Татьяна Вайс
Бабочка с перламутровыми крыльями

Колыбелька с шипами

Красное короткое платье, шоколадный загар и копна кудрявых блестящих волос. Я зашла во дворик за магазином «Центральный». Села на одинокую лавочку с потресканной зелёной краской, достала зажигалку. Покрутив её в руках, решила, что в моём мире больше нет надежды. И, что ещё хуже, к девятнадцати годам у меня не осталось сил для борьбы. Я закурила и сделала то, на что не смогла осмелиться прошлой ночью: зарегистрировалась на сайте знакомств с богатыми иностранцами, которые пасутся там в поиске свежего молодого мяса. А мне хотелось просто хоть на недельку исчезнуть из своего города. Через пару минут мне написал полноватый итальянец средних лет:

– Chao, bella, do you want to meet in Rome?

А почему бы и нет? Знакомо ли кому-то чувство, когда всё равно – умрёшь ты или нет? Когда тебя выворачивает от душевной боли настолько, что ждёшь смерть как освобождение?

До готовности лететь к незнакомому итальянцу с одной лишь пачкой сигарет в кармане и вероятностью оказаться убитой, изнасилованной или проданной в рабство нужно было как-то дойти. Обычно так поступают, когда уже нечего ждать. Но сначала стоит рассказать, как я всё потеряла.

В детстве внешне я была обычной девочкой. Янтарные глаза, тёмно-каштановые волосы, круглое лицо, брови домиком, нос с горбинкой и губы в форме сердечка. Всё бы ничего, но у меня были оттопыренные уши. Пытаясь их скрыть, мама сама стригла мне каре с чёлкой, но каждый раз получалось немного криво. Я чувствовала себя не куклой Барби, какой мечтала казаться в глазах окружающих, а простушкой. Мне то и дело говорили: «Таня, ты такая умная, такая сообразительная!» А я мечтала услышать хоть раз: «Ты так сказочно красива!»

Я хотела быть красивой, как моя подружка из детского сада Кристина. Вот она являлась настоящей Барби. Её зелёные миндалевидные глаза и носик-пуговка, золотистые кудрявые волосы и ямочки на щеках были моим детским идеалом. Я приносила Кристине из дома мамины бутерброды, делилась игрушками и аккуратно расчёсывала ей волосы. Когда я прикасалась к ним, мне казалось, что сама становлюсь немного красивее.

Кристине, чтобы ей любовались, достаточно было просто существовать, а мне для этого требовалось смешить, умничать и придумывать забавные выходки. Я старалась изо всех сил, надеясь хоть на мгновение почувствовать восхищение, подобное тому, которое Кристина вызывала одним лишь своим появлением.

Однажды в детском саду проходил новогодний утренник. Воспитательница Инна Владимировна с волосами, уложенными в аккуратный пучок, держала в руках сценарий.

– Так, мои маленькие артисты, готовьтесь! Мы ставим сказку! – громко произнесла она, словно на сцене Большого театра. – Кристиночка, ты будешь Василисой Прекрасной, а ты, Таня, станешь Василисой Премудрой!

Я смотрела на свои два выпавших передних зуба в витрине шкафа и думала: «Ну почему я не могу быть такой, как Кристина?! Почему в ней видят ангела, а на меня даже не смотрят?!»

– Прекрашно! – с наигранным энтузиазмом отозвалась я. В этот момент у меня в голове нарисовалась не мечта, а конкретная цель: стать как Кристина, чтобы все были в восхищении от моей красоты.

Через несколько дней после утренника я увидела по телевизору сериал «Клон» – и меня в один миг обворожила Жади. Как она стреляла глазами, как заигрывала с чужими чувствами – вот что мне нужно! Каждый летний вечер по будням я ждала новую серию. Доставая из шкафа бабушкин синий платок с блестками, который переливался, как звёздное небо, я пыталась повторить за Жади движения. Я представляла, как однажды буду танцевать для восточных мужчин, а они будут осыпать меня золотом.

Целое лето я слёзно просила маму записать меня на танцевальный кружок. Мне казалось, что женственные танцы и ярко накрашенные глаза когда-нибудь сделают из меня не принцессу даже, а королеву. Мама обзвонила все танцевальные школы в округе и нашла для меня то, что нужно: восточные танцы для девочек. В сентябре я уже бежала туда с новым красным набедренным платком, расшитым звенящими монетками. Мне было пять с половиной лет.

Я любила дисциплину и ощущение, что справляюсь лучше других. Просто танцевать казалось мало, мне хотелось стать лучшей. Я приходила самая первая и становилась по центру. Я мазохистично терпела боль, чтобы сесть в шпагаты и растянуть своё тело. Испытывая её, чувствовала, что становлюсь красивее. Но как бы меня ни хвалили, всегда казалось, что я делаю недостаточно. Для мамы было недостаточно вдвойне.

– Можно было лучше! Спина кривая! Косолапишь! Не тянешь носок! – грозно комментировала она, когда я показывала дома выученные движения.

Я боялась маминой критики, даже самой безобидной. Каждый такой комментарий ранил до глубины души. Наверное, есть дети, которых вообще нельзя критиковать, словно они сделаны из хрустальных паутинок, не способных выдержать малейшего дуновения ветра. Но философия мамы была такой: «Я не должна тебе льстить, правда есть правда». Она хвалила меня, особенно когда я на несколько шагов опережала других, но когда ругала, слова камнями застревали в сердце. И сколько бы комплиментов она потом ни говорила, я с ужасом ждала внезапно брошенных булыжников.

Мама не просто так критиковала каждое моё движение. В детстве она сама профессионально занималась танцами и хотела выступать на сцене, но денег в их семье не было, и она стала детским врачом, передав жажду творческого успеха мне. С одной стороны, это счастье – знать, что мама всегда рядом и готова сделать для меня всё. С другой – она взвалила на мои детские плечи бремя своих несбывшихся мечтаний.

