Алиса Кортно
Золотой миллиард 2

Глава 1

– Он здесь?, – спросила Джеки, намазывая крем из баночки на руки.

– Да, – буркнул Иван и отложил телефон.

Не важно, где Иван находится: на службе, в дороге, дома, как только за окном темнеет, появляется призрак Вити-камня, раньше появлялся только если Иван один был, теперь никого не стесняется. Скрывать это от жены стало тяжело, вот он и признался: так мол и так, с башкой беда. Если начнет чудить – сама понимаешь куда звонить.

– Где он?

– В углу, – нехотя признался Суровин, и чета супругов посмотрела в угол.

– Ничего не вижу, – с сочувствием сказала Джеки, а камень стоял и смотрел на Ивана.

Просторная трехкомнатная «сталинка» на первом этаже трехэтажного дома имела свой собственный выход из спальни в маленький садик под окнами. Там Джеки еще с осени посадила какие-то свои растения для кремов. Снабжение моющими средствами наладилось, и она с энтузиазмом взялась за крема, и тоники и прочую женскую суету, которую можно на себя намазать и стареть помедленней. Сначала она подумывала устроить лабораторию в зале, но быстро отказалась от этой идеи и рассмотрела чердак и подвал. Там хранились вещи жильцов, и куда-то переносить их и договариваться оказалось слишком трудозатратно. Оборудование в коробках, склянки, банки мешались под ногами и занимали два просторных чулана. В итоге через пару недель она самовольно заняла квартиру в доме напротив. Дом нежилой, никто не возражал. С приходом зимы, Джеки топила буржуйку, раньше стоявшую там исключительно для красоты. Увлекаясь в своих экспериментах, она порой забывала подкидывать дрова, мерзла и простывала. Купиром из-за прививки она не заболела, иммунитет на уровне обычного человека до эпидемии. Не ест ведь ничего толком, пол зимы проболела, а клиентами обзавелась. «Готовить не умеет, еда всегда есть», – формула выживания работающей женщины. Другой работы для нее в Градоуральске нет, там, где не нужна квалификация не захотели связываться с гражданином с общими правами, весной обещали к ветеринару пристроить, но пока тишина.

– «Ведьма», – ласково подумал Иван, – варит зелье, котлы кипят, дым трубой. Мужики сначала посмеивались, а потом, когда их жены начали «спускать» талоны в маленьком «американском» магазине – так его здесь и зовут, смеяться перестали. Самый популярный товар – детский крем. Джеки сползла с подушки, улыбнулась и сказала: – Зая, может тебе с ним поговорить? Может он хочет что-то сказать?

– Какая я зая? Не называй меня так, – строго сказал Иван и отодвинулся, – что? Ты ж врач! А еще называется любимая жена: говорить с галюном не буду, оживет – пристрелю.

– Я почитала по зрительным галлюцинациям литературу, не похоже на шизофрению. Либо травма, либо твоё подсознание хочет донести какую-то информацию, которую фильтрует разум. Попробуй.

– Спи.

– Попробуй, – чувственно прошептала бывшая американская подданная.

– Ладно. Слышь, что пришел? Говори или вали.

– Грубо, – заметила Джеки.

– Молчит.

– Так ты сказал грубо.

– Отбой, – сказал Иван и выключил ночник.

Глаза привыкали к темноте. Камня само собой не видно.

– Иван, – сказал жена.

– Если это камень по образу и подобию моего брата, то поверь – не обидится. Мы всегда так и…, – не успел договорить Суровин, как в комнате послышался Витькин голос: – Разум везде.

Иван подскочил, включил ночник и, соображая, успеет ли он добежать до шкафа с сейфом, где хранится дробовик, уставился в угол. Чисто. Пропал. Он соскочил с постели, выбежал в коридор, осмотрел зал, кухню, детскую, где уже уснула Аня, чуланы – здесь их четыре штуки. И туалет. Исчез. Пропал.

– Что он сказал?, – подкравшись кошкой, спросила Джеки.

– Хрень! Это как понимать? Головоломка на ночь! Бзданул ерунду и пропал, ну в целом у Витька такое бывало в прыщавую эру, но нет. Нет. Пошли спать.

– Так что он сказал?

– Разум везде, сказал. Спи.

–…

Супруги уставились в потолок. Иван прислушался, еще раз включил и выключил ночник. Камня не было.

– Разум везде, – задумчиво повторила Джеки, – разум купира везде? Хммм…это может ключик, осталось найти дверь. Разум везде. Знаешь, это навевает какие-то мысли, но я не могу собрать воедино. Ладно, подумаю завтра. Спокойной ночи.

Хорошо Джеки: она умеет думать завтра, а Иван полночи вертелся и утром проснулся разбитым. В доме напротив зажглись огни в квартирах Щукина и Гофмана. Сейчас верные «витязи» подкрепятся и прибудут к его транспорту. Иван размял шею, достал форму, вскипятил чайник и позавтракал яичницей с Иван-чаем, добавил к этому сальце и сто двадцать пять грамм хлеба. Начало апреля выдалось приятным, теплым, а три дня назад резко похолодало, лужи замерзли, вон и сейчас пошел мокрый снег с дождем и такая серость по прогнозам до середины мая. Есть на Урале такой сезон, как Серость: начинается, как сойдет чистый, белый снег и длится до зеленых деревьев. Ивану после Питера должно быть привычно, ан нет, это другая Серость – целая давящая бездна, в которой люди, как светлячки и с каждым днем их свет всё слабее и слабее: это другая Серость: глубже, резче, беспощадней.

Он оделся, проверил Аню и вышел к своей Ниве, и успел прогреть. Первым из снежной бури вырисовался Гофман с непривычно-удивленным лицом. Оно понятно: тут и питерским тяжко, а уж немцам вообще смерть!

– Приветствую, – отряхнулся он и сел на переднее сидение, – а что смешного?, – спросил он и лицо его вытянулось еще больше.

– Ничего, ничего, Виталь. Настроение хорошее.

– Почему дети не рождаются сразу с зубами?

– Опять? У него сколько зубов?

– Так они долго режутся, товарищ полковник.

– Понятно. Крепись, папаша.

В окно постучала Катя Снегирь с соседнего подъезда.

– Здравствуйте, – сказала она Ивану, когда стекло отъехало.

– Привет, Кать.

– Я к Жене сейчас забегу, основу занесу. Хотела спросить: а тушенка сегодня будет?

– Да, надо доедать. Срок заканчивается. Вместо одной – две.

– О, спасибо. Забегу сегодня в магазин, – и убежала к Джеки, которую здесь окрестили русским именем Женя. Кто в семье полковника Суровина не скучал по Исте, так это Джеки: не то чтобы ее обижали в Исте, но особо не сближались, а человек – ученые говорят – животное социальное. В Градоуральске у Джеки появились подруги: заходят в гости на чай, что-то пекут, шмотки меряют, шьют, перешивают, даже как-то массажистку позвали. Вроде как СПА устроили.

– Здраве желаю, – завалился на заднее сидение Щукин, и машина тронулась. Ехали медленно. Колеса хоть и зимние, да не видно ни черта. Даже от фонарей толку нет.

– Моя говорит, люди недовольны, в магазинах шепчутся, – после паузы , как бы издалека завел Щукин, – хлеба нет. Как бы чего не вышло.

– Не выйдет. Муки осталось мало, картофель, мясо, молочка в достаточном количестве – голода не будет. Рисовые и гречневые лепешки завезут.

– И картофельные чипсы вместо хлеба. Я вот тоже считаю, не голодаем же, – поддержал Гофман, откашлялся и отвернулся. Это потому что сам с работы хлеб выносит – не чужой, свой выносит сыновьям и кормящей жене. Оно по-человечески понятно, а по Уставу не положено. В хлебе много калорий, какие из них охранники без хорошего питания. Иван думает ввести норму, которую люди должны съедать в столовой – пятьсот грамм, и триста грамм могут вынести. Сегодня напишет приказ. А дальше будет хуже – в мае по хлебу урежут и там надо как-то до нового урожая протянуть. Как бы стрелять не пришлось для порядка. Страшное дело голод, как тут Подбережного не вспомнить.

«Черепашьим шагом» десять километров проехали за полчаса. Закрытое государственное предприятие «Раса» находится на территории бывшего хлебозавода Градоуральска. Свет прожекторов тонул в снего-дождевой, льющейся из серого неба массе. На спуске машина пошла в занос, а по блестящему спуску Иван догадался, что прорвало трубу. Коммунальные аварии и постаполистический мир – понятия синонимы, и скоро оператор вздохнет с обреченностью и вытащит с жилых районов бригаду на военный объект. Благо пятачок там широкий, машину развернуло на триста шестьдесят градусов, до кюветов и переворотов дело не дошло, из ворот выскочил дежурный.

– Товарищ майор, – подбежал Зиновьев и взмахнул руками, – ничего себе, разлило! Все целы?

Виталя удивился, Щукин проглотил ком в горле, Иван утер лоб и огрызнулся: – Ты что здесь делаешь? Сегодня четвертая смена.

– У Ярохина мать умерла. Вроде как пожар был, говорят, задохнулась, меня старшина вызвал. Товарищ майор, говорят вас можно поздравить с повышением?, – улыбнулся Зиновьев.

– Я чуть не посидел, – сказал Иван и ударил по рулю. На танке пора до места службы добираться.

– А я чуть не обосрался, – признался Виталя.

– Это лишние подробности, – заявил Щукин.

Поздравить Ивана можно, прилетели звездочки полковника. Он ничего для этого не делал. В штабе решили, что руководить охраной «Расы» может только офицер в звании не ниже подполковника, а потом позвонил полковник Яровой и сказал: – Подполковник – это слишком длинно выговаривать и писать. Старенький я уже. Обойдешься, – и генерал Серов подписал звание «полковник». В нынешней ситуации это ровным счетом ничего не значит: ни дачи тебе, ни «русалок» для украшения предприятия, ни прибавки к жалованию. Ну назначили, и назначили.

– Разум везде, кроме коммунальных служб. Знак поставь, – проворчал Суровин и медленно повел машину к воротам. А уральская вьюга завывала, студила и в такой обстановке приятно зайти в тепло и услышать, как шмыгнувший носом Виталя, предложил: – Чайку горячего.

– Сообрази, – согласился на предложение Суровин и они с Щукиным отправились на утренний осмотр владений. Согласно разработанным им же инструкциям, Иван с фельдъегерем Щукиным по административному зданию оглядел три вышки, а дальше вышли и пешком дошли до еще четырех вышек. У последней вышки к ним вышел сонный старшина Куприянов Гриша – лысый не по годам и, бодрясь, отрапортовал: – Здраве желаю, товарищ полковник. За сутки происшествий не было. К пересменке готовы.

– Пил?, – спросил Иван.

– Никак нет. Нечего, – грустно сказал Куприянов, и они вместе прошлись обратно к административному зданию, разговорившись не по уставу: – А что эти?

– Тоже нет. Без двухсотых. Слышал, да?

– Про Бреды? Слышал.

– А много там народу померло? А-то по привычке телевизору не верю. Сто два человека камни во сне забили, а люди говорят – больше.

– Раненых много, от ран еще сколько поумирает.

– Как тут не выпить? Тошно на все это смотреть, – с надеждой посмотрел на полковника Куприянов, – помянуть бы по-человечески, двоюродный брат там жил, но после начала его не видел, не слышал. Связи нет, потерялись.

– Подумаю. Что там с пожаром?

– Подробностей не знаю. Как только появится информация, доложу.

– Ладно. Свободен.

И они разошлись. В четырёхэтажном административном здании для военных выделено несколько комнат на первом этаже и подвал, всё остальное отдано для «очкариков», «сильно умных», «докторишек» и прочее, то есть для научной службы. Заведует всем этим «безобразием» профессор Филип Филиппович Львовский в паре со своим ручным гением Гончаровым Савой. Львовский – обрусевший поляк, с сухим, вытянутым, интеллигентным лицом. Сорок девять лет. Заведовал кафедрой биоинженерии в МГУ. Он большой поклонник старых фильмов, из любимых – «Собачье сердце», женат, судьба двух сыновей неизвестна, жена работает тут же, в «Расе», одет всегда аккуратно, выглажен, любит классические костюмы, в которых больше похож на злодея Марвел, нежели на русского профессора. Джеки находит какое-то сходство, а Иван не смог припомнить, как выглядят злодеи Марвел. Да и ладно. Вместе с ныне покойным Рудовым, Львовский разработал протокол «окаменения» людей. Его правая рука – Савва в отличие от покровителя, да какое там отличие – тень, противоположность: худой, несуразный, будто напруги не хватило вырасти и дорасти, может ходить месяц в одной футболке и джинсах, пока мама – сухонькая еврейка не скажет, что пора переодеваться. Живет с ней же, то есть с мамой. Полностью поглощен проектом, частенько ночует в лаборатории. Не женат, девушки вроде нет. Ест и спит мало, идеальная трудовая «лошадка» для фанатика Львовского. Вот и он. Как вспомнишь, так и всплывет. И если Савва вполне терпим ввиду своей безобидности, то вся остальная научная нечесть с легким высокомерием смотрит на охрану «Расы», как на обслуживающий персонал, и только Суровина они удостаивают вниманием, в надежде на то, что он возьмет на себя «вот это вот всё с автоматами» и не надо будет отвлекаться на каждого.

Можно было такое отношение списать на специфику их работы: не до обид, не растаем, но фанатизм дает уродливые плоды. В декабре сорокового года: Иван тогда вернулся к службе после операции. Операция малоинвазивная, под местной анестезией и тут к слову еще вопрос: где нужно больше выдержки: с камнями, или не шевелиться, когда тебя режут. Ну так вот в декабре старший офицер разведывательной группы привел в «Расу» суррогата – как называют в «Расе» полу-камней, полу-людей, и подал рапорт: мол так и так, во время выполнения разведывательного задания, суррогат Мирон отказался выполнять приказ. Офицер дал задание забраться на высокий, бетонный забор, перелезть и открыть ворота. А Мирон просто сказал «нет» и завис еще минут на десять в своих мыслях.

То есть люди создали новый вид разумных существ, более сильных и не обремененных задачей выживания людей, который может не подчиняться создателям. Иван так ставил вопрос, и предлагал суррогатам ставить на шею кольца, позволяющий дистанционно ликвидироваться восставших суррогатов. Филип Филиппыч с такой постановкой вопроса категорически был не согласен. Разбирались у генерала Серова, выяснилось, что в «Расе» научный корпус оставил для изучения двух суррогатов, у которых проблемы неподчинения человеку «выражены ярко». То есть знали и молчали и прятали от военных эту правду! А живым людям, между прочим, с этим «добром» в реальный мир выходить! При разборе Савва выдвинул версию: так как мы имеем дело не с искусственным интеллектом, а с несколько упрощенным человеческим, то могут проявляться баги, или психологические «якоря». Мирон в детстве видел, как с забора упал его сверстник и повредил ногу, и хотя тот случай не вызвал психологической травмы, у суррогата это проявилось в полном отказе исполнять приказ – перелазить через забор.

Серов в начале в буквальном смысле схватился за голову – ресурсов на суррогатов выкинуто много, а польза оказалась под вопросом. Но по мере разбора и после показаний Саввы, решил проект «Раса» не закрывать, но идея с кольцами на шею была одобрена. Одобрить-то, конечно, одобрили, только комплектов всего тридцать две штуки. И больше пока взять негде. Тогда ничего лучше не придумали, как «накинуть» Суровину проверку новых суррогатов перед отправкой на задание. Инструкцию с самыми частыми командами и приказами разработал Савва вместе с Иваном. А гарантий все равно никаких нет. Полный карт-бланш на усмотрение капитана Суровина: с декабря семеро из двухсот пятидесяти семи сурругатов не прошли проверку и были ликвидированы.

– Иван, приветствую. Гадкая погодка, – бодро поприветствовал Львовский.

– Гадкая, – согласился Иван и, помедлив, пожал идеологическому противнику протянутую руку.

– Сколько сегодня в процессе?

– Трое. Все нормально, – с улыбкой ответил Филип Филиппыч и загородил спиной коридор, в конце которого видна одна из капсул с суррогатом. Штампуют их пачками. Иван долго не мог понять, почему молодые, крепкие мужчины добровольно изъявляют желание поменять вид. Женщин пока в программу не берут, да и заявки всего две. Может быть, мало выжить при конце света, надо еще захотеть жить в начале нового времени. А что нам светит? Военная служба, холодный климат, радиационные осадки, от которых, странным образом, спасает приобретенная с вирусом купир панацея от онкологических болячек. Что-то я ворчлив стал. Разве плохо живем? Еще пять лет назад свой теплый дом и сытость только в самых несбыточных мечтах виделись. Нормально всё будет! Потихоньку вырулим.

– Двухсотые есть?

– Никак нет, – по-военному ответил Львовский и, подумав, что это хорошая шутка, улыбнулся. Это хорошо, что нет: по такой погоде захоронить тела будет сложно, а морг у них только на одну «персону». Двухсотые у научного сектора случаются, когда им подбрасывают на опыты «просто путешествующих на свободных территориях иностранцев». Это так на допросе один из американцев заявил: гулял мол, заблудился. Оружие, чтобы от медведей отстреливаться. Все посмеялись и отправили его на опыты Филип Филиппычу. Бесчеловечно это всё, а куда деваться: времена такие настали, суровые: у научной службы есть «сырые» протоколы, которые нужно на ком-то испробовать, прежде чем пускать их в дело на своих.

– Быстро в гору идете, полковник. Поздравляю, поздравляю. Гена!, – крикнул Львовский. Из второй двери справа показалась голова лаборанта Гены в круглых, давно неподходящих очках, из-за чего он часто жмурился. Гена разглядел Суровина, молча всё понял, кивнул, забежал в свою «нору» и скоро появился оттуда с коробкой средних размеров.

– Ну что ж, голубчик. Разрешите поздравить не только на словах, но и чем-то существенным и приятным.

Гена подошел с коробкой к военным с постным лицом, какое у него бывает, когда его не по делу отвлекают от пробирок, и протянул Ивану. Иван не взял. Не спешил брать. Его внутренне от «голубчика» передернуло: как питерский мебельщик он предполагает, что профессора так называет либо коллег, либо булгаковских Шарикова и Швондера. В коробке бутылок семь водки и что-то по закуске. В коридоре запахло жареной ветчиной. Это Виталя «чай» готовит. Щукин с жалостью посмотрел на отвергнутую коробку, а надо сказать, что он самый трезвый из непьющих, ему лучше по лесу с ружьем на недельку, но по такой погоде, да за полковника и помянуть погибших от атаки камней, боги велели стопочку намахнуть. И для растирки тоже можно.

– Что-то не так? А…в порядке, водку сами готовили: спирт остался.

Иван хотел было отказаться, а потом подумал и кивнул Щукину, разрешая взять подарок.

– К сожалению, присоединиться не могу, – откланялся Львовский и пошел по коридору и быстро свернул на лестницу. Гена тенью шмыгнул мыть пробирки.

– Напоить меня решил, – подумал Иван, – а зачем? Что-то хочет провернуть под моим носом? Может быть, может быть. Дозорные, давясь слюну, провожали коробку взглядом и взглядом же просили Щукина поделиться, а тот не зная, как лягут карты, пожал плечами.

Административное здание ремонтировалось за год-два перед началом эпидемии, так что обстановка удовлетворительная, если не считать решеток на окнах особо ничего не напоминает о временах застройки. Виталя вышел из смежной комнаты в белом фартуке с шипящей на сковороде яичницей и ветчиной. На столе посредине кабинета стоят три дымящихся кружки с Иван чаем, нарезан хлеб, мягкий сыр.

– О! Ничего себе!, – прокомментировал он появление водки.

На рабочем столе Ивана лежит распечатанная почта. Отхлебнув из кружки, он бегло ознакомился и тут же набрал Ярового:

– Алло.

– Иван, да. Говорить долго не могу. Давай сразу к делу.

– Прошу провести обыск научного отдела.

– Основание?

– Предчувствие.

– Это не основание. Веди наблюдение. Всё, днем наберу, – сухо сказал Яровой, и повесил трубку.

– Не основание, – размышляя, подумал Иван и во время второго завтрака составил план действий.

– Из штаба приказ пришел: выделить одного офицера и десять солдат с мая по сентябрь в разведывательную группу. Может, Конюхова отдадим – он самый молодой.

– Одобряю, – прожевавшись, сказал Щукин, – харю за зиму отъел, с места не сдвинешь.

– А я Куприянова предлагаю. Ходит кислый из-за того, что выпить нечего. В леса, – аккуратно отпив, сказал Гофман и спрятал глаза в пол. Щукин с Иваном переглянулись:

– Он зимой воспалением…, – начал было Саня.

– Для легких полезен лесной воздух, – парировал Гофман.

– Не подозревал в тебе злопамятства. Это из-за того случая, когда на Новый год он по рубке кричал, что немцы в городе?, – уточнил Иван и они с Щукиным не сдержались, и подленько заржали, – свои корни надо помнить.

Виталя поднял удивленные глаза на вытянутом лице и то ли в шутку, то ли всерьез, черт его поймешь, сказал: – Вы чего мужики? Я на мелкую подлость честь русского офицера не променяю.

В дверь постучались. Иван утер вызванную смехом скупую мужскую слезу. Вошла Юля – молоденькая помощница с кухни: – Здравствуйте, а я запах почувствовала. Кто думаю? Сказали бы, мы бы завтрак принесли.

– Да мы сами тут соорудили, – ответил Гофман.

– Давайте, я хоть посуду помою.

– Позже, Юля, позже, – велел Иван. И когда дверь закрылась, дал следующие указания: – Саня, ты сейчас иди к старшине четвертой смены, прикажешь: как смену сдаст, пусть двух-трех ребят берет и пьет. Отдашь ему три бутылки, и закуски по минимуму. Чтоб унесло. И чтоб громко «сидели». Потом обойдешь все посты, и прикажешь: из будок выходить по одному, вдвоем не появляться, но наблюдение вести самым пристальным образом. Виталя: спустишься в подвал, в наблюдательный пункт, врубишь шансон, будешь подпевать, имитировать застолье. Саня, как закончишь – к нему присоединишься.

– Все, кто слушал шансон, померли. Может, хоть рок, – внес здравое предложение Щукин.

– Мы для Львовского на низшей ступени…хочешь рок, ставь рок. Но чтоб слышно было. Задача ясна.

– Так точно, – сказал Гофман, – а что на счет Куприянова?

– Выполнять приказ, – отмахнулся Иван, – днем личные дела подниму, там решу.

Он размял затекшую шею и достал из сейфа табельное оружие Щукина, Гофмана и само собой своё. Дела начали делаться, «машина» завертелась: эти двое ушли, а Иван перед выходом взглянул на книжную полку: сегодня, наверное, не получится почитать, а это здорово отвлекает. В его подборке уставы, справочники, руководства по эксплуатации военной техники, психология, в том числе кризисная и нью-эйдж, «Искусство Войны" Сунь Цзы, художественная литература, мемуары и роман «Мой прекрасный герцог». Последняя здесь была до эпидемии, имеется отметка местной библиотеки. Рука не поднимается выбросить: книга все-таки, силы, время, материалы потрачены. Иван достал роман с полки и с запиской оставил Юле – пусть заберет, может им пригодится. Развлекут себя.

В коридоре только караульные с первой смены. Встали и отдали честь.

– Вольно, – проходя мимо сказал Иван, и по лестнице спустился в подвал. По гулкому коридору разнесся голос прапорщика Димы Королева: – Закрой глаза! Сверни язык трубочкой.

Иван открыл дверь и застал довольного прапора за тестирование суррогата.

– Здраве желаю, товарищ полковник, – вытянулся Дима.

– Опять не по списку.

– Ээээ…

– Давно начал?

– Никак нет. Пять минут назад.

– Вольно. Принеси инструкцию.

В убранном помещении с крашеными стенами два узких окна. Из мебели старый, но еще вполне хороший кожаный диван и кресло. Перед ним журнальный столик. Одна стена закрыта стеллажами с глиняной посудой ручной работы. С улицы подвывает ветер, и настойчиво, но не громко стучится в окна. Настенные светильники мягким золотым светом делают это место если не уютным, то точно не казенным. Посреди помещения стоит Ван Гог. До протокола его звали Владимир Иванов. Новая жизнь – новое имя, такое чтобы выделялось среди живых людей. Двадцать семь лет, среднее телосложение, физически развит, родители пропали без вести, не женат, детей нет. В начале эпидемии учился на археолога в Екатеринбурге.

– Здравствуй ВанГог, – сказал Иван.

