Валерий Марро
Новый Филипок

© Валерий Марро, 2024

© Издательский дом «BookBox», 2024

Новый Филипок!
Рассказ

В раннем детстве я часто слышал незнакомые слова: «учитель»… «уроки»… «домашнее задание»… «арифметика»… – и мне нестерпимо захотелось заглянуть в тот, иной, мир, который был пока недоступен для меня и потому властно манил к себе. Я смотрел на мальчишек и девчонок, которые каждое утро, весело переговариваясь, торопливо шли в школу, и до слёз завидовал им.

Мне хотелось бежать вслед за ними туда, в то здание, которое называлось таким загадочным, таинственным словом «школа». Но меня туда не пускали. Я родился в январе – слишком неудобное для начала учёбы время: для первого класса не хватало полгода, на следующий же год эти полгода были уже лишними. Вот и судили-рядили мои родители – как же быть со мной: отдавать меня в школу сейчас, в 1948 году, или же на следующий год?

Думали-гадали… и решили так: сыночек ещё маленький, слабенький (питание в то время было никудышным – только что закончилась война), пусть подрастёт, окрепнет, а там и в школу – было бы здоровье! Не помогли ни мои отчаянные слёзы, ни громкий рёв, ни доводы, что старшая сестра пошла учиться в шестилетнем возрасте (она родилась на год раньше меня, в октябре), ни страстное обещание учиться только на пятёрки – родители были неумолимы!

Не последнюю роль сыграло, по-видимому, и одно деликатное обстоятельство, которое от меня тщательно скрывали, но о котором я, конечно же, догадывался: мне не в чем было идти в школу. Да и достать учебники в то время было непросто: довоенные, затёртые до дыр, передавались из рук в руки, а послевоенные издавались крайне малыми тиражами из-за нехватки в стране бумаги. (Поэтому в будущем мне постоянно приходилось пользоваться учебниками старшей сестры, так сказать, по наследству.)

Итак, путь в школу в этом году для меня был закрыт. Я проревел подряд несколько дней, потерял аппетит, сон и вообще старался меньше бывать дома, который напоминал мне о том, что я ещё настолько мал, что полностью зависим от воли родителей, а мне хотелось быть уже совсем взрослым! И вконец измучившись и исстрадавшись, не видя иного выхода, я, в свои шесть с половиной лет, решился на отчаянный шаг: взрослые – как хотят, а я устрою себя в школу сам!

В то время в сельской местности (мы жили в посёлке Макушин, Челябинской области, за Уралом) перед первым сентября по всем семьям без исключения ходили специальные люди, которые переписывали возраст детей с целью определения на учёбу всех семилетних. Безусловно, среди кандидатов на первый класс встречались и переростки – восьмилетние, девятилетние и даже десятилетние, послевоенные дети.

Да и не каждая семья в то время была в состоянии снарядить ребёнка на учёбу – ощущалась нехватка продуктов питания, одежды, учебников, а также жилья. Некоторые семьи, например, жили не в добротных, ладно срубленных, избах, а в вырытых глубоко в земле и утеплённых изнутри деревянной обшивкой и мхом землянках.

О них напоминали иногда небольшие возвышения над землёй и тонкие струйки дыма, выходящие из железных труб буржуек, которыми подземные люди не только обогревали своё убогое жильё зимой и летом, но также умудрялись готовить на них ещё и необходимую для проживания пищу. Поэтому в обязанности таких ходоков вменялось также и выявление условий жизни подобных малообеспеченных семей, которым местные власти старались, как могли, помочь выжить в трудное послевоенное время, взяв их на особый учёт.

Пришла такая женщина и к нам. Это было рано утром, я ещё лежал на полатях, когда услыхал голос, от которого у меня отчаянно забилось сердце.

– Здра-а-вствуйте вам! – сказала женщина, приятно растягивая слова.

– Здравствуйте! – ответила мама, засуетившись. – Проходите, проходите… вот сюда! – пригласила она вошедшую гостью к столу.

– Спасибо! – ответила женщина, присаживаясь. – Я к вам ненадолго… пришла вот узнать – как тут у вас насчёт школьников?