Мама была миниатюрной утонченной женщиной с выразительным носом с горбинкой и огромными голубыми глазами. Она никогда не тратила деньги на что-то дешёвое, предпочитая качество и стиль. Денег всегда не хватало, поэтому у неё было всего несколько платьев, но зато дорогих. На шее сверкал маленький бриллиант, который она сама себе подарила на юбилей. Если она видела грязь на своих туфлях, то непроизвольно, с видом брезгливой породистой кошки, морщила нос. Тогда она доставала влажные салфетки и быстро приводила их в порядок.

В нашей с мамой жизни всё могло быть хорошо, если бы она развелась с папой сразу после моего рождения. Трагедия мамы состояла в том, что папа был запойным алкоголиком, и она всеми силами пыталась его спасти. А моя в том, что мама не находила сил с ним развестись и искала во мне своего спасителя. Такой вот замкнутый круг. Породистая кошка работала сутками, вкладывая в меня все свои деньги. Она ждала того дня, когда я оправдаю её вложения: стану успешной, вытащу нас из нищеты, вывезу из грязной хрущёвки – такие задачи для маленькой девочки с торчащими ушами. Мне не говорили об этих ожиданиях прямо, но ребёнок и так всё понимает: достаточно просто быть по-настоящему несчастной мамой. А для дочери печальные, испуганные глаза самого дорогого человека – руководство ко всей будущей жизни: помочь, спасти, освободить.

Но несчастной была и я сама. Расти с алкоголиком означало с самого начала жизни не знать, что такое спокойствие. Ох, папа… Ненавижу, когда даже сейчас меня спрашивают о нём. Когда я хочу рассказать что-то приятное, перед глазами всё равно встает тот паршивый летний день – самое яркое воспоминание о главном мужчине в жизни.

Мы с дворовыми друзьями катались на качелях, смеялись и соревновались, чьи качели взлетят выше. Вдруг из-за угла дома вывалился мой высокий, черноволосый папа. Широкие изогнутые брови и карие, почти черные глаза с нависшими веками придавали его лицу выражение измученного и тоскливого бассет-хаунда. С подросткового возраста он носил усы, вдохновлённый своим кумиром – Фредди Меркьюри. С годами, особенно после того как папа бросил курить, он стал тучным, с большим животом. Тем не менее кожа оставалась удивительно молодой и подтянутой. Из-за алкоголизма и тяжёлой работы у него отекали ноги. Он шёл, спотыкаясь на каждом шагу, и нёс в руках бутылку водки.

Я замерла, сердце заколотилось в груди. В глазах потемнело, и мелькнула мысль: надо сделать так, чтобы никто его не увидел. Я быстро начала корчить гримасы, рассказывать какие-то нелепые истории и танцевать, чтобы всё внимание сосредоточилось на мне. Я надеялась, что отвлеку ребят, но кто-то из них закричал:

– Таня, смотри! Что с твоим папой?

Я мгновенно сжала кулаки и не задумываясь крикнула:

– Ничего, идиоты, смотрите за своими папашами!

Все замолчали. Ничего не спросили и не стали докапываться. Я продолжила играть, давясь слезами. С раннего возраста и на протяжении всей жизни мне везло с друзьями – они никогда не издевались, а только поддерживали и помогали. Но стыд, который я испытывала за главного мужчину в жизни, был словно ножевое ранение в живот. Стыд не рассосался с годами, а засел в солнечном сплетении, ковыряя меня изнутри каждый раз, когда кто-то произносит слово «папа».

Папа был по-настоящему талантливым историком и спортсменом, который виртуозно растратил все свои способности. В жизни одного только таланта мало. Такие люди часто думают, что они неуязвимы: разбрасываются здоровьем, откладывают всё на потом, уверяя себя, что смогут реализоваться в любой момент, ведь они уникальны. Весело прожигают жизнь, пока однажды, проснувшись, не осознают с горечью, что больше шансов не будет – счастливые билетики закончились. Поэтому, может, лучше быть бесталанным, но упёртым человеком, который рано или поздно пожнёт плоды своего труда, чем самоуверенным талантливым лентяем?

Папу каждый раз пытались назначить старостой, лидером, руководителем, чувствуя в нём огромный потенциал. Но он принципиально отказывался от этих ролей, не имея внутренних сил выносить систему, расписания и начальство. Чтобы стать свободным, он начал торговать одеждой, как и многие в начале девяностых. Командировки по России и Европе с тяжёлыми клетчатыми сумками и пакетиком кофе в кармане стали его жизнью, и всё его относительно устраивало. Быстрые, но нестабильные заработки, которые мгновенно улетали, и уйма свободного времени. Я его понимаю. Все эти гены хиппи передались и мне. Но возникает вопрос: должен ли быть у такого человека ребёнок?

Ребёнок – это про стабильность, ответственность, умение откладывать деньги на будущее. Всего этого я не видела. Даже квартира бабушки, которую можно было бы оставить мне, растворилась в папиных путешествиях. У меня складывалось ощущение, что папа – это такой персонаж, который интересно рассказывает исторические романы, путешествует, а когда ему всё это надоедает, уходит в запой. Но самое главное, чего мне не хватало, – это мужской защиты, на которую он был не способен.

Впервые я осознала, что в этой жизни меня некому защитить, когда мне было шесть. К концу подходила вторая четверть в школе, на дворе стояла морозная зима. Одноклассник в честь своего дня рождения принёс девочкам шоколадные конфеты в коробочке, на которой была изображена кукла Барби. Она показалась мне такой красивой, словно живой, что я не смогла положить её в портфель – боялась помять. Все четыре урока я представляла, как приду домой, вырежу Барби из коробочки и буду с ней играть.

Забыв дома перчатки, я шла с конфетами в руках, но чего не сделаешь ради этой драгоценной находки, ставшей смыслом моего дня. Не замечая ничего вокруг, я вдруг оказалась в ловушке – на меня напали старшеклассники. Они выхватили коробочку, разорвали её, и конфеты, словно кузнечики, запрыгнули в их карманы.

Меня пронзил ужас. Как в замедленной съемке, я наблюдала за разлетающейся на куски коробочкой. Я упала на колени, рыдая так, будто мне прострелили ногу. Я закричала изо всех сил от безысходности. Они испугались и, бросив конфеты под ноги, лишь посмеялись и сказали:

– Ладно, получай свои конфеты, плакса! Не злись так, мы ни одной не съели!

