у него, видимо, происходило что-то неладное. Он периодически будил меня, скидывая одеяло, и гнал на кухню в одних трусах. Его и раньше не особенно интересовала моя учеба, а со временем он вообще перестал заглядывать в мой школьный дневник. Пока он чистил соленую рыбу и пил пиво, я должен был стоять по стойке смирно и отвечать на вопросы:

– Сколько танков подбил Илья Каплунов в бою под Сталинградом?

– А сколько потерял Гитлер в живой силе под Сталинградом?

– Почему винтовка Мосина называется трехлинейкой?

– В чем был основной стратегический замысел Кутузова в войне с Наполеоном?

– Сколько патронов в магазине автомата Калашникова?

– На базе какого танка создана самоходная установка СУ-100?

Проблем с ответами у меня не возникало, так как отец часто повторялся. Я знал, что наш земляк Каплунов один подбил 9 танков, что Гитлер потерял полтора миллиона, из которых триста тысяч пленными, знал, что трехлинейка так называется из-за своего калибра – трех линий, что в миллиметрах составляет 7,62… Но если отец не мог придумать очередного вопроса, то повисала неприятная пауза. Сам я предпочитал ни о чем не спрашивать, так как мог вызвать гнев отца на пустом месте. Стоял и думал: «Ну почему все так неправильно устроено? Профессия военного – защищать Родину. А если нет войны, то зачем нужна армия? В нашей стране все мужчины умеют обращаться с оружием, так как служили в армии. Военные в мирное время пьют и сходят с ума от безделья! А что я могу поделать? Я не могу изменить этого безобразия, но зато могу вырасти и стать великим путешественником, уехать далеко-далеко отсюда и присылать лишь редкие письма домой. Уж лучше жить Миклухо-Маклаем с папуасами на острове, чем так у себя дома…»

Чтобы как-то отвлечься, во время допросов я обычно рассматривал пальцы на ногах у отца. Кадровых военных сразу можно отличить по ногам: от постоянного ношения сапог у них все пальцы слипаются, уродливо изгибаются, принимая форму сапога. Особенно страдает мизинец – самому маленькому достается больше всех. Он всегда красный и опухший, но стремится хоть как-то проявить свою индивидуальность, отлепиться в сторону от общей массы. Но не тут-то было – пальцы тоже служат в армии. Наверное, через несколько поколений военные будут рождаться со ступнями без пальцев. Или сразу в сапогах…

Когда отца прорывало, он начинал рассказывать, как на их рембазу приходят подбитые БТРы, все внутренние стенки которых забрызганы кровью и мозгами наших солдат. В разгар «допросов» на кухню врывалась моя мама, у которой не выдерживали нервы, она выгоняла меня спать, а отцу устраивала скандал, принимая удар на себя со словами: «Ну что ты за человек такой!!!» Я не знал, кого жалеть: ее, себя, отца или нас всех. Мне становилось стыдно, что я служил причиной ссоры, и я долго не мог уснуть, слушая ругань. Еще мне было стыдно из-за того, что мама за меня заступается, и получается, что будто бы я прячусь за ее спину. Поэтому иногда я запрещал ей вмешиваться в наш разговор с отцом, и она расстраивалась, не понимая меня и считая неблагодарным.

Не знаю, к чему бы все это привело, если бы не пришел еще один приказ – отца отправляли на новое место службы в Закавказье, так как там требовались военные специалисты его профиля. Вначале он уехал один и присылал радостные письма, но с каждым разом радости в письмах убавлялось. Мы должны были ехать к нему, но мама очень не хотела. Потом я узнал, что отец готовил курсантов в Тбилисском училище горной артиллерии, а оттуда летал в «загранкомандировки». Там он испытывал системы залпового огня. Через несколько месяцев он приехал домой и привез мне в подарок карту Афганистана.

Я часами вглядывался в эту карту, пытаясь представить ту войну, о которой уже кое-что знал. Коричневый фон отмывки означал, что вся страна – это высокогорья, и своим еще неопытным умом я уже понимал, насколько трудно там должно было воевать – ни фронт развернуть в ущелье, ни окопаться среди камней. А как маневр провести? Танки ж не пройдут по горам! Остается одно – ползти по узким дорогам и драться за эти пути сообщения. Все совсем по-другому!

Когда я решился спросить об этом отца, он ничего не стал говорить, и я понял, что нельзя. Лишь однажды он напился, вызвал меня и сказал:

– Я не хочу, чтоб ты был десантником. Вообще не хочу, чтоб ты служил солдатом. В армию пойдешь только офицером! Вопросы отставить!

Больше он ничего объяснять не стал и на следующий день опять улетел. А я понял, что в нем происходит что-то такое, чего он пока не может рассказать и объяснить, – что-то новое для него самого… Может быть, со временем я получу ответ на эту загадку.

Директор музея и прикладная химия

В нашей школе был музей боевой славы, в котором висели военные фотографии и рассказы о героях-земляках. В этот музей каждый мог принести что-нибудь, напоминающее о войне: на полках лежали осколки снарядов, медали, пробитые каски.

За активность и интерес к военной истории меня назначили директором этого музея. В тот вечер мы вчетвером с одноклассницами и с нашей историчкой сидели готовили текст очередной экскурсии для младшеклассников. Историчку звали Минаида Федоровна, но мы за глаза называли ее просто – Мина. Вдруг в дверь постучали, и два первоклашки притащили… другую мину – мину от миномета. Минаида не разбиралась в минах, поэтому радостно поблагодарила их и, указав мне на предмет, сказала: «Ну вот, новый экспонат в наш музей, принимай!» Я сразу смекнул, в чем дело, и с трудом скрыл волнение – ведь это была современная 120-миллиметровая минометная мина, покрытая свежей зеленой краской и не имевшая никакого отношения к войне. Я тут же осторожно осмотрел взрыватель – он был слегка помят: видимо, мина не сработала при ударе. Я аккуратно принял снаряд, дождался, пока Минаида ушла домой, и скомандовал одноклассницам: «Вот что, Ольга, дуй быстрее в нашу школьную столовую и принеси мне алюминиевую ложку. А ты, Ирка, стой у дверей на всякий случай! Никого ко мне не пускай!»

Теорию я знал (не зря же дома стояли восемь томов «Советской военной энциклопедии»), но на практике приходилось это делать в первый раз. Руки тряслись невероятно, я кое-как открутил взрыватель и убрал его подальше. Все! Теперь порядок – ведь тротил взрывается только от детонации, и уже ничто не грозит. Аккуратно ложкой я начал разламывать зеленовато-желтое вещество и ссыпать его в кулечек, сделанный из тетрадного листка в клеточку. Одного кулька не хватило. Когда все было сделано, я припугнул одноклассниц: «Если кто-то что-то узнает, то всем нам попадет!» После этого заспешил домой.

