# Шекспир в квадрате

Евдокия Краснопеева

В попытке устроить свое личное счастье женщина оказывается замешана в историю с убийствами и в разборки между деловыми авторитетами города С.

## Глава 1

За окном мелькали невнятные очертания тополей и вездесущей разлапистой акации. Выхваченные вначале светом фар они почти различимо багровели красками осени, а потом за границей света превращались в устрашающие бесформенные тени, утверждая в душе состояние тревоги. Я беззастенчиво жалась к боку дородной тетки. Своим мощным задом баба охватила почти все двухместное сидение автобуса. Я прилепилась сбоку; извернув невероятным образом свой скелет, привалилась к серому драпу, в который была облачена попутчица. Пошмыгивала носом идущий от тетки аромат нафталина и тупо качала головой в такт всем колдобинам. Дорога с громким названием – шоссе «Москва – Челябинск» была необъятна по своей протяженности и неоднородна по своему содержанию. Где-то, на каком–то гипотетическом участке трассы это было шоссе – только не здесь!

Впрочем, всё это были сущие пустяки, о которых думалось почти с восторгом, потому что давало возможность не задумываться о другом …

Салон автобуса, обшарпанный и недостаточно чистый, постепенно пустел. Попутчики мои уходили в рано сгустившиеся сумерки, казавшиеся из освещенного салона ещё чернее, чем на самом деле. Нафталиновая толстуха покинула меня одной из последних, поправила цветастый платок на круглой голове, запыхтела паровозом и поползла со ступенек машины на асфальт. Я некоторое время с любопытством наблюдала за бабой, опасаясь, что она со своими габаритами застрянет в дверях не слишком просторного «пазика». Ничего, вполне протиснулась; кое-где кое-что поджала, кое-что потискала ладонями – и благополучно оказалась на свежем воздухе.

– В Глушице кто-нть сходит? – гаркнуло неподалеку.

Это название мне ничего не говорило, поэтому я благоразумно промолчала.

– Ты что, тетка, оглохла? – загрохотало еще интенсивнее.

Я огляделась. Выходило, все это было предназначено мне, потому как никаких иных особей женского пола в автобусе не наблюдалось. Как, впрочем, и мужских. Парень, что самозабвенно дрых на заднем сидении, разбросав длинные ноги в грязных ботинках, в счет не шел.

– Где выходишь, тетка?! – водила возвышался надо мной с ужасно недовольной физиономией, что его вовсе не украшало.

Перебитый в нескольких местах нос бугрился, маленькие глазки из-под нависших, густых бровей напоминали своим злобным сиянием скандинавского тролля. Прибавьте к этому бритый до блеска череп и шрам через всю левую щеку – было от чего прийти в трепет!

Я потянула шарф с головы глубже себе на брови, чтобы спрятаться.

– Мне до Нащекина, – пискнула я, вспомнив, что именно этот населенный пункт является конечным пунктом назначения данного маршрута.

– А энтому? – шофер махнул головешкой в сторону спящего.

– Тоже, – торопливо поддакнула я: оставаться один на один с такой колоритной фигурой мне не хотелось.

– И впрямь? – усомнился водила в моих утверждениях.

– Сосед он мой – Ванька-пропойца, – завела я лебединую песнь, растягивая слова и отчего-то при«О»кивая. (С перепугу, что ли?). – Эвон, дрыхнет, бесстыжая рожа!

Я бросила долгий, гневный взгляд в сторону мужика, безмятежно не ведающего, что его судьбой в данный момент распоряжаюсь я по своему усмотрению. Впрочем, судя по обшарпанному прикиду, парень был космополитом и родным домом почитал любой уголок земли, покрытый небом.

– Ну и славно! – обрадовался шоферюга. – До Нащекина и поедем, без остановок. Не люблю я здесь ездить, – орал он весело, устраиваясь за руль. – Темень, эвон. А тута все кладбища да кладбища кругом. Деревни-то – пустые, сволокли на дрова, а могилы не тронули. Тута у нас никто потемну не останавливается… Говорят, у прошлого года…

Я слушала болтовню водителя вполуха, его ужастик был вариацией тургеневского «бяша-бяша». Русскую классику я знала не понаслышке, поэтому жгучего интереса не испытала. К тому же слегка трусила, поэтому пересела ближе к спящему парню. Будто бы он мог защитить меня от предполагаемой здесь повсюду нечистой силы.

Левая рука спящего свесилась и болталась у пола, едва не елозя по грязному резиновому коврику. Пальцы были с налетом грязи, а ногти удивительно ухоженные; не наблюдалось ни заусенцев, ни трещин должных присутствовать на оконечностях индивидуума без определенного место жительства, как я его определила.

Я задумалась и заволновалась. Что за Кента везу с собой по собственному хотению? Вытянула шею и потянула шумно носом – обнюхивала мужика в надежде уловить миазмы, положенные ему моим определением.

Мое обоняние ждало глубокое разочарование. Аромат, конечно, присутствовал, но коренным образам отличался от нарисованного моим воображением. Пахло потертой кожей, дешевыми сигаретами и бензином. (Ну, это был собственный аромат автомобиля, и на него обращать внимание не следовало). А вот ко всему этому букету примешивалось нечто весьма знакомое, неуловимое…

Я вновь шмыгнула носом и поняла, что время изысканий закончилось.

Вопреки твердому намерению водителя не останавливаться в «гиблом месте», автобус тормозил у павильона остановки.

Бросив взгляд на желающих пополнить наше общество, я поняла, что мне пора выходить.

Их было двое: один высокий, почти изможденный, другой – необъятный, как шкаф. «А. П. Чехов «Толстый и тонкий», – констатировала часть моей натуры, отвечающая за интеллект. А часть натуры, отвечающая за обеспечение жизненных процессов, позволила разыграться первобытным инстинктам.