Но мою коробочку уже было не спасти. Я была так раздавлена горем, что захотела их уничтожить. Но как? Я бежала изо всех сил к папе домой. Холодный воздух обжигал горло, а слёзы и сопли стекали до самой шеи. Когда папа не был в отъездах и не читал исторические романы, он играл в S.T.A.L.K.E.R. Наверное, пытался заглушить боль от собственной нереализованности, и если не уходил в алкоголь, то погружался в виртуальные миры.

Я открыла дверь ключом и, захлёбываясь слезами, закричала с порога:

– Папа, папа! Помоги! Идиоты разорвали мою коробочку! Ты должен их наказать!

Папа, даже не взглянув на меня, пробубнил себе под нос:

– Ну что я могу сделать, угу…

Но всё-таки было в папе нечто такое, что согревало душу. Он никому не желал зла, просто был неудачником, страдавшим от тяжёлой зависимости. Я не могла долго на него держать обиду. Моё сердце разрывалось, когда я наблюдала, как он себя разрушает, постоянно балансируя на грани жизни и смерти. Когда несколько раз в год ты не знаешь, умрёт ли твой папа, потому что он напивается до состояния, когда требуется скорая помощь, капельницы и реанимация, твоя жизнь становится подобием хождения по канату над пропастью: ни на мгновение нельзя расслабиться. Запойный алкоголик может не пить достаточно долго, но срыв приходит внезапно. И весь трезвый период ты прислушиваешься к шагам за дверью, не зазвенит ли бутылка ночью в другой комнате, не станет ли его настроение вдруг слишком хорошим. Когда папа становился чересчур услужливым и весёлым, я знала: вечером откроется портал в ад. Но, несмотря на всё это, я чувствовала от него тепло – ту нежную ауру, которая любила меня так, как умела.

В трезвости папа был милейшим человеком. Каждое утро он готовил мне завтрак в нашей тесной кухне. Заваривая какао, папа спокойно и увлекательно рассказывал мне интересные факты о мире, которых он помнил превеликое множество. С детства он проглатывал сотни книг, знал всё на свете, и любой мог бы позавидовать его феноменальной памяти. До моего поступления в университет мы вместе делали уроки в его крохотной комнатке, которая напоминала укрытую от солнечного света пещеру.

Окна были завешены тяжёлыми тёмно-коричневыми шторами. На дубовом столе громоздились горы пустых чашек от кофе. Каждая полка в комнате прогибалась под тяжестью книг. Папа не был способен к защите, накоплению денег и серьёзным мужским поступкам. Но я всё равно его любила. Любая девочка нуждается в том, чтобы любить своего папу. И она обязательно найдёт за что. Я любила его за доброе сердце.

Только меня отравляла непрерывная тревога: когда наступит следующий срыв? Когда этот добрый человек снова превратится в животное, неспособное говорить? Я постоянно думала, не сможет ли он в запое причинить нам с мамой физический вред… Или сможет? Однажды он это сделал. Лишь однажды. Но этого хватило, чтобы я навсегда лишилась спокойного сна.

Папа жил как отшельник в своей пещере. С мамой они практически не общались с тех пор, как мне исполнилось три года. Поэтому с мамой мы делили вторую комнату. После школы я часто ложилась на старый ковёр и медленно, глубоко дышала, наблюдая, как пыль в лучах дневного света кружится в воздухе и нежно оседает на моей ладони. Мне хотелось стать маленьким вихрем пыли и раствориться в пространстве, чтобы перестать хоть на мгновение чувствовать безнадежность, из которой, казалось, нет никакого выхода.

В один из таких дней, во втором классе, я вернулась домой, сбросила тяжёлый портфель с далматинцами, рухнула на ковёр и закрыла глаза. И тогда я услышала знакомый звук открывающейся бутылки из соседней комнаты. Как я тебя ненавижу, ненавижу! Уже в семь лет я чувствовала, что устала от жизни. От такой жизни. Очередной папин запой, и через неделю у него случился приступ белой горячки.

В воздухе стоял оглушительный крик. Мама на кухне кричала на папу так, что у меня гудело в ушах. Вдруг она резко замолкла. Я вскочила с кровати и побежала на кухню. Папа молча душил её обеими руками. Я замерла от ужаса и обмочилась. Мне казалось, что мамы вот-вот не станет. Папа резко отпустил её и поволочился в свою берлогу, оттолкнув меня. Мама спустилась по стенке на пол и зарыдала. Больше я ничего не помню из того дня. Но с тех пор раз в неделю мне, как по расписанию, снится, как я спасаю маму от пьяного зверя. И убиваю его. Жестоко, хладнокровно, наслаждаясь тем, что навсегда избавлюсь от страха за маму и себя. А потом я убиваю маму за её слабость и бездействие. За то, что из-за неё мне приходится всегда бояться. За то, что я должна её спасти, но не могу. За то, что я не выбирала такую жизнь. За то, что как будто мне подарили жизнь, чтобы медленно и садистически отнимать её.

Я выдыхала, когда папа уезжал в командировки. Мама становилась спокойной и нежной – моей любимой кошкой. Мы прекрасно проводили время по-девчачьи: читали вслух книги на английском, рисовали маслом, смотрели «Клон» и танцевали восточные танцы. Я думаю, что женщинам лучше жить отдельно от мужчин. Встречаться с ними только по определённым дням для совместного времяпрепровождения. Это спасло бы миллионы человеческих судеб: женщины не убирали бы за мужчинами грязные носки, а мужчины не мешали бы женщинам заниматься собой. А когда женщинам не мешают просто жить, то они распускаются в самые очаровательные цветы.

Детство заканчивается в момент, когда приходит время решать взрослые проблемы. Я помню день, когда моё детство закончилось безвозвратно: 1 января 2005 года. Мне тогда было восемь лет.

В тот день папа не пил. Мы спокойно встретили Новый год и легли спать сразу после двенадцати. Наша семья особо не отмечала праздники – это могло спровоцировать папу на очередной запой. Поэтому, пока другие дети с нетерпением ждали волшебства ночи, я с тревогой надеялась, что в этот раз пронесёт.