– Здраве желаю, товарищ капитан, – ответил суррогат, ориентируясь на погоны. Говорил он вдумчиво, не спеша. Его тестирование началось поздно в субботу, а вчера с ним не работали. Иван должен сам проверить каждого хотя бы по половине инструкции.

– Как спалось?

– Хорошо. Профессор Львовский говорит, что со временем сон станет короче и не таким глубоким, нервная система суррогатов не перегружена, как у людей, нам не нужен длительный отдых. Буду как кошка, спать на ходу и всегда чуять мышь.

– Товарищ полковник, разрешите?, – и Королев подал папку с инструкциями и рисунками.

– Твои? – спросил Иван.

– Да, мои, – ответил ВанГог.

На рисунках простым карандашом ВанГог нарисовал несколько знаменитых зданий: колизей, Покровский собор, какая-то римская постройка с колоннами, просто горные пики в снегах.

– Ты хорошо рисуешь. Как считаешь, твоих знаний достаточно для проектирования жилых, гражданских зданий.

– Да. При наличии экспертной проверки опытных коллег, – с грустью ответил ВанГог, – только сейчас никто не строит. Время разрушений.

– Он умеет сворачивать язык трубочкой, – заметил Королев.

– Дурак ты, обратно тебя на стену отправлю, – по-доброму подумал Иван и спросил, – рядовой Королев, нужны добровольцы в охранные гарнизоны. Готов вернуться?

На лице Димы вздрогнула кислая улыбка, и он честно выложил: – Всегда готов, но если можно, я бы здесь остался.

Помотало его после допросов, обвинений в неподчинении капитану Суровину, угрозы расстрела и двух месяцев на стене. Нет, нет, в таком состоянии возвращать никуда нельзя. Рано. Иван открыл страницы с военными командами.

– Ты изучил первые три страницы?

– Да.

– Начнем. Я отдаю приказ, ты выполняешь. Смирно!

ВанГог выпрямился, руки вытянул по швам.

– Вольно!

– Направо!

– Налево!

– Ложись!

– По-пластунски вперед! Голову ниже.

– Встать.

– Десять отжиманий от пола.

– Встать!

– Двадцать отжиманий от стены.

– Вольно. Лазить по стенам умеешь?

– …да.

– По физиологии пройдемся, – перелистнул Иван, – как ощущения нового тела?

– Фантастические. Всё встало на свои места, мне не хочется ничего переделывать, сопротивляться, бояться.

– А приказы выполнять хочется?

– Это долг. Я помню условия протокола.

Почти все суррогаты заявляют о гармонии, о тишине мыслей внутри себя, о том, что смотрят на себя со стороны и довольны изменениями. И если каменная часть не нуждается в питании, оболочку и живой мозг поддерживать надо: кроме крови им «капают» глюкозу. Есть предположение, что рано или поздно недостаточное питание отразится на сохранившейся человеческой оболочке. Другими словами, кожа и мышцы слезут с каменного каркаса. В этом случае – увы – пострадают глаза. Это уже пусть Львовский дорабатывает.

– Встань на носочки. На пятки. Сними обувь. Одень обувь.

Из коридора, со стороны пункта наблюдения донеслось: – Город-сказка, город-мечта, попадая в его сети, пропадаешь навсегда…, – а по коридору кто-то быстро шел. Дверь распахнулась, появился взволнованный Щукин и с ходу выпалил:

– Джеки звонила. Не может дозвониться. Аня пропала.

– … в них женщины проносятся с горящими глазами, холодными сердцами, золотыми волосами…, – орало из коридора.

– Какая Аня?, – спросил Иван, вспоминая всех соседок с этим именем.

– Ваша Аня. Суровина.

Глава 2

Тот же день, Иста, 22:05 ч

По телевизору крутили в мире животных десятого года выпуска, в мире животных должно быть ничего не изменилось с тех пор, львы все также ловят антилоп. А вот на следующих кадрах львы бегут по саванне, готовятся к нападению на отбившуюся от стада зебру. Интересно, как они там, в Африке сейчас? Неужели совсем ничего не поменялось? Даже не верится, что когда одна половина мира столько сильно изменилась, другая может жить прежней жизнью.

Старший лейтенант Владимир Большов сделал пару глотков подостывшего чая и прикрепил винт к хвосту деревянного вертолета МИ-35, осторожно повернул, рассмотрел и остался доволен. В глазах офицера вспыхнул мальчишеский блеск, и он достал из шкафа коробку с акриловыми красками и кисточками и подтянул ближе настольную лампу. Света не хватает: света от ажурного светильника над столом, который стоит в эркере и света настольной лампы мало. На двадцать пять квадратов эркерной кухни-гостиной этого мало для точных мазков. В двух спальнях, построенного и отделанного самым современным образом на времена начала эпидемии купир и вовсе темно. Здесь даже умный дом имеется: просто настраивать лень, итак всё устраивает не вылезающего со службы старлея.

Чтобы правильно оценить покраску модели, он включил верхний свет в гостиной-кухне и только сделал первый мазок, как за окнами пронеслась тень, и зазвонил телефон. Большов бодро подскочил и принес из спальни свой старенький ПМ, отодвинул в зале гардину и ответил на звонок:

– Привет, – сказал голос брата, – я сегодня у Лики остаюсь. Завтра во сколько заедешь?

– Я так и понял, что у Лики. В пять на выход.

Леха почти переехал к своей девушке Лике. Осталось только кое-какие вещи перевезти и считай, если остался ночевать у брата, то гостит. Лика на три года старше своего жениха, в остальном – вопросов нет: симпатичная, с характером как надо и братом-подростком. Втроем они отлично сжились: днем делают дела, вечером гоняют по сетке.

– А что так рано?, – спросил Леха.

– Что?, – переспросил старлей, вглядываясь в освещенный одним фонарем у ворот, двор.

– Почему так рано? Почему в пять?

– Оружие надо принять, из штаба партия пришла. Хочу сам посмотреть.

– Может нам «Холеру» отправили, – с иронией спросил Леха, потому что такое мощное оружие просто так не дадут, а если вышлют, то под конкретную задачу. Его мало было найти, надо было еще и повторить. Повторили. Говорят в пяти экземпляров, другие говорят – больше выдают только группам, котороые выходят за стену. Зона поражению у них километров десять, а чтобы накрыть куполом весь Урал, нужно новый спутник запустить. Те, что пока крутятся вокруг голубой планеты, на это технически не рассчитаны. Китайцы вроде взялись, пообещали отправить новый спутник к две тысячи сорок третьему году, но это еще дожить надо, да и обещать то можно обещать, а что по итогу получится или не получится, неизвестно.

– ….

– Вован, у тебя там всё нормально?, – получив в ответ молчание, спросил Леха.

– Да, – неуверенно ответил старший брат, – аааа, хотел спросить: почему вы задержались утром в Градоуральске?

– Сложные погодные условия, и Джек с мешком таскался: у Катиной тетки по дороге забрал.

–….

– Что происходит?!, – не выдержал Леха очередного молчания.

– Во дворе будто кто-то прошел. Показалось…может…, – не успел договорить старлей, как в окно ударили с такой силой, что стекло треснуло, а потом последовали второй и третий удары, размоловшие стекло на осколки.

– Камни!, – закричал Большов-старший, отбежал и несколько раз выстрелил незваному «гостю» в голову, отчего тот навсегда «успокоился», а с улицы донесся звук бьющегося стекла, ударов по соседскому штакетнику и женский, пронзительный крик. Вова подобрал телефон и спросил:

– Ты здесь?

– Я уже бегу, – тяжело дыша, ответил Леша.

– Нет! Слушай приказ…мать твою, их тут много. Бери дробовик, врубай сигналку, буди всех гражданских, всех в укрытие. Исполнять!, – выключил телефон старший лейтенант, в темноте быстро нашел свою походную куртку-камуфляж, обувь и осторожно открыл дверь, держа оружие наготове.

– Нет! Пожалуй…!, – закричал и резко стих женский голос. Прям гвоздем по забору: ну как так-то? Владимир зажмурил глаза от дикого холода беспомощности. Эта женщина жила на противоположной стороне, ближе к тупику «аппендикса». Так истовцы называют отдельную от поселка улицу выглядящую, если посмотреть сверху, пристроенной к поселку сбоку. После основной застройки, коттеджный поселок застраивали частями и, застроив и продав «ядро», застройщик принялся за землю вокруг. Двор – чисто. Камни реагируют на звук, и атаковали соседний дом слева, так что вероятней всего прут от леса. Большой рванул к воротам мимо внедорожника и включил на заветную кнопочку в красном ящике, висящую на электрическом столбе. Кнопка загорелась синим цветом, завыла сирена, а шедшие по дороге из тупика камни ничуть не сбавили шаг. Как будто ничего и не случилось и не включилось! Идут и поблескивают в лунном свете каменными телами.

– Сломалось! Что-то сломалось, – судорожно подумал старлей и отступил в тень. Вернувшись во двор, он услышал, как у соседей за присыпанной свежим снегом изгородью, бьются стекла. В темных окнах загорелся свет, Большов глазам своим не поверил, потому что свет включили камни. Включили и достали из подпола, которые в Исте положено делать во всех жилых домах, мужа и жену Костюченко и трех детей. То есть голосящих детей скоро бы достали, потому что когда потащили Гришку – одиннадцатого мальчишку, Большов подбежал, как можно ближе и из пистолета выстрелил в стоящего ближе всего к окну камня. Попал – не попал, факт – не убил. Камень развернулся и тогда уже от следующего выстрела упал и больше не встал, а двое других камней в соседском доме переключил на Большова и прямо через окно бросились к старлею.

– Бегите!, – закричал он еще чудом живым Костюченко, и прыгнул в свой внедорожник Трэвэл. Новенький. Зимой бесхозную машину нашли в лесу у пруда, а так как у старлея талоны на бензин – ему и отдали. Ни на каждый раз – жрет много: когда пацанов нужно подобрать и небольшой груз увезти. Последнее, что старлей увидел перед тем, как протаранил ворота, это как Костюченко достала скалку и смотрит на удаляющихся камней, пока ее муж поднимает младших девчонок. Смешная. Тут вопрос поможет ли мужику топор? Со скалкой легче от мух отбиться, чем от камней. Большов решил отвлечь камней от людей на себя. Идите сюда, твари! Устрою нам один погребальный костёр.

Он включил фары, музыку, как раз заиграло что-то бодрое, и, не переставая сигналить, доехал до выезда из «аппендикса», и на перекрестке покрутился на месте, набирая Подбережного.

– Да! Что за шум?, – выпалил градоначальник Исты.

– Камни в Исте! Включи оповещение, сигнализацию. Свяжись с дежурным и скажи: нам нужен «Сатана» и «Холера»! Действуй!, – бросил трубку, и больше никому позвонить не успел, выжал в пол, решив увести камней дальше от жилых домов, а тут дорога одна – по объездной, налево-направо – большой разницы нет. К своему ужасу, старлей насчитал не менее тридцати поблескивающих фигур. Надо бы еще пацанов своих поднять и мужиков местных. Темно ведь. Ночь. А это больше каменное преимущество. Машина летела по объездной, а люди как назло из домов повыскакивали, свет в домах включают: что учи их, что не учи.

– Бегите! Бегите! Прячьтесь!, – кричал он в открытое окно. Камешки посыпались: прямо из канавы вылетел или так показалось. Мелькнула тень, камень «приземлился» на капот и уставился на водителя.

– Взгляд сосредоточенный, чересчур умный для камня, – подумал Большов, а камень насмотрелся видимо, головой ударил в лобовое стекло, и еще раз, и еще разок. Вова пристегнулся, и повел машину резко влево и резко вправо, решив сбросить «пассажира». Закричали люди. И тут почти повезло: камень не удержался, сорвался и пока перекатывался, вместо того, чтобы просто упасть и сдохнуть, вцепился в дверь. Пальцами раздавил корпус и удержался, ноги волочились по дороге. Он подтянулся, всё поставил на кон, рискуя сорваться, и вцепился Большову в руку. А это считай всё: с рукой можно попрощаться. Старлей тоже пошел ва-банк, машина полетела в кювет. И всё хорошо так стихло, рука освободилась, и стало спокойно-спокойно, что просыпаться не хочется. А Юдин что-то бубнит, тело куда-то тащат ползком, крики, выстрелы. Пришел в себя Большов уже в доме Джека, в коридоре, где горел только ручной фонарь.

– Свет выключите, – прохрипел старший лейтенант и потрогал живот. Целый, кишки не задело. Голова только гудит.

– Выключили, а отсюда снаружи не видно. Надо что-то делать, товарищ старший лейтенант. Помочь людям, – ответил Джек, сел рядом и поднес к губам спасенного командира кружку с водой. На улице снова загрохотали выстрелы, и слышны крики и маты и всё это страшным образом сливалось и выливалось в такой весенний вечер, в который разум отказывался верить.

– Дежурному позвонили?, – спросил Большов.

– Сообщили, сказал, ждите помощи. Минут двадцать.

– Суровину звонили?

– Не доступен, он ведь недавно уехал. В пути гражданской связи нет, – сказал Юдин и вздохнул. Ему бы очень хотелось, чтобы бывший командир и освободитель был здесь. От контуженного старлея не «веет» уверенностью.

С улицы послышался вой сирен и голос Подбережного вещал: – Внимание! Тревога не учебная! На Исту совершенно нападение! Не прячьтесь в укрытия под полом, не включайте свет и не выключайте, если он включен. Ищите места для укрытия, сливающиеся с обстановкой. Если вы на улице, ищите незаметные с дороги места и пережидайте. Не уходите глубоко в лес, старайтесь не выходить на дорогу. Камни используют ее для передвижения. Помощь близко! Нам скоро помогут: сохраняйте спокойствие, успокойте близких и детей, и да помогут нам боги.

– Социальные объекты, организация обороны. Костя: звони нашим по списку, пусть выдвигаются к дому Джека. Джек, ты сигналку включал?, – спросил Большов.

– Так точно, но я сам видел: камней это не останавливает.

Дверь из соседней комнаты открылась и испуганная Катя, кутаясь в шаль и поглаживая округлившийся животик, спросила: – Можно я с вами останусь? Мне одной страшно.

– Нет. Спустись в убежище, – пытался образумить жену Джек.

– Нет! Не безопасно. Подбережный только что сказал. Я своими глазами видел, как камни включили свет и полезли в убежище. Второй этаж жилой? Ну вот туда и лезь. Давай! Давай! Быстрей!

Юдин молча протянул старлею пистолет, который подобрал возле перевернувшейся и раздавившей камня машины, и принялся обзванивать сослуживцев: – Что сказать?

– По возможности организовать оборону, либо следовать к дому Джека. Да?, – поднимаясь на ноги Большов ответил на звонок. Нина испуганно шептала в трубку: – Вова? Что делать? У меня двадцать детей с ночевкой и две женщины из взрослых. Камни на улице: в соседний дом пошли.

В трубке послышался крик, откуда-то издалека кричал, вопил мужской голос. Нина заплакала.

– Дети где?, – спросил старлей.

– В подполе.

– Доставай. Веди под крышу.

– Так под крышу только снаружи можно попасть.

– Черт! Костя, место сбора – садик Нины.

– Доставай детей и прячь по всему дому. Скажи: игра. Успокой их как-нибудь. Жди! Я приду. Быстрей, Джек!, – окликнул Большов и закончил вызов, а Спэрроу уже успел принести лестницу к выдвижной лестнице, крепко обнял жену и что-то ей там на ушко нашептывал. Нашел время. Джек глубоко вдохнул любимый запах. В отсутствие духов, Катя покупала масла и запах молодого тела смешивался с ароматом эвкалипта и сосны. Ему не хотелось уходить и оставлять беременную жену одну, когда на улице ровной походкой вышагивают камни. Так не хотелось, что можно сказать отрывалось с кровью.

– Разреши мне остаться, – робко попросил Джек в темноту. Большов из коридора понимающе, так мягенько ответил: – Там дети, две женщины и всего один ствол. Катя, лезь наверх. Считаю до десяти, и выходим.

Джек зацеловал жену. Есть же ласковые мужики, как мартовские коты: и на ушко нашепчут, и зацелуют. Он горячо поцеловал заплаканное лицо и сказал: – Давай. Надо. Я помогу, – и, придерживая лестницу, так как по выдвижной, шаткой неудобно и ненадежно лезть, прошептал: – Спрячься за шкафом.

Скоро Катя услышала, как закрылся люк, а потом тихо-тихо открылась входная дверь и мужчины вышли во двор. На неотапливаемый чердак лился свет через круглое окошко. Пугаясь звука собственных шагов, она достала из шкафа старые одеяла и соорудила за ним гнездышко и, если сначала ее трясло от неизвестности и холода, то скоро одеяла нагрелись от тепла ее тела, и она отогрелась.

Во дворе, по всей объездной улице ограда невысокая, исправно покрашенная изначально в белый цвет, сейчас встречается и голубая, и красная ограда – какую краску удалось достать, такой и покрасили. Охраняет дом, который не построил Джек, но в котором он живет – сторожевая будка. Собаки у гражданина Джека Спэрроу нет, а будку он оставил исключительно в эстетических целях. От двери к будке, троица прошла цепочкой. Обстановка спокойная, камней не видно, людей – тоже не видно. По крайней мере, живых. По правую руку, за четыре дома до этого на дороге угадываются человеческие останки, за перевернутой машиной Большова тоже угадываются. Темнота на время укрыла имена погибших в жуткой расправе.

– Что у вас по оружию?, – шепотом спросил Большов.

– Пэтэшка, полная. Запаса нет, – шепнул Джек.

– Пустой, – подал голос Юдин.

– Хренали ты дурак ночью без «горячего» гуляешь?, – вспылил Большов.

– Виноват, – внутренне не согласившись, шепнул Юдин.

– До склада вообще нет смысла ехать. Голыми, считай, руками, придется воевать, – трезво оценил ситуацию старлей и надо сказать был очень зол из-за этого.

– У Суровина в доме осталось два автомата Ака с запасом, ручные гранаты и огнемет. Он мне перед отъездом показал схрон. Мы свиную тушу пробовали палить. Не очень.

– А что это мне не показал?, – с ревностью подумал Большов, а вслух сказал: – можно было догадаться: запасливый мужик. В огороде копнуть, можно и танк собрать.

Так сказал Большов, и вроде ничего плохого в его словах не было, но Джек понял это как-то по своему и вдруг твердо заявил: – Суровин – не вор! Мы когда летали до Перми, просто подобрали брошенное оружие.

– И припрятали, – с мягкой иронией парировал Большов.

– Нет! Зря я сказал, болтун. Не хотелось бы, чтобы у капитана были проблемы.

О, как заговорил! А то ходит в эйфории от обилия супружеского секса, довольный: у Катюхи живот растет, а он как не в мире сурового Армагеддона проживает. Почему это меня раздражает? Не сказать, чтобы прям сильно: как-то глаза мозолит. Теоретически осуждая зависть к чужому счастью, раздражение от эйфории присутствует. Так выходит.

– В русском языке есть точное слово: взболтнул, – пошутил Большов.

– Подожди-подожди, – сказал Юдин и как-то странно посмотрел на командира. У этого после плена кукуха поехала. И главное, досталось не сильно: полуживым бросили в подвал жилого дома, где у наемников временная база была, бока намяли и решили не кормить, чтобы пули не тратить. Так помрет. А Вера Соколова кормила его и молчала, чего стоит свобода пройтись между этажами. Насиловали ее. Как наемники нажрутся или просто злые – связь, считай, с центром отсутствовала, так под юбку лезут. Она девчонок по комнатам прятала, сказки рассказывала, в игры играла, врала, что бояться нечего. Они многие почти скоро всё забыли из-за малолетства. А она не забыла. Как их освободили, долго дома сидела, ни с кем говорить не хотела, а как вышла в первый же день, кто-то из знакомых посочувствовал пережитым испытаний. В тот же вечер тетка ее из петли сняла. Она плачет, смеется, кричит, просит: – Давай отсюда уедем. Далеко-далеко, чтобы никто не жалел и не знал.

Юдин после плена в Исту перебрался, возле ее дома ходил, а она на мужчин вообще смотреть не хотела. Тетка договорилась с Подбережным, в одно утро сгрузила подготовленные вещи, взяла обеих племянниц и уехала в неизвестном направлении. Ни с кем не попрощалась, никому не пишет, не звонит. Прощайте люди добрые, не поминайте лихом, как говорится: вы мне не сдались даже на сдачу.

Юдин сначала писал, искал, звонил, на службу ходил, а потом вдруг – раз – переехал в ее бывший дом, лег на диван, уставился в потолок и ничего толком и не делал, даже ел через раз, а то и через два – как соседки принесут. А то и вовсе откажется. Похудел, постарел, седина на голове появилась. Службу со счетов сбросил, как оплаченный счет. Любовь заела.

Большов не знал, что делать: боевая единица числится, а по факту – отсутствует. Когда Суровин получил сигнал, долго ждать не стал: приехал на следующий день. Костю с дивана стащил и тряс и кричал, потом поговорили: у Веры с виду всё хорошо, на работу устроилась, домом и сестрой занимается, имеет полное право сбежать от воспоминаний. Захочет встретиться – даст знать, не захочет – ее право. Надо отпустить. Суровин сам не мозолит ей глаза. Зачем? Через свои каналы узнал: жива, здорова, да и хватит.

Нет у нас сейчас ни психологов, ни времени. Хорошо или плохо вышло, встряска пошла Юдину на пользу. К службе он вернулся.

– Да это шутка. Защитники нашлись. Правильно он запас сделал, нам сейчас очень пригодится. Встав…, – не успел договорить Большов, как из соседского дома послышались хорошо определяемые, ровные шаги Армагеддона. Слишком близко, чтобы долго думать. Джек махом дошагал до будки, сел на колени и пригнул голову, Юдин скрючился на углу будки, а Вова не очень хорошо помнит, как принял решение: и вот он уже лежит на припорошенной снегом холодной земле и смотрит в небо. Он снял пистолет с предохранителя и считал: двое, трое. Судя по шагам, их трое. От дороги Большова отделял белый заборчик и какой-то припорошенный снегом многолетний кустарник. Шаги уже совсем рядом, можно сказать – поравнялись.

– Так, два ствола, трое против трех. Без потерь при столкновении не выйдем. Нужно расстояние. Может сейчас? Прямо сейчас открыть огонь? Поздно. Они не просто подошли, остановились за шаг до будки. Черт! Черт! Черт! Надо же как-то предупреждать о таком важном событии, как смерть. Я не готов. Когда за стену шел, предполагал…да заткнись ты! Думай! Если они пойдут к дому Джека, то надо позволить отойти им как можно дальше: до дверей или через что там их каменные головы решат проникнуть в дом, и тогда снова появится небольшое преимущество в расстоянии, – думал Большов и мысли его летали ошалевшими пчелами и беспощадно жалили.

И тут один из камней ожесточенно ударил по заборчику, и как давай его крушить, топтать каменными ногами. Надо понимать, если это – заборчик, а не забор, то сломать его не представляет проблемы, обычно с этим справляются ветра, дожди и метели. Камень значительно ускорил процесс разрушения: психологический прием устрашения, значит, применил. Владимир старался дышать поменьше и тише, как на Юдина нашла икота. Если первый «ик» Костя словить не успел, благо он благополучно потонул в пучине разносимого заборчика, то последующие «ики» рядовой Юдин старательно сдерживал, выпучив глаза и надув щеки хомяком. Несмотря на холод, с троицы семь потов сошло, когда камень решил, что с заборчика хватит. Если никто не отреагировал, значит, и людей здесь нет. Они прошли мимо будки и направились вниз по улице мимо перевернутой машины. Какое же это облегчение!

На соседней улице послышались выстрелы, зарычала собака, Иста ощетинилась, за какие-то минуты очнулась от законного полусна, сжалась от страха, нахрабрилась и приготовилась биться, моля о том, чтобы как можно быстрей пришла помощь.

– Небо сегодня ясное. Звезды видно, Большую медведицу, созвездие Льва. Раньше моряки по звездам в море ходили. Хорошие были времена: люди еще не придумали тех, кто станет на пищевой цепочке выше них, – подумал Большов и коротко сказал, – отходим за дом, – и с дуру пополз на четвереньках, но быстро осознал насколько это неуместно даже в нынешней ситуации и выбрал аля «пригнувшись, по одному за мной». Так они завернули за дом Джека и огляделись. Получается, им предстоит пересечь три улицы, три раза пройти по дороге. Само собой разумеется, лучше переходить дорогу возле неосвещенных или слабоосвещенных домов.