Дома, пока не было родителей, я сплавил тротил на газовой плитке в две шашки, использовав для этого пустые консервные банки, и с нетерпением стал ждать следующего утра, чтобы обрадовать своих друзей.

Ну теперь пришла пора рассказать и о моих друзьях-одноклассниках. Их было трое: Колян, Букин и Бобрюша (вообще-то он был Бобров Андрюша, но мы сократили его имя и фамилию до Бобрюша). Друзья, в отличие от братьев и сестер, появляются в жизни не в определенную дату, а как-то постепенно, как будто прорастают в тебя. Зато, в отличие от родственников, их можно выбирать. Мы выбрали друг друга за что-то, что нас отличало от других и объединяло друг с другом. Что же это такое, что нас объединяло? Сложно сказать, просто нам хорошо и интересно было вместе. Ведь Атос, Портос, Арамис, д’Артаньян тоже очень отличались друг от друга, но все они были мушкетерами.

Теперь по порядку. Колян был долговяз, рассудителен и флегматичен. Я его уважал за то, что он всегда держал свое слово, даже в мелочах каких-нибудь, – принцип у него был такой. Например, еще в третьем классе мы договорились, что он не пойдет домой и будет ждать меня, пока не закончится мое дежурство по классу. Я уже давно отдежурил и забыл об этом, выхожу – а он ждет около школы.

– Ну ты даешь! Ты что, меня, что ли, до сих пор ждешь?

– Ну мы ж договаривались!

– Куда пойдем?

– Ну пошли ко мне – я тебе свой кипарис покажу и зуб от кашалота.

В его комнате на подоконнике стоял кипарис в горшочке, такой же длинный, как Колян. Кипарису не хватало места, и его макушка уже изгибалась вдоль потолка. Колян был асом в биологии, и все свое свободное время что-то расчленял, препарировал и рассматривал под микроскопом. Он мог определить любое растение по листьям и цветам и установить, какому из животных принадлежат какашки. Из него должен бы получиться хороший следопыт. А другом он и так уже был хорошим. Если сравнивать с мушкетерами, то Колян был точно Атосом – такой же благородный и аристократичный, как граф де ля Фер.

Бобрюша был педантом, очкариком и любил делать своими руками всякие замысловатые штуки – от модели подводной лодки до солнечных часов. Его любимыми журналами были «Техника – молодежи» и «Химия и жизнь». Дома у него в одной из комнат была то ли мастерская, то ли лаборатория – такому только позавидовать можно. У меня дома сестра музыкой занималась, и постоянно хотелось сбежать куда-нибудь от этого, а у Бобрюши в мастерской заперся – и пили себе магний для бомбочки, пока родители с работы не вернутся. Тогда нужно все быстренько убрать и идти с ними на кухню чай пить, про школу рассказывать, чтоб они не начали первыми интересоваться, чем мы весь день тут занимались. А вообще, если человек носит очки, то к нему сразу больше доверия у людей. Ты можешь прочитать в десять раз больше книжек, но в коллективе очкарики все равно будут слыть интеллектуалами по сравнению с тобой. Нет, я не хочу сравнивать наши способности, просто говорю о том, что встречают не только по одежке, но и по очкам.

Остался Букин. Он был добродушным и очень упрямым. В младших классах он был таким мягким пончиком, пухленьким ребенком, занимался музыкой, а потом вдруг одним прекрасным летом вымахал почти под два метра, раздался в плечах и превратился в богатыря, которому как будто еще жмет его старая шкура, как ботинки, из которых вырос. Уже одно это внушало уважение. Наверное, он пошел в одного из наших предков-варягов: высок, силен, светловолос, голубоглаз – ну настоящий викинг. На нем можно было переносить тяжести – он сдох бы, но донес. Поскольку силищи в нем было немерено, нас это немного задевало, и мы постоянно пытались над ним подтрунивать, но он все прощал нам со снисходительностью сильнейшего. Кстати, на роль Портоса он подходил идеально.

В общем, команда у нас подобралась замечательная, каждый был на своем месте.

В школу я чуть-чуть опоздал, и поэтому пришлось пустить записку для друзей: «Полкило тротила!»

Друзья заерзали. На перемене сразу же окружили:

– Где взял?

– Вчера первоклашки в музей мину приперли.

– Когда будем взрывать?

– Сегодня! Предлагаю в овраге на пруду!

– Точно! Сделаем плотик, привяжем и пустим на воду!

– А где детонатор возьмем?

– Можно охотничий патрон использовать. Я могу стащить, у нас все это спокойно в шкафу лежит.

– А как патрон подорвем?

– Можно поджечь шнур – его просто изготовить из пустого стержня от авторучки, если набить спичечными головками…

– А можно сделать взрывательную машинку: расколоть стекло на маленькой лампочке, а вольфрамовый волосок опустить в порох патрона, два провода от лампочки замкнуть на квадратную батарейку или «крону», волосок накалится и подожжет порох…

– Бобрюша, ты вечно все усложняешь! Давайте шнурком подожжем!

– Тогда так: Бобрюша готовит 2–3 бикфордовых шнура. Надо взять ножи, изоленту, спички. Собираемся в овраге после уроков в 15:00. А теперь – сверим часы!

…В 15:00 все были в овраге. Мы засунули в патрон шнур из стержня шариковой ручки, примотав его плотно изолентой. Этот детонатор приделали к тротиловой шашке, а все это сооружение – к деревянной дощечке. Шнуры получились на славу – к концам были примотаны спички, и нужно было лишь чиркнуть по ним коробком, чтобы огонь быстро побежал по стержню.

Первая наша бомба бездарно затонула, потушив разгоревшийся шнур – то ли дощечка была мала, то ли мы со страху слишком сильно ее толкнули на воду. Оставалась вторая. Сделав выводы из первого опыта, мы аккуратно опустили бомбу на водную поверхность, подожгли, стремглав бросились на землю за кочку, ожидая увидеть взметнувшийся в небо столб воды. Через пару мгновений мы услышали: «Пук!» – это взорвался патрон-детонатор.

Мы с опаской высунули свои разочарованные лица и смотрели на плавающую дощечку, на которой не осталось ни кусочка тротила: шашка рассыпалась на части, и все драгоценные кусочки утонули.

– А я зна-а-а-аю, почему так произошло! – протянул Бобрюша.

– Ну, и почему?

– Тротил взрывается только в закрытом пространстве, а так его только разнесло в стороны. Вот если бы он был в банке…

– А почему ты сейчас такой умный? Че до этого молчал?

– Так не подумал. А сейчас понимаю… Но не расстраивайтесь. Давайте я тогда из химкабинета, из лаборатории, кусок натрия сопру – вот рванет так рванет!