Я подхватила свой тяжелый живот и птичкой порхнула к двери. «Толстый» уже ступил на подножку, когда я, коротко хекнув, въехала носком сапожка мужику по горлу. Нужный эффект достигнут не был. Навыка контактного нападения с огромным пузом у меня не было, поэтому «шкаф» не вырубился сразу, как ожидалось, а лишь захрипел и согнулся. Его тело мешало мне выскочить наружу. Я завизжала во всю глотку от полного отчаяния – «тонкий» вошел в салон через другую дверь и неумолимо приближался.

Что произошло дальше, я осознала не сразу. Меня уцепили в охапку. Скрутили так, что я почувствовала себя ёжиком, свернувшимся в клубок. Обзор сузился до собственных коленок, обтянутых коричневым вельветом.

Штанишки были – не абы чего! – штука баксов. Митрович притащил их мне вместе с чеком из модного бутика. Хотел поразить мое воображение. В общем, поразил, конечно. Больше неразумной расточительностью – разницы между элитной штучкой и китайским ширпотребом не было никакой. По крайней мере, во внешнем оформлении. Здраво рассудив, что дареному коню в зубы не смотрят, я приняла дар со снисходительной вежливостью, чем привела Стефана в неописуемый восторг. Его реакция на некоторые вещи была непредсказуемой. В другой раз за нечто подобное он мог устроить скандал и брюзжать нескончаемо долго. Поэтому жизнь со Стефаном Митровичем больше напоминала передвижение по минному полю…

Вот незадача! В голову лезли совершенно посторонние мысли и глупые воспоминания. В такой-то момент!

Бум! Бах!! Шлеп!!!

Я приземлилась на обочину дороги вполне комфортабельно: подо мной было живое тело. Оно шевелилось и аккуратно, но настойчиво пыталось освободиться от моего веса. Я поползла со своего пьедестала, недовольно при том ворчала – мол, никакого уважения к женщине в интересном положении… Ну, и замолкла тут же! С правого бочка от меня лежал «шкаф» и признаков жизни в нем не наблюдалось, по крайней мере, на первый взгляд. Так и не разогнувшись, практически на четвереньках, я заскользила по сырой траве в кювет. Интуиция говорила мне, что нужно «делать ноги».

Акация была рядом, и я затрепыхалась в ее зарослях, как бабочка в паутине. На мое несчастье, здесь рос еще и боярышник. Его корявые ветки цеплялись за все подряд и ломались хрустко, добавляя изрядную долю паники моему организму, и так испуганному насмерть.

Крепкая рука уцепила меня за воротник пальто и поволокла за собой весьма проворно. Я открывала рот, хватала воздух и все норовила прокричать: «Ты кто?». Но только шумно дышала в безуспешной попытке наполнить легкие воздухом до основания. Хватка чуть ослабла, и я, извернувшись невероятным образом, бросила взгляд назад, на автобус, оставшийся на дороге. Глянула – и не поверила своим глазам. «Тонкий» стоял на ступеньках «пазика» и – ни много ни мало! – садил из автомата нам во след.

Хрусткие щелчки вокруг меня были ни чем иным как пулями, а вовсе не погибающим от моих телодвижений боярышником. Оказывается, перед «зелеными» я была чиста. Осознание всего этого добавило мне прыти. Теперь я бежала гораздо быстрее, рука на моем загривке играла теперь скорее направляющую роль. Живот стучал по коленкам, и я со злостью подумала, что с таким грузом далеко не убегу. Я упала на колени, распахнула полы пальто и принялась сражаться с шалью. Развязать узел в таких условиях было делом невозможным, поэтому я принялась извиваться, пытаясь освободиться.

–Ты что? – мой спутник стиснул мне плечо, привалившись рядом.

Я вдохнула аромат кожи, дешевых сигарет и еще чего-то неуловимо знакомого… Выходило, я удирала в компании с автобусным «засоней».

– Рожаю, – откликнулась я сквозь стиснутые зубы.

– Сдурела? Не смей! Брошу к чертовой матери, – коротко отрубил попутчик и отдалился от меня.

Я как-то сразу поняла, что он не шутит и через мгновение оставит меня здесь в темноте и опасности. Это прибавило мне сил. Я одновременно втянула живот и яростно рванула китайский шелк. Помогло! Рюкзак выпал, я закинула его себе за плечи и намертво вцепилась в руку покидающего меня мужчины.

## Глава 2

Теперь мы были как два лося – неслись огромными скачками, разве что рогов на голове не хватало. Мой попутчик видел в темноте не хуже кошки. Время то времени он дергал рукой, за которую я держалась, корректировал направление. А я бежала крепко зажмурившись. Чего зря глаза таращить? Все равно ничего не вижу. Боялась получить веткой по глазам. Все время вспоминала свою бабку, что по молодости славно покаталась на лошадке: хлестнула ветка по лицу – ослепла бабка на добрых 10 лет. Потом, правда, неожиданно прозрела, вышла замуж и произвела на свет моего папочку. Зря старалась, никчемный получился мужичонка – враль, пьяница и бабник. Хотя мне-то обижаться грех…

Еще с полчаса мы активно маневрировали, а потом мой проводник остановился, прислушиваясь. Я затаилась рядом, для уверенности прихватив его локоть еще и второй рукой.

Мы слушали тишину – занятие бесполезное по моим понятиям. Поэтому я нетерпеливо переступала с ноги на ногу и подталкивала спутника в спину своим не в меру приближенным боком. Он разозлился и попытался выхватить у меня свой локоть.

Не тут-то было! Памятуя о живописном рассказе водителя, я проявляла бдительность, избавиться от меня «засоня» мог, лишь потеряв при этом руку.

– Стой спокойно, – сказал парень мне тихо и внушительно так, что захотелось его послушаться.