Я проснулась от маминых криков. Папа лежал без сознания на полу, а мама, отчаянно пытаясь спасти его, тянула ему язык и кричала:

– Проснись, проснись!

Я застыла от ужаса под одеялом, не в силах пошевелиться. Приехала скорая помощь, и папу, не приходящего в сознание, увезли на носилках. Мама пыталась собраться с силами, но я видела, что она еле ходит и держится за стену. Через несколько минут она упала на пол и больше не вставала. Я уже знала номер скорой, потому что не раз слышала, как мама вызывает её для папы.

– Спасите мою маму, – только и смогла прошептать я, когда приехала другая скорая.

Маму увезли в больницу. Я дозвонилась до бабушки, но она жила в другом городе и приехать смогла только на следующий день. Я, не зная, живы ли ещё мои родители, а главное – мама, села в угол и накрылась одеялом с головой. Я ощущала леденящий холод и невозможность пошевелиться. Так я просидела до самого утра, пока не отключилась от усталости.

Папе поставили диагноз – опухоль в головном мозге. Его прооперировали, и всё стало хорошо, насколько это возможно для нашей семьи. У мамы был нервный срыв, и она тоже поправилась, но в моих ногах навсегда поселился ужас, и я больше не смогла почувствовать беззаботность детства. До сих пор каждый раз, когда я пугаюсь, мои ноги каменеют и я не могу пошевелиться какое-то время.

Жизнь в хрущёвке была невыносимой, но душа всегда цеплялась за малейшие проблески света. Такова природа человека. Во время учёбы в школе я полностью погружалась в танцы и беспощадную работу над собой: тренировки, книги и английский язык. А летом я уезжала к бабушке в деревню, где я делала то же самое, но всё было по-другому.

Наш деревенский дом был очень старым, зато настоящим. От города и бетона у меня была жуткая тоска, и каждый раз, приезжая сюда, я ощущала, что возвращаюсь к себе. Здесь, где воздух был пропитан сладким ароматом яблок и малины, я снова понимала, что жизнь может быть прекрасной. А настоящие виновники множества болезней – это серые бездушные хрущёвки. В бревенчатом доме у меня была своя просторная комната, в которой стояли старая железная кровать и письменный стол. Но мне этого было достаточно. Я чувствовала, что мне ничего больше и не нужно. Моей жизнью был танец. И я танцевала! Никто меня не видел, никто не командовал, никто не осуждал – я была свободна в своих движениях. Просыпаясь под кукареканье соседских петухов, я улыбалась, предвкушая новый день, в который буду оттачивать своё мастерство, воображая себя в величественном дворце, где восточные мужчины осыпают меня золотом! Но прежде чем приступить к танцам, у меня был один важный ритуал – встретить рассвет. Жизнь в городе была тягостной, но это вовсе не означало, что я не хотела жить. Напротив, я была жадной до жизни и хотела съесть каждый её кусочек. Когда вокруг не было ни пьянства, ни ссор, я наконец могла насладиться самым ценным – простым существованием.

Закутавшись в старое одеяло перед рассветом, я открывала окно с белой потрескавшейся краской и не раздумывая прыгала в холодную мокрую траву. Зачем выходить через дверь, когда можно найти путь покороче? Я уверенно шагала к яблоневому саду, садилась на маленькую лавочку, покрытую мхом, и встречала новый день. Бабушка, уже во всю трудившаяся в огороде, весело кричала: «Танечка, зайчонок мой, доброе утро!» Довольная тем, что не пропустила ничего важного, я отправлялась ещё на пару часов в кровать, чтобы сладко потянуться под одеялом с привезённой книгой «Самые красивые дворцы и замки мира». Так я проводила всё лето, а в августе за мной приезжали родители, и мы отправлялись на море.

Ах, море… Я ждала этого каждый год. В поездах время замирало. У родителей не было дел, папа точно не пил из-за повышенной ответственности, и всё было прекрасно. Можно было валяться в купе с мамой целый день, ничего не делая, пока папа на каждой остановке мчался то за арбузом, то за ежевикой. Спишь, вся мокрая от жары, под тонкой простынёй и просыпаешься от маминого поцелуя в щёку. Поднимаешь голову – а на столике уже дымится чай в гранёном стакане, а рядом ароматный мягкий батон с колбасой. Нет ничего более умиротворяющего, чем завтрак в поезде. Перестать думать о саморазвитии я могла только на море. Это было единственное место, где раз в году я могла позволить себе не тренироваться и ни о чём не думать.

Мне было всё равно, в каком городе мы окажемся. Главное, никто не ругался, и каждый день мы ходили на пляж. А большего и не надо. Разве что прикупить браслетик из ракушек. А по дороге к морю – хвоя, инжир, кипарисы! Какой резкий, ароматный запах чистого счастья. Минск для меня благоухал только выхлопными газами и серостью, а солёные волны наполняли грудную клетку умиротворением. Горячее солнце прогревало душу. А пахлава, которую бабушки носили по пляжу в клетчатых сумках, радовала желудок. Что ещё нужно ребёнку для счастья?

По приезде с моря я бежала в школу со всех ног. Не потому что я любила учиться – кроме языков и литературы, для меня всё было бесполезным, а потому что меня ждали друзья, мальчики и новый танцевальный сезон.

Работа над собой начала приносить сочные плоды. Мама позаботилась о том, чтобы мне сделали операцию на ушах, и лицо стало более гармоничным. За пять лет танцев, к одиннадцати годам, я не только грациозно танцевала, но и женственно двигалась в повседневной жизни. Жади научила меня стрелять глазами, педагог по танцам – держать осанку, кокетливо поправлять причёску и ходить от бедра. Я отрастила волосы и узнала, что они у меня вьющиеся и густые. Мальчики в классе начали в меня влюбляться, девочки стремились со мной дружить, а я научилась выпрашивать оценки, кокетничая перед учителями.

Я почувствовала, что на меня стали смотреть как на Кристину. Стало ли мне легче? Отчасти, но мне этого было недостаточно. Я хотела, чтобы от меня сходили с ума, и я стала работать над собой ещё больше, ненавидя себя за каждый промах.