За домом Джека соседский деревянный дом, квадратов на восемьдесят, хоть и жилой, но фонарь возле ворот еле горит оранжевым светом. Забор между домами – элитный, какие-то ромбики деревянные, с многолетним кустарником и маленькими елями. На той стороне новый хозяин доски уложил. И как ни надеялся старлей, как ни старался, скрипели они просто безбожно. Перебравшись первым, он кивнул под светом ярких звезд и скоро они втроем подошли к воротам, оглядеться. Забор на улицу с этой стороны уже посерьезней: штакетник-комбо с кирпичными столбами. В начале той улицы, на которую им предстоит пересечь, залаяла собака. Скорее всего, Малыш лает: помесь дога и овчарки. Собак сложно прокормить, мало, кто держит, так что друзья человеческие на виду, на счету. Хозяева спустили собаку, и надо понимать, остальных тоже отпустят, чтобы не привлекать внимание к дому. По штакетнику ровным шагом прошлись две тени.

– Откуда их столько?!, – зло и жалобно подумал Вова, – неужели решили добить нас? По телевизору говорят, во всем мире перемирие: на войну между собой просто не осталось человеческих ресурсов. «Никогда не было, и вот снова?»

К воротам они ползли ползком. Малыш смачно облаял камней, зарычал, и продолжал две эти собачьи эмоции чередовать. Вова осторожно выглянул из-за ворот: камни далеко, возле Малыша их собралось аж семеро! Момент удачный. Друг человечества отвлек на себя врагов. О том, что ползти по весенней грязной, естественной грязью, и холодной дороге неприятно, можно и не говорить. Живот и локти заныли. От дома по плитке, потом по асфальту и к ближайшему дому с темными окнами. Если до середины дороги Большов еще поглядывал за камнями, то потом, когда оставалась половина пути и появились еще двое камней, идущих к Малышу, понимая, что дело дрянь, просто полз. Будь уже что будет. У забора из профнастила они поднялись на ноги и вжались в забор.

– Хана!, – ярко подумал Большов, – будут проходить мимо, заметят. Это с боков не видно. Бежать? Если бежать, то через дома и подальше от садика. Раз, два…раз, два, …еще раз: раз, два…. Что-то он странно идет.

Один из тех камней, что шел прямо на них, стал отставать и странно подворачивать ногу. Будто колено внутрь заваливается, голова задергалась.

Глава 3

– Открыл, – шепнул Юдин, вскрыв входной замок.

Камень упал, неестественно дернулся, как при сильной конвульсии и затих. Троица уже вошла на участок, и только Большов краем глаза наблюдал: камень остановился, вернулся чуть назад, так как успел к тому времени обогнать, и застыл над телом «товарища». Любопытно было бы посмотреть, есть ли какие-то эмоции на каменном лице, но в полутьме не разглядеть. Вернувшийся каменюга смотрел, смотрел, собака лаяла, а потом вдруг пнул лежащего камня, замер, пнул второй, третий раз и запрыгнул на него и начал со всей силы, прям с остервенением, прыгать на упавшем камне. Своего же, значит, забил!

В это же время окружившие Малыша камни приняли своё решение, и бедный пес, верно прослуживший людям, заскулил и навсегда затих. А ведь мог убежать, дурак: четыре лапы как-никак.

– Как ты открыл замок?, – с восхищением прошептал Джек.

– После начала купира приходилось вскрывать квартиры: там дети плакали, собаки скулили, или еды достать. У нас в Мирове жарче всего было. Так потом поселок и бросили.

– Тоже хочу. Научи, – попросил шепотом Джек.

– Тихо! , – приказал Большов и чуть выждав, повел свою маленькую группу дальше. У этого дома, определенно жилого – Мишины здесь живут, надо понимать, спрятались сейчас где-то, так вот у этого дома имеется длинное хозяйственное сооружение для кур, двух свиней и перепелов. Мишин еще в прошлом году ставил на участке два улья, но там соседи взбунтовались – попросили убрать: ему под пасеку в «аппендиксе» выделили участок. Там вроде соседей поменьше, у него пчелы вежливые, кусаются редко, так что соседи пока терпят во имя меда. Куры греются в опилках, если что можно было бы у них переждать.

Каменные шаги внезапно затараторили по добротной деревянной крыше хозяйственного сооружения. Большов успел оттолкнуть Джека, они оба упали и уже с земли он высадил из барабана четыре пули. Первая должна была попасть в цель, вторая с характерным звуком отскочила от каменного лица и мягко вошла в деревянную стойку, две последующие закончили дело первой, как следом за первым камнем, рядом упал второй. Хорошо упал, на ноги и как долбанет своей каменной ногой старлею по правой руке. Кости, конечно, при таком ударе «не живут», после такого удара хорошо, если руку не оторвет. После короткого онемения, Вову накрыла сильная боль, отчего-то появился вкус крови во рту, в глазах потемнело, дыхание сперло. Черт его дери! Так неожиданно повыскакивали.

В рукопашном бою с камнем шансов нет, легче поставить на «мир во всем мире» и «победу коммунизма». Джек как поспешил на помощь, так и полетел обратно от каменного «леща». Но его подвиг можно засчитать, благодаря нему камень пропустил удар кирпичом от рядового Юдина. Костя хорошо размахнулся, в самую мужскую силу входит, да и подростком пришлось думать о выживании, а не о приставках. Для верности, Юдин дважды повторил удар. Грязный снег залило липкой жижей мозгов и жидкостей. Большова подхватили под левую руку и потащили дальше от приближающихся каменных шагов. Звук выстрелов соберет не меньше зрителей, чем последнее соло Малыша. Большов, видимо, отключился и как перелезали через забор, не помнит. Из омута забытья он вынырнул в удивительно ясном, остром сознании: звуки и цвета воспринимались ярче и болезненней. Что так ярко? Это не сверхновая вспыхнула, это в окнах свет горит, а в окне покойник весит. Всё сам, всё сам, чтобы не ждать приближения каменных шагов, осознавая свою беспомощность, освободил душу от тела. Троица не остановилась: этот уже отмучился, а они пока живые.

Им повезло: даже в мире пост Апокалипсиса есть везение и невезение. На дороге чисто. Вероятно все камни, что были поблизости, ранее собрались на голос Малыша, поэтому теперь группой и охотятся. Получается, охотятся. При каждом движении в раненной руке старлея отдает тупой, высасывающей силы болью. Он попытался ее потрогать и придержать, отчего чуть снова не вырубился.

А нет, не повезло: в мире пост Апокалипсиса не везет все-таки чаще: двое камней дальше по дороге заметили перемещение группы и теперь точно подскажут, где искать беглецов. Калитка оказалась открытой. Джек быстро закрыл ее и подвинул дальше засов внушительных деревянных ворот. Дом из оцилиндрованного бревна раскинулся на два участка. Возле дома хорошая детская площадка: три качели, одна круглая, в сеточку, две простые, широкая горка, под которой домик для игр: лавочки, столик.

– Это ж «усадьба»!, – вспомнил Большов. Так местные называют этот дом. Нина давно просит отдать «усадьбу» под садик: детей много, места стало не хватать, а тут такая красота простаивает. Подбережный что-то там говорил про сложную систему отопления, но обещал весной при теплой погоде перебрать. Детская площадка считай, готова: две огромные песочницы: котам срать не пересрать. Хозяева как знали про котов, заказали с крышками. Какие-то прыгалки, даже лошадки-качалки были, но их кто-то забрал.

– Уходите, я их задержу, – сказал Большов, главное, в голове это звучало, если не трагично, то твердо и уверенно, как приказ, а вышло «бубубу». Не по голове же били. Старлей освободил свою здоровую руку от помощи Юдина и сказал уже внятно: – Уходите. Я их задержу.

– Нет, нет, нет, – горячо прошептал Джек, – у меня есть план!

– Наркотики что ли?, – неуверенно ответил Большов.

– Идем, идем, идем, – повторил американец и побежал к детскому домику.

– Ну …благородно умереть никогда не поздно, – подумал Большов и тоже пошел с Юдиным в детский домик. В домике лавочки, ясное дело, под детей делались, не под увесистого Большова, да это ладно бы: как сел, так отдало в руке: по всему телу прокатилось, и он уткнулся лбом в плечо Кости. Юдин с сочувствием вздохнул: – Держись. У Нины должно быть что-то от боли.

Вова криво улыбнулся. У Нины? Не доберемся мы до Нины.

У хорошего дома поставили хорошие ворота, что понятно: у хозяина «бабки» водились, шиковал. Депутат может какой-нибудь. Большов с родителями жили в своем доме, много проще этого.

Ворота долго продержались, пали от ударов по засову. Джек приложил палец к губам и Большов кивнул, полагая, что план состоит в том, что их просто не заметят, пройдут мимо. Но нет: Джек смотрел «Поезд в Пусан». Справедливости ради надо сказать, что они проговаривали такой вариант действий для критических ситуаций вроде этой. Джек достал из кармана телефон и набрал Юдина, телефон которого они догадались выбросить еще у того места, где старлею руку поломали. В тишине сердечного ритма и каменной поступи, запел рингтон: такой сочный, похожий на «Реквием по мечте».

У Большова от мелодии холодок пошел по спине, и морозить начало, и знобить. А может и не от музыки, а от кровопотери: весь рукав куртки изнутри промок. Рукав немного фиксирует поломанную руку, а держать ее здоровой рукой невозможно и вдруг раздался гулкий, протяжный, совсем нечеловеческий звук: – Ааоооы, – от которого у Юдина округлились глаза. Он-то со своего места видел: вошедшие на территорию «усадьбы» камни встали полукругом, а один стоял перед ними и говорил. Говорил, как миллионы лет назад застывшие камни, заставшие и рождение, и гибель древних богов. Говорил эхом иного, древнего разума, что не поддавалось доказательству и одновременно с этим сомнению, поскольку понималось совершенно однозначно точно. Древний разум не обязательно лучший и совершенный. Ворвавшись в этот мир в своей первозданности, он хочет понять, почему, несмотря на все приложенные усилия, люди еще живы и как это исправить.

– Аооооа, – низко и гулко донеслось из горла камня. Его рот при этом неестественно широко открывался, грудная клетка вздымалась и западала до позвоночника, разминалась и обретала новый навык. Камни разделились на две группы: одна отправилась разбираться с телефоном, вторая пролетела паркуром мимо домика, «вгрызлась» в ограждение, перемахнула и исчезла, еще какое-то время, отдаваясь вдали скрежетом и скрипом.

– Пришло сообщение. Томин пишет, что дошел до дома Суровина. Их там трое. Находятся на первом этаже, на кухне ждут приказа, – сказал Джек.

– Камни говорят. Они же никогда раньше не говорили, – потрясенно прошептал Юдин.

– Да, – вздохнул Джек, – они меняются. Стали нападать группами на защищенной территории: мы же не первые, получается. Если Урал нас больше не защищает, прощай спокойная жизнь.

Старлей вытащил левую руку из окна, пошарил по горке, достал немного льдинок и засунул их в рот. Жутко хотелось пить. Немного притупив жажду, он приказал: – Молодцы. Добрались: напиши им, где спрятано оружие. Пусть поднимутся на второй этаж. Оттуда должна быть видна дорога. Приказ: взять дорогу перед садиком под охрану.

– Слушаюсь, – шепнул Джек и начал быстро набирать сообщение.

– Мы не пойдем в дом. Осмотримся и по возможности двинемся по этой стороне вверх, к садику, – рассуждал Большов.

Джек закончил печатать сообщение, как со стороны забора послышался мягкая поступь кошачьих лап. Это животное чувствует людей и по привычке начнет просить еды своим «мяуууу».

– Может, не заметит, – шепнул Юдин.

– Заметит, – уверенно парировал Большов, и когда кошка подошла близко, Джек встал на четвереньки и сделал страшное лицо. Трехцветная, в полоску кошка остановилась, с недоумением посмотрела на него, но решила сильно не удивляться, и как ни в чем не бывало, принялась вылизывать лапу. Вот как будто другого места в Исте вылизать лапу нет! Мяукнет, выждет момент и мяукнет.

Чтобы прогнать, Джек мягко стукнул ее по голове. Слишком мягко, она решила удивиться и как бы спрашивая: – Ты нормальный? Нет?, – мяукнула, зараза. Джек и разозлился, и испугался, и хотел было как следует залепить ей по морде с усами, но она такой вариант видимо предвидела и с места дала стрекоча. Троица прислушалась. Шаги камней далеко. Может даже пронесет.

– Томин пишет: оружие нашли, заняли место слежения.

– Напиши: в случае атаки, открыть огонь по камням без отдельного приказа. Напиши и двинемся. Где мой пистолет?

– Там остался, – предположил Юдин, – я не подбирал. Виноват.

На самом деле он не чувствовал вины, но под взглядом Большова, да еще раненного само собой вырвалось. Джек дописал, и они по одному вышли из дома: первым Джек, чтобы оглядеться, потом Большов, чтобы координировать и замыкает Юдин. Участок двойной и сквозной. Перелезть высокий забор, чтобы не выходить на дорогу, даже со здоровыми руками так чтобы не шуметь было бы сложно, поэтому Юдин вскрыл замок на калитке, выглянул первым и скоро кивнул головой, мол «чисто». За забором стояли два прицепа: местные этой улицы использовали удобный, широкий съезд для хранения из категории: вдруг понадобится.

Оценив ситуацию, Большов понял, что дальше идти не имеет смысла: дорога слишком хорошо освещена, перемещение опять же привлечет внимание к садику, к тому же пусть и далековато, дом Нины просматривается. «Окапываемся» здесь. Юдин по приказу залез под прицеп, молодой, полежит на холодной плитке. Ждать осталось немного. Потом Большов подумал, что Джек тоже не старый, и при оружии и отправил его туда же. На счет себя: он сел на корточки, оценил свои возможности: можно попытаться забраться, лечь на спину, отталкиваться ногами и целой рукой, но нет. Это грозило такими травмами поломанной руке, что он взвоет громче Малыша. Тогда он оперся на прицеп спиной и взял под зрительный контроль совсем небольшой участок дороги и вход в «усадьбу». Вот и всё, что теперь он мог сделать. Или еще что-нибудь? Он перебирал возможные варианты событий и вдруг с тревогой подумал: – Времени прошло уже достаточно много. А если никто не придет на помощь? Если мы так тут и останемся одни?

– Она мне письмо отправила, – зашептал вдруг Юдин, – я ей тоже. А если ответит, это можно считай перепиской?

– Да, – с улыбкой на лице ответил Джек. Это слышно по голосу, когда человек улыбается. Обалдели что ли? Смерть по пятам идет, они о бабах шепчутся.

– Отставить разговоры, – сурово шепнул Большов.

И время то ли потянулось, то ли побежало, оно стало неопределяемо. Внутреннее временное чутье растерянно «пожимало плечами» и спрашивало: который час?

– Вот меня «штырит», – вздрогнул Большов, когда его голова опустилась на грудь, и он не сразу вспомнил, где находится и сколько прошло времени и тут ли еще двое рядовых. Он хотел проверить, но услышал приближающиеся каменные шаги. Они пришли из «усадьбы». Первый задел плечом дверь, она само собой помнит законы физики и прилетела по лбу второму. Тогда второй решил убрать преграду и принялся пинать дверь, подключился следующий и они вместе быстренько содрали «несчастную» с петель, бросили и еще попрыгали. Итого пришло шестеро и пошли в сторону Нининого дома, еще сзади двое подтянулись: не из «усадьбы» пришли, с выезда из Исты. Большов не видел, а вот двое рядовых со своей точки обзора прекрасно видели, какие «маневры» камни выделывали. Двое быстро догнали группу из шести камней, и они начали перестраиваться: сначала шли восьмиугольником, потом клином, потом ромбом, будто подбирали к чему-то ключик. Так они прошли дом Суровина, как неожиданно в садике заплакал ребенок! Громко заплакал, на тихой улице хорошо было слышно, ну и, не сговариваясь, камни развернулись на плач. Понеслись две автоматные очереди, Джек палил по ногам. На этот шум не только камни шли, люди потянулись. Прятались: кто из родителей смог дойти, а тут не выдержали, побежали.

– Назад, – кричал рядовой Дорофеев из окна, под ноги камням полетели ручные гранаты.

– Назад!

– Назад!

Грохот боя разлетелся по притихшей Исте. Желая поддержать, и понимая, где начался бой, со всех концов жители маленького поселка палили из своего простенького оружия, чтобы отвлечь внимание на себя. И сквозь этот грохот и пальбу, ворвался долгожданный звук приближающихся вертолетов. Он резал воздух, ласкал слух, дарил улыбки и слезы. Из «усадьбы» вышли еще трое камней, а потом еще один. И вот этот последний заметил, откуда по каменным пяткам пальнуло. Развернулся резво и долбанул по прицепу, что Большову по плечу прилетело, когда он уже вставал. Надо потянуть время. Раздавит ведь пацанов.

– Эй, каменный. Что хотел? Давай сначала со мной перетрем, – сказал Большов и смачно плюнул на дорогу.

Вертолет пролетел над ними, из кабины на лету прыгнули суррогаты, и на соседней улице прыгали, и на «аппендиксе» и сходу бросались на камней. Они бьются за человечество. Чертовски приятно, когда за нас кто-то бьется! Наполовину искусственные создания – наполовину люди. По всему камни не умеют, не могут – как угодно можно сказать: не отличают людей от суррогатов и, получая солидные удары по голове, по конечностям, камни в своей манере не удивляются. Не знают такой эмоции. Когда люди удивляются, они констатируют отличие ожиданий от действительности. А у камней реакция на разницу ожидания и действительности, вероятно, растянута, потому что она обязательно должна быть. Любой разум, так или иначе, будет подстраиваться под реальность. Вот пару лет назад Большов выводил из кухни мошек: набросал в пакет очисток, а мошки все в пакет слетелись, он их там в пакете и прихлопнул. Очень удобный способ избавиться от мошек, сам придумал.

А этим летом? Вот что происходит и как это объяснить: опять завелись, потому что Леха помидоры проквасил. Вова повторил ловушку с пакетом. Прилетело всего три мошки! Всего три! Остальных пришлось вытравливать дисциплиной: то есть вытирать все капли воды насухо, следить за отходами, открывать окна в ветреную погоду. Конечно, может быть совпадение: два раза это еще не доказательство, надо было для верности капусты кислой положить: для них это самая вкуснятина и всё же факт остается фактом: живая природа изменчива под обстоятельства.

Вот человеку, например, надо совместно с синими ручками наладить выпуск красных ручек. Есть потребность, окружающая среда просит. И тут понятно, чтобы появились красные ручки надо осмыслить, составить план и провести направленные действия. А природе мы во всем этом отказываем: случайность. Нет там никакого осмысления, плана и направленных действий. Потому что если предположить обратное, то в игру вступает некто бог. А кто это такой? Исключительно человеческое изобретение: свидетельские показания в виду давности лет искажены. А этой разумной силе и не надо привязываться к каким-то представлениям, стереотипам, крепким, затвердевшим за сотни лет паттернам. Ни молитв ей не надо, ни веры: ни холодно, ни жарко. Всё, что хотела потребовать, она потребовала, сотворив нас. Она сама по себе существует и творит.

Суррогаты расправились с уцелевшими камнями у Нининого садика. А этот, который стоит напротив с широким лицом и носом картошкой, чуть склонил голову и прыгнул на прицеп, размахнулся для удара и замер…Старлей выдохнул, закрыл лицо левой рукой и потер его, чтобы стереть онемение: не трус, но выжить рад. В конце улицы идут свои, специальная команда: один в шлеме, на руке «Холера», заставляющая камней остановиться. И «Сатана» и «Холера» работают как надо.

Джек с Юдиным вынырнули из-под прицепа, повалили застывшего камня на дорогу между прицепами. Бравый Джек бросился на лежащего камня сверху, уже на камне поскользнулся, отбил зад и еле слез. У Юдина открылся дар быстро находить булыжники и кирпичи, он подоспел на помощь и на адреналине размозжил камню голову, хотя в этом не было особой нужды. Кончено. Всё кончено.

– Пойдемте, встретим своих, – сиплым голосом позвал Большов. Из «усадьбы» выбежала женщина и понеслась к садику, а следом двое подростков-пацанят, а из дома напротив вышла Стася Агеева и позвала на помощь, и к ней тут же подбежал ее брат и другие истовцы: улицы наводнило людьми, своими, родными, и они плакали, обнимались, хмуро молчали, искали родных, звали их по имени или просили о помощи.

Большов сначала не поверил глазам. Он остановился, чувствуя как мир под ногами переворачивается, и сверху рушится на него своей тяжестью. Он качнул головой, упрямо споря с глазами и говоря: – Нет! Не проведешь.

За три дома до Нининого садика, между канавой и домом почти напротив дома Суровина лежали тела трех молодых мужчин: изодранные, как куклы: руки, ноги, головы.

– Я сказал ему не ходить за мной, – растерянно пробормотал старлей.

Рядовой Алексей Большов честно выполнил приказ выдвигаться к Нининому садику. С ним погиб брат его невесты – сбежал верно, сам увязался, так бы его даже без подготовки не взяли из-за возраста и Женя Камзин – со смены видать на заводе приехал, не успел дочку забрать. Вот они втроем тут и лежали. Джек растерянно, с ужасом смотрел на останки боевого товарища, Юдин утер слезы и по-мальчишески всхлипнул.

– Я сказал ему не ходить за мной!, – закричал старлей, подобрал левой рукой измазанный кровью ПМ, отчего его замутило, – это вы виноваты. Вы всё это сотворили, – прошептал он обреченно-спокойно и направил оружие на Джека. Было ли оружие на предохранителе или нет, заряжено или нет, история умалчивает, потому что не знает. Юдин встал перед Джеком и ничего толкового не мог придумать, ну чтоб призвать к разуму и всё такое. Необходимые слова в такие моменты если подбираются, то удача.

– Не стреляй, – тихо сказал бледный Костик, – мы же вместе пришли, – и, глядя в глаза старлея, обезумевшие от внутренней боли, от которой душа мечется и корячится, вовсе не был уверен, что уйдет отсюда на своих двух.

– Лучше б я умер!, – гремело в Большове, – лучше б этот камень возле прицепа прикончил меня, чтоб не знать. Не видеть! Лучше б я умер! Я…, – из ниоткуда появившийся рядовой Томин мягко отпустил руку с оружием и забрал его, и говорил, говорил, что-то о долге, о том, что надо доложить обстановку и от этого зависят жизни людей, и закрывал ту канава спиной. Большов оборачивался: – Я его вырастил. Я его вот таким помню. Меня мать перед смертью просила…,– а Томин – бездушная сволочь всё о каком-то долге говорит, а потом другие сотоварищи подбежали, и появилась девочка эта в полевой форме медсестры, кивала, кивала, даже погладила и говорила: – Сейчас, мой хороший, сейчас, – и поставила укол в левую руку. В плечо что-то вколола. От этого укола Большов мгновенно уснул, его медвежье тело подхватили товарищи и звали принести носилки, чтобы занести в вертолет.

Юдин вытер пот со лба, обернулся к Джеку, легонько хлопнул по плечу и сказал: – Иди, домой, Джек. Жену успокой. Видишь, люди не в себе, как бы чего не вышло…ты не виноват, – и, сравнив то, что ожидал увидеть и то, что увидел, нашел разницу. Джек какой-то спокойный для такой ситуации. Конечно, все по-разному реагируют, но Косте-то, казалось, что он успел хорошо узнать Джека Спэрроу.

– Да. Не виноват, – холодно ответил он, развернулся и направился к «усадьбе».

Глава 4

– Входная дверь была закрыта или открыта?, – повторил вопрос Суровин.

Стараясь перекричать ветер, Джеки кричала в трубку: – Закрыта. Катя дверь была закрыта или открыта? Она не помнит. Откуда ей помнить. Вроде, открыта. Она говорит, открыта, потому что я ее до этого открывала: думала, может Аня на площадку вышла. Катя пришла рано, ты ушел, я сразу же проснулась, решила поджарить тосты с маслом, мы позавтракали вместе с Катей, включили фильм, я резала основу для мыла, она решила дождаться у меня когда откроется магазин, тушенку взять…., – всхлипнула Джеки, – ты же найдешь ее?! Пожалуйста, найди!

– Почему ты не разбудила ее в садик?

– Ты забыл! Они собирались целый день провести у Щукиных: Аня, Катя Щукина и третья их подружка, Саша. У Светы выходной и она устроила день отдыха девочкам. Вот я и подумала: пусть отоспится.

– Ее пальто на месте?, – холодно спросил Иван.

– Я не знаю. Такая метель, ничего не видно…, – отчаянно выпалила она.