Теперь двигались едва-едва. В результате умозаключений, основанных на внешнем восприятии действительности, мой попутчик выбирал направление. Уж куда он хотел попасть, мне было невдомек и, по большому счету, все равно. Адреналин в крови испарился как пузырьки с поверхности шампанского – все, что я хотела – прибыть хоть куда-нибудь. Мозг охватила тупая усталость, я молча сопела, то и дело заплетаясь ногами в подмерзающих кочках пожухлой травы. Движение наше было неровным. А вскоре я определила, что оно сродни броуновскому движению молекул – мы никуда не шли. То есть, мы шли, конечно, только бестолково и никуда. Осознав это, я взбодрилась, приказала себе отбросить рабскую покорность, с которой плелась вслед за своим поводырем. Уже с новыми чувствами всмотрелась во мрак ночи, прислушалась и принюхалась.

В своей прошлой жизни я точно была собакой. Обоняние – самый развитый орган моего организма. Поэтому к выбору духов я отношусь весьма ответственно. Этот процесс может занять у меня весь день, а может ограничиться одной секундой. Все зависит от того на какой аромат нападет в первую очередь мой нос.

Чтобы сбить собаку со следа посыпают дорогу перцем, мне же достаточно втянуть какой-нибудь слащавый аромат, чтобы приобрести моментальную отечность слизистой носа и, как следствие, насморк и слезоизвержение. Поэтому я стойко ненавижу дам, которые не имеют чувства меры и чувства времени. Что, сколько и когда – вот три параметра, которыми нужно руководствоваться в выборе своей ауры.

Представьте: час пик – и мадам, облитая, судя по запаху, целой цистерной духов.

Милые дамы! Тело должно быть чистым! Нет ничего приятнее аромата вымытого тела – и духи никакие не нужны!

Помню, сказала об этом Митровичу в первый день нашего знакомства. Он снисходительно хмыкнул – мол, чего ждать от провинциальной дурочки. А через месяц после нашей встречи возвел мою сокровенную идею в категорию собственного постулата, незыблемого, как закон всемирного тяготения. Собственно говоря, я не испытала от этого неудобств, скорее наоборот. И даже первое время воспринимала это как подтверждение «чувств» к моей персоне – ведь заботился Стефан о моем обонянии. Со временем, правда, прозрела: Стефан все делает лишь во благо себе. Эта концепция «чистого тела», выстраданная мной и прочувствованная собственным жизненным опытом, стала его визитной карточкой. Его «пунктиком», «чудачеством», так необходимым человеку творческому, а, следовательно, человеку с тонкой организацией чувств. И если он начинал в присутствии кого-нибудь из своих «звездулек» характерно шевелить ноздрями, девчонки (а порой и парнишки) мчались, сломя голову, в душ – к Мойдодыру.

Все эти мысли заполнили мою голову совсем некстати. Мой чувствительный орган уловил изменение окружающего воздуха – запахло неуловимо сыростью, большой водой. Направление движения следовало срочно менять. Вместо этого я впала в воспоминания. И произошло то, что должно было произойти. Мой спутник негромко охнул и устремился куда-то…

Я вовремя разжала пальчики, чтобы не стать соучастницей его экскурса в неведомое, и с интересом прислушалась. Звуки были разнообразные; перемежались руганью и закончились веселым плеском. Парень плюхнулся в воду. А потом наступила тишина…

Я заволновалась. Представить себя, лазающую в осенней воде в поисках утопающего, я не могла. Поэтому крикнула шепотом:

– Эй, ты где?

Мне ответили коротко и ясно, в традициях народного сленга. Я облегченно вздохнула.

– Руку давай, – сказала я и наугад в темноту сунула ладонь.

Удивительно, но он нашел мою протянутую длань и крепко зацепился. Склон был мокрый и скользкий. Одно мгновение я думала, что сейчас тоже кубарем покачусь в «гостеприимную» воду. Мне этого ужас как не хотелось. Поэтому я поднапряглась и выволокла мужика наверх.

Он находился рядом огромный и мокрый, от него веяло холодом. Он молчал. Митрович в такой ситуации, во-первых, проклял бы все на свете; во-вторых, начал бы искать виноватых. А поскольку, кроме меня здесь никого из живых людей не наблюдалось, все шишки достались бы мне.

Парень молчал, а я ощущала себя виноватой.

– Замерз? – робко спросила я.

Он четко клацнул зубами и ответил почти безразлично:

– Зато умылся.

Нужно срочно найти какое-нибудь убежище! Я прихватила рукав его куртки, набрякший от воды, и потянула за собой. Теперь Сусаниным была я. На наше счастье, поднялся ветерок, и сквозь низкие облака, что с вечера затянули небо, начали робко просвечивать звезды. Повезет, так и луна выглянет!

Я бодро топала вперед, надеясь на свою интуицию – раньше она меня никогда не подводила. Разве что в минуты опасности замолкала напрочь. С перепугу порой я соображала плохо, действовала рефлекторно (Стефан сказал бы – «спонтанно»).

«Засоня» околел уже окончательно, я чувствовала, как дрожь сотрясает его тело.

– Т-тут п-погост, – продребезжал он невнятно.

Я тоже успела разглядеть кресты, краешек луны уже просвечивал, как сквозь толщу воды. Стало чуть светлее. А, может быть, я привыкла к ночному мраку?

– П-поищем с-склеп? – спросил парень.

Видали вы на сельском кладбище фамильные усыпальницы? Я – очень редко, да и то во сне. Парень был далек от жизни нашей российской глубинки. Только растолковывать все это мне показалось утомительным, поэтому я буркнула:

– Боюсь.

– Ж-живых н-надо б-бояться…

С этим я в принципе была согласна, то есть теоретически… Шастать глубокой ночью по кладбищу мне не хотелось. Я решительно отвернула в сторону и не ошиблась. Минут через десять мы наткнулись на какую-то хибару… Дверь скрипела, но держалась на петлях крепко.

Парень щелкнул зажигалкой, и стало ясно, что нам повезло. В сарае прежде хранили сено, и сейчас часть его свисала с сушил неровными клоками. Я впала в панику, представив сполохи красного пламени – огонь и сено в моем представлении всегда объединялись в пожар.