Я училась быть смешной. На переменках я рассказывала забавные истории с наигранной самоиронией, специально, чтобы в меня влюблялись ещё больше – люди любят тех, кто умеет смеяться над собой. При этом чуткость и эмпатия, свойственные детям алкоголиков, с каждым годом только росли, и я действительно умела слушать. В шестом классе мама отправила меня в психологический кружок «Познай себя». И тогда я поняла, что психология станет моей спутницей по жизни.

Когда я впервые зашла в кабинет, увидела светлые стены, мягкие ковры и эту зрелую, мудрую черепаху – нашего психолога. Черепахой она мне показалась, потому что от неё веяло спокойствием и умиротворением. В тот день во мне мистическим образом поселилось точное знание, что когда-нибудь моя жизнь будет связана с психологией. Мне нравилось всё, что там происходило: рисовать свои эмоции, рефлексировать, узнавать об эффективной коммуникации. Я с нетерпением ждала групповых сессий по субботам. Мне нравилась невозмутимая власть психолога, которая никогда не повышала голос, а сдержанно, подбирая слова, направляла каждого ребёнка. Я хотела научиться у неё всему, что она знала: как управлять людьми, обладать властью и открывать дверцы ко всем своим желаниям.

Танцевальная грация, навык удерживать внимание, активное слушание, занятия с психологом, чувство юмора и расцветшая красота превратили меня в вертихвостку. Я так отчаянно стремилась к восхищению и признанию, что стала идеальной маленькой куклой, которая нравится всем. Всем, кроме себя самой.

В двенадцать лет я уже крутила парнями постарше, одноклассники делали всё, что я хотела. Внимание меня опьяняло. После школы мальчики провожали до подъезда, делали за меня домашние задания, приходили на мои выступления. Влюблённые взгляды, телефонные разговоры, грустные мальчишеские вздохи. Я надела невидимую корону, и мне казалось, что всё идёт по плану. Каждый мой шаг приближает меня к цели – танцевать восточные танцы во дворцах, где мужчины будут в восторге от меня. Так продолжалось следующие два года. Но произошла непредвиденная осечка – я влюбилась.

Первая любовь

В четвёртом классе я в упор тебя не замечала. В шестом – смеялась над твоим писклявым голосом. А в девятом… утонула в небесно-голубых глазах.

Всему своё время. Время играть в казаков-разбойников, время пробовать пиво за гаражами, время первый раз влюбляться. Сегодня ты бредёшь с подругой под руку домой из школы, обсуждая, как незаметно для мамы выщипать брови, а на следующий день приходишь в класс – и вдруг влюбляешься в мальчика, который девять предыдущих лет не вызывал у тебя ровно никаких эмоций. И дело даже не в нём. Или не совсем в нём. Люди часто приписывают слишком большое значение конкретным личностям, не подозревая, что это в них самих расцвели чувства, которым необходимо было найти выход. Может, мы находим людей, когда в нас созревают нужные чувства? И, может быть, дело было не столько в Тимуре, сколько в том, что пришло время первый раз влюбиться?

К четырнадцати годам я изменилась – и внешне, и внутренне. Янтарные глаза стали ярче, выразительнее, а волосы, уже длинные и густые, с одной красной прядью у лица, волнами ложились на плечи, открывая аккуратные после операции уши. Круглое лицо стало более вытянутым, приобретя лёгкие черты юности, а губы, напоминающие сердечко, стали полнее. Во мне нарастало всё больше бунтарства. Мне хотелось, чтобы все знали: я непростая штучка. В секонд-хендах находила высокие чёрные ботинки на платформе, рваные джинсы клёш, которые обтягивали бедра, и кожаные куртки с металлическими заклёпками. Мне нравился созданный мною сексуальный дерзкий стиль. Из косметики – чёрная подводка и тушь. Покупала на барахолках массивные украшения под серебро и всегда красила ногти в красный. Я уже привыкла блистать на танцевальной сцене и хотела того же внимания в школе. Учителя постоянно делали замечания, но меня было невозможно подчинить. Я решительно заверяла себя и всех вокруг, что я начинающая звезда.

Начало девятого класса. Девочки в новых красивых туфлях на каблуках, коротких юбках, на лицах – тональный крем на несколько тонов темнее цвета шеи. Мальчики за лето возмужали и стали немного похожи на людей. Учительница математики вышла из кабинета, и класс взорвался: смех, крики, свежие сплетни. Сосредоточившись в этом хаосе на покраске ногтей под партой, я вдруг почувствовала, как кто-то притягивает моё внимание. Подняла голову и встретилась с его ярко-голубыми, как полуденное небо, глазами. Я замерла на какое-то время, а затем резко отвела взгляд, удивляясь новому и непонятному чувству. Почему мне так неловко? Он показался мне самым красивым мальчиком на свете. Тимур действительно напоминал Леонардо Ди Каприо. Его смазливое лицо озаряла широкая белоснежная улыбка. Я отметила про себя чувственные пухлые губы, светло-русые волосы и утончённые пальцы. Всё это придавало ему некий загадочный вид. В одно мгновение во мне перевернулся мир, и весь оставшийся день я пыталась понять, что вообще происходит.

Тимур был на год старше всех в классе, а в школе этот год – огромная разница. Это после двадцати пяти люди мало чем отличаются друг от друга, в основном степенью деградации. Тим опережал всех мальчиков как в половом, так и в умственном развитии, и за это его, мягко говоря, не очень любили. К тому же он был выскочкой, менял свой образ чуть ли не каждую четверть: то кислотные линзы, то чёрные ногти. После уроков его иногда избивали за школой, чтобы он поменьше «выпендривался». Я чувствовала, что в смелости и желании как-то выделиться из толпы мы очень похожи, только мне почему-то хватало мозгов поддерживать хорошие отношения со всеми.