– Слушай меня внимательно! Вернись домой! Проверь ее обувь, пуховик, пальто, шапки и варежки. И позвони, – сказал Иван и повесил трубку.– Позвони жене: может, Аня без спроса собралась и ушла. На нее это не похоже: обычно она так не делает: спросонья если только. Ребенок. Подумала, что сказала, промолчала, тихо утопала к подружкам.

А Александр Щукин, надо сказать, сообразительный по натуре, уже набирал жене и когда полковник закончил выстраивать логическую цепочку, сообщил: – У нас Ани нет, и не было.

– ….погода дрянь. Упала, подвернула ногу, сидит, слезки по лицу размазывает. Аня еще и на помощь постесняется позвать. Надо искать, – подумал Иван и сказал: – Поехали. Сними двоих с караула.

Выезжая с «Расы» он набрал дежурного и сообщил, что потерялся ребенок. Вскоре после этого позвонила Джеки и, заикаясь от волнения, сказала, что вся зимняя одежда на месте, и зимние валеночки на месте и весеннее пальтишко, и новые ботиночки, и все головные уборы и перчатки, варежки на месте. Пропало только толстое зимнее одеяло в синем пододеяльнике.

– Какого цвета одеяло?

– Ты что? Ты что? Это же наше одеяло! Почему ты не знаешь, какого оно цвета. Белое, с синим цветочками.

– Подушка на месте?

– Да, да.

– Смотри, что еще пропало.

– Аня пропала. Фиг со шмотками.

Повисло молчание, Джеки осматривала детскую комнату, и тут Катя Снегирь сказала и по телефону слышно: – У меня сестра как-то сына потеряла, а он в шкаф забрался и уснул. Решил поиграть.

Ивану сладко представилось, как сейчас раздастся облегченный выдох, и смех и можно будет спокойно возвращаться обратно, чтобы потом как-нибудь вспомнить этот случай и посмеяться. Но открыв дверь, Джеки открыла для них двоих «ящик Пандоры», и взвыла. В шкафу Ани нет.

– Что я сделала не так?! Как же я не уследила? Где моя девочка?

– Спокойно! Включи громкую связь. Слышите меня?

– Света разбудила Горнова с братьями, они пошли на поиски. Обойдут все соседние дома, – сказал с заднего сидения Щукин.

– Действовать будете так: осмотрите всю квартиру: шкафы, кладовки. Проверьте еще раз Анины вещи. Появились ли новые, незнакомые вещи. Потом идите по соседям: говорите четко и внятно: пропал ребенок, нужна помощь. Запоминайте, кто открыл дверь, кто нет, кто согласился помочь, кто странно отреагировал. До моего приезда осмотрите подвал и чердак. Света Щукина с соседями осмотрит территорию вокруг близлежащих домов. И успокойся, – мягче сказал Иван, мы обязательно найдем ее. Важно действовать быстро.

Джеки шмыгнула носом и уверенно сказала: – Поняла. Я всё сделаю.

Буря назло «поддавала жару»: билась в окно, удлиняла путь, заметала дороги. Тусклые фары встречных машин с осторожностью прощупывали дорогу. Щетки трудились без остановки. Говорить не хотелось, слова стали лишними, хотелось действовать, только действовать. Суровин начинал «закипать» и то и дело напоминал себе, что эмоции тут не помогут – нужно сохранять голову холодной. Шестилетняя девочка не могла пропасть бесследно, а если кто-то помог, то станет подопытным кроликом научной службы, да так чтобы надолго! Но это опять эмоции. Ну не может мне в жизни так не повести.

– Может, из-за моей должности похитили? Взять у меня нечего. Остается, месть? Сам знаешь, дорогу успел перейти только Филипп Филипповичу. Зараза, попахивает совпадением, но факт остается фактом: именно он сегодня с утра подарил водку. Это раньше, давным-давно, до купира такой подарок не вызвал бы вопросов, а сейчас, когда ее просто нет в магазинах, да еще от человека, который мягко сказать не друг, водка вызывает подозрение. Просто так здесь водку не дарят. И какой был расчет: что с горя я сопьюсь и уйду из «Расы». Так себе расчет. Филипп Филиппович – натура интеллигентная, похищение ребенка и такой смазанный план с ним не вяжутся. Неее, тот скорее бы выждал, когда Суровин напьется в зюзю, тогда уж он позвонит кому надо, и доложить, кому следует.

Несмотря на волнение, присутствует какая-то странная уверенность, что всё будет хорошо. Что, всё уже хорошо. И если б не слезы жены и не свербящая мысль: Аня пропала, то он мог бы и поверить этой уверенности. Откуда бы уверенности взяться, если пропал ребенок? Нет Ани, пропала! Больше доверяя фактам, он отгонял это необоснованное предчувствие. Интуиции можно верить, когда нет сильной заинтересованности. А он очень-очень заинтересован увидеть Аню живой и невредимой.

А когда машина подъехала к дому, то по этой уверенности на благополучный исход больно-больно резануло и пошатнуло, и он вцепился в руль, чтобы удержать этот мир под контролем.

– Мы найдем. Не успокоимся, пока не найдем. Спать буду стоя, землю рыть, – храбрясь, сказал Гофман. Добрый человек.

Иван не смог выдавить из себя «спасибо», почему-то это простое слово показалось ему страшным в этой ситуации. «Спасибо» за что?

– Ждем приказов, – отозвался сзади Щукин.

– Найди свою жену. Вместе пройдитесь по дворам. Передвигайтесь группами по три-четыре человека. Составь план, где прошлись и во сколько. Время: одиннадцать двадцать пять. Виталя – со мной, остальные поступают под командование лейтенанта Щукина. Исполнять.

Двери машины открылись. Не унимающийся с ночи ветер пытался закрыть их обратно, выл, выл, бросал в лицо снег с дождем. На первом этаже, как только ветер остался на улице, из подвала послышался женский крик. Спуск в подвал находится слева от входной двери, в небольшом закутке-колясочной. В доме три подъезда и только в среднем имеется внутренний спуск в подвал, о котором знали и которым пользовались почти все жители дома. Подвал хороший, сухой, пахнет металлом и песком. В темноте Ивана встретили огни ручных фонарей. Лампочки перегорели, и ни у кого из соседей пока руки не дошли заменить, а Суровин не может и человечество спасать, и успевать лампочки менять.

Мария Сергеевна, бодрая женщина семидесяти двух лет от роду, не разглядела в полутьме ящик с вещами, запнулась, упала и вскрикнула. Первой на помощь пришла ее сестра, на три года младше. Эти женщины – уникумы. Когда из жизни пропало старшее поколение – вирус купира обычно не дает жить долго – мечта пенсионного фонда сбылась, хвала богам в мире пост Апокалипсиса нет и самого пенсионного фонда. Так вот, когда исчезло старшее поколение, то такие приятные, добрейшие старушки стали на Урале вроде негров или китайцев: знаешь, что такие люди существуют, но реально не видел. Их кровь периодически берут на анализы, полностью обследуют, ладно хоть в лабораторию не заперли. Пока ничего, дающего надежду младших поколениям на такую же долгую жизнь не нашли. Увы! Всего на Урале живут семьдесят два человека, возрастом выше шестьдесят пять лет. Кроме Марии Сергеевны с сестрой, здесь трое мужчин. Один – сосед из девятой квартиры, наладчик оборудования тридцати семи лет, живет с женой и тремя дочками. Из особых примет только солидная залысина.

– Ты один сегодня дома?, – не церемонясь всякими «добрыми утрами» спросил Иван.

– Да, законный отсыпной, итак сутки дома – двое родной завод. Заказ на оборонку большой.

– Во сколько жена ушла?

– Рано…ты меня в чем-то подозреваешь?

– Если б я подозревал именно тебя, то сначала бы что-нибудь сломал, а только потом спросил, – холодно заявил Иван и навис над плешивым наладчиком. Тот, конечно, в душе возмущался: военщина, разгул и бесправие, ни адвокатов тебе, ни презумпции невиновности. Ты под подозрением, потому что у тебя есть член. Родился мужчиной. С другой стороны, надо понимать: ребенок пропал, начнешь возмущаться – вызовешь еще больше подозрений.

– Да отсыпался я с суток, упал, и нет меня, пришел в семь пятнадцать где-то, Света уже девочек будила.

– Мы долго не могли достучаться, – появилась Джеки из-за перегородки из раритетных, деревянных шкафов. Появилась. Одни глаза остались. Она с вызовом вздернула подбородок, как бы утверждая, что держится, а в глазах под тонким льдом уверенности, затаилось море Вины.

– Мой ребенок пропал при странных обстоятельствах. Есть причины подозревать кого-то из соседей. Ваши квартиры будут осмотрены, до этого вам запрещено возвращаться в своё жилье.

Иван забрал у Джеки фонарь и оглядел углы и пол. Подвал не весь открыт «для посещения». Справа и слева огорожен кирпичными стенами, за которыми спрятана техническая зона. Скорее всего, среднюю часть подвала без разрешения самовольно отделили и облагородили под места для хранения прошлые жильцы. На дверях в техническую зону висят замки. Старые. Не тронутые.

– Осмотрите шкафы, вещи, потом чердак.

– Так точно, – отчеканил Гофман, как будто только этого и ждал.

– А вы откуда?, – спросил Иван двух незнакомых мужчин средних лет, одетых в серо-коричневую специальную одежду. Рабочая одежда чистая. Почему чистая? На смену собирались?

– Из пятнадцатой, – ответил один из них.

Соседей из тринадцатой и четырнадцатой квартир Иван не знает, если только мельком видел и, может, здоровался. А пятнадцатая и шестнадцатая квартиры – маневренные, для производственников, обитатели там периодически меняются.

– Мы поняли, – сказал второй в спец одежде, – поможем. Пятнадцатая открыта, заходите, проверяйте. Мы только вчера приехали, сегодня с утра ждали бригадира, а погоды нет, он дал отбой.

– И нашу тоже обязательно осмотрите, – добавила «божий одуванчик» Мария Сергеевна.

– Ну твою-то в последнюю очередь, – подумал Иван, – хотя…ведьмы с купиром справились, может, пьют кровь девственниц?

Виталя остался в подвале, а Джеки молча последовала за Суровиным. Не справившим со звенящим напряжением, Иван открыл дверь не в свою квартиру – нет – в девятую. В квартиру лысеющего наладчика. Дверь не закрыта на замок, так, захлопнул и вышел. В квартире две больших комнаты и просторная для этих домов кухня. Зал они отдали детям: кроватки, занавески, куклы, домики, игрушки, диванчик. Все девчачье. Иван раскрыл диван, осмотрел место для белья, потом кладовки, шкафы. Ему казалось, что он действует выверено-профессионально, но Джеки замечала, как резко он одернул шторы, что едва не сорвал, и как нещадно «выпотрошил» завал в кладовой. Сначала она просто беспомощно наблюдала, потом уткнулась лбом в дверную коробку, лед треснул, и океан Вины солеными капельками потек из глаз.

– Прости, – хрипнул ее голос. Иван швырнул ящик из кладовки с аккуратно сложенными, и не аккуратно вывалившимися после падения на пол вещами, подошел к жене, и сказал так, будто она спорила и возражала: – Всё будет хорошо, – а потом резко развернул и обнял.

– Поняла. Всё. Ты прав. Прав! Думаешь, у кого-то были ключи от нашей квартиры.

– Они все жили в этом доме до нас. Все, кроме тех, на втором этаже. Пока это одна из главных версий.

Джеки смахнула с глаз предвестники океана и пошла за Суровиным в их собственную квартиру. В коридоре на момент он замер, оценивая, изменилось ли что-нибудь с утра. Кроме атмосферы, конечно. То, что не заметит женский взгляд.

– Ты видела ее спящей?

– Нет. Когда я вошла, кровать была пустой.

– Ты позвонила мне в десять сорок. Магазин открывается в девять. Что Катя делала у нас?

– Я позвонила ей. Я и тебе звонила. Но не могла дозвониться. Катя ушла в начале десятого, я проводила ее, вымыла ванную комнату и пошла будить Аню. Точно не помню сколько было минут, я всем звонила, бегала вокруг дома. Телефон еще упал в снег, оттаивал.

– Значит, я видел ее последним, – подумал Иван, – и всё-таки какую нужно иметь решимость, чтобы украсть ребенка утром. Не ночью, когда всё спят. Джеки уже проснулась, в квартире какое-то время была гостья, Аня могла проснуться и позвать на помощь. Тащить ребенка с одеялом и закрывать рот – затея так себе. А идти вдвоем, чтобы второй нес одеяло? Бред какой-то.

– Восстановим вчерашний день, – сказал Иван, войдя в детскую, – позавтракали геркулесовой кашей.

– Ты уехал где-то в одиннадцать.

– Да, до трех. Что вы делали?

– Посмотрели мультик Простокваша, кажется, потом я перебрала красители в кладовке, подготовила на сегодня, Аня рисовала, лепила зверюшек, домик из соленого теста. Мы говорили, что ей нравится новый садик, но она очень соскучилась по садику Нины, вспоминала, как мы ездили туда после Нового года. Спрашивала, когда мы снова поедем навестить всех. Потом договорились, что она выспится и пойдет к Щукиным играть и возьмет с собой домик и новую игрушку. Вот эту, – кивнула Джеки и голос под конец предательски дрогнул. Джеки указала на белую, уютную кошку-подушку, длинную и толстую, как сарделька.

– Потом ты вернулся, сделал жаркое, я подшила ее пальто, искупала, а перед этим мы поели, да, поели жаркое, еще ты привез петухов из сахара. Потом ты читал ей книгу с маленькими свиньями.

– Три поросенка.

– И книжку с буквами, она уснула, когда ты доставал инструкции.

– Притворилась, – пояснил Иван, – Варя к тебе еще заходила где-то в семь.

– Ненадолго. Забрала мыло, крема. И мы легли спать: камень впервые заговорил с тобой, сказал: разум везде.

– Да, – многозначительно согласился Иван, – позвони в садик. Скажи, что Аня пропала, расспроси воспитателей: в последнее время она говорила что-нибудь странное, необычное. Не знаю! Не смотри так: просто делай.

– Я поражаюсь, какой ты умный и собранный. Я бы сама ни за что не додумалась, – искренне прошептала Джеки.

– Следователь первым делом тряс бы ее, – подумал Иван, – и меня. Получается, когда Джеки обнаружила пропажу дочери, Кати Снегирь не было в квартире.

В дверь постучались. В квартиру вошли двое рядовых СР – службы реагирования. Серов их недавно выделил из армии, по функциям прежняя полиция. Еще трое рядовых остались ждать на площадке.

– Рядовой Костюк и Ефимов. Прибыли на вызов о пропаже ребенка, – отдали честь вошедшие.

– Моя дочь Анна Суровина пропала. Я организовал поиски. Осмотрите два дома: Грушевая пять и семь, оба нежилые. Придомовая территория, подвал, каждую квартиру, чердак. Квартиры в основном открыты, в те, что закрыты тоже необходимо попасть.

Задачу они поняли, перед уходом попросили фотографию Ани.Распечатать фотографии в нынешних условиях – задача с двумя звездочками. Иван скинул им на телефон последнее четкое фото дочери: на нем Анюта рисовала за своим столиком в зале, на щеке – зеленое пятнышко от краски, она сама попросила снять ее с таким «макияжем». Отправив поисковую группу, Иван позвонил Щукину, выслушал короткий доклад о том, как продвигаются поиски, и сразу набрал дежурному и предложил объявить ребенка в розыск, как без вести пропавшую. Разместить объявление нужно через радио, телевидение.

– Вы еще не нашли, – с сочувствием констатировала девушка- дежурный, – приметы?

– Анна Суровина, шесть лет, рост сто двадцать сантиметров, худощавого телосложения, глаза карие, волосы до плеч, светлые, одета в желтый хлопчатобумажный костюм, на груди – звезды. Просим сообщить любую информацию, отозваться свидетелей, видевших ее двадцать второго апреля. Вознаграждение: отдам машину, карточки на бензин, всё, что попросят.

– Так теперь не пишут, – возразила дежурная.

– А как пишут? Напиши, как пишут, и отправляй в дело!, – прорычал Иван.

– Ориентировка будет отправлена в ближайшее время. Что-то еще?

– Нет. Ее фото вышлю на адрес дежурного.

– Отключаюсь, – сказала девушка, громко клацая по клавишам, и повесила трубку.

В двенадцать сорок семь по радио прошло первое объявление о пропаже Ани.

На то время первый этаж уже был осмотрен. Только двенадцатая квартира оставалась: получается та, что напротив и дальше от входа. Суровин живет в десятой и, напротив него живет настройщик, а сбоку – бабули. В субботу вечером он видел хозяина двенадцатой квартиры – Морозова Диму, двадцати девяти лет от роду. Машинист. Как Суровины заехали, он первым из соседей пришел знакомиться и спросил: – Тот ли он самый знаменитый Иван Суровин, выведший «половину Питера из Питера». Хороший парень, до сегодняшнего вечера он должен быть в рейсе, а когда он в рейсе его жена с детьми живут в садике. Садик занял ближайшее здание школы, из тех, которые строили буквой «П». Там принимают детей в любое время и на любое время. Важнейший социальный объект, как круглосуточная школа и больница. Марине Морозовой – его жене – и скучно и тяжело оставаться одной с четырьмя маленькими детьми. Старшая у них девочка, Аниного возраста, потом мальчики-близнецы по четыре года каждому, и самый маленький годовалый мальчик, только недавно начал ходить. Марина их по группам распихает, и к подружкам на кухню, а потом в отдельной комнате ночует с детьми, места хватает.

Как-то раз Марина серьезно наступила на Джекину «мозоль». Марина хохотушка, будто забывает в какое время живет. Хахаха, хихихи, да хахаха.

– Скорее бы пятого родить и перевязаться, хахаха.

После рождения пятого ребенка женщина может просить о перевязке труб и скорее всего просьба будет одобрена, потому что дети, конечно, нужны, но больше пяти детей очень уж бьет по здоровью, не углядеть за ними. Могут и раньше провести операцию, если есть проблемы со здоровьем, а если проблем нет, нужно пятерых родить.

Вот Джеки и завелась. Смотри, как вы с Димой похожи: оба высокие, светлые, глаза карие. Может предложить…просто предложить: пусть Марина родит шестого и отдаст нам на воспитание. Иван слышал о таком, задолго до купира, бездетные родственники: дяди-тети, племянников из больших семей забирали себе.

– Семья хорошая, здоровая. Детки какие красивые, родители сильные духом, веселые. Таким размножаться и размножаться. Я бы и пятого забрала. Пять маленьких детей тяжело присматривать. И ей хорошо: «отстрелялась», может отдохнуть и быть уверена: мы позаботимся о малыше. Это хорошее решение, – размышляла Джеки и так мечты затягивают ее, что уже улыбается, представляет, как нянчится с чистеньким, упитанным ребенком. Слышит ли она голос разума? Ладно, оставим разум в покое: глас действительности.

Головой-то, конечно, расчет понятен, но как о таком начать разговор, Иван слабо представляет. Подойти и сказать:

– Отдайте ребенка: и вам легче, и нам хорошо!, – и широко улыбнуться.

Выносить, родить и отдать, далеко не каждая согласиться, да и Ивану, признаться, не очень-то и хочется снова проживать все эти младенческие заботы.

– Неужели тебе так плохо в нашей маленькой семье? Мне так очень хорошо, и Аня никого не просит, – дипломатично отвечал Суровин, а Джеки не требовала решительности, только улыбалась и опять: какая хорошая семья, вы так похожи…

Прибыл специалист по вскрытию дверей СР – службы реагирования, а также подкрепление в количестве пятнадцати человек. На втором этаже дальние квартиры пятнадцатая – шестнадцатая, осмотрены обе. Порядок: в маневренном жилье толком и не живут, так, приходят переночевать. В пятнадцатой квартире Джеки поморщила носом, сказала, что воняет потной одеждой, а те двое сказали, что только вчера приехали. Иван вообще никакого запаха не чувствовал, ну да, есть нестиранная спецовка. Ее могли оставить другие жильцы, могли с собой привести эти двое, чтобы постирать. Никаких пятен крови, детской одежды, ничего криминального. В тринадцатой никто не живет, когда квартиру вскрыли, мебель стояла укрытая пледами и пододеяльниками, на полу скопился слой пыли. Когда вскрывали четырнадцатую, по лестницы поднялись три девушки, укутанные в платки и одетые в коричневую спецовку. Это их квартира. Их автобус задержался со смены из-за погоды, привезли их сильно после обеда, в этой квартире живут они втроем: две родные сестры, и двоюродная. Девушки примерно одного возраста, с двух рабочих суток они пришли такими уставшими, что даже Джеки не стала просить у них помощи в поиске ребенка.

Чердак осмотрел Гофман. Люди все прибывали и прибывали. Иван осмотрел все соседние дворы, каждый снежный холмик. Между домом Суровина и домом Гофмана – Щукина что-то вроде прогулочной зоны, маленький сквер. Дорога здесь широкая, камнями на растворе выложены цветочные клумбы, чуть дальше современная детская площадка – откуда-то из заброшенных дворов привезли и установили качели, горки, фигуры разные. Вьюга медленно стихала, а следов Ани нет никаких. Как растворилась в воздухе.

В гостиной Суровина развернулся поисковый штаб: принесли и сдвинули столы. Не имея других указаний, Щукин и Гофман продолжали просто расширять зону поиска. Буря слабеет. Буря слабеет медленно. Иван засмотрелся на нее через окно. Наверное, он сейчас страшен и непривычен, потому что они говорят только по делу, смотрят на него, не выдерживают взгляд и отводят глаза. Сочувствуют, значит.

– А мне не сочувствие нужно, а версии. А с ними туго, – подумал Иван, – начинаем поквартирный обход. Саня, проверь на магазине камеру. Она вроде как не рабочая, но отправь кого-нибудь проверить. Были разговоры, восстановить ее.

– Я что-то упускаю. Упускаю. Может, и не было никогда в этом доме Ани Суровиной. Она – иллюзия, и я случайно задушил ее на родительской даче. Она плакала. А я хотел спасти нас обоих, теперь я сошел с ума и лежу в психушке. Нет, тоже не сходится: психиатрических больниц в мире постапокалипсиса нет. Ресурсы столь ограничены, что их направляют только на выживание. Какие еще псих больные, отправили бы в поле, и поминай, как звали.

Отправив группы по новым маршрутам, Иван спустился в подвал, вышиб замок выстрелом и осмотрел технические помещения. Ну что тут: дохлые крысы, мусор, тазики, инструменты, тряпки. Да, старые грязные тряпки, крови нет.

Вот какая мысль крутится: зачем похититель прихватил одеяло? А? Одежда осталась на месте, и чтоб ребенок не замерз, прям с постели сгребли и унесли в машину в одеяле. Вьюга все следы выровняла, ничего не найдешь. Одеяло нужно только в том случае, если жизнь и здоровье пленника имеет ценность. На выстрел в подвал спустился лысеющий наладчик из девятой, как-то разочарованно выдохнул и сказал: – Я уж подумал, самострел.

Вместе они поднимались по ступеням и встретили у входа новых добровольцев. В новом коричневом пальто, Филипп Филиппович вел своих подчиненных в квартиру Суровину.

– Иван! Какое горе! Мы сразу отозвались, говори, приказывай! Мы поможем в поисках, – с сочувствием развел руки Филипп Филиппович и стряхнул со шляпы мокрый, уже растаявший снег.

Глядя в планшет гений Савва поправил очки и сказал: – Очень много времени прошло. Шансов мало, – а потом поднял глаза, увидел Суровина и сконфуженно протянул: – О, простите. Когда шансов мало, надежда только на надежду.

Филипп Филиппович сконфуженно откашлялся и недовольно посмотрел на Савву и вдруг даже сказал приятную вещь: – Ум не заменит сердце. Кто не был в такой ситуации, не поймет.

– Да, – протянул Иван, глядя на подозрительного интеллигента. Интеллигент ведь чем отличается от не интеллигента: от него не знаешь чего ждать, он знает много вариантов развить события, как ему выгодно. А ведь подозрения на Львовского с утра «падали и падали». Напоить хотел. Это раз. Мотив есть. Это два.

– Поднимайтесь в штаб, я нарисую вам маршрут для осмот…, – не успел договорить Суровин, как на улице прогремели два выстрела, в подъезд влетела Катя Снегирь с криком: – Медведь!, – случайно толкнула Савву. Планшет упал и даже вроде удачно, не вдребезги. На экране появилась всего одна трещина, чуть прикрывшая логические связки программирования.