– Туши, туши! – завопила я так, что спутник, чертыхнувшись, уронил зажигалку.

Никакого возгорания не произошло – зажигалки мастерят сейчас умные, захочешь запалить костерок – семь потов сойдет… А вот мрак наступил кромешный.

– Лезь наверх, – приказал мне попутчик и ткнул куда-то в сторону.

Я посунулась вперед носом, едва не упала, и ощутила под своими ладонями круглые жердины. Было похоже на лестницу. С некоторой опаской я начала карабкаться – боялась, что планки подо мной переломятся. Даже на ощупь было ясно, что сооружение находится на заслуженном отдыхе.

Парень двинулся следом и в нетерпении подпирал мои тылы своими плечами. Мне это не нравилось и вызывало желание усесться ему на голову.

Наверху было значительно светлее, в прорехи крыши пробивался лунный свет – природа сжалилась над нами и подарила ночник естественного происхождения. Разъяснилось… значит, к утру подморозит еще крепче.

Я активно зарылась в сено и потянула первый клок слежавшейся травы, похвалив саму себя за предусмотрительность – перчатки из кожи защищали мои пальцы от повреждений, неизбежных при такой работе.

– Ты что делаешь? – гукнул сверху «засоня».

– Гнездо, чтобы с боков не дуло, – четко определила я свою архитектурную концепцию.

– Щас помогу.

– Лучше сними одежду и раскинь. – Я вспомнила рукав, из которого сочилась вода и добавила с сомнением. – Может, к утру просохнет?

После некоторых усилий, разогнавших кровь по жилам, отчего я немного вспотела, можно было смело предполагать, что и птицей я была когда-то тоже. Лежбище было уютным, у меня даже настроение улучшилось. Покопавшись на животе, я нашла злополучный узел и неторопливо начала с ним сражение. Удивительно, он сдался сразу. Наша спринтерская гонка подействовала на шаль необыкновенным образом – теперь она держалась на моих бедрах на «честном слове». Я расстелила на дно «кровати» китайский шелк и отползла в сторону; сняла сапожки и закопала в сено свой рюкзак. Некоторое время колебалась: снимать штаны или нет? Сидели они на мне, как вторая кожа, а во сне при длительном обездвиживании вполне могли нанести значительный урон моему кровообращению. С другой стороны, назревала тривиальная возможность замерзнуть.

– Что ты копаешься? – поторопили меня, и звук шел как раз из моего «гнезда».

Это меня покоробило; не то, чтобы я не понимала необходимости совместного пребывания в одной постели… Вы ведь знаете эту знаменитую присказку, что два индейца никогда не замерзнут? Я надеялась, что мой попутчик хотя бы дождется, пока я приглашу его к себе в «гнездо». Нет, парень комплексами озабочен не был, и выбивал дрожь на моем китайском шелке, как на машинке печатал.

Я сбросила штаны, решив в случае тотального замерзания вновь в них облачиться. Сняла пальто, которому назначено было изображать из себя одеяло, и прыгнуло к парню в объятья.

## Глава 3

Господи, он был холоден, как мертвец! И практически гол!

– Веришь, п-промок д-до т-трусов…

Он обнимал меня в надежде согреться. Мне тут же стало холодно и захотелось стукнуть его по голове, и откатить в сторонку. Но совесть напомнила, что мужик там, в автобусе, обращался со мной бережно и не заслужил моей неблагодарности. Через секунду я тоже клацала зубами.

– Где твой живот? – вдруг выпалил парень, перестав даже стучать зубами.

Его руки активно исследовали мою талию, и даже в их движении чувствовалась полная обалделость.

– Нету, – коротко ответила я.

– Ведь был?

– Был и весь вышел! – я разозлилась: порой попадаются такие упертые экземпляры!

Этот явно из них!

– Ну, что ты по-быстрому родила, я, конечно, не поверю…

– Отчего же? – вопросила я противным голосом.

– Насколько я знаю, этот процесс довольно продолжителен.

– Как повезет! – огрызнулась я.

Все-таки следовало тюкнуть ему по темечку и откатить в сторонку! Может быть, еще не поздно?..

Благодарению Бога парень одумался без вмешательства с моей стороны.

Буркнул:

– Забудь, мне – все равно, – и повернулся ко мне спиной, убрав руки с моей талии – совсем как супруг со стажем во время ссоры.

Я подтянула колени к животу и «сколобочилась», пытаясь удержать тепло. Пальто было явно маловато для обеспечения оптимальной температуры внутри «постели», и мы беззастенчиво тянули его всяк в свою сторону. «Лебедь, Щука и Рак – отдыхают» – так называлась мизансцена.

Я разозлилась: в конце концов, это было мое пальто! Улучив момент, я дернула несчастную одежонку на себя – и одержала победу! Сразу почувствовала недостающее тепло – больше от осознания одержанной победы.

– Ловко! – хмыкнул парень за моей спиной. – А как же я?

Я благоразумно промолчала, сделав вид, что крепко-накрепко сплю. Даже подхрапнула тихонечко для создания правдоподобия.

– Вижу только один способ не замерзнуть насмерть…

Он приподнялся на локте и навис над моим лицом. Подсвеченный лунным светом его абрис был загадочен, как «черная дыра» во Вселенной. Мне захотелось распахнуть глаза пошире, чтобы рассмотреть его лучше.

– … заняться с тобой любовью, – закончил парень вполне мирно и даже обыденно.

Я разозлилась еще больше и, забыв, что крепко сплю, распахнула очи.

– Любовь по своей сути понятие объемное, сложное и многогранное, чтобы ей «заняться» надо обладать талантом, хотя бы одним!

Ишь ты, «дон жуан» недоделанный – нашел способ согреть косточки!

– Это ты о моих сексуальных способностях беспокоишься, что ли? – корчил парень из себя кретина.

А может быть, и был им? Я хлебнула побольше воздуха, аж всхлипнула от усердия – сейчас я ему выдам «по первое число».