– Ну давай! Договорились! С тебя натрий!

Бобрюша не обманул: на следующий день, пока мы отвлекали химичку, он дерзко пробрался в лабораторию и быстро стянул с полочки заветную склянку. Мы побежали в овраг. Такого эффекта мы, если честно, не ожидали: вот жахнуло так жахнуло! Случайных прохожих около пруда как будто взрывной волной снесло – к нашему восторгу, все они в ужасе разбежались в разные стороны.

Уроки литературы

С училкой по литературе у Коляна были принципиальные идеологические разногласия. Началась эта история давно, еще в прошлом году, с темы урока «Интернационализм в творчестве Пушкина». Все одноклассники по очереди рассказывали одно и то же: что Пушкин был полунегр-полурусский, что знал и русский, и французский языки и что его стихи переведены на все языки мира.

Колян копнул глубже, и, когда дошла очередь до него, он обратился к первоисточнику – к тексту пушкинских сказок:

– Пушкин по натуре был интернационалистом и с любовью писал о разных народах. В его знаменитой «Сказке о мертвой царевне и о семи богатырях» он так описывает ежедневные развлечения русских богатырей-интернационалистов:

Перед утренней зарею
Братья дружною толпою
Выезжают погулять,
Серых уток пострелять,
Руку правую потешить,
Сорочина в поле спешить,
Иль башку с широких плеч
У татарина отсечь,
Или вытравить из леса
Пятигорского черкеса.

– Ты к чему это клонишь, Николай? – почуяла подвох училка, но поздно…

– К тому, что черкесы, татары и прочие народы нашей любимой Родины…

– Садись на место! Два тебе за предмет!

– За что?

– Знаешь за что!

– Вот не знаю! Несправедливо!

– Будешь пререкаться – родителей вызову.

– Они у меня Пушкина еще лучше знают…

– Молчать!!!

Когда ты умнее, диалог с учителем не получается – это закон школы.

Потом через несколько уроков была тема любовной лирики Пушкина, и Колян опять фундаментально подготовился: где-то раскопал полное собрание сочинений великого поэта и в качестве примера попытался зачитать отрывки из «Сказки о царе Никите и сорока его дочерях», а также наизусть декламировал «Гаврилиаду». Наша училка не могла найти убедительных аргументов и была вынуждена просто выгнать Коляна из класса.

– А что, это ж не я! Это ж великий поэт так сказал!.. – затихал в коридоре голос Коляна, убегающего от гнева училки.

Зато после уроков он храбрился:

– Следующий раз я гусарские стишки Лермонтова зачитаю! Пусть попробует заткнуть меня!

Что ни говори, а русскую классическую поэзию Колян знал уже лучше, чем училка. Поэтому она и злилась: он всегда мог прокомментировать ее слова и возразить, ссылаясь на классиков.

В этот раз он уже накануне предчувствовал, что его вызовут к доске, и поэтому предложил нам пари:

– Спорим, что я урок сорву?

– Конечно спорим! Для нас – беспроигрышный вариант: или спор выиграем, или урока не будет! А на что спорим?

– Если сорву урок, тогда в мое дежурство по классу вы за меня пол будете мыть!

– Договорились!

Училка задала на дом подготовить доклад на тему «Лишний человек Базаров». Предполагалось, что мы вызубрим шаблонные фразы из учебника о том, что «Базаров противопоставлял себя обществу в традиционном конфликте отцов и детей», и дальше подобной чепухи на две страницы. Колян был по натуре человеком глубоко эстетичным, и его передергивало от необходимости повторять за кем-то банальности.

Поэтому он заранее подготовился к развязке, которую сам и смоделировал. Выйдя к доске, он мерным шагом взошел на кафедру как на эшафот, взялся двумя руками за бортики, облокотился, солидно откашлялся и весомо произнес:

– Я не считаю, что Базаров – лишний человек. Но! Если вы все так считаете, то и говорить о нем – лишняя трата времени. На этом мой доклад окончен!

– Ты что, издеваешься надо мной? – вскричала училка. – Это все?

– Абсолютно! Базаров же – лишний человек!

– Я тебя убью! – решила она пошутить.

– Не стоит утруждаться, я обо всем позаботился сам, – с достоинством ответил Колян, при этих словах вынул из грудного кармана игрушечный револьвер, приложил к виску и спустил курок. Раздался громкий хлопок пистона, и Колян очень натурально грохнулся на пол с высоты своего почти двухметрового роста. Наши овации заглушили рев училки. Ни о каком уроке уже не было и речи – нас не могли угомонить, и училка в конце концов просто распустила нас по домам.

Хотя Колян и получил двойку за доклад, но зато остался при своем мнении и сорвал урок литературы – еще и спор выиграл, а мы пошли мыть за него пол…

Есть наслажденье в бездорожных чащах

Индейские воины двинулись в поход. До пояса и ниже бедер они обнажены, грудь и руки их раскрашены, и при них лишь луки, колчаны и стрелы. Сомнений не оставалось: это дикие индейцы выступили на тропу войны. Не звякали удила, не звенели шпоры, не бряцали сабли. Слышались лишь глухие удары о землю неподкованных копыт, да порой ржание нетерпеливого коня, который тут же умолкал, сдерживаемый седоком. Они проходили неслышно-неслышно, как тени. Озаренные полной луной, они казались призраками…

Майн Рид. Белый вождь

Мне очень нравились книги об отважных и свободолюбивых индейцах, которые всегда предпочитали храбро погибнуть, но не смириться с несправедливостью и унижением. Эти фантазии об идеальных воинах-храбрецах переместились в мои игры. Больше я никогда не играл в войну, а стал изготавливать луки, стрелы, томагавки, ножи. Поначалу получалось не очень складно, но постепенно, прочитав про индейцев почти все, что было издано на русском языке, я прекрасно освоил теорию. Самой лучшей книгой была «Маленькие дикари» Сетона-Томпсона, в которой была подробная инструкция, как строить индейский шатер-типи, шить мокасины, делать луки и различать звериные следы. Оставалось только применить знания на практике, и постепенно мокасины становились удобнее, оперение на стрелах – ровнее, лук бил уже прицельно на 30 шагов. Неудивительно – ведь луки мы делали строго по рецепту: выбирали прямой ствол орешника, срезали его в зимнее время, когда не было сокотока в дереве, сушили в тени до лета, а летом аккуратно выстругивали лук. Лишь бабушка моя причитала, когда я приезжал к ней на летние каникулы:

– У всех внуки как внуки, а у нас! Нарядятся в перья и с топорами и криками друг друга гоняют! Дикари какие-то!

– Не переживай, бабушка! Это игра такая, мы ж на каникулах!