Я ещё ни с кем не целовалась, но уже ходила на свидания со старшеклассниками, получая внимание, которое мне было необходимо. Никто не знал о моих похождениях, даже близкие подруги. Это была моя сокровенная тайна. В моменты, когда я, танцуя на сцене или просто флиртуя с парнями на переменках, видела их восхищённые глаза, я ощущала власть, которую нигде больше не могла получить. Они делали всё, что я просила. Мне даже в голову не приходило, что это может быть жестоко. Зачем я это делала? Я пыталась заполнить дыру, оставшуюся от пули. Пули под названием «Ты никогда не будешь достаточно хороша, твой папа алкоголик, а будущее беспросветно». Рана от этой пули постоянно кровоточила, и я никак не могла её залатать. Я питалась комплиментами, и они на время успокаивали меня, но ощущение, что я недостаточно красива и не заслуживаю чего-то светлого в жизни, постоянно преследовало меня. Я всё равно чувствовала себя грязной девочкой из серой хрущёвки.

Я не собиралась влюбляться, мне хватало того, что я в центре внимания. Но с того момента, как наши с Тимуром взгляды встретились, я уже не могла выбросить его из головы. Это ужасно злило. Уже месяц мы переглядывались на каждой перемене, и вот он наконец позвал меня встретиться после уроков.

На мне были чёрные сапоги на невысоких шпильках. Такого же цвета длинное кожаное пальто защищало от пронизывающего октябрьского ветра. Волосы я собрала в тугой конский хвост, подчёркивающий прямую осанку, выработанную на восточных танцах. Чёрные, идеально выведенные стрелки на глазах и крупные серьги-кольца под серебро, тогда очень модные, завершали мой образ. Красный платок, небрежно наброшенный на шею, согревал ещё и руки.

Октябрь накрывал город тонкой дымкой. Пахло влажной листвой. Небо, затянутое тучами, время от времени проливало мелкий дождик. Я шла, слушая стук каблуков по асфальту, и думала:

«Что я делаю? Это же мой одноклассник! Все в школе начнут обсуждать нас, а мне это совершенно не нужно. Я популярна, а его терпеть не могут. Зачем подвергать себя риску? Что, если меня тоже начнут ненавидеть? Он странный… Но такой красивый. Слишком красивый. Когда он улыбается, он действительно похож на Ди Каприо. Хочу рассмотреть поближе каждую черту его лица. Мне всего четырнадцать, почему всё кажется таким серьёзным? Почему я не могу просто танцевать и учиться? Но вместо этого сердце бьётся так, будто мне уже давно за двадцать. Никто меня не понимает. Такое чувство, будто я одна в этом мире. Что такое любовь вообще? Это она заставляет мои руки дрожать так, как сейчас?»

Мы встретились в неприметном баре на окраине города, где подросткам продавали всё что угодно. Так странно: ещё несколько часов назад мы сидели за партами, а теперь оказались друг напротив друга в прокуренном помещении. Тимур протянул мне сигарету и поджёг её.

– Я вообще-то не курю. Даже не пробовала.

– А хочешь попробовать?

– Ну… ладно, – пожала плечами, стараясь выглядеть уверенной.

Я затянулась первой в жизни сигаретой – голова закружилась, тело обмякло, во рту осталась горькая мерзость. В тот же вечер я впервые попробовала алкоголь. Не хотела, но было почему-то неловко отказать. Теперь, почти в тридцать, я жалею об этом.

Курение не стало моей серьёзной зависимостью, алкоголизм отца обошёл стороной. Но каждая сигарета – вклад в будущие морщины и тусклую кожу. Сейчас я бы обняла ту растерянную девочку и прошептала: «Он не стоит тебя. Беги из этого бара. Береги себя. Ты гораздо больше, чем думаешь». Но тогда некому было сказать этих слов. И я вспомнила про свой любимый метод соблазнения – отзеркаливание, о котором вычитала в книгах по психологии. Главное правило: как можно чаще повторяй «я тоже», и человек быстро почувствует с тобой «душевную» близость.

– Знаешь, ты всё-таки особенная. Меня жутко раздражают эти домашние девочки, которые даже на прокол языка решиться не могут, – рассуждал Тимур, с важным видом поигрывая цепочкой на шее.

– Да, тоже так думаю! – тут же подхватила я. – Они такие зану-у-уды, – говоря это, я не могла оторвать заворожённого взгляда от его лица, будто он только что произнёс что-то великое.

Тогда мне казалось, что это гениально. Я ещё не понимала, что, играя в эту игру, становишься удобной, идеальной куклой. Постепенно теряешь себя, забывая о самом главном счастье – быть собой. Но, надо признать, такая манипуляция работает безотказно.

– Из всего алкоголя я люблю только виски, – сказал Тимур, глядя на меня с интересом.

– Ого, я тоже!

– И давно?

– Со-о… сегодняшнего вечера! – засмеялась я так громко, что на нас даже обернулся бармен.

Я влюбилась. Без тени сомнений. В глазах Тимура я видела то же самое. Это была наша первая любовь. Говорят, есть любовь зрелая и незрелая. Ещё есть страсть, влюблённость, просто секс. Но я думаю: любовь либо есть, либо её нет. Всё остальное: ответственность, зрелость, забота – это отдельные понятия. Они могут идти рядом с любовью, а могут и вовсе отсутствовать. Какая ответственность и зрелость в четырнадцать лет? Но разве это значит, что тогда это не любовь? Любовь. Только в сопровождении не мудрости и опыта, а бурлящих гормонов, наивности и безрассудства.

А ещё в первой любви есть то, что больше никогда не повторится – её невинность. Она редко заканчивается счастливо, но всегда начинается трепетно. В этот момент ты ещё не знаешь, что тебя могут предать или что ты сам способен на предательство. У тебя море времени для отношений – в отличие от взрослой жизни, где приходится думать о работе, образовании, семье, ипотеке и коленных суставах. Что может быть волшебнее в девятом классе, чем первая любовь с красивым мальчиком?

После того осеннего вечера в баре на окраине мы стали встречаться почти каждый день после уроков. Тимур ждал меня у школьного двора. Мы бродили по улицам, где листья ковром устилали асфальт, сидели на лавочках в парке, где наше дыхание превращалось в облака пара, грели руки горячими стаканами чая, курили и болтали обо всём и ни о чём. С ним я забывала о времени, о школьных заданиях, о доме, обо всём мире.

Казалось, мы заперты в своём маленьком пузыре, где царил только наш общий ритм: смех, перекрывающий шелест ветра, его истории, мои неловкие шутки. Это было счастливое забвение двух влюблённых подростков.