– Я сделаю с тобой все, что ты захочешь… – сказал потенциальный любовник неожиданно бархатным интимным полушепотом.

Во мне все ёкнуло, бранные слова застряли в глотке, а руки уже отшвырнули в сторону пальтишко – предмет недавних военных действий. «Что ж, уважаемая, жизнь показала, что дама вы пустоголовая и развратная…» – это была последняя связанная мысль в моей легкомысленной головушке. Дальше началась вакханалия ощущений. Обстоятельство, что я даже не представляла, как выглядит мой любовник, подхлестнуло мое воображение…

То, что происходило даже «сексом» нельзя было назвать. Это был самый настоящий разврат – безудержный, смелый и упоительный. Мы согрелись – и ещё как!

Вдруг мой темпераментный друг резко остановился и сказал сердито:

– У меня с собой ничего нет.

До меня с трудом доходило, о чем он ведет речь.

– Я очень серьезно отношусь к продолжению своего рода, – настаивал мой любовник.

Боже мой, он ведет речь о контрацепции! Это когда меня трясет в ожидании продолжения действия.

– Я – бесплодна! – выпалил мой язык, прежде чем включился разум.

Этого я от себя не ожидала – выплеснула боль своего сердца первому встречному… Стефан оставил меня именно по причине невозможности зачать наследника… Только сейчас эти горькие мысли не были горькими, я отбросила их как пакет с мусором в мусоропровод с высоты шестнадцатого этажа. Испытывала лишь досаду на свою неуклюжесть (ну, зачем грузить мужика своими проблемами?!), могла сказать, что принимаю противозачаточные пилюли – просто и понятно.

– Радостная весть, – ничуть не смутился моими откровениями парень.

Я хотела вновь разозлиться, но не успела – наше совместное «действо» получило свое дальнейшее развитие… И всю ночь на пролёт мы не мерзли.


Солнце нагрело мне левую щеку и переместилось к краешку глаза. Пол седьмого утра – опытно определила я. Через полчаса радостное светило захватит весь мой глаз, это будет означать только одно – пора тебе, дорогая, подниматься… Ужасно не хотелось… Тело было ленным и мягким ото сна, как перебродившее тесто.

Стефан уже поднялся, я слышала, как его большое тело передвигается по комнате – тихо ходить он не умеет. Эта его привычка меня изрядно раздражает, как, впрочем, и другая: подниматься каждое утро в 6.30. Даже если накануне денек задался тяжелый и закончил свое существование далеко-далеко за полночь, Митрович спозаранку – на беговой дорожке. И все еще не теряет надежду приобщить меня к своему утреннему моциону. Вот и сейчас ткнул меня в плечо и что-то пробормотал… явно не лестное, голос его был недовольным, а интонации ворчливыми…

– Круто повезет, если не подцепил какую-нибудь заразу…

О чем это он? Досада охватила меня даже во сне. Я захлопала руками в поисках подушки: запущу ему в голову – пусть заткнется!

– Вставай, – Стефан не унимался.

Я забормотала плаксивым голосом:

– Оставь, ради Бога. Вечером к Настасье… Ты знаешь как у неё нудно и долго. Я посплю.

– Как знаешь.

Митрович был сегодня милостив, и я, раскинувшись на всей постели, засопела сладко, как никогда….

Пробуждение было менее приятным. Отчего-то все тело зудело. Я быстро и нервно почесала колени, подмышки и живот. Закопалась носом в подушку в надежде удержать ускользающую дымку дремы. Ах, эта дымка стала настолько тонка, что можно было с уверенностью говорить о том, что я проснулась… почти. Подушка под моим носом источала едва уловимый аромат мужского одеколона. Я удивилась, Митрович по вечерам предпочитал всем ароматам аромат детского мыла с ромашкой. Снова принюхалась… «danhill» … парфюм совсем не тот, что предпочитает мой муж… Выходит, я в чужой постели! Или того интереснее: в своей, но с чужим мужиком!

После таких открытий я окончательно проснулась. Глаза открывать не торопилась, предчувствуя, что реальность будет для меня потрясением. Решила принимать действительность малыми дозами. Вначале прислушалась: где-то вдали был слышен шум автомобилей – картина вполне мирная и привычная. Я повеселела и решила сосредоточиться на запахе, он был мне явно знаком… Им пахли мускулы тела, что бодро перекатывались вчера под твоими игривыми пальчиками… От услужливо предоставленных мозгом воспоминаний меня прошиб пот.

И что-то там примешивалось к «danhill»у нестандартное?.. Запах потертой кожи и дешевых сигарет!

Все! Финиш!

«Перестань юродствовать, дурочка, и поднимайся», – приказала я сама себе сурово и покинула объятия Морфея бесповоротно.

Глаза открылись и оповестили, что утыкаюся я носом в собственную шаль. Вся остальная одежда навалена на меня сверху в живописном беспорядке. А тело зудит оттого, что покрыто сенной трухой во всех закоулках. Больше того, руки, ноги и другие части тела расцвели яркими пятнами – «крапивница» в самом ярком своем проявлении. Срочно нужно принять «супрастин»! Я метнулась в сторону, где прикопала вчера свой рюкзачок, грацией напоминая леопарда экзотической буро-красной расцветки. Торбочки моей в означенном месте не оказалось. Это привело меня в состояние дикого возбуждения, минут пять я бесновалась в ветхом сооружении, пока не обнаружила свою кладь у самого выхода, практически на пороге.

Мой кавалер вынес рюкзак на свет Божий, исследовал его содержимое, а потом за ненадобностью швырнул в приоткрытую дверь – мое воображение услужливо нарисовало картину происшедшего.

Внутри рюкзака я нашла пару своих трусиков, расческу, косметичку с минимальным набором украшающих средств, облаткой «супрастина» и роликовый дезодорант. Больше НИЧЕГО внутри не было! Вся наличность пропала.