– Да вон лучше б футбол какой-нибудь!

Все свое свободное время мы с друзьями-«индейцами» проводили в лесу, благо наш дом стоял на самом краю леса. Мы оборудовали в лесу поляну, на которой жгли костер, играли, стреляли из лука и метали ножи и томагавки в цель. На вершине высокого клена была устроена смотровая площадка, к которой вела лестница вдоль ствола. Обычно мы сидели вокруг костра на удобных огромных бревнах, вели долгие беседы и знали, что нет ничего крепче и важнее нашей дружбы. Но на всякий случай мы все-таки решили поклясться кровью, разрезав себе пальцы по индейскому обычаю. Букин дольше всех ковырялся ножом в своем пальце – уж слишком жалко было себя.

– Ты что там так долго ножичком скребешь? Шкурку свою повредить боишься? Так давай я тебе помогу! – грозно предложил Колян, для которого никогда не было проблем пустить кровь себе или кому-то другому, он давно уже взрезал себе ладонь, расписался кровью везде, где было нужно, и умиротворенно сидел в стороне.

– Отстань, без тебя разберусь! – отступать было некуда, и Букину пришлось все же выдавить несколько красных капель.

– Вот теперь порядок! Ставим отпечатки крови на бумагу с текстом клятвы!

– Кто нарушит – тому позорная смерть!

Тем временем Колян сидел вытесывал топором из бревна тотемный столб. Художником он был не ахти, поэтому идол получался непонятным – не мышонок, не лягушка, а неведома зверушка.

– Колян, а кто изображен в этом творении Микеланджело?

– Не знаю, мордовский бог!

– При чем тут мордва? Мы ж индейцы!

– Мы-то индейцы, а живем на древней земле мордвы.

– А по-моему, он похож на «длинноухих» с острова Пасхи!..

– В общем, не важно, как называется – нашим покровителем будет этот мордовский бог. Богов, как и родителей, не выбирают!

– Да, это будет наш тотем и мы будем ему поклоняться!

– Его тоже надо намазать нашей кровью, чтоб он был свидетелем!

– Ну хватит уже этой дикости!!! Сколько можно???

– Нет, Букин, на хватит! Ты первый!

Мы пересмотрели все фильмы про индейцев, в которых играл Гойко Митич. В школе на занятиях физкультурой нам некогда было со всеми вместе играть в футбол, так как мы тренировали в себе «специальные индейские навыки». Нужно было набить немало синяков не только на коленках, чтобы с земли как птица взлететь в седло без помощи стремян, как это делал Гойко Митич. Мы ему страшно завидовали и за этот трюк готовы были простить даже то, что он многократно стрелял из кремневого пистолета не перезаряжая, как из револьвера… Тренировочной лошадью служил или гимнастический бум, или другие похожие по размерам предметы. Как бывает неприятно со всей прыти перелететь через бревно и грохнуться на землю с противоположной стороны! Но даже насмешки окружающих не могли остудить наше рвение: ведь тяжело в ученье – легко в бою! Зато когда-нибудь настанет тот миг, когда я с разбегу вскочу в седло и ускачу галопом прочь отсюда в бескрайние прерии!

Кроме своей Индейской Поляны, тотема и клятвы, у нас были свои законы и кодекс поведения. Мы разработали систему наград – перья «ку» в головной убор за отличия и подвиги. По примеру комсомольской организации, мы принимали в свои ряды только по рекомендации двух членов. На «совете вождей» у костра регулярно собирались взносы для покупки необходимых для индейской жизни предметов: ножей, топоров, веревок, спичек.

– Предлагаю собрать со всех свободных индейцев по 2 рубля – Колян видел в магазине чехол для автомобиля «Запорожец», из этого чехла мы сможем выкроить «типи» – покрытие для индейской палатки.

– Единогласно!

– И еще нужно купить пару топоров и спрятать их в лесу, а то неудобно каждый раз таскать из дома!

Но не только в деньгах счастье настоящего индейца.

– Еще для украшения одежды и оружия нам нужны скальпы!

– И что ты предлагаешь? Пойти войной на 8-й «Б» и скальпировать? – ехидничал Бобрюша.

– Конский волос очень похож на скальп! Предлагаю совершить вылазку на ипподром и обрезать хвосты лошадям!

– Прекрасная мысль! У индейцев прерий считалось доблестью угнать у врага лошадь. Тот, кто залезет на ипподром и принесет скальп коня, – получит перо в головной убор в знак проявленной доблести!

– Там же есть сторож! И ворота закрыты!

– А ты хочешь получить «ку» за просто так? Давайте думать, как выманить сторожа, – здесь одному не справиться!

…Следующий вечер на Индейской Поляне был особенно живописным. Вокруг костра сидели индейские воины с непроницаемыми лицами. Они раскуривали трубку мира, кашляя с непривычки. Эта трубка, а также ножи и томагавки были богато украшены роскошными вражескими скальпами – густыми, как конский волос. Воин по имени Кайман (в миру он был Коляном) неторопливо, с достойными паузами рассказывал о своих подвигах:

– …Тогда Верная Рука (Бобрюша) трижды прокричал кукушкой и бросил камень в окно. На звук из ворот выскочил бледнолицый сторож в фуфайке и погнался за ним. В это время я пролез в конюшню и открыл все двери, где стояли лошади.

– Верной Руке пришлось бы совсем плохо, если бы Букин, то есть, Большой Воин, не вышел с другой стороны и не позвал бы бледнолицего. Тогда тот схватил дрын от забора и бросился на Большого Воина!

– Братья! Какой дрын? Какая фуфайка? Вы забыли язык отцов! У индейцев не было дрына. Будем считать дрын копьем, а фуфайку – синим мундиром.

– Правильно, это было копье! Пока Большой Воин отвлекал бледнолицего, Орлиный Клюв с Кайманом скальпировали всех врагов. Клюв даже смог угнать лошадь!

– Ну и че ты врешь? Куда ты угнал?

– Никто не врет! Кайман свидетель: я запрыгнул верхом и проехал по конюшне. Подвиг засчитывается! Куда ж мне потом эту лошадь девать? Я ее угнал и потом поставил на место!

– Кайман всех спас, когда заорал: «Лошади разбегаются!» Бледнолицый кинулся в конюшню, и мы все успели убежать.

– Ну что ж, набег прошел успешно, мы не потеряли ни одного воина, а скальпы врагов коптятся над нашим костром! Хау! Теперь устроим ритуальную пляску победы!