Но вскоре произошла моя личная трагедия. Однажды вечером мама, уставшая после работы, сказала:

– Придётся сосредоточиться на учёбе, доченька. С танцами мы больше не справимся, денег совсем не хватает.

Я даже не стала спорить с мамой, понимая, что она и так делает всё, что может. На танцы уходили почти все мамины деньги. Собрав свои призовые дипломы, я села на электричку и поехала на Минское море. Там, в холодной тишине поздней осени, сожгла все награды. Пламя пожирало их, а я рыдала до изнеможения. Лес вокруг был гол и пуст, ветер нёс с собой запах сырости и гнилой листвы, а серое небо тяжело нависало над водой. Мне хотелось остаться там навсегда, но промозглый холод заставил меня вернуться. Я не нашла в себе сил пообещать вернуться к мечте.

Я спряталась в объятиях Тимура, веря, что вместе мы сможем преодолеть всё. Мы скрывались в потайных барах. Там играли в настольные игры, слушали музыку, смеялись и забывали обо всём. С ним я нашла свой остров покоя. По выходным мы ходили в кино, и в эти мгновения моя душа оттаивала. Я смотрела в его небесно-голубые глаза и чувствовала себя в безопасности, будто всё плохое оставалось где-то далеко. В новогоднюю ночь под мягким мерцанием гирлянд в дешёвой забегаловке мы дали друг другу обещание никогда не расставаться. Тимур подарил мне кулон – надпись love разделялась на две половины. Одну он надел на себя, другую – на меня. Так, держась за руки, мы согревались всю долгую зиму.

Наступил март – свежий, пробуждающий к новой жизни. В воздухе витал запах талого снега и сырой земли, а лёгкий ветерок доносил ароматы набухающих почек. Именно в этом марте произошло нечто трепетное, что навсегда отпечаталось в моём сердце как определение нежности. Первый поцелуй.

Тимур провожал меня до дома после школы, и я почувствовала, что сегодня это случится. Он собирается меня поцеловать. Мы подошли к подъезду, и он нежно притянул меня к себе, а я через его плечо краем глаза заметила маму, возвращающуюся с работы. Тимур смотрел на меня так влюблённо, что на его глазах наворачивались слёзы. Я понимала: вот-вот это произойдёт. Но в тот же момент я смотрела, как мама, не дойдя до подъезда, садится на корточки и прячется за кустами, явно пытаясь остаться незамеченной. Я изо всех сил старалась не рассмеяться, сдерживая трясущийся от нервов и сдавленного смеха живот, чтобы не разрушить этот трогательный момент.

– Что такое? Почему ты смеёшься? – спросил Тимур, слегка наклонив голову.

– Не знаю, – невнятно пробормотала я, стыдливо положив голову ему на плечо.

Тимур вдруг резко, но бережно взял моё лицо в ладони и поцеловал. Его губы были тёплыми и мягкими, а сам поцелуй – таким чувственным, что у меня на мгновение закружилась голова. Сердце отбивало ритм где-то в горле, всё вокруг будто растворилось – остались только мы и этот момент.

После поцелуя он нежно коснулся губами моего лба. Ничего не сказав, Тимур развернулся и спокойно ушёл домой, оставив меня стоять в сладкой растерянности.

Через несколько секунд из кустов осторожно вышла мама.

– Только ничего не говори! – взмолилась я.

– Я и не собиралась, – спокойно ответила она, но её глаза лукаво блестели, выдавая всё.

Так мама стала молчаливым свидетелем моего первого поцелуя.

Следующий месяц стал для меня холодным душем. Жизнь напомнила, что расслабляться нельзя, да и радоваться лучше в меру. Тимур изменился. Вместо прежней нежности и тепла он постепенно начал проявлять грубость и странное пренебрежение. Я была в растерянности. Казалось, он совсем забыл ту близость, что связывала нас всю зиму. Тимур стал резким, раздражительным и порой откровенно хамил мне. Я пыталась понять, как после тех вечеров в потайных барах, после разговоров о самом сокровенном всё резко превратилось в эмоциональные встряски.

Мне нужен был тот Тимур, который согревал своей заботой и смотрел на меня как на центр своей вселенной. Но теперь его хорошее отношение стало чем-то, что нужно было заслужить, вымолить. Это напоминало изощрённую пытку: ты ждёшь тепла, а в ответ получаешь холод, и не понимаешь, чем заслужила такую перемену.

Когда я громко смеялась с подругами на перемене, приходила с ярким макияжем или в короткой юбке, Тимур словно терял контроль. Он переставал со мной разговаривать, а его взгляд наполнялся такой яростью, что мне становилось страшно. Страшно, что я теряю его. Я начинала спрашивать себя: а вдруг я делаю что-то не так? Может, я слишком заметная? Слишком шумная? Я пыталась угадать, чего он ждёт, и молчала, когда он проходил мимо, чтобы случайно не вызвать раздражения. Я заметила, что каждый раз, когда я становилась «хорошей» девочкой – скромной и удобной, Тимур будто возвращался. Он снова был заботливым, обнимал меня, говорил, что я красивая, улыбался так, что сердце таяло. И в эти моменты мне казалось, что всё будет хорошо.

Я начала задумываться, почему он так себя ведёт. Тимур рассказывал, что его отец ушёл, когда ему было три года. Мама вышла замуж за другого мужчину, который подкидывал деньги, но постоянно оскорблял пасынка за то, как тот одевается, выглядит и думает. Мама была холодной, её любовь нужно было заслужить, к тому же периодически она напоминала, что не особо-то и ждала рождения Тимура. Всё внимание и забота достались новорождённой дочке. Может, Тимур сам был покалечен своей семьёй, и к зародившейся настоящей любви вместо теплоты и нежности он стал добавлять контроль и унижение, чтобы почувствовать себя хоть немного значимым? Так же, как я отчаянно хотела почувствовать себя красивой через коварный флирт? А может, Тимур наказывает свою мать через меня? Я ничего не понимала.