Руки у меня дрожали, губы тряслись, а зубы стучали – все признаки крайнего расстройства нервной системы были налицо. А мозг вне зависимости от тела был ироничен, злобив и, как никогда, реалистичен.

«Отыскать «невинное ночное приключение» – нечего и надеяться. Ничего, кроме имени Ванька (тобой же, кстати говоря, придуманном) о парне неизвестно. Жизнь показала, что парень – не бомж, «danhill»ом наши бродяги не ароматизируют. Еще и губа у парня – не дура! – свои интимные услуги оценил в хорошую сумму, с коей, не мудрствуя лукаво, и сделал ноги. Из этого следует, что тебе, дорогуша, нужно немедленно возвращаться к Митровичу… если, конечно, хочешь и дальше существовать в природе в качестве человека мыслящего. Уж то-то Стефан тебе обрадуется!».

Это ехидное замечание было последним злорадством моего разума. Его вердикт своей бесспорной правдой сомнений не вызывал, поэтому я быстренько привела в соответствие внешнее состояние с внутренним ощущением. Получилась довольно сносная картина – госпожа Пантази у разбитого корыта с оптимизмом ожидает встречи с супругом. Чем быстрее это свидание состоится, тем лучше…

## Глава 4

Бодренько нацепила на себя одежонку, предварительно встряхнув и встряхнувшись сама, волосы нещадно разодрала расческой на счет «раз, два, три», при этом выдернув чуть не 1/3 часть своего растительного покрова. Небрежный хвостик перевязала бахромой от шали. Шаль моя, кстати, была в плачевном состоянии – грязная, жеванная… Я затолкала это свидетельство своей распутной жизни в рюкзак и решительно покинула сарайчик.

Удивительнее всего было то, что двор, где прошел ночлег, оказался обитаем. Совсем неподалеку кособочилась хибарка с веселенькими занавесочками в горошек по окнам, а на пороге сидел дедок в ватных штанах и засаленном треухе на макушке. От неожиданности я икнула. В панике начала соображать, о чем повествовать аборигену, если задаст вопрос вполне уместный в такой ситуации – а чой-т ты делаешь, голуба, в моем сарае? Мой мозг, такой умный 5 минут назад, сейчас напрочь отказывался работать. Ничего, кроме глупого «экстремального секса» в качестве прикрытия рождать не желал. Это было пошло, я разозлилась и прибавила шаг – не побежит же дед за мной во след?

Побежал! Да так шустро! Ухватил меня за локоток и сунул в руки красную пластиковую кружку, в которой плескалось молоко.

Я осушила стаканчик махом, это притом, что в принципе молоко не пью. А уж порошковое тем паче! А молочко было самое магазинское, из недорогих сортов. Вернув дедку кружку, с опаской на него взглянула – ну, как еще чего удумает, старый черт?

Старикан, как ни в чем ни бывало, посудину прибрал, по-простецки сунув в карман просторных штанов. Глазки у него весело блестели, а нос морщился складками, как шкура у шарпея.

Я неопределенно мыкнула, что должно было обозначать благодарность, и тихонько двинулась по вполне различимой тропочке.

– Ить, – пискнул мне во след дед трухлявым тенорком, – я мужика тваво к Кольке-трактористу послал. Зараз автомобилю вашу с барака вытащить.

Картина прояснилась. А то я уж подумала, что дед каждое утро с кружкой молока караулит – не пробежит ли кто мимоходом?

Значит, мой кавалер со стариком тоже столкнулся, наплел про машину, застрявшую в каком-то бараке… Легенда немудрящая и вполне удобоваримая – не то, что я, со своей «клубничкой» …

Я бодро трусила по тропинке, звуки моих шагов разносились в морозном утреннем воздухе далеко окрест. Только слушать их было особенно некому: поселок, куда забрела я волей случая, был практически необитаем. Кроме давешнего дедка здесь где-то еще обитал Колька с трактором… Моя ночная зазноба тоже не мог слышать моей торопливой рыси, потому как фора у него была приличная – полчаса, а может быть, и целый час.

Бежала я ходко, ориентируясь на гул шоссе, не столь шумного в силу раннего утра, но все же пульсирующего автомобильной жизнью. Походя подумала, что нужно было выспросить у дедка про своего предполагаемого супруга – какие там уши, глаза, рот и прочие особые приметы… Сказаться дурочкой, что свалилась с сушил и головкой шандарахнулась – амнезия! Сейчас все смотрят «мыльные оперы» и верят таким невероятным происшествиям на все 100%. Правда, подумала об этом не серьезно, больше от нежелания думать о предстоящей встрече со Стефаном.

На шоссе я вышла практически в том же месте, где вчера так спонтанно с ним распрощалась. Даже кустики с акацией опознала. А вот пластиковая будочка была в многочисленных дырках – свидетельство того, что все вчерашнее мне не приснилось. Я перебежала на другую сторону дороги и замерла в позе путешественника – то есть, вскинула руку в привычном жесте автостопщика. Сомнения терзали мое существо – кто же тебя подберет, голуба? В таком-то виде! Кремовое пальто стало пегим и совершенно потеряло форму, джинсы до колен были облеплены грязью, а морда лица – как у сифилитика в стадии распада личности. Но хуже всего было то, что моя финансовая несостоятельность была видна невооруженным глазом.

Простояла я с поднятой рукой довольно долго – никто на меня не позарился. Морозец основательно щипал меня за кончики ушей (шарф мой тоже сгинул в неизвестности), глаза слезились, из носа капало. Наверное, сено в сарае было с изрядной долей душицы. Есть такая замечательная травка, целебная, только у меня с ней отношения в плане совместимости совершенно не сложились.

Вскоре я продрогла и начала приплясывать, топтаться и хлопать руками. В общем, юродивая дурочка на паперти перед церковью – в натуре. Вслед за таким определением пришла вера в Бога – «сирых и убогих» (к числу коих я себя причислила в данный момент) не забывает своей благодатью. Я несколько раз похлопала губами: «Отче наше…», но дело дальше двух слов не продвинулось. Прежде я не была сильно привержена к христианской идеологии, хотя подозреваю, что в несознательном возрасте была посвящена в таинство крещения с легкой руки бабушки Нины Николаевны.