Мы думали, что это выглядело примерно таким образом: «…отблески большого костра играли на суровых лицах воинов, которые синхронно двигались в ритуальном танце. Взгляды их были невозмутимы и сосредоточены, клубы дыма причудливым узором переплетались с бахромой из скальпов, украшающей головные уборы краснокожих братьев…»

А на самом деле это было так: несколько долговязых подростков неумело корчились в дыму под звуки деревянной колотушки. Если бы кто-то увидел эту сцену, то не смог бы удержаться от смеха – а откуда же нам было знать, что из себя представляет такой танец? Приходилось импровизировать кто во что горазд…

Как неохота возвращаться из нашего леса домой! Однажды отец устроил ревизию моих вещей и изъял все холодное оружие: лук со стрелами, метательные ножи, томагавки, штыки и копья. Я уже не чувствовал ужаса перед отцом, так как представлял себя индейским воином, взятым в плен. Смотрел гордо и намеренно отвечал дерзко, дразня отца своей строптивостью.

А он сломал стрелы о колено, злобно сгреб все в кучу и объявил: «Я конфискую все это!» После этого он вызвал мою сестру и приказал отнести мои сокровища на помойку. Казалось, мир рухнул – я был убит горем и не знал, что делать. Плод моих многодневных трудов был уничтожен у меня на глазах. Я решил, что убегу из дома.

Зачем он это сделал? Говорит, что в целях безопасности, но дело не только в этом. Думаю, что ему не нравятся мои новые игры, которые помогют мне чувствовать себя независимым. Я стал язвить, дерзить в общении с ним, подвергать сомнению некоторые незыблемые ценности, задавать «неудобные вопросы».

Надежда пришла с той стороны, откуда я меньше всего ждал. Через 10 минут вернулась Валерка, тихо подошла ко мне и сказала: «Не расстраивайся! Я все спрятала под сосной, на которую ты учил меня залазить. Стрелы он сломал, а все остальное не пострадало». Я посмотрел на свою младшую сестру как в первый раз в жизни, увидев в ней другого человека. Вздохнул, сказал спасибо и понял, что пока не убегу.

Охота

Сбылась моя мечта – нас с двоюродным братом Олежиком взяли на охоту. Счастье было полным, потому что каждому из нас дядя Слава выдал по ружью 16-го калибра и одну резиновую лодку на двоих. У брата была новенькая изящная двустволка, а у меня – обрезанная одностволка, зато она была похожа на винчестер, с которым бегал Гойко Митич.

В охоте мне нравится все. Охотники – особенные люди, они ни о чем больше не могут говорить, как только об охоте. Не зря пословица гласит, что «сильнее любви – только охота». Поэтому они беззаветно любят свои ружья, лодки и, особенно, собак. Если понаблюдать, то вы заметите, что все общение между ними пронизано традициями и ритуалами. Охотник никогда не скажет: «Убить утку» или «Застрелить птицу». Он скажет: «Взять птицу, добыть зверя». Ни в коем случае нельзя пожелать удачи – тогда ее точно не будет. Нужно сказать: «Ни пуха, ни пера!» – и ответить, разумеется: «К черту!».

Охотники – это индейцы среди обычных людей, последние из могикан. На период охоты никому не интересно, у кого какое образование и зарплата. Кем бы они ни были в жизни, где бы ни работали, на охоте они становятся равными друг другу братьями и меряют друг друга только тем, насколько кто разбирается в вопросах охоты, умеет стрелять и дружит с удачей. Поэтому самыми авторитетными людьми на охоте всегда являются старики-егеря, которые всю жизнь проходили по лесу в фуфайке со старенькой двустволкой. Они знают все о жизни зверей и всегда приносят дичи к костру больше, чем все остальные хвастуны.

– Макарыч, а на гуся каким номером заряжаешь?

– Картечью. Но я контейнер использую! На дальнюю дистанцию кучность нужна!

– Ну что, разлили? Тогда с полем!

– С полем! – это главный ритуальный тост, даже команда, которая означает открытие охотничьего сезона, или на жаргоне охотников – поля.

Мы с замиранием сердца ждем команды. Сейчас на зорьке все разойдутся в разные стороны, чтоб с темнотой собраться у костра и похвастаться своими успехами. Повезет ли нам? Говорят, что новичкам везет…

Как только мы сели в лодку и оттолкнулись от берега, мир вокруг преобразился. Сосны и ели в сумерках стали казаться пальмами, и если бы сейчас из лесу вышел динозавр, то я бы не удивился – настолько был готов ко всяким чудесам на охоте.

В ожидании чуда я стал ощущать, что мой брат сильно мне мешает. Странное чувство: вот он тихо сидит, даже гребет за меня, а мне все равно неуютно – хочется побыть один на один с ружьем и лесом. Я даже, наверное, соглашусь отдать ему лодку, чтоб он плыл куда хочет и оставил меня походить пешком!

– Олежик, а не хочешь проверить на лодке вон те камыши? А я здесь останусь.

– Договорились!

Ну что же дичь никак не налетает? Руки с ружьем чешутся – нужно куда-то выстрелить в конце концов, чтоб испробовать! Меня целиком захватила волна эйфории – я царь природы с ружьем, могу творить что хочу!

Увидев большого черного дятла, я выстрелил. Он неестественно раскинул крылья, замер на несколько секунд и рухнул вниз. Что я наделал??? В этом убийстве нет никакого смысла! За такой трофей уж точно не похвалят у костра! Может быть, даже ружье отберут – и правильно сделают! Внезапное чувство вседозволенности и жажда убийства прошли и сменились стыдом. Я выкопал ямку своим охотничьим ножом и похоронил невинно убиенную птицу. Потом, как мог, попросил прощения у духа дятла:

– Зачем я тебя убил – не знаю. Прости меня, хозяин всех дятлов, я больше никогда не буду стрелять в живое без смысла!

После этого я бродил в сумерках, ожидая перелета уток. А на соседних протоках уже слышалась стрельба – начиналась утиная тяга. Я сделал несколько выстрелов, но промахнулся. Вскоре ко мне вновь присоединился Олежик, я его не стал больше прогонять, хотя и пожалел, что придется делиться своей охотничьей удачей.

Вот в воздухе что-то характерно засвистело, я вскинулся и выстрелил в белое пятно над нашими головами. Сразу же после выстрела мы услышали отчетливый звук падения.

– Грохнул! Ты ее грохнул! – орал в восторге брат, а я еле сдерживал свои эмоции и старался казаться невозмутимым. А сердце так и выпрыгивало наружу от гордости и счастья! Вот он, мой первый трофей – чирок – лежит передо мною!

– Все, уже темно, надо в лагерь возвращаться, – как можно более равнодушно проговорил я. Олежику было обидно, но делать было нечего – мы пошли к костру.