– О, Боже! Там медведь?!, – вскликнула она и прижала руку к груди, – он прямо из тумана вышел, помотал головой! Страшный какой! Огромный!

– Кто?, – удивился Савва.

– Да медведь, говорю. Медведь.

Иван приказал всем новоприбывшим подняться в его квартиру, а сам вышел из подъезда, и как только вышел, достал боевое оружие. Туман-туманище молоком накрыл Грушевую, сквер и не жилые дома дальше к заброшенному ателье: в этом молоке перекрикивались поисковики, в этом молоке плещется что-то странное. Оно задело Ивану плечо, пронеслось очень быстро, единственное, что он успел заметить, так это бурую шкуру и спросил: – Потапыч? , – и оно рыкнуло и пронеслось в тумане чуть дальше.

– Эй, кто тут?, – крикнул Иван и из тумана вышел Саня Щукин, бледный и как будто старше, форма новая, и погоны не лейтенантские, считай выше, на лбу широкий, совсем бледный шрам.

– Саня? Лейтенант Щукин, – окликнул Иван, а он остановился, оружия у него в руках нет. Так вот остановился, прислушался к голосу Суровина, грустно улыбнулся и сказал: – Рад слышать. Не волнуйтесь, товарищ полковник, у Ани всё хорошо.

Глава 5

– У Ани всё хорошо, – сказал постаревший Щукин, и туман укутал его, унес; рядом прошли двое незнакомцев в американской военной форме и трындели по-американски, фиолетовый листок вырос и лианой окутал камень, дунуло холодком, хрустнул лёд.

– Нет, я не сошел с ума. Что-то происходит, это что-то касается людей и сильно-сильно ускорилось. Как мне отсюда выбраться?, – Иван протянул руку и потрогал туман. Ощущения оказались непривычными, обычно туман не имеет плотности, достаточной, чтобы ощущать его кожей, а тут …тут помесь воды и пустоты. Туман скрыл все дома, рядом снова прошел медведь и крошился, крошился лед. С таки же звуком ломается каменная кожа. Снова дунуло холодом, изо рта пошел пар, Иван поднес руки к лицу и увидел, что они заледенели, блестят слюдой, под ногами прополз полоз и зазвонил телефон.

– Фууууххх, – что-то выдохнуло, туман резко поредел и стали видны дома. Руки плохо слушались, окаменевшими от холода пальцами Суровин принял звонок, забыв посмотреть, кто собственно звонит.

– Да, – гаркнул в трубку Яровой.

– Да, – ответил Иван.

– Что ты дакаешь? Я тебе второй раз звоню. Вань, что происходит? Меня Серов вызвал и спрашивает: – Что с дочерью Суровина? А я не знаю, что ответить?

– Она пропала, – сказал Иван.

– …, – послышался вздох, – спокойно. Давай по порядку.

– Жора, она пропала из своей кровати, с одним одеялом, никаких следов и зацепок.

– Надо рыть. Усиленно рыть! Я уже дал приказ: к тебе сейчас сто семьдесят гарнизонных прибудут. Почему сразу не позвонил?

– Думал, сам справлюсь.

– У тебя голос странный. По прогнозам, туман через час спадет, я к тебе прилечу. Сэровцам тоже команду надо дать, следаки нужны. Понимаешь?

– Вызвали следователей, вызвали, – отстраненно сказал Суровин, добавил, – жду, прилетай, – и положил трубку.

Иван побрел через слабеющий туман по скверу, надеясь или найти что-то значимое для поиска Ани, или понять, где ее искать, ну или простенько так понять: что вообще происходит. Его догнали сэровцы Костюк с пятью бойцами.

– Товарищ капитан, следователь прибыл, звонил дежурный, сказал: нам идет серьезное подкрепление.

– Я в курсе, – ответил Иван, всматриваясь туда, где за домами, через арку видна березовая роща.

– Простите, товарищ капитан, – настойчиво сказал Костюк, – дело касается вас лично, поэтому …следователь очень хочет с вами поговорить прямо сейчас. И еще…

– Да. Вы что-то нашли?!, – оживился Иван.

– По девочке – нет, – Костюк взглядом приказал сослуживцам оставаться на месте, и подошел ближе к Ивану, – в седьмом доме говорят, ваша жена квартиру заняла. Вы там были? Странное место, и очень много коробок от лекарств.

– Сууука, – в сердцах про себя воскликнул Иван и совсем вернулся к реальности.

– Благодарю за сигнал. Я всё проверю.

– И еще…близкие – главные подозреваемые, пока вы не поговорите со следователем, мы будем вас сопровождать, – и, уловив реакцию Суровина, медленно закапывающего его взглядом, пояснил, – мы все понимаем, такие правила. Не усложняйте расследование.

Какие-то неоднозначные чувства: с одной стороны хочется его «закопать», а с другой стороны хочется отправить куда подальше, но это всё только чувства.

– Я больше ничего не могу сделать для Ани, нужен свежий, профессиональный взгляд, – решил Суровин и кивнул, соглашаясь на условия. Во дворе его дома собралось много людей. Зажглись фонари, тающий туман смешивался с первыми сумерками. Иван пожал руку знакомым, не замечал сочувствующие взгляды и поднялся в «логово ведьмы», очень надеясь, что это не наркота. И, хвала богам, это оказались не наркотики. Джеки даже как-то говорила про один из «найденных» препаратов: что-то женское, для их женских дел. Другое дело, что коробок много и большая часть таблеток просрочена. Зачем это хранить? Он почитал инструкции к препаратам, заметил на телефоне не отвеченные вызовы и сообщения и хотел было глянуть, что пишут, как нашел сильное несоответствие с временем. На часах и на телефоне доходит пятый час, а когда он сказал Щукину проверить камеру на магазине, было только начало четвертого, потом всего нечего времени ушло: вышиб дверь в подвал, потом лысеющий сосед-наладчик, потом встретил Львовского со свитой, потом медведь и туман. Ну полчаса максимум. Куда пропали полтора часа? И стемнело сильно.

Он осмотрел дальнюю комнатку, где нашлось еще две коробки с препаратами для женщин, и даже с нормальным сроком годности, и вышел. Людей возле дома стало как будто еще больше, подъехали автобусы с гарнизонными. Щукин раздавал листовки с фото Ани, Гофман прописывал новые маршруты. Костюк с двумя эсэровцами не отставал. Суровин окликнул своего помощника.

– Да, товарищ полковник, поиски ведутся, – шмыгнул носом промерзший Щукин.

– Ты камеру проверил?

– Она не рабочая у них. Давно сломалась. Новую не поставили, к сожалению.

– Что-нибудь нашли?, – многозначительно спросил Суровин.

Щукин удивленно приподнял брови, как бы говоря, если бы что-то нашли, то сразу бы доложили и решил вот это озвучить в словах: – Никак нет. Ничего. Ни показаний, ни свидетелей, ни улик.

– Найди Львовского с Саввой и приведи ко мне. Ясно?

– Так точно, – ответил Александр Щукин, не понимая, почему его начальник смотрит на него как будто с недоверием.

В штаб-квартире Суровина встретила тишина. Он распахнул двери в гостиную. Следователь с уставшими серыми глазами, бородой и растянутой серой кофтой, сидел напротив Джеки и записывал показания. И камера записывала. Его помощница, девушка лет восемнадцати поправила камеру и сказала: – Идет допрос. Надо стучать.

– Мы уже закончили. Вы – Суровин?, – спросил следователь.

– Так точно.

Джеки обернулась на мужа: синие глаза опустели, под ними легли тени горя, они закрыли всё ее миловидное личико, присосались к сердцу и качали, качали оттуда силы. Иван отрицательно качнул головой и сказал: – Иди, отдохни, – и занял ее место, слушая, как тихо скрипнула дверь в спальню.

– Старший следователь-дознаватель по уголовным делам Киров Владимир Михайлович.

– Вы вели подобные дела до купира?

– Какие подобные, товарищ капитан?, – неожиданно резко парировал Киров и там за усталостью мелькнули «челюсти», которые часто в кого-нибудь впиваются, и чрезвычайно любят это дело.

– Исчезновение ребенка.

– Исчезновение людей приходилось вести.

– Нашел?

– Давайте по существу. Расскажите, что вы делали вчера и сегодня.

– Начинаем, – пискнула его помощница, – сначала общие вопросы, – и достала из кармана аккуратно сложенный лист бумаги, – фамилия, имя, отчество?

– Суровин Иван Викторович, – начал Иван и слаженно, кратко и по существу рассказал на камеру всё, что произошло в его жизни вчера и сегодня. Не стал рассказывать про галлюцинации камня, про «разум везде» и про потерю времени в тумане. Было бы странно рассказывать такие вещи следователю, еще и на камеру.

Во время этого «интервью» в гостиную вошел еще один в штатском и по тому, как они переглянулись со следователем, можно понять: коллеги. Когда Иван закончил, Киров спросил: – Почему сразу не вызвали следователя?

– Потому что думал, что найду дочь, – уверенно сказал Иван и вот этот блеск в глазах следователя. Ах, этот блеск, он сам его хорошо знает, название ему « я знаю, что ты врешь».

– Часто ищете маленьких девочек?, – спросил Киров.

А дальше, как в тумане. Нервишки сдают. Иван швырнул камеру об стену, девушка закричала, Иван велел ей молчать и горячо добавил: – Ты что такое несешь? На каком основании?! Я нашел «Холеру» и «Сатану» под Пермью. Не знаю, что должно было произойти, чтобы я не нашел свою дочь, которая спала в кроватке, в детской.

– Уточним, – парировал Киров, – я напишу рапорт на имя Серова. Подобное поведение для офицера недопустимо.

– Пиши. Ты ж сюда писать пришел.

– Еще пару вопросов, – поправив бумаги на столе, уверенно продолжил Киров. Наверное, думает, что начал дожимать подозреваемого. И не зря так думает:

– Сатанею, – отметил про себя Иван, – клубятся бесовские энергии, по ногам ползут, в самый центр принятия решений, минуя сердце. Как там вещала «дама с Амстердама»: змей обманул вас. Обманул людей, не тем разумом думаем.

Второй следователь решил проявить «мягкость» и с сочувствием, сказал: – Мы все понимаем. Это трудно, но постарайтесь собраться с мыслями и сохранять спокойствие.

– Я всё рассказал.

– Джеки Санрайз – не мать Ани Суровиной?, – спросил Киров.

– Нет.

– Как у них складывались отношения?

– Прекрасные, как у матери с дочерью.

– Какие у вас отношения с Джеки Санрайз?

– Живем вместе.

– Не женаты.

– Нет. Я спросил: будешь моей женой? Она сказала: да. От брака общие права не станут полными, поэтому до ЗАГСа не дошли.

– Аня Суровина – ваша сестра?

– Единокровная. Мачеха с отцом попросили немного посидеть с ней, пока бабушка приедет. У нас большая разница в возрасте, поэтому она мне дочь.

– Когда вы видели Аню живой в последний раз?

– Утром, в семь – начале восьмого.

– Она точно была жива?

– …я заглянул в ее комнату, – Суровин вытаскивал из памяти воспоминания, – просто заглянул, она лежала на боку, под одеялом, прижимаясь к игрушке. Мертвые так не лежат. Она была жива, – уверенно закончил он.

– Вы сказали, что ехали до места службы на личном транспорте с офицерами Гофманом Виталием и …

– Щукин Александр,

– Можете их вызвать для допроса?

– Лейтенант Щукин скоро сюда придет.

– Экспертам необходимо осмотреть вашу Ниву.

Иван положил на стол ключи.

– Со слов Джеки Санрайз вы заходили в детскую, а также Екатерина Снегирь. Другие люди с утра в комнату девочки заходили?

– Нет.

– Также со слов Джеки Санрайз однажды вы случайно чуть не задушили Аню.

– Сволочь, – подумал Суровин, – как он давил на бедную Джеки, раз она рассказала про тот случай. Профессия такая – давить: с другой стороны хорошо, это очень хорошо: других также давить будет.

– Тогда она должна была рассказать, при каких обстоятельствах это случилось. Аня – мой единственный родной человек, я за нее жизнь отдам, – треснувшим голосом сказал Иван. Ну чтоб стало понятно. Киров кивнул.

– У вас есть подозреваемые?

–…

– Товарищ капитан, от вашей откровенности зависит жизнь Ани. Первые часы упущены. Лучше расскажите. Вместе мы докопаемся до правды.

Суровин бы ничего не рассказал, потому что Львовский не его полета «птица». Он сам разберётся со своими подозреваемыми, а следователь пусть разбирается со всеми остальными. Зазвонил телефон. Звонила Нина. Сегодня она прям назойлива, наверное, посочувствовать хочет, и узнать последние новости о пропавшем ребенке. Иван отклонил звонок. В штаб-квартиру вошли Щукин Саня, Львовский в шляпе и Савва с планшетом.

– Присаживайтесь, – миролюбиво начал Иван и открыл ящик в столе. Здесь лежат ножи: от прежних владельцев остались, он их наточил и убрал про запас. Хорошие ножи в мире Апокалипсиса на вес золота. Разбрасываться не стоит.

– Я вот что подумал, любезнейший Филипп Филиппыч: у кого хватит хладнокровия войти в чужое жилище и забрать ребенка из кроватки? А? Вы много таких людей знаете?

Подуставший от поисков на улице Львовских обескураженно пожал плечами, стряхнул капли воды со шляпы и сказал: – Мерзавец. Их всегда немного, но они есть.

– Нет. Это другое, – протянул Иван, выхватил у Саввы из рук планшет и положил его на стол, а самого Савву усадил на свое место. Он как послушная, безвольная кукла опустился на стул и не понимающе уставился на Львовского, ища поддержки.

– Любуются пылью, вечно обдолбанно-счастливые, крайне гуманные, а детишек так вообще обожают. Как это вынести девочку в одной пижаме на улицу. Нужно потеплей укутать. Кто это? Восемь букв.

– Иван, – потрясенно заявил Львовский, – ты же не думаешь, что за похищением стоят суррогаты? Это невозможно. Они должны получить приказ от значимого человека.

– Точно, – горячо выпалил Суровин, – да. Они получили приказ от тебя. Где мой ребенок?, – произнес он по слогам и достал из ящика крупный нож для мяса. Прежний хозяин, тысяча благодарностей ему, любил ножи. Вот этот, например, цельнометаллический, с рукоятью из красного дерева. Может, поваром трудился. Суровин прижал руку Саввы к столу, замахнулся и рубанул рядом. Киров подскочил и что-то уж собирался закричать, как Суровин его опередил и рявкнул:

– Сядь! Пристрелю!, – и вернулся к Львовскому, – я буду резать ему пальцы по одному, пока ты не скажешь, где Аня.

Московский профессор печально выдохнул и сел на стул у стены, растер лицо и сказал: – Это ошибка. Мы здесь не при чем. Клянусь. В тебе говорит отчаяние, я понима..

– Где Аня? Я считаю до трех: раз, два, …

Савва по-детски перевел взгляд на Суровина и обратно на Львоского. Как маленькая собачка, он скорее умрет от сердечного приступа, чем попытается сопротивляться, успев в своей умной голове вычислить, что шансов против внушительного Суровина у него нет. В его глазах ужас: точно также профессор Паблутти в Киевском аэропорту встретился с живым воплощением своего гения. Это тебе не на экран смотреть, не смешивать пробирки, создавая монстров, это чистое мясо. Джеки вышла из спальни и остановилась у входа в зал, и даже не подумала бы остановить мужа: он – сильный и умный, если нашел способ вернуть Аню, то пусть так и будет. А Щукин, пожалуй, разрывался между тем обстоятельство, что всё происходящее полная дикость и авторитетом Суровина, который если и творил когда дикость, то выходило в итоге складно.

– Это умнейшая голова «Расы», – возразил Львовский.

– Я ж не голову рублю, пальцы. Три!

– Хорошо!, – выкинул руку вперед Филипп Филиппыч, – хорошо. Я покажу.

– Это признание?, – спросил следователь.

– Называйте, как хотите. Она в «Расе». Больше ничего не скажу.

– Аня жива?, – спросил Иван.

– Да… да… наверное, – пробормотал Львовский.

– Что значит…наверное! Да! Что ты звонишь?! , – как-то на автомате, приняв звонок от Нины гаркнул Суровин, – извини, я занят. Говори по существу.

– Так я по существу и звоню. Здравствуй, во-первых, – надулась Нина и секунду взяла на то, чтобы обидеться, – так метель какая была, мы телевизор включить не могли, к вечеру только Подбережный Серегу прислал, тот починил. Я мультики детям включаю, а там Аню вашу ищут.

– И?

– Так она у нас с самого утра.

– Что?, – не поверил Иван.

– Да. Мы только завтракать с детьми сели, смотрю, заходит красота в костюмчике желтом. Ну я подумала, она уж раздеться успела: вы приехали и ее на денек в садик отдали с друзьями повидаться. Гулять не ходили из-за погоды. Потом посмотрела, а вещей ее нет, одеяло только какое-то лежит. Ты чего, папаша, привез и забыл. Не переживай: не ты первый, не ты последний.

– А можно я это возьму поиграть, – послышался голос Ани.

– Возьми, только потом на место верни и Илюше не давай, он маленький, разобьет, – отвлеклась Нина.

Иван оглядел всех присутствующих и сам не заметил как от нахлынувшего облегчения, погладил Савву по голове, той же рукой, в которой держал нож и чтобы тот не сильно расслаблялся, мягко бахнул его по плечу. По-дружески. Нашлась, жива, здорова – это хорошо, это просто отлично, это снимает напряжение и задает вопросы: а как она туда попала? Похищение все же было. Надо найти того, кто это сотворил. Или придется каждую неделю так подскакивать!? А он, Иван, уже далеко не новенький, таких волнений может и не пережить.

– Спасибо. Скоро буду, – сказал Иван, повесил трубку и сообщил потрясенным гостям, – появилась новая зацепка, я съезжу, проверю, а у вас признательные показания: съездите, отработайте, проверьте весь транспорт научной службы. Нужно выяснить, на какой машине они вывезли ребенка. У тебя, любезнейший намечаются большие проблемы, я превращу твою жизнь в ад, – пообещал он держащемуся за сердце Львовскому, – Александр, предупреди наших о «пришельцах», выпишешь пропуск, ну и все меры безопасности по полной.

Потом он взял со стола ключи и, проходя мимо Джеки, приказным тоном сказал: – Одевайся, выходи, возьми ее вещи. И быстро! Быстро!

– Она нашлась?, – звонко спросила Джеки.

– Быстрей!, – крикнул он уже из подъезда.

Джеки запрыгнула в машину, когда она еще не успела прогреться. Люди во дворе с удивлением оглянулись на несущуюся с детскими вещами маму пропавшего ребенка и, наверняка, хотели получить какие-то объяснения. Но пока он сам не увидит Аню, поиски не остановит. Вдруг что-то да вылезет.

– Скажи, скажи, ну скажи!, – взмолилась с Джеки, а он выехал со двора, как будто кто-то мог подслушать и только тогда ответил: – Нашлась. Жива. Здорова.

Джеки взвыла от радости, обняла Анины вещи и повторила: – Спасибо, спасибо, спасибо. Моя маленькая девочка. Спасибо, …

– Ну хватит, – мягко сказал Суровин и потрепал ее за ушко, – все хорошо.

– Иван!, – крикнула она и Суровина нажал на тормоза, подумав, что не заметил какое-то препятствие на дороге. Днем потеплело, снег и лед растаяли, в занос машину не унесло, но на звук тормозов из тумана повысовывались человечьи головы.

– Что?, – не понимающе спросил он.

– Прости, – сказала Джеки и, извиняясь, улыбнулась, – я рассказала про тот случай.

– Ты убьешь нас, женщина. До Ани не доедем. Сказала, и сказала, – и машина тронулась дальше. Джеки засмотрелась в окно со счастливой улыбкой и вдруг подскочила и завалила вопросами: – А куда мы едем? А где она? А как она там оказалась? Ведь ее кто-то украл получается.

– Получается. Я был в твоей лаборатории. Теперь понятно почему наши женщины к тебе бегают. Вовсе не за мылом. Ты делаешь противозачаточные таблетки.

– И что такого?, – включила она удивление.

– Таблетки должны быть в аптеке. Понимаешь?

– Но их там нет.

– Если их там нет, значит, их нигде не должно быть. Я пока не знаю, удастся ли мне замять это дело, но ты свое предприятие должна свернуть. Вопрос закрыт.

– Иван, это бедные женщины. Некоторые устали от постоянных родов, даже после пятого ребенка очередь на операцию, рожают и шестого, и седьмого. Им нужен отдых. Это репродуктивное насилие. Ребенок должен быть желанным.

– Я такие вопросы не решаю.

– Отличная отговорка! Сделал дело и пошел на работу, а ты варись конем.

– Ты то с чего варишься конем, у тебя один. Ага. У меня простая просьба, простая такая просьба к жене, маленькая: не употребляй наркотики и не нарушай кодекс, хотя бы уголовный. Хотя бы. Ты вообще помнишь, что у тебя в этой стране только общие права: на жизнь, на безопасность, на труд. Все, больше никаких прав вроде на благоприятную среду, медицину и тд. Вам здесь никто ничего не должен.

– Обидно такое слышать от тебя, – помедлив, сказала Джеки.

– Я понимаю. А ты понимаешь, что с твоими выкрутасами меня с должности снимут. Это не Америка, это даже не Россия, это осколок человечества, пытающийся выжить. Ресурсы идут на детей и армию. А остальные «варитесь» конем. Так и вижу заголовок: американка продала подпольные противозачаточные таблетки, из-за которых не родились десятки русских детей. Жена полковника Суровина. Армейский беспредел. Лазутчица, шпионка, вредительница.

– Всё не так уж и плохо, Варя ездила к «общим», говорит, сейчас они живут не плохо, да и вообще … психологический климат стал мягче.

– Сейчас «гости Урала» живут сносно, потому что дохнуть быстро стали. Рабочие руки нужны и детей ваших пожалели. Этого они нам, конечно, не простят: доброта нам всегда дорого обходилась, мы если и угнетали кого, так это самих себя, русских. Вы здесь второй сорт, и будете вторым сортом колена до третьего. Вон, Гофман только в этом поколении человеком числится, до этого шпыняли семью немецкого рядового по заброшенным деревням и Казахским степям. А помня то, что именно вы создали купир, сидите и молчите. Вам может, вообще никогда не забудут.

– Не думала, что ты можешь быть таким едким, – сказала она и отвернулась и утирала по пути навернувшиеся слезы. А Иван не стал ее утешать. Надо же как-то объективно смотреть на вещи: что простят своим, не простят иностранке, никакие ее подружки, глотающие сваренное «снадобье», не помогут. Градоуральск стоит в низине, и когда они выехали из города, видимость стала лучше. Иван держал не меньше сотни, скоро сумерки сгустятся и ехать станет труднее. До Морока оставалось километров десять, когда позвонил Яровой: – Жора. Да.

– Иван, я вылетел.

– Отличная новость.

– Что-то голос веселый. Нашли?

– Да.

– Алле, Суровин. Не слышно тебя ни черта. Алло, – связь оборвалась, Иван отложил телефон и скоро остановился по требованию на перекрестке дорог. На повороте в Морок стояли старенькая лада десятка, и две лады гранты. Непокрашенные, как положено в зеленый цвет служебных машин, но со знаками принадлежности к армии. Конечно, их остановили. Навстречу на всем пути повстречалось всего две машины. Рядовой отдал честь и проверил документы, слегка наклонил голову, как бы случайно заглянув в салон, Джеки обернулась и на английском, эмоционально заявила: – Мы так-то предатели и лазутчики, едем искать атомную станцию, чтоб взорвать.

– Что?, – уточнил рядовой, и оглянулся на всякий случай на своих, – а вы не связаны с пропавшей Аней Суровиной? Сегодня ориентировка на нее пришла.

– Я ее отец.

– На самом деле я пошутила. Он похитил меня и везет в лес изнасиловать, – по-английски сказала Джеки и усмехнулась.

– Размечталась, – по-русски парировал Иван.

– А! Американский след, – предположил рядовой. Джеки захихикала, как дурочка.

– Еще вопросы есть? Нам надо ехать, – сказал Иван.

– Проезжайте. Можем сопровождение дать?

– Не надо. Бывайте, – и поехал от перекрестка знакомой дорогой, по которой много раз ездил. Сумерки сгущались, правда туман таял с каждым оставленным позади километром, небо просветлело, загорелась пока только одна звезда, да острый серп растущей луны. От дороги поблескивали светоотражатели.

– День был тяжелым, но не надо все на себя примерять. Ты знаешь, как я к тебе отношусь, – сказал Суровин, стараясь, чтоб это не походило на извинение.