Как несправедливо, что первый поцелуй остался самым нежным воспоминанием моей жизни, а первая близость – одним из самых болезненных. И всё это – с одним и тем же человеком. Это произошло за день до моего пятнадцатилетия, в апреле. Тимур сумел испортить мой любимый месяц, день рождения и мой первый опыт, к которому я была совершенно не готова. Снаружи я казалась бойкой, смелой и острой на язык. Но внутри оставалась маленькой девочкой, мечтающей о тепле, защите и сильном плече. Полгода Тимур дарил мне их, и я стала зависеть от его любви, как от воздуха. Поэтому, когда он начал меня ранить, я молчала. Я была в полном замешательстве. Главное же – я отчаянно нуждалась в его теплоте, даже когда её становилось всё меньше.

После уроков мы пошли к Тимуру домой – его родители были на работе. Он сидел на подоконнике, задумчиво крутил в руках пачку сигарет, а я лежала на кровати в школьной форме – клетчатой юбке и белой рубашке с галстуком, разглядывая свои длинные красные ногти. Я чувствовала себя лишней в его комнате. Тимур молча поднялся, положил сигареты на стол и сел рядом. Его взгляд был настойчивым, но странно отстранённым. Он стал нагло приставать ко мне, целовать и снимать одежду. Я просто окаменела и не смогла ничего ни сказать, ни сделать. Я понимала, к чему сейчас всё идёт, и совершенно была не готова. Он достал презерватив из кармана.

– Что ты делаешь? – прошептала я.

– А ты что, хочешь забеременеть?

– Нет.

Это всё, что я смогла ответить. Мне было больно, неприятно и страшно. А после случившегося у него хватило наглости спросить у меня:

– У тебя даже крови не было, ты точно была девственница?

Я вскочила, быстро собрала свои вещи и ушла домой к лучшей подруге Марте. Её карие глаза – глубокие, тёплые, всегда готовые понять и утешить – смотрели на меня с беспокойством. Вокруг её лица живым облаком вились кудрявые непослушные волосы, которые она безуспешно пыталась стянуть резинкой. Марта была удивительно мудрой для своих пятнадцати лет. Она умела слушать так, будто вытягивала из твоих слов самое главное, понимала даже то, что ты сама боялась произнести. Добрая до невозможности, она никогда не осуждала.

Но даже при ней я всё никак не могла открыть рот, чтобы рассказать о том, что произошло. Мне было так стыдно. Почему? Почему пятнадцатилетняя девочка винит себя за то, что с ней поступили так жестоко? Как он мог? Как человек, которому я доверяла, оказался способен на такое? Я почувствовала себя опустошённой, беззащитной, потерянной в этом холодном мире, где никто, похоже, не собирался постоять за меня. Слёзы хлынули сами собой. Марта обняла меня и, поглаживая по голове, злобно приговаривала:

– Вот бы завтра его хорошенько кто-то избил за школой…

Я попыталась закрыть глаза на случившееся, и мы продолжили наши детские отношения, живя по-взрослому. Всё повторялось по кругу: мы ругались, расходились, но снова возвращались друг к другу, как дикие израненные звери из одной стаи, которым некуда больше идти. Тимур признавался в любви, обнимал, жалел. Но потом что-то щёлкало в его черепушке – и он начинал кричать.

Однажды он ударил меня по голове, когда я достала сигарету, сидя с ним на дереве в яблоневом саду. Я снова замерла. Родители меня никогда не били, и этот удар стал для меня настоящим шоком. Удар за сигарету, которую когда-то он сам мне и предложил.

«Что с тобой происходит, Таня? Проснись!» – кричала Марта, глядя на меня с отчаянием, после того, как я рассказала ей эту историю.

Я могла ответить любому человеку, умела постоять за себя. Но с Тимуром всё было иначе. Я замолкала, в горле вставал ком, и я не могла ответить, когда это было действительно нужно. Я не могла объяснить этого никому. Даже себе.

Эти отношения окутали меня утренним туманом – всё вокруг стало размытым, нечётким, словно реальность утратила всякие границы. От бесконечных эмоциональных качелей и манипуляций кружилась голова. Первые отношения – и сразу такие, будто я вытянула проигрышный билет в лотерее. И всё это вперемешку с тем, что дома ничего не менялось, а становилось только хуже. Но этот билет уже был у меня в руках, и нужно было как-то жить.

Мы окончили девятый класс, и наступило лето. Тимур поступил в колледж. Марта рыдала от счастья, узнав, что он больше не вернётся в школу. Все мои друзья ликовали, словно избавились от чумы. А мне было страшно. Как теперь мы будем встречаться? Что с нами станет? Целое лето мы катались на роликах по пустым улицам, ездили на озеро, где вода переливалась в лучах солнца, лежали в парке под густыми кронами деревьев, молча глядя в небо. Всё было подозрительно хорошо. Тимур за этот год стал мне ближе, чем кто-либо. Мне так казалось. Я знала его привычки, предугадывала смену настроения и научилась «не доводить его» – гордость типичной жертвы. Я больше не наряжалась, не красилась и не танцевала – как-то я с этим смирилась.

Сентябрь вновь постучался в окна школы, и пока одноклассники оживлённо обменивались новыми сплетнями, я не могла выкинуть из головы Тимура. Как он там, на новом месте? Какие у него одногруппницы?

Мы продолжали видеться, но разговоров о колледже он старательно избегал. Я заметила это и перестала расспрашивать. Но с каждым днём что-то незримо отдаляло нас друг от друга. То, чего я боялась больше всего, начинало происходить – связь между нами натянулась до предела и готова была разорваться.

Я не находила себе места. Ночи превратились в бессонные часы, когда я вглядывалась в темноту, пытаясь понять, что пошло не так. Уроки давались с трудом, мысли всё время возвращались к нему. Тимур почти перестал отвечать на сообщения: то у него пары, то дела, то какая-то выставка. Но как? Ещё в августе всё было так хорошо, так тепло. Почему всё это рушится, почему снова что-то не так?

А в октябре, в день нашего первого свидания год назад, произошло то, что навсегда переписало сценарий моей жизни. Тимур исчез. За весь год, что мы были вместе, не проходило и дня без звонков или сообщений. Мы всегда были на связи, а тут – тишина. Его телефон молчал, сообщения оставались непрочитанными. Время тянулось густой смолой, давя на грудь. Три дня без единого слова.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.