Я прицепил чирка за лапы удавкой к поясу, переломил ружье, достал гильзу и двинулся к нашему биваку как положено, с открытым патронником: это не только мера безопасности, но и по охотничьему этикету – выражение уважения к товарищам по охоте, когда ты подходишь к лагерю с переломленным ружьем, показывая, что в стволах нет патронов.

Костер мерцал издали, Генка-егерь раскочегаривал сапогом самовар, накидав в трубу еловых шишек.

– А Пономарь-то опять промазал!!! А хвастался, что у него стволы самые длинные!

– У него? Не, у него язык длиннее!

– Ха-ха-ха-ха!

В тот вечер утку добыли лишь трое из десяти человек – мой отец, дядя Слава и я. Разговоров у костра было до утра, и в том числе обо мне. Я раздувался от важности. Отец хвалил меня редко, но в этот раз отозвал меня в сторону и сказал:

– Поздравляю с первым трофеем!

– Спасибо! – мое лицо загорелось от сладкого удовольствия.

– Все-таки наша порода чего-то значит! Сегодня на поясе дичь только у троих, включая тебя! Даже егерь сегодня пришел «пустым».

– Ну, мне просто повезло! – напрашивался я и дальше на похвалу.

– Правильно! Так и нужно говорить – не зазнавайся, пусть о тебе говорят другие!

Ужин был настоящим праздничным пиром – варили утиный шулюм с потрохами и посвящали нас в охотники:

– Ну что, за новичков!

– Особенно за тех, кому сегодня улыбнулась Фортуна! – И, хотя нам с Олежиком пока еще не наливали, мы были пьяными от радости.

Ночью егерь подстрелил цаплю для изготовления чучела по заказу музея, а главный болтун по кличке Пономарь схватил ее и понес. Она вдруг ожила, изловчилась и как даст клювом в лицо! Он завизжал как поросенок и начал отрывать ее руками от себя, а шея у нее длиннее, чем руки у Пономаря! Не отрывается! Она вцепилась ему клювом в нос и оставила кровавые следы. Все хохочут, а он орет:

– Что ж вы ржете как кони? Она мне чуть глаз не высосала!

Бедную цаплю в конце концов ошкурили, а чтоб мясо не пропадало, мы с братом забрали тушку и всю ночь варили на вертеле, пока взрослые храпели в палатках. Нам с ним не хотелось ложиться и бездарно заканчивать такой чудесный вечер. Цапля была жирная – сало с шипением капало на угли.

– Ну что, может, пора пробовать?

– Болотом пахнет! Прав был Пономарь!

– Пахнет. А это хорошо или плохо?

– Не знаю. Но с хлебом вкусно.

К утру мы съели все без остатка, а косточки отдали собачкам, которые всю ночь составляли нам компанию у костра. Вот им-то точно нравится запах болота и вольной воли. За это я и люблю охотничьих собак!

Иерархия

После охоты мы с Олежиком поехали к деду на каникулы. Я рассказал брату о том, что у нас с друзьями создана тайная организация индейцев, и предложил вступить к нам, пояснив, что я избран там главным вождем. Олежик спросил, а почему именно я – главный вождь. Я подумал и сказал, что вождь должен быть храбрее всех и во всем показывать пример.

– А почему ты считаешь, что ты храбрее?

– Если сомневаешься, давай проверим. Сделаем что-то очень страшное.

– Пошли в старую церковь!

– Пошли!

Заброшенная церковь стояла во дворе школы и была полуразрушена. Про нее ходили многочисленные истории-страшилки: то там убили кого-то, то там привидение видели. Ходить туда нам строго запрещалось, мы пришли в первый раз. Жуть началась прямо с порога. Внизу – вековые обломки дерева и листового железа, упавшего с куполов, – это все лежит здесь, наверное, со времен революции. Все заросло пылью, сверху – зияющие прорехи в куполе, через которые врывается ветер. Исцарапанные и расстрелянные лики осуждающе смотрят со стен. У Богородицы выбиты глаза. Я вообще с опаской смотрю на иконы, а расстрелянные образа – это просто ужас.

С замиранием сердца пробираемся к центру, под свод, и видим наверху полуистлевшие бревна, перекинутые через балки под куполом. С уровня на уровень лежат наклонные доски, и вся эта конструкция ведет на самый верх. Сколько лет это лежит вот так? Никому не известно.

– У меня идея – слабо́ залезть на самый верх?

– Мы ж разобьемся!

– Кто струсил – тот проиграл!

Я полез первым. Смотреть вниз было страшно. Я знал, что нельзя, но любопытство и жажда лидерства брали верх. Упасть вниз, в груду этих бревен и железных прутьев, – это конец. Доски наверху не укреплены, скрипят и вот-вот соскользнут… Я обернулся и увидел бледное лицо брата. Мое, наверное, было таким же, но меня он не видел. Стук моего сердца заглушал пыхтение Олежика. Лучше не думать ни о чем, а смотреть вверх, на конечную цель – самую высокую балку.

Балка скрипела, доска была очень ненадежна, но в конце концов выдержала. Когда я сверху посмотрел вниз, мне стало очень страшно, и вправду «сердце в пятки ушло». Как же теперь я вернусь назад? Может быть, попросить о помощи? Пришлют пожарных, но тогда все зря – будет считаться, что я струсил. А если я разобьюсь? Нет, все равно просить о помощи не буду! Я посидел наверху, собираясь с силами и полез вниз. Внешне я торжествовал, но внутренне понимал, что мне было так страшно, что я даже никому рассказать не могу об этом ужасе. Второй раз я точно туда не полезу.

– Ну что, признаешь, что я храбрее, или побьешь мой рекорд?

– Признаю!

– В нашу организацию вступаешь?

– Да.

Брежнев и Че Гевара

Сегодня нам сообщили печальную новость – умер Леонид Ильич Брежнев. Это было так неожиданно – нам казалось, что он бессмертен: сколько я себя помню, он был всегда. Олежик иногда позволял себе рассказывать про него анекдоты, хотя и не злые: «Вы слышали, вчера землетрясение было? Это у Брежнева пиджак с орденами на пол упал». Меня такие анекдоты коробили, так как нас воспитывали по-другому: к вождям следует относиться с почтением. К тому же мы, военные, никогда не называли китель пиджаком.

В школе посередине коридора, который наши учителя называли странным словом «рекреация», висел огромный портрет Брежнева с траурной лентой. Перед ним стоял почетный караул из лучших пионеров. Мне тоже выпала честь отстоять смену у портрета, даже с уроков сняли для этого. С другой стороны портрета поставили девочку, девочек меняли чаще, а мне пришлось продежурить два урока с переменой. Я стоял, не шелохнувшись, с поднятой в пионерском салюте рукой. На перемене ко мне то и дело подходили и провоцировали – пытались заговорить или смутить мое торжественное спокойствие. Вот подошел Мел и пытался вывести меня из себя, передразнивая: «Аршин проглотил? Че не шевелишься?» В ответ я лишь думал про себя: «Ну подожди, гад! Я тебе еще покажу! Вот пойду научусь приемам и отлуплю тебя и твоих дружков!»