Ребенком в семье я была поздним, и, наверное, неожиданным для родителей. А мама моя, прошедшая активное октябрятско-пионерско-комсомольское детство, была женщиной неверующей, и затею свекрови встретила в «штыки». Говорят, что скандал был знатный – все Заполье ходило ходуном.

Поэтому неудивительно, что кроме «отче наше» и «хлеб наш насущный», я не знаю ничего. Подозревая, что с таким малым набором познаний, которых и «молитвой» назвать нельзя, вряд ли буду услышана среди сонма других, жаждущих привлечь внимание Всевышнего к своим проблемам, я приуныла и еще сильнее зашмыгала носом. Во рту горько запершило – было похоже, что я собралась удариться в слезы. В самом деле, чем еще заняться в такой аховой ситуации, как не зареветь?


Слезы затуманили мои очи, и я просмотрела приближение своего спасения, только услышала гул мотора да шуршание шин. Тормозил автобус. Небольшой, куругузый, грязненький он предстал перед моей зареванной физиономией архангелом Гавриилом в белоснежных одеждах со сверкающим золотым копьем в руках. Я рванула к своему спасителю-победоносцу во всю прыть, даже не задумываясь об оплате проезда.

Впрочем, оказалось, что эта проблема неинтересна никому. Из автобуса валом сыпанули пассажиры и под предводительством какого-то мужика устремились на противоположную сторону дороги.

Я с опаской заглянула в салон и обнаружила там дедка в фетровой шляпе и в униформе наших доблестных десантных войск.

– Чегой-т они? – спросила я робко, махнув в сторону передвижной процессии.

Дед хихикнул и поманил к себе.

– Лёха-то, супостат! Грит, помогал вчерась спецслужбам обезвреживать террористов.

– Ого! – приподняла задницу от сидения, в которое только что её пристроила, и всмотрелась в толпу.

Предводитель на самом деле что-то активно вещал, махал руками и тыкал пальцами в дырочки от пуль на павильоне.

Я всмотрелась – Батюшки святы! – и не верь после этого в совпадения, причуды Судьбы и превратности Фортуны. Витийствовал вчерашний гарилоподобный шоферюга, что привел меня своим видом в неописуемый трепет. Я огляделась… похоже, и автобус все тот же … Впрочем, удивительного в этом было меньше, чем показалось в начале: вечерний и утренний рейс – до Нащекина, из Нащекина. Поняв обыденность происходящего, я успокоилась, освободилась от мистического ощущения и поинтересовалась лениво:

– А вы что же?

– Дак, врет, – дед широко улыбнулся, открыв редко сохранившиеся зубы. – Под автобус он сиганул зараз, а потом и вовсе в кусты. У меня внук в милиции после армии-то. – Старик огладил свои бока в пятнистой одежде с явным удовольствием. – Рассказывал утресь про это происшествие.

– А террористы-то были?

– Мужик с бабой, – дедуля перешел на заговорщицкий шепот, – все взрывчаткой увешаны. Час отстреливались, а потом самовзорвались. Бабахнуло-о, аж у Полухиных корова от испугу сдохла. Внучок мой Андрейка….

До Узловой я слушала повествование деда о геройских подвигах внука. Слушать бы мне их и дальше, но «пазик» наш после остановки на автовокзале чихнул-пыхнул и напрочь отказался заводиться. Все заворчали и потянулись на выход, в надежде, что администрация пристроит на какой-нибудь другой попутный маршрут. А я не стала в очередь с ожидающими – от Узловой могу до С. и на электричке доехать. С дедом расстались мы совсем по-свойски.

– Накось, – старик сунул мне в руки кулечком свернутую газетку, – погрейся, не то захвораешь. Первач энто – крепко-ой, как раз для тебя. Сам делал!

В газете была четвертинка, именуемая в народе “мерзавчиком”, «щеночком» и другими приятными уху нежными прозвищами.

Я не стала кочевряжиться и, свинтив крышечку, хлебнула из горла, укрывшись полой своего пальто. С голодухи или от затянувшегося стрессового состояния смесь показалась мне адовым напитком. Все внутренности опалило, а голова поплыла сразу и надолго. Я засунула «чекушку» в карман, и отбыла к железнодорожному вокзалу…

Весь город, по существу, был большим железнодорожным вокзалом. Здесь без конца что-то стучало, дзенькало и проносилось с оглушительным ревом. На электричку совершенно бестрепетно пробралась натуральным «зайцем»: задрала повыше пальто и показала миру какие у меня длинные ноги, которым блестящие хромом турникеты – по фигу. Возможные контролеры меня не волновали: взять с меня было совершенно нечего. А, чтобы достоверность этого была очевидна издалека, я плесканула из бутылочки себе на грудь – для аромата, и забилась в уголок крайнего к выходу сидения. Можно не поверить, но я заснула, очень крепко… Наверное, дедов чудодейственный бальзам был хорош… или наступила полная перегрузка организма. В общем, весь путь до С. я благополучно продрыхла. А разбужена была невежливым пинком в голень и гнусавым голосом:

– Вставай, лахудра. Выметайся с поезду.

Гнусавил толстяк в железнодорожном кителе. Руками трогать меня опасался, поэтому время от времени тыкал в облюбованное место на моей ноге своими ботинками на толстенной подошве. Мне показалось это омерзительным. Поэтому я визгливо захохотала и повисла на плечах мужика, который, в довершении всего, оказался коротышкой.

– Папаша! – верещала я, как пожарная сирена. – За шо ты мене гонишь?!..

– Пшла! Пшла! – визжал в ответ железнодорожник, стараясь всеми силами вырваться из моих цепких рук, добавляя при этом в свою речь все известные ему падежные глаголы.