– Я почувствовала себя вторым сортом уже в вагоне поезда, которым нас вывозили с Киева. Это был грузовой вагон. Рядом храпел толстый мужик, ужасно вонючий, а утром пытался меня лапать и куда бы я не уходила, он таскался за мной и никто не предлагал помощь: всем было все равно. Я говорила, просила, а они не понимали английский, или делали вид, что не понимали. Там же ходили в туалет и делили остатки еды. Плачущие дети всех раздражали, матери сходили с ума, пытаясь их успокоить. Остался только страх. Человечность очень быстро истирается, – Джеки судорожно вдохнула и выдохнула, – если б было бы наоборот, из меня получилась бы отличная белая госпожа, – и с улыбкой растеклась по креслу.

– Не понял. Иностранные фильмы стали показывать? Или генетическая прошивка?

– Я бы иногда отпускала тебя на работу, и ты бы сам чистил эту чертову картошку. Да, я бы отомстила за угнетение русских женщин.

– Понятно: ведешь подрывные беседы среди наших. Осуждаю.

– И что? Какие санкции наложишь?

– Нет, – устало вздохнул Иван. За день он выдохся, чтобы еще спорить с женой. Да и надо понимать, Джеки тоже немного не в себе после пережитых волнений. Не встретив более машин, они добрались до корабля, стоявшего у въезда в Исту, и скоро остановились у Нининого садика. В окнах садика горел свет, слышались детские голоса, пахло овсянкой и печеньем с молоком. В Нинином доме за квадратной, просторной прихожей идет просторная гостиная с кухней. Она служит игровой и столовой. На часах доходило девять, разложив на полу диванные подушки, нянечка включила мультфильмы. Нина встретила их в коридоре: похудевшая, в платье-халатике она поставила руки в боки и осуждающе покачала головой: – Вы что действительно ее забыли?, – спросила Нина.

– Позови Аню, – велел Иван, и когда девочка появилась в той же пижаме, что исчезла, оба родителя застыли и, не веря своим глазам, несколько мгновений просто смотрели на нее. Потом Джеки зацеловала ее, крепко-крепко обняла, вдохнула аромат макушки и снова утирала слезы.

– Расскажи еще раз, как она появилась, – приказал Иван. Чуя неладное, Нина пожала плечами и призналась: – как обычно дети появляются, так она и появилась. Вошла, поздоровалась. Я спросила ты с родителями? Она еще ответила: наверное. Я подумала, шутит. Вот и все.

– Видела сегодня незнакомцев в Исте?

– Я и знакомцев не видела, целый день мело, вон только успокоилось.

– А в последние дни?

– Нет. Знаешь, Вань, никого.

– Обо мне кто-нибудь спрашивал?

– Ну о тебе нет-нет, кто-нибудь да вспомнит, – игриво сказала Нина и вздохнула, – но все больше знакомые.

– Понятно. Как вообще дела?, – спросил Иван, – соседи помогают?

– Да как сыр в масле. Все хорошо. Подбережный обещает новый садик. Детей, сам видишь, много. Надо расширяться.

– Поедем. Нам еще обратно возвращаться, – нацеловывая испугавшуюся такой бурной реакции Аню, позвала Джеки и начала ее переодевать.

– Какой ехать?! Ночь на дворе: оставайтесь ночевать в своем доме. Я вас накормлю, в доме у вас на первом этаже тепло. Вы как уехали, Подбережный держит дом на всякий случай.

– Да…, – задумчиво сказал Суровин и подумал, – переночуем в Исте, сейчас только обсудим с одной маленькой девочкой ее перемещения, – подхватил Аню и потащил к машине.

Глава 6

Суровин поставил дочь на пенек. К лету этому пеньку приделывают шляпу-тазик, а зимой – весной он так без шляпы стоит. Аня уже поняла, что что-то неладное. Стоит. Вот как вчера – один в один ребенок.

– Ты что на меня так смотришь?, – спросила девочка.

– Не надо вот этого. Как ты здесь оказалась?, – спросил Суровин.

– Я проснулась. Смотрю, очутилась в садике у….

– Хватит врать!, – рявкнул Иван, – тебе кто-то угрожал?

Анины глаза наполнились слезами. Но ее отец точно знает: она не так уж наивна, чтобы не понимать, что нельзя уснуть в одном месте, проснуться в другом и делать вид, что так и должно быть.

– Рассказывай. Давай. У меня чуть сердце не остановилась, мама себе места не находит. Ты уже большая девочка. Теперь все эти сказки «про не помню», не пройдут. Что случилось утром?

– Фея пришла и спросила, что я хочу. Сказала, закрой глаза. Я закрыла, а потом открыла и оказалась в садике. Мне так сюда захотелось. Я решила немного поиграть, – тараторила Аня.

– А обо мне ты не подумала?, – таким спокойным голосом сказал Иван, что она заплакала в голос и затараторила, запричитала: – Прости, папочка. Не подумала. Совсем о тебе не подумала. Ты – большой, умный, сильный. Я, наверное, подумала: день не подумаю о тебе, то ничего не случится.

– Опиши внешность феи! Фея? Я как впишу фею во всю эту историю? О!, – схватился за голову Суровин, – я могу защитить тебя от камней, от голода, от холода, а от людей не могу. Как ты не поймешь? Гарнизонных поднял, на всю республику объявили тебя пропавшей, пальцы Савве чуть не отрезал. Серов потребует объяснений! Фею потребует!

Аня рыдала. У нее случилась истерика и Джеки забрала и недовольно шепнула: – Ты прям прирожденный психолог. Перепугал ее. Пойдем, моя девочка, моя бубочка…., – в общем, пошли все эти женские наглаживания – поглаживания. Она забрала Аню в машину и укачивала. А Иван, чтобы успокоиться решил проведать свой старый дом, по пути позвонил Гофману, сообщил, что ребенок найден, выслушал, что, в общем-то и ожидалось: в ходе розыскных мероприятий не найдено ни улик, ни свидетелей. Потом сразу позвонил полковник Яровой, Иван как раз окинул взглядом свою бывшую гостиную: все-таки жизнь в своем доме ему больше нравилась, поднимаясь на мансардный этаж, чтобы проверить запас оружия, он ответил на вызов.

– Да.

– Нашел?

– Так точно. Без повреждений.

– Хорошо, это очень хорошо. При встрече расскажешь. К одиннадцати вечера ты должен находиться в аэропорту Морока. Захвачу тебя оттуда, полетим, кое-что посмотреть надо.

– Со мной гражданские.

– На временном их оставишь. Ясно?

– Так точно, – с ленцой ответил Суровин, – приказ ясен.

– Бывай, – положил трубку Яровой.

– Куда это он меня тащит?, – подумал Иван, разглядывая свой арсенал, сложенный в старинные, массивные сундуки. В каком-то музее нашли и подарили перед переездом из Исты. Он немного доделал систему запирания, оружие аккуратно прикрыл одеялом. Ключи на полочке у окна. Он давненько собирался перевезти оружие под охрану. Не хорошо оружие без охраны: рядом садик, да и мальчишки – без башенный «народец», могут залезть в пустующий дом.

– Иван, – послышался снизу голос Подбережного, – Иван! Не пристрели только. У тебя гости, не воры. Иван!

– Иду. Приветствую, – и, спускаясь по лестнице, присвистнул от вида Вити Подбережного.

Во-первых, он ни один, на руке сидит младший сын. Во-вторых, сидит на левой руке, которой раньше не было, ну и в-третьих, одет он в советскую шинель годов этак шестидесятых, черного цвета, с фиолетовым подворотом и на пуговицах изображен якорь. Еще, наверное, морская шинель. Погон не было. Они пожали руки.

– Сделали? А что даже не сказал?

– Поди своих забот хватает, – довольно улыбнулся Витя, как улыбаются, когда ждут ну по меньшей мере легкой зависти, снял перчатку и хвастливо поработал металлическими пальцами.

– Это …невероятно!, – потрясенно согласился Иван. Тут одной рукой можно камню голову пробить. А мальчишка, увидев металлическую руку, заплакал.

– Мелкий боится руки. Ношу перчатку даже дома, – вернул перчатку на руку, и погладил малого по голове. Тот, на удивление, как металлическая рука «исчезла» выключил голосовое оповещение.

– Привыкаю пока. Пробовал кочергу погнуть, погнул. А ты какими судьбами у нас? И сразу на второй этаж полез. Прячешь что-то?

– Проверяю, как ты добро моё бережешь, – нехотя согласился Иван, – а ты что следишь …

– Ээээ нет. Нет, подключил с ворот отчеты: кто заехал, кто уехал. Удобная штуковина, а так мы пешком после вьюги прошлись, за средним сыном в садик. Смотрю, кто-то приехал.

– То есть ты знаешь, кто сегодня приезжал в Исту! Сегодня с семи до десяти. Лучше весь день.

– Пожалуйста. А ты мне что?

– Спасибо уже мало?

– Да, шучу я, шучу. Что-то случилось?, – внимательно глянул он на Ивана, вздохнул, не дождавшись ответа и стал рыться в телефоне и подал Ивану отчет: за сегодня: в пять утра пробилась одна машина с провизией: молоко, хлеб. В девять часов с копейками, точнее в девять часов шесть минут – внедорожник со слов Подбережного принадлежит старшему лейтенанту Владимиру Большову. С семи вечера прибыли три автобуса: развозили со смен и забирали на смену, при том, что утром никого забирать не поехали. В девятнадцать сорок три прибыл Большов со своей – теперь уж со своей – группой.

– Как это так? С утра он заехал на личном транспорте, а вечером на служебном. Вот тут на кадре видно его лицо. А утром не видно, кто вел внедорожник.

– Сейчас узнаем. Узнаем, – и тут же на телефоне набрал старлея и скоро Иван узнал интереснейшую деталь: еще с вечера Джек и Алексей Большов выехали по заданию в Градоуральск, вернуться должны были утром в семь, но из-за тяжелых погодных условий вернулись только в начале десятого.

– Время не совпадает. Нина сказала, что когда Аня появилась в садике, еще не было девяти. А эти только в девять часов шесть минут приехали, – подумал Иван и спросил, – а время точное на камере?

– На пару минут спешит. Могу уточнить, понаблюдать.

– Это очень важно, – не сводя глаз с Подбережного, сказал Иван, – на тебя можно надеяться?

– Что-то ты какой-то странный. Надеюсь, не залил в себя камень, как этот ваш …пилот?, – и поиграл тяжелой рукой перед глазами Суровина, а на улице заплакал ребенок и они, не сговариваясь, вышли на плач, потому что прокараулили мелкого. Младший Подбережный дошел до ворот и упал. Калитку открыла Джеки и быстро подняла мальчика, отряхнула и вдруг даже прижала к себе и, утешая, пропела: – А-а-а, а-а-а, тихо – тихо. Всё хорошо.

Анечка стояла позади матери, шмыгнула носом и виновато посмотрела на отца.

– Ты в ночь ехать собрался?, – удивленно приподнял бровь Витя, глядя как Иван закрывает дом.

– До Морока. Там меня будут ждать, на перекрестке патруль стоит. Доедем. Я заеду в ближайшее время, проверю камеры. Запись сохрани и лучше мне вышли.

– Хорошо, – протянул Подбережный, соображая, как можно использовать ситуацию для своей выгоды, прям так сразу не сообразил, и от досады тяжело вздохнул и расстроенно смахнул с перилл капли воды.

Появилась Марина со средним сыном и потянула руки к младшему, а тот само собой потянулся к матери. А Джеки придержала ребенка, совсем незначительное движение, а малой взвыл и Марина удивленно глянула на «американку» и уверенно забрала ребенка из рук Джеки. Так уверенно, что можно сказать вырвала, и сказала мужу: – Ты почему не смотришь за Матвеем? Знаешь же, он не любит чужих рук. Привет, Иван. Как дела?

– Привет, Марин. Все нормально: служу России.

– Красавец, – вполне себе нейтрально улыбнулась Марина. Их средний пацан забашил Аню, и она, забыв обо всех печалях, побежала догонять приятеля.

– Он не спросил про Аню. Может и не знает, – удивленно подумал Иван и спросил, – ты чем сегодня занимался?

– Трактор перебирал, скотину кормил. Мне такая погода нравится. Никуда бежать не надо, спокойно можно дела доделать.

– Назову это эффект Подбереженого: когда каналы связи не согласованы между собой и старший не обладает свежей информацией, – подумал Иван и распрощался с градоначальником. Подбережный усадил младшего в коляску и, прогуливаясь променадом по вечерней Исте, отправился с семьей домой. Несмотря на позднее время, в затишье после утренней непогоды Истовцы наводили во дворах порядок. За поворотом Иван заметил одиноко идущего Костю Юдина. Даже не идущего: едва бредущего и разглядывающего звезды. Они поздоровались и обменялись парой фраз. Только машина проехала корабль на выезде, как Джеки очнулась от какой-то своей задумчивости и вспомнила: – Мы же вроде собирались остаться в старом доме?

– Мне надо в Морок. Подождете меня в перевалочном пункте: там есть сухпаек, охрана, душ, спальные мешки. На обратном пути заберу вас.

Джеки в ответ кивнула и легонько ущипнула Аню за щечку. Она тоже ей кивнула и подвинулась с заднего сидения ближе к отцу, чтобы покаяться и пообещать: – Прости, пожалуйста. Я больше никогда не буду просить фею куда-нибудь меня увезти. Обещаю. Давай мириться, – и протянула мизинец.

Суровин протянул мизинец и замирился старым, добрым способом, и сказал:

– Опиши фею.

– Она как блестящий шарик, – начала признаваться Аня, смутилась, залезла под бочок Джеки и добавила, – может превращаться в зеленую комнату, в белочку, в девушку в длинном платье. Петь, как птичка и шуметь, как вода.

– Интересно, но бессмысленно, – подумал Иван и сказал, – продолжай. Ты – молодец.

– Так это всё. Честно. Я устала и хочу спать. Можно я посплю? Я теперь всегда буду думать о тебе, и о маме.

Она свернулась калачиком под боком у Джеки, укрылась тем самым, пропавшим одеялом и быстро уснула. Доходила половина десятого. Ночь подсвечивали светоотражатели на столбах, да луна, и появившиеся, словно из ниоткуда звезды. Ехать тут немного, минут сорок – час с учетом темноты. Вдруг Джеки резко дернула его за плечо и сказала: – Ты засыпаешь. Проснись! Давай я сяду.

С тяжелых глаз ему показалось, что в лесу мелькнул зеленый сланцевый блеск. Джеки перелезла на соседнее кресло и включила на флешке рок: не громко, но бодрит. Еще более бодрит то, что она пыталась подпевать со своим акцентом: – Я на тебе, как на войне, а на войне, как на тебе.

Подъезжая к перекрестку, завидев издали свет машинных фонарей, Суровин снизил скорость и убавил звук. Их Ниву должны были остановить. Ну или хотя бы выйти, посмотреть, но никто на шум приближающейся машины не выходил и одно это уже настораживало. Куда более странным оказалось то, что людей в транспорте вообще нет. По радио играет музыка, все моторы заведены, будто на них собирались вот-вот ехать. В первой Гранте открыта дверь водителя, у второй обе передние двери открыты, а у десятки разбиты почти все стекла и помят корпус.

– А ведь она стояла ближе к перекрестку. Да, десятка сдала назад, Гранты остались стоять на месте, – вспомнил Суровин и они с Джеки переглянулись.

– Не ходи туда. Давай просто уедем. Мне страшно.

– Здесь есть свет от фар. Я смогу увидеть камней, дальше такой возможности не будет. В багажнике сигналка. Тихо, тихо. Выдохни. Вот так, дыши и слушай: я выйду, ты сядешь на мое место и если что, сразу же уезжай. Я умру со спокойной душой: буду знать, что ты проживешь без меня несчастную жизнь: Жора постарается.

– Иван!, – прошипела Джеки.

– Отлично. Злость – это хорошо, – сказал он, закрыл окно, достал «личное, табельное» и вышел. Тишина, если не считать играющее в пустых машинах радио. Как раз началось время классической музыки. Вдарили Рахманинова. Тихо, тихо. В страшной тишине музыка чувствовалась совершенно необычайно величественно. Небо-то как очистилось. Подходя к багажнику, Суровин заметил на щебенке возле первой Гранты влажные пятна, которые вполне могут быть кровью. Местные рассказывали, здесь раньше стояло придорожное кафе. Хозяин долго «бодался» за место с известной сетью придорожных кафе и магазинов, а потом все-таки продал. Старое здание снесли, территорию почистили, расширили, но построить ничего не успели. Машины стоят боком и за ними что-то шевелится, медленно-тягуче переваливается на одном месте. Сквозь второй концерт для пианино оттуда послышался сдавленный стон.

Иван снял с сигналки предохранитель и нажал на рычаг. Загорелся зеленый датчик. Устройство работает исправно. Потом одел тактические перчатки, усиленные на костяшках, свой любимый шлем, включил на нем фонарь и медленно, держа оружие наготове дошел до десятки и завернул за нее. Уж на что он много повидал за время купира, желудок выдал спазм отвращения. За машинами выросли пять огромных «прыщей», каждый прикрыт каменными, фиолетово-зелеными лепестками, а под ними в пузыре, в зеленоватой жиже в позе эмбриона застыли люди. Взрослые люди, в форме, те самые, что приехали на вот этих машинах. На лепестках у трех «прыщей» рисунок вроде шестиугольных сот, а у двух последних – пятиугольные соты и в этих двух коконах-«прыщах» тела, как в кислоте растворялись: одежда полностью растворилась, и кожа поплыла, нос размылся до хряща, размякшие уши вот-вот отделятся от тела. Жутко представить, что люди в этой ловушке оказались живыми. Между собой «прыщи» связаны живыми, толстыми канатами, вьющимися пуповиной и нервно-болезненно пульсирующих, будто спешащих сожрать побольше и побыстрей, от толстых канатов отходят сетью мелкие, связанные между собой канатики. В остальных «прыщах» – один человек просто переломан: ноги переломаны, пальцы, одна рука оторвана, хотя кровотечение остановлено и все медленно перемешивается, будто кто-то хочет собрать головоломку, у второго человека открыты глаза, вскрыт череп и содержимое черепа висит над ним, третий человек если и был жив, то этого не видно: весь облеплен какими-то пиявками-медузами.

Иван почувствовал чужой взгляд, пошарил фонарем по пустырю и никого не нашел. В отсутствие большего количества заправочных станций, обладатели такой роскоши, как талоны на топливо имеют привычку возить с собой запас. У Суровина, к сожалению, запаса нет. В десятке пусто, а вот в багажнике ближайшей Гранты две полные десятилитровые канистры и он залил и «прыщи» и плавно расползающиеся по пустырю «канатики» и само собой зажег неодобряемый эксперимент вируса над людьми.

– А ведь купир этой гадости у людей научился. Вряд ли, скитаясь по мирам, и долго обитая где-то в американских пещерах, он занимался чем-то подобным. Ставить опыты над живыми существами – это он определенно у нас подсмотрел. Просто, когда мы ставили опыты, подразумевалось, что только мы можем ставить опыты, а над нами ставить опыты нельзя, еще есть – табу и этика. А купир, табу и этику решил откинуть, как неинтересные.

Бензин горел, а вот «прыщи» даже виду не подали, что им как-то что-то не нравится. Камни тоже плохо горят, на то они и камни. Надо их хорошенько прожарить, при продолжительном воздействии высокой температуры, они теряют подвижность. Большов – большой любитель огня и камня, присылал данные по опытам: не менее пяти минут и хотя бы двести градусов. Сейчас же не заметно, чтобы огонь как-то вредил каменным «цветам» и хуже того, канатики продолжали разрастаться. И тогда Иван подумал, что раз «прыщи» горят плохо, надо отсоединить их от канатиков. Он вернулся к своей машине и достал лопатку из багажника, Джеки приоткрыла дверь.

– Назад. Не выходи. Веди наблюдение триста шестьдесят градусов.

– Хорошо, – шепнула она и закрылась.

Что выходит с сетью канатов? Надо рубить самые толстые, которые не только связывают «прыщи», но и уходят в землю, но они находятся в центре и чтобы подобраться к ним, нужно перепрыгнуть через мелкие и интуиция подсказывает, что этого делать не нужно, потому что можно стать шестым «прыщом». Он прицелился и бросил лопатку. Бросок вышел удачным. Канат оказался мягче, чем ожидалось: лопата перерубил канат, и края его сразу почернели. Иван раздумывал стрелять или нет: если камни поблизости звуки стрельбы привлекут их, с другой стороны, сигналка должна их замедлить. Пули хоть и попали в толстые канаты, но не нанесли урона этой гадости. Отверстия быстро затянулись тонкой пленкой и надо полагать дальше рана будет только затягиваться. Эти прыщавые цветы надо вытравить, выдрать, растоптать! Еще и растут по направлению к ближайшему человеку, к Ивану: тихо-тихо, даже скромненько, но есть подозрение, что могут сделать резкий рывок. Не могли пятеро вооруженных людей просто стоять и смотреть, как эта гадость тихонечко растет, потом одного зажевала, потом второго. Он жестом приказал Джеки отъехать дальше, в сторону Морока. Открыл бензобак Гранты, бросил туда тряпку, с тем, что кончик торчал наружу, снял с ручника и подтолкнул, а потом побежал. Рвануло слабовато. Прям пукнуло, не бабахнуло. Иван смотрел на прыщи-цветы в огне и не знал уже, что придумать. Рубить надо, рубить издалека. Нужны дроны и артиллерия.

В темноте послышались шаги. Со стороны федеральной трассы в свете фар появились три камня. Иван встретился с ними взглядом и чертыхнулся и подумал: – Поумнели что ли?!

Надо сказать, это не стало чем-то совсем уж неожиданным. А вот то, что поумневшие камни вместе с «цветами» появились на Урале – неожиданным стало. Это …так не охота. Весь этот уютный мирок, с отоплением, хлебом, чистыми кроватями, и многими другими простыми радостями, весь этот мирок придется менять. Хочется крикнуть: – я так не играю, нельзя менять правила во время игры, сукин ты сын!

Слева направо: первый смотрел Ивану в глаза и ловил его взгляд, пока тот рассматривал двух других, второй прищурившись, вытянул руку к негорючим «цветам» в огне, а третий – ей Богу – Чикатило. Взгляд болезненный, жутковатый, сам большой и агрессивный. И вот этот третий открыл рот шире, шире, странно шире, будто собирался сожрать собственную голову и закричал: – ЫыыыАаааоооор…

Иван его уложил с одной пули, и больше не успел никого подбить, потому что первые два камня быстро нырнули под укрытие темноты и вполне может быть передвигались там, пригнувшись, потому что Иван никого не видел: ни тени, ни намека на тень. Он подобрал возле десятки ПЛ-15 и побежал к своей машине. Укутавшись в одеяло, в окошко сонно смотрела Аня. Джеки закричала. Прямо на них шел камень. Иван выстрелил и может поклясться: камень исчез быстрее, чем до него долетела пуля.

– Поехали, – сев на заднее место приказал Иван, – Аня, в ноги. Сиди тихо. Спрячься под одеялом и чтобы не случилось, не шевелись и не кричи. Замри и жди человеческих голосов.

– Папа?

– Да, – спросил Суровин, вглядываясь в темноту.

– Мы умрем что ли?, – сонно спросила она.

– Быстро под одеяло! Закрой уши и молчи!

Девочка сползла под сидение, натянула одеяло и испуганно прошептала: – Помоги мне, фея. Нет! Помоги папе, маме и мне.

Джеки обернулась и жалобно спросила: – Что мне делать?

– Веди машину по главной?

– Нет, – крикнула она и шепнула, чтобы не напугать Аню еще больше, – я боюсь.

– Молись. Некоторым помогает, – с иронией сказал Иван, надеясь привести своих девчонок в чувства.

– Я – агностик, молитв не знаю!, – выпалила Джеки и недовольно поморщилась.

– Тогда пой песни.

И она запела. Что-то быстрое, задорное и не очень внятно, Иван и не старался и не мог разобрать слов. Когда вскоре на дороге снова появился камень, Джеки вскрикнула, убрала руки с руля и закрыла глаза. Иван снова выстрелил и снова камень пропал. Машина не велосипед, Джеки снова ухватилась за руль и громче запела свою непонятную, веселую песню. На крышу Нивы, прямо на ходу что-то упало, а потом подскочило и так упало, что остались вмятины от ног.

– Их двое, – подумал Иван, – да, думается их только двое.