По всей стране остановили все заводы и включили траурную сирену. Вернувшись домой, я доложил, что стоял на посту у портрета Брежнева. Сестра засмеялась – глупая, ничего не понимает. Я специально заговорил про Брежнева, чтоб меня ни о чем больше не спросили, так как в тот день я получил тройку по биологии и боялся, что об этом узнают и накажут. А так – можно заговорить зубы и авось пронесет. Тройку я схлопотал потому, что накануне не сделал уроки, так как весь вечер мы проторчали на Индейской Поляне и метали томагавки в дерево. План сработал, никто про школу не спросил, мне повезло. К тому же отец позвал меня в кино – показывали кубинский фильм «Че Гевара». Про Че Гевару много рассказывали наши кубинские курсанты, у которых как раз и преподавал мой отец. Они часто спорили друг с другом, и отец считал, что Че Гевара был не прав, когда поехал в Боливию экспортировать революцию – он, вероятно, плохо читал книги Ленина, где написано, что революцию нельзя перенести на штыках в другую страну:

– Владимир Ильич Ленин справедливо отмечает, что революцию невозможно организовать в стране, которая к этому не готова. Должны созреть предпосылки!

Я уже знал об этом – мы в школе проходили статью Ленина о революционной ситуации. В ответ на это кубинцы говорили:

– Товарищ майор! Мы вас уважаем как учителя, поэтому терпим ваши слова. Но если бы вы сказали так на Кубе, мы бы вас убили!

После этих слов отец хохотал и радовался, как будто в лотерею выиграл, – это была его любимая байка про кубинцев. Я обожал истории про Че Гевару, и кубинцы передавали для меня календарики и открытки с его изображением. Некоторые из его афоризмов я выписывал в свой дневник: «Да, я искатель приключений, но особого рода, из той породы, что рискуют своей шкурой, дабы доказать свою правоту», «Если смерть внезапно настигнет нас, мы будем приветствовать ее в надежде, что наш боевой клич будет услышан, и другая рука подхватит наше оружие, и другие люди запоют гимны под аккомпанемент пулеметных очередей и боевых призывов к войне и победе», «Мой походный дом снова будет держаться на двух лапах, и мои мечты будут безграничны до тех пор, пока пуля не поставит на них точку»…

В споре моего отца с кубинцами я в тайне был на стороне кубинцев: ведь Че Гевара погиб за свободу других людей, и не важно, что писал Ленин о революции. Я завидовал Че Геваре еще и потому, что он не только был военным, но и объездил много разных стран. Вот повезло – не многим удается это так счастливо совместить.

Я познакомился с одним из отцовских слушателей-кубинцев – его звали Родригес. Он был «бланко» – это у кубинцев значит, что не мулат и не негр, а такого же цвета, как мы. Я спросил его:

– Родригес, а как ты попал к нам? Почему решил уехать с Кубы?

– Во-первых, я всегда мечтал поехать в какую-нибудь экзотическую страну.

– Вот это да! А я думал, что самая экзотическая страна – это ваша Куба!

– Это для кого как! – улыбнулся он и продолжил: – А во-вторых, когда я увидел кино «Судьба человека» по Михаилу Шолохову, знаешь?

– Конечно знаю! Про войну!

– Да, помнишь, когда он в концлагере получил стакан водки и отказался от хлеба со словами «Despues del primer trago nunca tomo um bocadillo!»

– Что?

– Ну, это в испанском переводе, а по-русски: «После первой – не закусываю!»

– А, помню.

– Так вот, когда я увидел сильного духом человека, который в концлагере показал немцам свой характер, я подумал: «Хочу жить в Советском Союзе, среди этих сильных людей». Вот поэтому я и уехал с Кубы к вам. Так что эту фразу по-испански ты должен выучить – она тебе пригодится.

– Я обязательно выучу испанский язык! И начну с этой фразы! Деспуес дель пример траго нунка томо ум бокадийо…

– А отцу твоему передавай привет – он хороший учитель. Мы скоро все едем в командировку, где эти знания нам очень пригодятся!

Через некоторое время я узнал, что Родригес погиб в Анголе, где сражался вместе со своими кубинскими товарищами против банд УНИТА.

Я часто задавал себе вопрос о том, что же самое главное для офицера, но никак не мог точно на него ответить. Лишь через много лет на похоронах своего отца я получил четкий ответ. Отцовский сослуживец по Закавказью, с которым они вместе летали в Афганистан, произнес:

– Твой отец был настоящим советским офицером. Он мог в критический момент взять командование на себя, подчинить всех людей своей воле и привести их к победе!

Так просто и так сложно! Так просто об этом сказать и так сложно к этому прийти!

Казахстан

Мне опять повезло – на осенние каникулы отец решил со своим другом отправиться на утиную охоту в Казахстан и взять меня с собой. Компаньоном отца на этот раз был военком области, полковник в отставке Сергей Петрович, заядлый рыбак, охотник, пьяница и болтун.

Было решено поехать на машине в Уральскую область – это было совсем недалеко. У нас дома уже было прохладно, но чем дальше на юг, тем теплее. По пути мы пару раз останавливались на ночлег на «стоянках» моего отца – у каких-то отставных военных, которые помнили еще моего деда. Вечером они выпивали водки с хозяином и вели долгие однообразные разговоры, хвастаясь друг перед другом своими знаниями, приключениями, детьми, собаками и всем тем, чем можно похвастаться:

– Да, дети у меня замечательные! А в кого им плохими быть? Главное – гены! – он всегда говорил это с таким видом, как будто ежедневно кропотливо сам работал над своей генетикой. Если его дети были хорошими – это была целиком его заслуга, если не оправдывали ожиданий – значит, это было результатом чьих-то враждебных происков.

Я старался пораньше улизнуть из-за стола, чтобы не быть объектом их беседы, ложился спать и мечтал о предстоящей охоте – смогу ли я добыть дичи больше всех.

Просыпались с рассветом, отец с приятелями выпивали на посошок, и мы двигались дальше. На мой вопрос, почему они выпивают перед тем, как садиться за руль, отец резонно ответил:

– По правилам дорожного движеня это запрещено, ты прав. Мы и не позволяем себе этого в городе. А здесь где ты видел дороги? Нет дорог – нет и правил дорожного движения. А по степи свободные кочевники ездят по своим правилам. Мы – скифы! – и гордо ударил себя в грудь.