– Да вот… Розочка уже во второй класс собирается, а сыночек наш, Лекин Романович, ещё подрасти должен, – негромко ответила мать (видимо, считая, что я ещё сплю). – В январе следующего года ему только семь будет. Подождите, пожалуйста… я сейчас вас кваском угощу!

Вслед за этим хлопнула пробка, и послышалось знакомое бульканье, которое, я знал, шло из большого, ростом почти с меня, стеклянного бутыля. Любопытство взяло вверх, и я потихоньку выглянул с полатей. Мать уже подносила гостье большую деревянную кружку, доверху наполненную золотистой, пенистой жидкостью.

– Пейте, пейте… не стесняйтесь! – забеспокоилась мать, видя, что гостья смутилась. – Квас совсем свежий, и… знаете, получился удачный такой… ядрёный! (Я часто слышал от мамы это слово «ядрёный», когда у неё особенно хорошо получался очередной напиток – квас или брага, которую мать готовила уже в другом бутыле, специально для отца). Гостья, сидевшая за столом, – красивая, средних лет женщина с гладко зачёсанными назад, тёмными волосами, сделав несколько глотков, согласилась с мамой, что квас действительно «ядрёный», причмокнула губами.

– Вы знаете, сегодня ночью пробка вдруг ка-а-к… бахнет в потолок, – продолжала рассказывать увлечённо мать, – да так громко… на всю квартиру! Вы представляете – это же ночью, дети спят. Я прибегаю, думаю – брага забродила, а смотрю – квас! Еле пробку нашла! – добавила мать и тихонько засмеялась, довольная.

Квас у мамы действительно получался необыкновенный. Она всегда долго колдовала над ним вначале, что-то добавляла и подсыпала в бутыль ещё, кроме хмеля и дрожжей, по одному ей известному рецепту, затем плотно закупоривала огромный, с мой рост, сосуд самодельной пробкой, закутывала его в старое одеяло и ждала.

Через несколько дней пробка должна была с шумом «бацнуть» в потолок. Это означало, что квас уже был готов! По такой же примете определялась готовность браги. Разница заключалась лишь в том, что из бутыля пробка вылетала со значительно большим шумом. После чего, шипя и извиваясь, на пол выплёскивалась пенистая жидкость, распространяя по квартире терпкий, хмельной аромат знаменитого сибирского напитка.

А когда приходил на обед отец (он работал секретарём райкома), мать торжественно ставила на стол пузатый чугунный казанок с картошкой «в мундирах». Затем приносила из холодного погреба лопатые, солёные грузди (мы их заготавливали летом всей семьёй, выезжая в расположенный километрах в двадцати от нас густой сосновый бор), и начинался пир! Ах, как это было вкусно: хрустящие на зубах, пахнущие укропом и ещё какими-то пряностями, упругие грузди и обжигающая рот, рассыпчатая картошка сорта «Розалия»!

Не было с тех пор (да и не могло быть!) еды вкусней этой за дружным, семейным столом! Иногда вместо картошки «в мундирах» мать готовила «печёнки» – на углях, в широкой русской печи, или в круглой, обитой железными листами, голландке (в чём я любил принимать усердное участие). И мы ели эти, горячие ещё, деликатесы, не снимая с них до конца подрумяненной корочки, а лишь чуть обскабливая кончиком ножа обгоревшие места – так было намного вкуснее!

Дополняла трапезу большая глиняная кринка парного молока от нашей, семейной, коровы Июньки, с ломтём пахучего ржаного хлеба, и большая кружка браги. Отец выпивал брагу сразу, без передышки. Затем долго отдувался, чмокал губами, крутил головой и на все лады расхваливал хмельной напиток, чем доставлял несказанное удовольствие матери. Щёки её при этом покрывались румянцем, она вся хорошела, улыбалась и приговаривала негромко:

– Ну… я же говорила – ядрёная!

Мне с сестрой, естественно, доставалось лишь парное молоко. Хотя, наблюдая, с каким аппетитом пьёт брагу отец, мне давно уже хотелось попробовать, что же это такое – брага? Она казалась мне каким-то особым, волшебным напитком, который сразу делал людей весёлыми и добрыми. Но стоило мне однажды только заикнуться об этом, как мать строго погрозила мне пальцем и сказала:

– Детям – не положено! Это пьют только взрослые! И чтобы я больше об этом не слышала, понял?