Умный каменюга пошел в сторону водителя, сделал пару шагов, как Иван резко подался вперед, крутанул руль влево и выровнял и сказал, ну то есть хотел сказать: – Дальше сама, – потому что слышал, как камень потерял равновесие. Он скатился с левого края и зацепился за открытое окно. Разговаривать было некогда, Джеки подхватила руль, а Иван уж на сколько хватило сил усиленной перчаткой ударил по каменной руке. Второй удар пришелся камню по глазам, а у них словно и нервных окончаний нет: он подтянулся, и чуть было не схватил Суровина за шею. Иван успел увернуться и выстрелил противнику в упор в лоб. Со вторым камнем было покончено. И каждый из троицы ехал и с волнением и трепетом прислушивался. Горели огни Морока – больше одиноких фонарей, чем от жилых домов.

Джеки от волнения забыла петь, Аня звать свою фею, Иван ждал третьего. Третий хоть и дал время продышаться не «разочаровал»: тенью промелькнул справа, вцепился в боковину, взобрался на крышу. Джеки запела и дала по тормозам. Каменюга, как чуял: смог удержаться, скатился к помятой двери, получил удар под углом в области шеи отверткой, мертвой хваткой вцепился в руку Суровина и рывком выдрал дверь. Так они и полетели: камень, дверь и сверху Иван. Взвизгнули тормоза, машина итак не успела набрать скорость, как Джеки утопила педаль в пол.

– Фея!, – рыдала Аня, – помоги папе.

Камень после удара в шею остался жив. Он смотрел Суровину в глаза с тем злорадным триумфом, который не предполагает пощады к врагу. Камень успел ухватить пистолет и забросил его в лес, потом отшвырнул Суровина – стыдно сказать – как мешок с картошкой или чем там еще тяжелым, но в принципе подъемным. От удара его слегка оглушило.

– Воткну! Заточку глубже воткну в шею этого ублюдка!, – горячо подумал Суровин, протирая глаза, развернулся и с ужасом увидел, как камень достал отвертку из шеи, болезненно дернулся и пошел к машине. А Джеки вышла, держала рвущуюся к отцу Аню и растерянно смотрела на приближающегося камня. Стоит, глазами хлопает. Боевого опыта нет.

– Уезжай! Беги!, – крикнул Иван и заметил, что камень все-таки немного ослаб, прижал рану, из которой сочится зелено-красная кровь, и ногами перебирает не так быстро и уверенно. А то ведь летал.

– Ранен. Но жив и умен. Значит, можно поговорить, – подумал Суровин, поднялся на ноги и крикнул, – Что тебе надо? Зачем тебе наши жизни? Давай договоримся! Земля огромная: места всем хватит.

Как близко он приблизился к машине! Как я оказался в ситуации, которой всегда избегал? И камень развернулся. Вот судя по реакции – разговорный русский он знает не в совершенстве, но смысл сказанного понял. И это отчего-то вызвало ярость, отчего-то наступило на открытую мозоль. Все каменное лицо заходило, заиграло, изо рта вылетело протяжное: -аааы. Ырт!, – и он подстегнутый нетерпением рванул на Ивана.

– Уезжайте, – шепнул он Джеки, глядя на свою несущуюся смерть, как вспыхнул яркий свет.

Глава 7

Это не фары слепят. Отчего-то потеплело, и когда свет рассеялся и Иван проморгался, то увидел всё ту же дорогу. И Морок виден издалека, только на календаре лето. Солнце поднимается на полуденную службу. По дороге не естественно быстро прополз уж. В привычном режиме поют птицы. Машина стоит на том же месте, на котором ее запомнил Суровин. Он подошел и не нашел там ни Джеки, ни Ани. И в багажнике пусто (ну мало ли). Поблизости его девчонок не видно.

– Дано: двух людей – нет, а лето есть. Какие могут быть варианты? Первый вариант, я умер. Второй, я спятил. Третий вариант – пришла фея. Потому что ничего логического из условий не следует, – вслух сказал Иван и крикнул:

– Эй! Может, быть поговорим!

По дороге опять прополз уж, и что интересно в том же месте. Приняв это за подсказку, Иван направился следом: сошел на обочину, спустился по пологому откусу в заваленный сосновыми иголками лес. Уж прополз метров сорок и за одной из сосен исчез. Иван обошел дерево и не увидел там ничего, куда бы уж мог проползти. Хотя чего ждать от змеи: на то она и змея, чтобы неожиданно появляться и незаметно исчезать. А потом внезапно донесся шум водопада, будто его только сейчас включили. Издалека приближалось что-то рыжее, быстрое и много и не успел он опомниться, как по деревьям промчался беличий десант. А одна белка осталась. Посмотрела с соседнего дерева на Ивана, прыгнула на следующее, и снова посмотрела на него и пока он не сдвинулся с места, не прыгнула на следующее. Она вела его вглубь леса, и шум воды становился всё отчетливее. И так шли они минут двадцать, наверное. Примерно столько, и белка постоянно ускорялась и мелькала впереди ряжей точкой и только один раз замедлилась, когда он закричал на рыжую.

– Мне волноваться за Аню и жену? Или нет? Или как действовать? Не понятно, что делать во всей этой галимотье. И что такое здравый смысл? И можно ли на него всегда уверенно опираться? Здравый смысл – это хорошо знакомое прекрасно за рекомендовавшееся. Не более, потому что, как показывает практика, здравый смысл может отличаться от человека к человеку.

За пригорком и пышным кустарником открылся вид на сочную горную долину. А он, получается, находится на одной из вершин, с которой стекает вода. Водопад в несколько покатых ступеней бурлит и пенится. В воздухе появились неизвестные ароматы. Здесь, наверху еще уральский сосновый лес, а внизу отчего-то появился сочный тропический лес: сверху видны только яркие верхушки деревьев, раскинувшиеся папоротниковые и сочные толстые листья и еще яркие цветы. У кромки тропического леса Аня смотрит на тукана и парочку ярких попугайчиков, а Джеки лежит в сплетенном живыми лианами гамаке и дремлет. Водопад берет начала в пещере. Иван обошел ее поверху и вышел на заросшую уральским папоротником поляну и только подумал, что ничего подобного этой поляне не встречал, так от нее веет древностью и покоем, как под ногами проползло что-то большое и тягучее, проползло и оставило еле заметный след на поверхности. Влажность перемешалась с ароматом нагретой солнцем земли, и Иван остановился – так хорошо ему стало, спокойно, сладко что-то щекотало в груди и он понял, что никуда идти не хочет и не может. Состояние походило на легкий транс. Послышались лёгкие, детские шажки. И они так ясно послышались, будто она шла не по лесу, а по дороге и шоркала ногами. К Ивану шла девочка лет пяти, в летнем, синем платье, вот она ближе и ближе и будто бы даже подросла, еще ближе и ей уже четырнадцать, на ней светлые джинсы и белая футболка и она почему-то светленькая, курносая и совсем другая, на первую пятилетнюю не похожа. Еще несколько шагов и ей уже восемнадцать. Грудь маленькая, упругая топорщится под полупрозрачным, длинным платьем. Светловолосая красавица закружилась, залилась смехом, а платье соблазнительно подпрыгивает, оголяя стройные ножки. Загляденье. Несмотря на отрешенное состояние и любовь к жене, нижняя, автономная система отреагировала должным образом.

А потом платье зачем-то превратилось в длинные шорты, девушка стала выше и старше и карие глаза стали синими, внимательными и оценивающими, улыбка превратилась в насмешку. И она шла к Ивану в самом соку своей женской красоты и начала полнеть. Менялись лица, менялись фигуры, все женские возраста мелькали и сменялись, и подошла к Суровину она любимой бабушкой. Только глаза не бабулины. Пугающие, бездонные, засасывающие глаза. Иван не выдержал этот взгляд и отвел глаза в сторону. Ничего страшного в том, чтобы не удержать взгляд – это же не мужчина и даже не человек. Это физическое проявление души этого мира.

«Бабуля» глубоко вдохнула, медленно выдохнула и положила Ивану на плечо руку. Он вздрогнул. От руки шел жесткий холод, как от всех льдов этого мира, а потом она сжала руку и от нее пошло живое тепло, как от вспаханной и прогретой земли. «Бабуля» стала расти и расти, переросла Ивана на голову и превратилась в малахитовую, живую девицу с длинной, толстой косой.

– А ведь она что-то хочет сказать мне! И ей трудно как-то так объясниться, чтобы я понял. Вот если бы мне нужно было договориться с муравьями по какому-то очень важному вопросу, то это тоже могло…нет, не могло, это невозможно существующими способами.

Когда Суровин нахрабрился и задрал голову, девица растворилась и вместо нее осталась светящаяся пыльца и она в раз, в один момент облепила Ивана, и он закрыл, зажмурил глаза от щекотливого удовольствия и услышал внутри себя женский, сладко шепчущий голос.

– Оно хочет погубить нас. Оно везде. Оно ничем не делится. Оно не умеет делиться. Оно хочет всё. Оно жестоко. Оно – сеятель. Нам страшно, – мягко проговорил голос и, несмотря на тяжелую суть этих слов, душа земли не выделяла эмоции в речи привычным человеку способом.

– Нам тоже страшно, – признался Иван за всё человечество, – предлагаю объединиться и действовать вместе.

– Вместе нет. Вы слишком никто.

– Ладно, не вместе. Тогда как?, – подумал Суровин.

– Будьте людьми. Ты должен быть как тогда. Как всегда. Человек.

– Но я итак человек. И никем другим быть не могу, – с раздражением подумал Иван.

Душа Земли «вздохнула», посыпав Ивана сверху сосновыми иголками, помотала эти иголки над верхушками сосен, смахнула в ложбину, вернулась и повторила в Ивановой голове: – Будь человеком, – и достала из памяти некоторые воспоминания.

– Помоги нам. Сеятель хочет всё. Завоеватель. Он. Другой творитель. Не хочет жить вместе, – шептал голос. И шептал. И шептал. Потом Иван гулял в этом древнем лесу под шум водопада, который на Урале если и водится, то ни Ивану, ни автору об этом было неизвестно. На пути, что интересно, попалась грибная поляна с огромными, мясистыми белыми грибами. Он насобирал их и пожарил на костре. Костер просто был, откуда он взялся и почему просто горел поверх сосновых иголок, не сжигая их и без топлива, Иван не знал и даже не задавался такими странными на тот момент вопросами. Он ел, смотрел на огонь и слушал тихий, ласковый голос в себе. Разговор выдался долгим, приятным, с многократным повторением в попытке донести суть, душа Мира – терпеливый рассказчик. Суровин и не заметил, как уснул, потому что, помнилось, что и во сне звучал этот по-матерински ласковый голос.

Когда пришло время просыпаться – его по имени звала Джеки и трясла за плечо – то он не сразу и вспомнил, кто он такой. Имя, возраст и прочие подробности. Настолько глубоким, до подкорок был этот сон. Спал он в побитой камнями собственной Ниве на водительском сидении, Джеки уснула на заднем сидении вместе с Аней под известным одеялом и первая проснулась от шума, садящегося на дорогу вертолета.

Утро успело растерять свежесть и, помня вчерашнюю вьюгу, хмурилось серым, затянутым небом. Иван еле открыл глаза уже когда Жора Яровой постучал в окно. Вертолет заглушил мотор, сопровождающие полковника люди оцепили участок дороги за вертолетом и за машиной.

Как относится к событиям, которые не должны происходить с человеком? Они ни хорошие, ни плохие, им трудно дать однозначную оценку. Они не из чего не следуют и ни к чему не ведут. По крайней мере, насколько понимает человек, с которым случилось событие. Оно не обладает повторяемостью и не прогнозируемо. В него никто не поверит – тут и говорить нечего, а доказательств обычно нет от слова «совсем». Все эти необычайные рассказы в сети, которые читаешь, слушаешь и думаешь: это мошенник, обман разума или реальная история? Скептик и прагматик

– Здорово, – бодро поприветствовал Жора и подозрительно оглядел пассажиров и водителя разбитой Нивы.

– Привет, – сонно ответил Иван и попытался открыть стекло, но после ночных происшествий в механизме что-то заглючило, а у Жоры вдруг разгладились морщинки на лбу и он воскликнул: – Кто это у нас тут? Ну-ка, ну-ка! Иди к дяде Жоре! Давненько я тебя не видел. Как ты выросла!, – через отсутствующую дверь он достал из одеяла сонную Анюту в пальто, покрутил перед собой и поставил на асфальт и встал перед ней на одно колено.

– Ай-яй-яй, какая красота растет, еще лет десять и пацаны наши с ума сойдут.

– Куда сойдут?, – спросила Аня и потерла глаза.

– Это….папа потом тебе расскажет.

– Вот что ты ребенку говоришь!, – нервно возразил Иван и попытался выйти, но дверь заклинило. Повело всю начинку.

– Спокойно, папаша, спокойно. Скажи мне милый ребенок, что здесь произошло, потому что мы тебя с папой полночи ищем, ищем и найти не можем. Волнуемся. А вы в машине спокойно спите. Что произошло?

– На нас напали камни. Я очень испугалась.

– Ага, – с сочувствием покачал головой Яровой, а Иван выбил ногами дверь и вышел вообще не имея плана, как объяснить последние события. В общем-то то, что они выжили после нападения ночью на дороге надо как-то объяснить.

– Страшно было, да, – погладил Жора растрепанную детскую головку.

– Да, но фея нас спасла.

Яровой удивленно обернулся на Ивана и спросил: – Фея? А папа тогда что делал?

– Папа отстреливался.

Воцарилось короткое молчание, Жора просто засасывал воздух в округе для фирменного смеха, а потом уголки губ поползли вверх и Яровой загоготал в своей манере, прохрюкав «теперь ясно как выглядят феи» и когда вытер слезу, вдруг резко успокоился и обескуражено спросил: – Я вот только не понял, как она пропала. А? Красота? Куда ты пропала, Красота?

– Это я не досмотрела, – испуганно выпалила Джеки и спрятала глаза в пол, точнее в асфальт.

Поразительно резко изменился взгляд и в целом эмоциональный посыл полковника Ярового, когда он перевел его с русской девочки на омерзительную американскую бабу. Господя! Тощая, сиськи не пойми то ли есть, то ли нет, какая-то вся…ну не наша. Что он в ней нашел? Вот только не надо рассказывать: полковник Яровой прекрасно знает: американский минет от русского особо-то ничем не отличается. Там ладно бы хотя бы украиночка. Можно понять. Красивые, заразы.

От уничижительного взгляда бедная Джеки съежилась и покраснела и, решив во что бы то ни стало защищать свою семью, сказала: – Мне очень, очень жаль. Простите.

– Это что допрос?, – как бы с удивлением спросил Иван, – мы чуть не погибли ночью.

– Двоих уложил?, – спросил Жора.

– Троих.

– Ого!

– Это не обычные камни. Ты видел, что на перекрестке выросло?

– Никто не докладывал. А что там выросло? На Исту вечером камни «полетели», повылазили, как у тещи в почках. Но это еще до купира было. Святая женщина – готовить умела и любила. Теперь таких не делают. Домашняя…ммм… – и они отошли от машины и поделились новостями, кто, чем богат. Жоре тоже не понравилась история с «прыщами», а машины туда в ночь после сообщения о нападении камней никто, понятное дело, не отправлял. Это ж верное убийство. Поэтому что сейчас происходит на перекрестке неизвестно.

Единственно-видимый поблизости камень лежит в пятидесяти метрах от машины. Получается, лежит в противоположной стороне от того места, где должен лежать. Должен лежать в сторону перекрестка с «прыщами», а лежит от машины в сторону Морока. И вот когда они за обсуждением событий, дошли до поверженного врага, Яровой пригляделся, нахмурился и подошел вплотную. Камень в мертвом виде ничем не отличался от привычных камней с серо-зеленой бронированной «обивкой». Единственно у него свернута шея. Это крайне не характерная причина гибели от человека. Яровой прищурился, потом нахмурился, потом распахнул глаза, толстые ноздри напряглись и расслабились и теперь уже с открытым подозрением он посмотрел на Ивана и спросил: – Ты теперь из этих, да? Ты прошел протокол на суррогата.

– Нет, – уверенно сказал Иван, хотя можно было поводить друга за нос и сказать «да».

– У него сломана шея.

– И что? Что?! Мне с семьей надо было умереть ночью, чтобы у тебя пазл сошелся? Не ожидал. Я подставил машину, потом он «неудачно» упал под колеса.

– Ааа…извини. Был не прав, – оправдывался Яровой, догоняя Ивана.

– В чем собственно ты меня подозреваешь? Я просто хорошо делаю свою работу. Хотел бы делать диваны и кресла для сытой жизни петербуржцев, а приходиться защищать Родину. Хотя какая Родина? Да, Жора? Скатились до размеров княжества. История возвращается. Она всегда возвращается. Это она так продолжается. А война бывает двух видов: за правду и за выживание, – заговаривал зубы Иван.

– Да, на счет работы. Там один уважаемый человек утверждает, что ты теперь пальцы людям режешь. Иван, вот знаешь: в целом соглашусь. Умных людей необходимо контролировать. Одного американцы недобдели, сейчас всем миром мучаемся. Дураки ничего создать не могут, только сломать, а умный человек может создать то, что сломает совершенно всё. Поэтому предохранитель нужен. Поэтому тебя и поставили: коренной питербуржец сможет понять интеллигенцию.

– Жора.

– Подожди, Вань. Подожди, послушай. А то, что ты суррогатов недолюбливаешь, так это, если подумать, еще лучше. Это просто замечательно, если подумать. Но, видимо, я не очень хорошо знаю питерские нравы – один раз туда летом с родителями ездил, чуть с тоски не помер в галереях этих ваших, ноги стер, в памяти только фонтаны остались, да покусанная клопами жопа. Неудачно угол сняли. Так вот я ваши интеллектуальные, питерские нравы не знаю, но у нас на Урале всё по-простому: пальцы не режут. Тихонечко врубил сигнализацию, осмотрел помещения, вербанул молодых сотрудников, камеры – прослушка. Чинно, благородно.

– Я уже понял, что пальцы – это не эффективно

– Вот так и появляется опыт! Да, брат. Я тебя прошу: сильно не расстраивайся, научишься. Проблема, брат, в другом: устройство усиления больше не действует на камней.

– Я уже заметил.

– И что теперь делать? – растерянно спросил Жора, забыв видимо, что он полковник.

– Бабуля на этот вопрос однозначно говорила: снимать штаны и бегать.

Яровой дал отмашку. Его люди вернулись в вертолет и скоро заработали лопасти МИ-24. Джеки устроилась в самом конце кабины в обнимку с Аней.

– В Исте жертвы есть?, – спросил Иван.

– Есть: выживших много, погибших не мало, – хмуро кивнул Яровой, – а так пока точных цифр на руках нет. Люди работают.

Они пролетели над тем местом, где с вечера вылезли прыщи. Не совсем было понятно отчего погас огонь, но «цветов» стало больше. Мурашки отвращения пробежали по каждому, кто это видел. Яровой тяжело вздохнул, обозначив действительность емкой фразой: – Твою же мать.

Половину расчищенной под дорожное кафе площадки занимали свеженькие «цветы», в которых «мариновались» и люди, и животные. Видео переслали в штаб, и приказали перекрыть все направления, ведущие к перекрестку. В начале девятого вертолет сел на развороте к Сиреневой в Исте. Суровин получил приказ провести сбор взвода Исты, ему оставили под командование взвод Мурка – это тот, что прибыл с Яровым, и ждать новостей и подкрепления по воздуху. Дороги закрыты. Яровой распрощался с Иваном, как Карлсон обещал вернуться, и улетел.

Мысль, откуда взялись в каменных «цветах» новые люди не давала Суровину покоя. Нет там, и не могло быть такого активного дорожного движения, чтобы еще человек пятнадцать выцепить и затащить в цветник. Кто-то еще по лесу «скачет» и таскает добычу на «переработку». Вот какой вывод вырисовывался. Прежде чем приступить к непосредственным обязанностям, Иван решил пристроить своих двоих гражданских. Аня выглядела не выспавшейся и в вертолете успела уснуть, Джеки задумчиво всё «вглядывалась» в себя и не искала Ивановских глаз, и не хотела обсуждать произошедшее ночью. По крайней мере, пока.

Они осмотрели дом. Разрушения в самом доме отсутствуют. Даже все стекла целые. Хороший забор был, и ворота отличные. Ну да и бог с ними. Лешка Большов погиб. Его брат ранен, старлея вместе с другими раненными перевезли в Градоуральск. Это Нинок рассказала: она пришла задумчивая, уставшая и грустная. Рассказала, что произошло вечером, о погибших и раненых и позвала Джеки и Аню к себе отдохнуть. А дом с осени не жилой и это как-то чувствуется. Нет человеческого тепла в этих стенах, не прогрето им, и находиться не то, чтобы прямо не приятно, но при нынешних обстоятельствах хочется к людям. Джеки приняла приглашение, там они приняли теплый душ, поели вчерашнюю картофельную запеканку с горячим компотом, и в обнимку с Аней уснули на втором этаже.

Штаб Суровин устроил на складской части магазина. Все равно там ничего не хранится, потому что хранить нечего. Под командование в Исте поступил отряд в сорок семь человек. Проведя осмотр, он добавил дополнительные точки наблюдения. Ситуацию с возможным «доставщиком еды» для каменных цветов усугублял дождь. Дождь, полумрак, сумерки всегда затрудняют обнаружение камней, а интуиция не шептала – вопила, тут в лесах появилось что-то более опасное, чем обычные камни. В такую погоду пришлось хоронить погибших, руководил похоронами двадцати девяти человек Подбережный, и по его просьбе Иван выделил на помощь рядовых для выкапывания могил. Хоронили без гробов, тела завернули в простыни.

От похорон, особенно когда Лешку хоронили трудно было …всё трудно было: и молчать, и говорить, и понимать. Сдержанность подвела Ивана, и многие утирали под дождем слезы. Мертвым хорошо, ушли и не видят и не ощущают потери. Все молодые, да двое подростком. Лика – девушка Леши и над ним рыдала, а когда брата закапывали, потеряла сознание. Ее домой унесли на руках.

Суровин не мог присутствовать до конца. Надо было возвращаться к обязанностям, и вот какая мысль пришла ему в голову, когда он возвращался со своими людьми в штаб. Собственно, если у людей против камней появился такой мощный союзник, то надо это как-то использовать. Вот пришло как раз то самое время, когда время на исходе и надо «шевелить мозгами» в усиленном режиме. Основная сложность в разнице получения и передачи информации. Вряд ли получиться попросить напрямую. Хотя попробовать стоит. И чтобы проверить понимает ли его душа мира, Суровин отлучился по малой нужде в сортир – единственное в магазине место, где можно уединиться. Убедился, что в кабинках никого нет и вслух сказал: – Нам нужна хорошая погода!, – и вспомнив, что у природы нет плохой погоды, добавил, – сделай так, чтобы стало солнечно и тепло – хотя бы плюс пятнадцать. И принялся ждать: подошел к высокому окошку, через которое видно только серое, плачущее небо. Долго ждать не вышло – в магазине полно народа. Кто-то уже шел по нужде. Суровин только родственникам погибших дал отгул на два дня – итого минус семь человек. Остальные либо на задании, либо отсыпаются после бессонной ночи здесь же, на полу в магазине.

– Может должно пройти время?, – думал он, заходя в каморку-бухгалтерии, где Джек сидел возле переносной станции и глядя на понурого Джека вспомнил, с кем душа мира нашла общий язык. Ну, конечно, с Аней. Надо Аню попросить о хорошей погоде. Интересно, а почему так? Может она в прошлой жизни жила-была какой-нибудь феей или эльфийкой или вообще не человеком, или какая-нибудь другой неизвестной составляющей этого странного уравнения и это сейчас не важно. Аня – ключ, переводчик.

– Подъем!, – приказал Иван.

Джек вздрогнул, выдавил улыбку и кивнул: – Виноват. Не спал ночь.

– Как Катя себя чувствует?

– Плохо. Она сильно перенервничала. В ее состоянии это плохо. К ней сестра с сыном пришли. Она не одна. Принято сообщение. Лейтенанты Щукин и Гофман с беспилотниками вылетели из Градоуральска.

– Принято, – сказал Иван и отхлебнул из фляги воды, – я выйду, позвоню, потом можешь идти отдохнуть. Даже домой тебя отпущу: явишься в двадцать два ноль – ноль. Телефон держи при себе. Кстати, что вы с покойным Алексеем Большовым делала в Градоуральске вчера утром?

Джек почему-то удивился этому вопросу и даже как-то напрягся.

– Не понял, – сказал Суровин.