Через пару дней мы уже прибыли на место. Как отец определил, что это и есть «место», – для меня осталось загадкой. Кругом была бескрайняя степь без каких-либо приметных ориентиров, только верблюды разгуливали на свободе. Степь там и сям была прорезана длинными каналами. Я спросил зачем, отец ответил, что в целях мелиорации, «когда целину поднимали». Я знал, что у отца есть даже медаль за целину – в свое время армия тоже участвовала в этом деле.

– А вот то самое дерево! – воскликнул отец, из чего я сделал сразу два вывода: 1) он здесь не впервые, 2) он ориентируется на местности не хуже Чингачгука, который назначил Кожаному Чулку встречу у дуба на озере Мичиган.

Недалеко от дерева мы и разбили лагерь, который отец называл не иначе, как по-старомодному «бивуак». Мне была доверена важная миссия – соорудить костер и заварить чай, с чем я гордо справился. После этого отец загадочно произнес:

– Ну что, сейчас казах появится!

Какой казах? Ну точно, загадочная встреча Чингачгука с Кожаным Чулком… Ведь ни телефонов, ни почты здесь нет. С кем он уже договорился?

Отец не обманул – примерно через час с небольшим на горизонте появился всадник. Я невольно любовался его выправкой и завидовал, что не могу вот так. Всадник подскакал прямо к костру, ловко соскочил с лошади и радостно поздоровался с отцом:

– Сан Саныч, здравия желаю!

Тот ответил:

– Ну здравствуй, Жанат! Как ты узнал, что мы здесь?

– У чабана глаз зоркий! Я пас овец там (он показал рукой), увидел машину и костер – думаю: кто ж это может быть? Про вас сразу подумал!

– Ну садись к костру! Водку будешь? Чай не предлагаю!

– Буду!

– О! Молодец! Настоящий батыр! Никогда не отказываешься!

Я тем временем гладил коня и рассматривал сбрую. Как ловко Жанат скачет! Вот бы и мне так научиться!

– А как зовут коня?

– Соркуджек – по-русски значит «Зайчонок». Хочешь попробовать? – увидел мое желание Жанат.

– Я не умею, но хотел бы. Очень.

– Я тебя научу, это просто! Главное – сразу показать ему, что ты главный. Если не покажешь – он на тебе ездить будет, а не ты на нем. Садись в седло и попробуй пока шагом.

Я не заставил себя уговаривать, забрался в седло и ездил неподалеку, поневоле слушая неторопливый разговор у костра.

– Ну рассказывай, Жанат, как год провел?

– Как передовик производства, за границу ездил!

– Это куда ж?

– В ГДР! По турпутевке!

– Ну и как там?

– Напился как свинья, хорошо было!

– Ну, тебе повезло! А дальше?

– В полицию попал, полицейский спрашивает: «Откуда?» Я говорю: «СССР!» – и отпустил.

– Ну, тогда за Родину! Давай по рюмке!

– А больше ничего не помню!

– Ну неплохо съездил! А утки в этом году много?

– Не очень, но есть. Щуки полно по каналам. Ко мне в юрту когда приедете? Когда барана резать?

– Заедем на днях!

При этих словах я встрепенулся и спросил:

– А можно мне сегодня в юрту? Я же вам в лагере не нужен? – как ни мечтал я об охоте, а кони и юрты поманили меня с необычайной силой, да так, что я готов был даже ружье забросить подальше.

Отец оторвался от стакана с горячим чаем, посмотрел внимательно исподлобья, оценил всю ситуацию разом и вынес вердикт в мою пользу:

– А ступай! Если тебе там интересно – можешь сегодня не возвращаться. Иногда докладывай обстановку.

Я радовался этой порции свободы, как солдат, получивший увольнительную на вечер. Все, что было до этого – поездка на машине, Уральск, степь, – так или иначе было частью моего мира, но лошади, юрты и верблюды – это было еще непознанное, и к этому я стремился всей своей любознательной натурой. Жанат посадил меня перед собой, и мы поехали верхом вдвоем, как нищенствующие рыцари.

Я ведь до этого повидал и бурятские, и монгольские юрты, но казахские отличались от них. Вот это и было интересно! Оказывается, юрта юрте – рознь. В монгольских юртах посередине стоят шесты-подпорки, и форма у купола конусообразная. А у казахов – такая немножко раздутая, как мячик, более мягкая. Что делает казахов казахами, монголов – монголами, а апачей – апачами? Пока я восторженно размышлял об этом, мы подъехали к заветному шатру – дому степных кочевников.

Рядом в загоне блеяли овцы, вокруг бродили стреноженные лошади. Я смотрел на яркие картинки во все глаза. Из дома вышла старушка с пиалкой. Жанат сказал, что по-казахски нужно обращаться к ней «апа» – бабушка. Она налила в пиалку белую жидкость и подала мне. Я поблагодарил по-казахски:

– Рахмат, – так как уже слышал это слово у нашего костра, – а что это?

– Куджи, молоко с жареным просом. Дает силу в походе. Наши пастухи и воины пьют это.

В юрте было чисто и уютно. У стены стопкой лежали самодельные цветастые лоскутные матрасы – они назывались «курпе». Апа налила нам чаю с молоком. Потом они с Жанатом заговорили по-казахски, периодически кивая в мою сторону. Я не знал ни одного слова, но прекрасно понимал, о чем шел разговор. И тогда мне в голову пришла странная и приятная мысль: все человеческие языки второстепенны, мы можем понимать друг друга и без слов, если захотим, ведь мне же понятно, о чем они говорят! Они говорят о том, что опять приехал на охоту мой отец Сан Саныч, который был у них в гостях в прошлом году, что я – его сын – пришел к ним в юрту и поживу у них некоторое время и что к приходу гостей нужно будет зарезать барана и приготовить «бешбармак».

– Завтра мы встанем до рассвета, я дам тебе коня, и мы на весь день поедем пасти овец, – этими словами Жанат приоткрывал мне дверь в другой мир, который завтра станет моим, станет частью меня самого. Для меня это был шикарный подарок.

– Мишка! Мишка! – будила меня апа.

Я проснулся, поеживаясь выпил пиалку куджи и вышел на улицу. Солнце еще не встало, но восток уже алел. Жанат подвел ко мне оседланного жеребца.

– Будет твой!

Я одним прыжком с земли вскочил в седло как Гойко Митич – без стремян – все-таки не зря дома тренировался! Жанат оценил и ухмыльнулся. Но дальше этого трюка мои умения не пошли. Жанат учил меня мягко и ненавязчиво – как и надо учить самолюбивого подростка, чтоб не дай бог ненароком не задеть ранимую гордость:

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Ойкумена – от греческого oikumene – обитаемая земля, часть земной поверхности, заселенная людьми. В более широком понятии – познанный нами мир.

Вернуться