Как тут было не понять: не положено – значит, не положено! Взрослые ведь всегда всё знают лучше нас, маленьких…

Обо всём этом я думал, наблюдая тайком, как потчует мама гостью. И у меня постепенно закралась надежда, что вот сейчас, поговорив с мамой и выпив нашего, «ядрёного», квасу, женщина обязательно сделает что-нибудь очень хорошее. Например, встанет и скажет маме:

– Ну… где тут ваш сынок, покажите нам его! Пора ему уже, наверное, в школу!

Но надеялся я напрасно. Поговорив ещё немного с мамой о чем-то незначительном, гостья поднялась из-за стола, поблагодарила за гостеприимство, извинилась, что больше не может у нас остаться, так как у неё сегодня ещё много работы, и уже у дверей, под полатями, где я до сих пор находился, проговорила негромко:

– А вообще-то можно было бы ему и в школу, бывают у нас такие дети. Но если вы так считаете – подождём до следующего года. Пусть растёт ваш малыш. До свидания!

Я еле дождался, пока женщина уйдёт, и пустился в такой рёв, что переполошились все в нашем доме. Прибежала даже соседка, тётя Нюра, выяснять – что же вдруг случилось с Валерчиком? Не помогали ни утешения, ни уговоры, ни леденцы тёти Нюры, которые тут же, волшебным образом, нашлись в её большом, бездонном кармане замусоленного кухонного фартука.

Я всех отчаянно упрекал в том, что меня не любят, что всё хорошее делают только для своей любимой Розочки (моей старшей сестры), а для меня, малыша, – ничего! Что я никому не нужен и что вообще могу уйти куда-нибудь далеко-далеко и больше никогда-никогда не вернусь! После этих неоднократных угроз я действительно выскочил на улицу и долго бродил один в старом, заброшенном во время войны, парке, расположенном неподалёку, глотая слёзы обиды, непонятый, всеми забытый, затерянный в этом огромном, несправедливом мире малыш.

И вот именно там, в этом пустынном послевоенном парке с разбитыми повсюду статуями, заросшими травой дорожками и поломанными скамейками, я принял самое первое в жизни решение:

– Родители – как хотят, а в школу я всё равно пойду!

И вот наступило долгожданное Первое сентября. Рано утром, тайком от родителей, я вышел из дому и направился по дороге, по которой, как я видел, весёлыми группками шли дети. Школу я увидел издалека – это было одноэтажное серое здание, длинное, со множеством больших, продолговатых, блестевших свежевымытыми стёклами окон.

Напротив школы, через дорогу, находился базар, где, расположившись за сколоченными наспех деревянными стойками, кучки весёлых женщин и мужичков бойко торговали нехитрой огородной и приготовленной в домашних условиях продукцией. Повсюду видны были мешки с картошкой, вилки капусты, огурцы, вкусные пирожки с ливерной колбасой, висели на стойках связки с чесноком, луком, красным перцем.

Кое-где мелькали на стойках и чёрные тонкие дольки самодельной жевательной резинки – любимое лакомство послевоенных детей. Встречался изредка разложенный на обрывках мятых газет и нехитрый скобяной товар: гвозди, крючки, лопаты, пилы, молотки, дверные ручки, защёлки. Справа от школы стояло высокое, полуразрушенное здание, которое пугало меня чёрными дырами вместо окон. Слева же от школы открывался вид на уходящее за горизонт озеро, которое в то утро я увидел впервые и, может быть, именно поэтому оно показалось мне каким-то особенным, необычайно голубым и торжественным.

Во дворе школы находилось уже много детей и взрослых, все были нарядно одеты. То тут, то там слышны были возгласы оживления, на лицах сияли весёлые улыбки. Играл духовой оркестр. Увидев всё это, я остановился в растерянности, вся моя решительность мгновенно улетучилась. Дело в том, что в детстве я отличался какой-то странной, смешившей всех, стыдливостью.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.