– Я просто не ожидал такого вопроса, – быстро оправдался Джек и вздохнул, – забрали инструменты и аккумуляторы для Подбережного, приборы ночного видения для нашего взвода. А…я еще мешок с одеялами, подушками, детской одежды для Кати. От родни. Но все согласовано. Согласовано.

– Ясно, – хмуро сказал Иван и принял звонок от Жоры, который с ходу заявил, – жди гостей. Такие люди к тебе летят, но тебе не привыкать, – и заржал в трубку.

Глава 8

– Давай к сути. Я с похорон: не до загадок, – сказал Иван.

Яровой вздохнул в трубку и поделился новостью: – Американцы прилетели. Говорят, к «цветочкам» не имеют отношения. У китайцев такая же рассада выросла, и у японцев, у австралийцев кенгуру дохнут пачками. Но самый вынос это – Йеллоустоун, смена всех земных биосистем. А ты знаешь, Вань, почему оно ползет оттуда?

– Профессор Паблутти использовал вирус, найденный в трупах медведей, погибших в девяносто восьмом году в парке Йеллоустоун. Десяток гризли погибли по неизвестным причинам. Дело не имело большой огласки, а после проведенных исследований, безопасный для людей вирус находился в хранилищах Пентагона, Паблутти получил к нему доступ и по итогам экспериментов не только изменил, но и подключил к станциям. Таким образом, дав доступ к человеческим паттернам мышления. Вирус оказался…

– Всё. Да. Всё так. Они сейчас к тебе прилетят, позаботься о безопасности, – начал спешить Жора.

– Фото есть?

Яровой помолчал и, понизив голос, извиняющимся тоном сказал: – Тайна ведь.

– Ну хоть одну. Все равно никто не поверит.

Не дав ответа, Яровой вздохнул и прервал разговор. Но одно фото отправил. На фото горная долина сплошь покрыта фиолетово-синим цветом, с таким каменным отливом, что можно подумать, что это и не живые растения, а изделия из камня. Они застилали почву, как почвокровники, не оставляя не сантиметра свободным. Совершенно неземная красота. Вдалеке видны привычные глазу верхушки земных, отступающих лесов. Еще слева на фото немного видно озеро с фиолетовым дном. Сеятель полностью застелил его своими растениями, с легкостью занял и эту природную нишу. Буйство красок чужого мира, а еще перед озером, с правого края растет нечто фиолетово-бурое. Иван пригляделся и глазам своим не поверил. Это часть, строящегося шестиугольника, а вот строителей на фото не видно. Купир основательно обустраивается на Земле, двигая хозяев к выходу.

– Могу быть свободен?, – спросил Джек.

– Нет. Скоро нагрянут твои бывшие соотечественники. Возможно, потребуется переводчик.

Джек вроде как обрадовался, но не очень сильно, потому что устал, неопределенно пожал плечами, подхватил куртку, и улегся в повалку с остальными на голом полу, подложив под голову куртку, и быстро уснул. Признаться, знания в английском -американском у Ивана переросли уровень «собаки», когда понимаешь, но сказать не можешь. Он периодически начал тренироваться с Джеки – с мотивацией из разряда «на всякий случай» и «тупею, надо нагрузить мозг», тем более в прямой доступности носитель языка. Теперь он отвечает на вопросы, строит простые предложения. Сначала, наверняка, забавно было слушать его английский с деревянным акцентом, Джеки похихикивала, а потом перестала. Но это не говорит об успехах: то ли привыкла, то ли похвалить забыла. К тому же есть вероятность, что он поймет английский только в озвучке жены, которая специально говорит медленней, чем американцы «шпарят» между собой при обычном общении.

– И что делать? Есть варианты?, – написал Суровин Яровому.

– Да хрен его знает, – коротко ответил Жора.

А скоро от него пришла шифровка: завтра к десяти утра полковнику Суровину явиться в штаб, и как раз в этот момент к Исте подлетали два «Крокодила», а в каморку, постучавшись, вошел старшина Гречишников – лысый мужичок с хитрыми глазами лиса. Вот вроде просто вошел, докладывает, что людей кормить надо, а глазами по комнатке зырк-зырк: что тут плохо лежит?

– А что это я про «накормить людей» не подумал. Может потому что самому есть не хочется, – подумал Суровин и спросил, – вам с собой сух паек не выдавали?

– Никак нет, – ответил Гречишников.

– Принял. Свободен. Разберусь.

Немного поразмыслив, Иван решил, что звонить на похороны – не очень-то уместно, и отправил Юдина Костю с запиской к Подбережному: так и так, местная администрация должна обеспечить два взвода до пяти часов сух пайком, а на ближайшие двое суток – горячим питанием трижды в день. И только Костик отбыл с посланием к градоначальнику, как на дороге появились его правая и левая «рука» – Щукин и Гофман. Ивану даже как-то спокойней стало.

За ними в два ряда шли суррогаты, как и выписано двенадцать особей. Чтобы как-то выделить эту особую боевую единицу все их шевроны и нашивки красного цвета. Когда они не по одному, а вот так идут «кучкой», видно, насколько они похожи друг на друга. Львовский говорит, что эта особенность связана с каменным корпусом: лицевые мышцы большей частью расслаблены, что формирует внешнюю схожесть. Суровин посомневался не мало ли «выписал» к той двадцатке, что осталась после спасательной операции, и решил, что, пожалуй, мало. Мало, но если больше запрашивать, могут полететь требования обосновать запрос.

Иван вышел их встречать, как родных. Обнял Саню Щукина, отчего он растерялся и растерянно заулыбался, а Виталя удивленно вытянулся лицом и тоже улыбнулся.

– Говорят, нашлась Аня. Всё хорошо?, – спросил Виталя.

– Да, да. Всё. Нашлась. Жива, здорова и …не будем об этом. Квадрокоптеры?

– Суррики тащат. Им не тяжело, – кивнул Виталя назад, – а вы что забыли что ли?

– Что забыли, товарищ лейтенант, – уточнил тот суррогат, что стоял спереди.

– Я сказал, возьмите коробки из вертолета.

– Вы не говорили, – спокойно парировал тот. Виталя, почувствовав промах, хлопнул глазами и отрицательно помотал головой.

– Не говорил, – повторил второй суррогат, потом третий и так каждый следующий подтвердил: – Не говорил, не говорил, не говорил.

– Стукачи, – проворчал Виталя.

Щукин согласился: – Наш промах, да мы еще и не знали, куда точно выгружаться. Вернитесь к вертолету: принесите к штабу все коробки. Полковник Яровой еще приказал прихватить сухпаек.

Так они отправили суррогатов за грузом, а сами пошли в штаб-магазин, как Щукин приостал на шаг и вдруг удивленно заметил: – Ты больше не хромаешь?!

И они втроем снова остановились и уставились на Ивана, а Иван на свои ноги, и, сделав пару шагов отметил, что действительно перестал хромать. А вчера вечером еще прихрамывал от травмы после ранения, и вроде как врачи говорили, что хромота пройдет, но с учетом всего случившегося ночью как-то напрашивается благотворное влияние от встречи с …надо как-то ее назвать. Душа мира – высокопарно, пусть будет Алиса. Ей по большому счету все равно, она – любое женское имя этого мира, а у Суровина знакомых с таким именем нет, и ни с чем оно особо не ассоциируется.

Суррогаты быстро вернулись с коробками, раздали сухпаек и помогли собрать квадрокоптеры. Дело это было не новое, справились быстро и четыре «птички» полетели обследовать лес вокруг Исты. К этому времени перекресток, на котором росли «цветы» давно просматривался штабными через спутник и квадрокоптеры, и оттуда прислали шифровки с кодом опасности сначала «пять», потом «семь», максимальная опасность от камней «девять»: это когда они уже выламывают окна. Изображения с камер размыты из-за дождя. Иван вспомнил, что хотел позвонить Ане на счет погоды. Проверить заодно этот способ связи с Алисой. Как раз на выходе из штаба пришло голосовое сообщение от Подбережного. Никакой субординации человек с металлической рукой не признает, чтоб его. Или давнее знакомство так влияет. Подбережного много матерился на жизнь, на власть, по ситуации морально страдая от необходимости кормить «лишние» рты. В конце обещал служить России и накормить бойцов.

– Алло, Нина.

– Да.

– Мои спят еще?

– Нет, Аня играет. Играет. Ой! Подожди, Гришаня – кашу надо есть ложкой. Держи, учись.

– Позови ее, пожалуйста, – попросил Иван, наблюдая как к Исте подлетают три «Крокодила» и столько же американских вертолетов, название которых Суровин не знает и что извиняет его некомпетентность в данном вопросе, так это то, что в нынешнее время у его страны один противник –вирус купира и его порождения. США в списке противников нет. Серов так и сказал: враг у нас только один.

– Да, – послышался в трубке Анин голос.

– Привет, Бусинка.

– Да, это я, – почему-то грустно ответила девочка.

– Как ты там?

– Нормально. Играю вот. А мама грустная. И что делать?

– Может, попросим у одной феи солнышко? А то дождь и дождь…

– Да? Да! Солнышко. Фея пусть будет ясное небо и светит солнце. Всё. Скоро исполнится.

Было слышно, как Нина рассмеялась. Смешно ей, значит.

– Будем ждать, – сказал Иван и положил трубку.

Оставив двух своих офицеров и взвод Исты в штабе, со взводом Мурка, переименованный в «первый», он отправился встречать прибывших. Вертолеты сели у въезда в Исту, рядом с кораблем, там самая пригодная для этого дела площадка. Приземлились, и начали высаживаться и выгружаться под слабый, моросящий дождичек. Форма у американцев коричнево-зелено-бурая, камуфляжный пиксельный рисунок. Последним появился «командос», забывший со своей солнечной Флориды снять солнцезащитные очки. И здесь раз – резко так под дождичком и снял, на холеном лице промелькнуло недовольство. И пока он что-то со своими перетирал Иван приказал окружить вертолеты и привести оружие к бою. Гречишников повторил приказ и лисом подбежал к Суровину, попытавшись по выражению лица выяснить: Палить будим? Или так: попугаем?

Американцы этот « дружественный жест» проигнорировали: выстроились в два ряда, так что прекрасно видно, что из оружия им позволили взять только пистолеты. Было бы хорошо, если б еще без патронов. Из наших «Крокодилов» вышли штабные офицеры во главе с Андреем Горбовским – полковником-связистом. Горбовский по мужской линии – поляк, по женской – и бабушка, и мать – русские. Давно и плотненько обрусевший поляк, перед эпидемией жил здесь же, на Урале, понятно, что никакие ограничения иностранцев в правах его не коснулись. Кроме того, он – потомственный военный. Под два метра ростом, довольно плотного телосложения, лицо по каким-то причинам изъедено шрамами то ли от подростковых угрей, то ли еще от какой-то болезни. Видок у него устрашающий. Друг генерала Серова. Особо близко они с Суровиным не общались и не пересекались. Горбовский недовольно глянул на окружение и, чтобы не усугублять, Суровин дал отбой по оружию. Пришло время как-то знакомиться, представляться. Винты вертолетов остановились и вдруг из американского вертолета кто-то выпал при высадке. Последний появившийся оказался гражданским: в поношенных джинсах, рубахе в клетку и черной куртке нараспашку. Он достал из кармана куртки шапку, нацепил ее и поежился, вглядываясь по сторонам, потом что-то вспомнил и полез обратно в вертолет.

– Познакомьтесь, – сказал Горбовский, – генерал-майор вооруженных сил США Стивен Лоутон.

Один из штабных офицеров бодро перевел слова Андрея и дальше выступал переводчиком.

– Познакомьтесь, полковник Иван Суровин, – добавил Горбовский.

Лоутон дружественно, но так чтобы не сильно уж дружественно – опираясь на опыт отмерил нужную, подобающую какому-то там русскому полковнику дружественность, слегка кивнул и неожиданно подал руку для рукопожатия. Думал ли Иван еще утром, когда хоронил русских парней, что будет жать руку американскому генералу? Нет, конечно. Потому что вообще не склонен думать о незначительных, невероятных и ненужных вещах. Если коротко по существу: руку жать не хотелось. И он решил-таки, несмотря на нарастающее недовольство Горбовского не делать то, чего делать не хочется. А надо отметить Лоутон левша и подал левую руку. Из-за спины материализовался Подбережный и своей металлической рукой в перчатке, значит, сжал генеральскую руку. У Лоутона глаза стали в один момент шире, к щекам от удивления прилила кровь, но реноме держал стойко. Штабные тоже удивились виду градоначальника Исты, который явился на встречу в старинной шинели, поэтому не сразу оценили все оттенки рукопожатия.

– Какие гости! Ты только посмотри! Добро пожаловать! Вэлком! Хлеба, соли нет. Дефицит, но котлет к вечеру нажарим. С прошлогодними мухами! Ха-ха! Не переводи последнее, – и энергично трясет генеральскую руку. Трясет, и полковник уже скоро услышит, как ломаются косточки на ладони. А это наипротивнейшие переломы, потому что человек активно использует кисть и с трудом обеспечивает руке покой, необходимый для заживления костей. Бабуля, правда, была постарше генерала, когда неудачно упала на лед, ладьевидную кость сломала, и года два Иван практиковался в чистке картофеля. Ей было больно совершать подобные действия. Эх, не чистить генералу картошку, не чистить: эти двое схлестнулись недобрым взглядом. Подбережный не щадил, давил. Лоутон выпучил глаза, сжал зубы, покраснел, как рак, но не ни звука поражения не издал. Надо признать: толику уважения заслужил, не за красивые очки звание получил. Горбовский с офицерами ничего не понимали, переводили взгляд с одного на другого рукопожателя, если такое слово вообще существует в русском языке, если нет, то пусть пока будет.

– Витя, хватит, – шепнул Иван.

– Что говоришь? Как не рад? Рад! Знаешь, как давно его ждал? Огого, с самого купира. Все хотел хоть одного амерского хенерала поблагодарить за нашу жизнь.

– Витя!, – прикрикнул Суровин, когда у генерала зрачки куда-то наверх поползли.

– Пошел вон!, – взревел Горбовский и ополчился на Суровина, – это что за эмигрант из прошлого?

Витек отпустил генеральскую руку. Рука осталась на месте, на коже видны синяки и можно не сомневаться, парочка сломанных косточек имеется. У Лоутона зрачки вернулись на место, он задышал, какразозленный бык и так как дождь кончился и на небе, сквозь расползающиеся восвояси, тучи, пробились солнечные лучи, дернулся было достать из кармана очки. Дернулся левой рукой. Решил не рисковать и достал правой рукой.

– Местные жители. Мы разберемся, – по-английски извиняющимся тоном сказал Горбовский.

– Витя. Иди. Пожалуйста, уйди, – шепнул Иван пока Горбовский аккуратно встал между генералом и градоначальником в шинели.

– Где ты устроил штаб?, – чуть повернув голову, спросил полковник Горбовский.

– В магазине. Старшина, выдели двоих. Проводите прибывших к штабу.

И закрутилось, завертелось. Лоутон осторожно прижимал поломанную ладонь к телу и старался ею сильно не раскачивать при ходьбе, очевидно испытывая сильную боль. Он со своими людьми и штабными офицерами направился к штабу.

– Ты кто такой, я спросил?, – толкнул Горбовский Подбережного в плечо и тут понял, что плечико то жесткое.

– Градоначальник Исты. А что?, – с вызовом сказал Витя и попятился на полковника связи.

– Сгною!

Сплюнув, он выдержал взгляд и процедил: – Найду и на вилы посажу. Ты мне не тыкай. И не пугай. Пуганные, понял.

– Это рядовой в запасе Виктор Подбережный. Отправлен в запас после потери левой руки, – сказал Иван, – иди, Витя. ИДИ! Я приказал накормить вечером людей горячим. Займись этим делом уже.

Пободавшись еще немного взглядом, Подбережный резко развернулся на каблуках фарцовых сапог и пошел, значит, добывать горячее на ужин. А солнце залило Исту, начало прогревать намокшую от дождя землю, так что скоро запарит легким туманом от резкого перепада температур. Горбовский отошел на пару шагов назад, глотнул из фляги, задумчиво посмотрел вслед уходящему оппоненту и уже более спокойно, но как-то совсем недобро обратился к Ивану: – Это с твоей подачи случилось. Суровин, ты занимаешься суррогатами, вот и занимайся ими. Тебе приказали встретить, и только. Всё остальное не твоё дело. Понимаешь?

– Я и встретил. И постарался избежать ненужных контактов.

– Думаешь, самый умный. А я говорил Серову: рано тебе еще новые погоны. Не тянешь ты.

– Я и не просил, – парировал Иван, – а Подбережного не трогай. Он с честью исполнил долг на военной службе, несет на гражданской и воспитывает троих детей.

– Нам не справиться с новым витком развития купира.

Суровин усмехнулся: – Может, и не справиться, но эти точно не помогут.

И тут гражданский снова выпал из американского вертолета. Точнее: американский гражданский из американского вертолета, откуда он прихватил забытый коричневый рюкзак. Вышел, осознал, что отбился от своих и побежал догонять, а пробегая мимо Ивана и Горбовского вдруг резко остановился и уставился на Ивана. В глазах вспыхнул восторг. Видок у гражданского потрепанный и забавный, как у какого-нибудь непризнанного гения из старого, в целом неплохо фильма.

– Ты тоже такой же как я. Избранный! Я видел тебя во сне!, – с восторгом сказал он на английском.

– Они зачем-то этого чудика прихватили с собой. Говорит, что общался с духом Земли, и якобы дух Земли просил людей о помощи в борьбе с купиром, – сказал Андрей по-русски, – утверждает, что после этой встречи приобрел сверхспособности: мол, может не спать по несколько ночей, почти не есть и не гадить. Других способностей нет.

– Hi. Welcome to Russia, – сказал Иван.

– Хай, хай, – сверкая глазами, сказал гражданский, вцепился в руку Суровина и принялся энергично трясти. К счастью, рука совершенно обычная.

– Вот видишь, за своего тебя принял, – усмехнулся Горбовский и, решив, что разговор окончен, пошел следом за остальными в компании ждущих его двух офицеров, а чудик увязался за ним.

– Меня зовут Робби Уильямс. Я – учитель литературы из Пенсильвании. У меня двое детишек и жена – тоже учитель. Я не военный, мне не зачем обманывать. Это так, к слову. А тебя как зовут?

– Иван Суровин, – коротко ответил Иван, выдвинувшись к штабу. За ним последовал первый взвод и чудик не отставал, решив приобрести, если не друга, то единомышленника. Суровин решил открыто не показывать свою заинтересованность.

– Так значит, дух Земли говорил с тобой?, – спросил Иван, любуясь солнечным светом, залившим Исту. А то всё мрак да сумерки.

– Нет. Да. Я понимаю, что это выглядит странным, мне не нравится выглядеть странным. И я понимаю. Да. Мне вообще никто не верил, пока я не предложил провести эксперимент: запереть меня на месяц под камерами: и вот за это время я съел дважды миску бульона и выпил литра три воды. Клянусь, иногда мне кажется, что я воду поглощаю из воздуха. Иван, ты должен поверить: у нас двоих особая миссия.

– Какая же миссия?, – стараясь сохранять нейтральность, спросил Суровин.

– Объединить человечество: быть людьми. Понимаешь?

Суровин промолчал: послание Алисы он понял несколько иначе.

– Почему ты молчишь? Не веришь мне?

Иван хранил молчание. Во-первых, Робби болтлив, своих мыслей не слышно.

– Может, не любишь американцев?! Но это знаешь ли не причина отказаться от спасения мира. Да: не причина не спасти мир (так это переводилось на русский). Как в России говорят: на зло маме уши отморожу, – и заразительно улыбнулся, – Серов так сказал. Смешно. Вы же не хотите выглядеть смешно. Паблутти проводил тайные опыты: мы пострадали так же, как все остальные страны.

– Вы разнесли Европу, – напомнил Суровин.

– Военные силы пытались остановить эпидемию, хотя лично я считаю эти действия ужасными. Тогда никто не знал, что американцы привиты от купира, а в Европе против вакцины Сура-10 нашлось много противников, так что они быстро заражались и превращались в камней. Наши сердца скорбят о наших друзьях.

– Боже! Что делать с таким врагом понятно, что ждать от такого друга неизвестно. Можешь не продолжать.

– Да, закроем эту тяжелую тему. Согласен, – он вздохнул и выдал вердикт, – Не долюбливаешь американцев.

– Почему же не люблю? У меня жена американка, стараюсь любить регулярно.

– Ха! Ха! Это такой суровый юмор, – ответил Уильямс и воскликнул, – что серьезно? Американка? Это знак!, – и еще что-то быстрое и неразборчивое добавил. Непереводимая игра слов.

– Что ты от меня хочешь?

– Как? Разве дух Земли не предупреждал о моем появлении.

– Нет.

– Ты должен мне поверить: наша встреча не случайность.

– Господин или мистер…Робби, твои действия смахивают на попытку вербовки. Под соусом «во имя человечества» можно много чего попросить. Конкретно, что ты хочешь?

– Не знаю. Но думаю, скоро станет ясно.

– Во-вторых, надо написать об этом разговоре в докладе. Ну его!, – подумал Иван и, ничего не ответив, пошел дальше, а Уильямс за ним, тоже помолчал, «отпил» решительности и продолжил: – Это очень серьезно. От нас зависит судьба целого мира. Клянусь, я не вру тебе: я говорил с душой Мира…, – и так он трындел о своем пока они не добрались до штаба. Иван много что мог сказать, чтобы избавиться от энтузиазма за единение человечества, но не собирался этого делать. Надо послушать об его опыте встречи с Алисой. Это, в общем-то, правильно, что Она не стала рисковать и искать связи только с одним человеком. Чем больше попыток, тем выше шанс нарваться на сообразительного индивида. Суровин же, со своей стороны, не может прямо заявить о встрече с душой мира: потому что учитель в любой стране еще может выглядеть чудиком, а высокопоставленный офицер на стратегическом объекте чудиком никак быть не может. Пусть болтается рядом пока американцы здесь.

Вдруг со стороны главного въезда в Исту выбежала лиса. Он неслась, не разбирая дороги, не обращая внимание на людей, пролетела мимо них пулей, а из штаба выбежал Костя Юдин и протароторил: – Щукин. Лейтенант. Просит срочно подойти.

Глава 9

Щукин вывел изображение на экран планшета и положил на стол. Над планшетом склонились штабные и генерал Лоутон. Склад магазина не вмещал всех желающих, и взвод Исты по приказу передислоцировался наружу, где заметно потеплело и посветлело. Иван подошел к столу и увидел съемку в живую.

– О, май гат!, – воскликнул Робби, купир добрался до животных! Нам конец! Если всё живое заразится…

– Помолчи, – приказал Лоутон и болезненно поморщился.

На экране медленно шло нечто сильно похожее на медведя. Только больше, сильно больше. Оно активно пользовалось задними лапами, вставало на них и перебегало какой-то расстояние на двух конечностях, а еще активно пользовалось передними лапами, чтобы прочистить путь и сломать всё, мешающее продвижению. По манере передвижения это напоминало гориллу. Серая шкура поблескивает каменным блеском, при движении окаменевшая шкура звенит и брякает.

– Купир давно добрался до медведей. Его интерес понятен: следуя логике сильного, он подмял под себя самого крупного земного хищника. И сделал это снова уже сейчас. Только теперь вирус искусственно усилен человеческими паттернами мышления. Это умное существо, умнее обычного медведя. Купир поменял его физиологию и все био-химические процессы в теле животного. У медведей большой ареал обитания: эту особь необходимо устранить, иначе он заразит остальных медведей на территории Урала, России, соседних стран. Это будет временная передышка, купир будет искать особи на своих территориях, если уже не нашел, – сказал Лоутон, оглядел присутствующих, задержал взгляд на Суровине и продолжил, – дополнительные исследования показали, что это не первая атака купир на человечество – первая атака, когда он мутировал без помощи человека называется вич/спид. В рамках договоренностей о противодействии общей угрозе с генералом Серовым нам бы хотелось посмотреть в действии ваше особое оружие, – с особой интонацией сказал Лоутон и уставился на Горбовского, а тот в свою очередь на Суровина и тогда Ивана озарило с какой целью американцы перлись с солнечных берегов в неприветливый край Уральских лесов. Суррогатов им хочется посмотреть. И отрицательно качнул головой, понимая, что окончательное решение будет принимать только Серов.

– Договоренности о противодействии есть, но в конкретном случае, – не спеша, подбирая слова сказал Горбовский и, приняв решение, продолжил уже более уверенно, – справимся человеческим ресурсом. Для такой операции нужно отдельное разрешение.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.