Это забавное представление мне быстро надоело. К тому же краем глаза заметила ментов на перроне. Вдруг придут на помощь моему обидчику? Пнув напоследок мужику под зад коленом, я умотала. Летела на всех парусах так, что ветер в ушах свистел.

Выходило – на крыльях «любви» спешу к Стефану! Ага, покончим с неопределенностью одним махом! Или грудь в крестах, или голова в кустах…

## Глава 5

На таком неумном энтузиазме домчалась до родимой улицы Правды в рекордные сроки. Перед тем, как просочиться в подъезд заглотила остатки дедулькиного презента, приобретая необходимую легкость хода.

Охрана в нашем элитном доме, конечно, существовала. Дежурил сегодня Игорь по фамилии Голубенков, о чем оповещал бейджик на его угольно-черной униформе. Парнишка отличался немногословностью и решительностью в своих действиях. Правда при этом суперменом не был – «букву закона» чтил в её четко оговоренном смысле (был немножко простоват, или облегчал себе жизнь намеренной узостью кругозора?) …. Это я к тому, что с Игоряшей нужно вести себя предельно просто: четко обозначить, что вы от него ждете.

Поэтому я направилась прямиком к нему, не дожидаясь пока меня выставят прочь. Эта мысль уже обозначилась на лице Голубенкова двумя продольными морщинками, едва я (читай, оборванка, алкоголичка и бомжиха в его представлении) переступила порог подъезда.

– О-о! Это вы?! – Одной морщиной на лбу стало меньше. – Вас искали.

Кто бы в этом сомневался!

– Я нашлась, – сухо оповестила я, – мужу моему не звони, хочу сделать ему сюрприз.

Теперь я была уверена, что Игорь не кинется к телефону внутренней связи сообщать Митровичу о моем прибытии.

В квартиру вошла, не особенно сторожась, но меня никто не услышал. Там царил Стефан, вернее, бушевал.

– Как не нашли?! Как не нашли?!! – орал он во все горло.

Собеседник отвечал ему гораздо тише:

– В «Якоре», потом в «Морфее», и в «Лукоморье»…

По отдельным фразам, достигшим моих ушей, стало понятно, что в обсуждении мой вчерашний маршрут передвижений. А повествует о нем Герка Сарычев. Ну, кому же еще мог доверить столь щепетильное дело супруг, как не Герасиму?

Сарычев предпочитает именоваться Герардом. Но я-то знаю, что наречен он Герасимом. А в школе больше откликался на прозвище «му-му» (вполне естественном при таком-то имени). Знала эти интимности оттого, что Герка и Стефан – одноклассники, почти друзья детства…

Желание Сарычева облагородить свое имя мне понятно. У самой родители были с большой чудинкой. Нарекли меня Корделией! Вроде, должно радовать – предки были не чужды всемирной литературы – читали Шекспира… но не радовало! Все школьное детство я была «сарделькой». Не в смысле – «упитанным ребенком». В воображении моих сверстников мое нестандартное имечко очень здорово рифмовалось: «Корделька – сарделька». Я свое имя ненавидела, но со временем научилась это мастерски скрывать под маской высокомерия. При знакомстве всегда представлялась полным именем, добилась того, что иначе, чем Корделия меня никто не называл. Труднее всего было отучить старых друзей видеть во мне «сардельку». Так я и не стала этого делать. Просто покинула драгоценное Заполье и обосновалась в городе С.

Как я попала в С. – отдельная песня. И я вам её непременно спою, но позже…

Пробудил меня от воспоминаний вопль супруга:

– Тетка! У неё в городе тетка! Или сестра.

Ага, речь зашла о Натахе. Не хватало еще, чтобы они принялись трясти мою кузину! Впрочем, Наташа была мне не кузина и не тетка. Можно было бы назвать её «сводной сестрой»… Наталья Петровна, если быть до конца откровенной, была внебрачным ребенком моего непутевого папаши. Разница в возрасте у нас составляет 10 лет, но мы не плохо ужились, и я привыкла называть Натку «кузиной». Кстати, именно благодаря Наталье Петровне я и поселилась в городе С. Благодаря ей и своей предприимчивой мамаше… Впрочем, об этом позже. Пришла пора предстать перед мужем, пока он не поднял на уши весь город в поисках моей родственницы и меня соответственно…

Я весело чихнула и ввалилась в кабинет Митровича, который он называл «библиотекой» лишь потому, что одна стена была заставлена красивыми изданиями русской и зарубежной классики. По моим понятиям «библиотека» – это там, где книги читают, а не хранят для создания интерьера.

– При-в-ее-т! – я глупо кривила в улыбке губы и моталась из угла в угол, как корабль в шторм.

Их было в комнате двое, и они от моего появления впали в ступор.

– Не ждали, с-суки?! – я густо рыгнула, исторгая из себя аромат дедова первача.

Даже это не привело в действие их мыслительные процессы, и я серьезно призадумалась, что неплохо бы блевануть на иранский ковер, коим так гордится Митрович. Вот только сомневаюсь, что мне удастся совершить это действо – в желудке было пусто. Несколько глотков дедова бальзама всосались в кровь до последней капли. Блевать душой я еще не научилась, поэтому ограничилась тем, что запуталась ногами и рухнула прямо на грудь Герарду. Близко подходить к Митровичу опасалась – в пылу гнева придушит безо всяких выяснений обстоятельств.

Герка ухватил меня.

– Спит, – сказал он тихо, и такое изумление нарисовалось на его смазливой физиономии, что я едва не захохотала.

– Она п-п-ьяная ч-что ли? – у Стефана тряслись губы и руки.

– Вусмерть, – Сарычев положил меня на диван и некоторое время внимательно изучал.

Я приоткрыла губы, всхрапывала и пускала слюни, чтобы сивушный дух явственней ощущался.

– Ребята сказали, что она по кабакам моталась, а потом с какими-то двумя придурками слиняла… Мать её! – Герасим отскочил от меня, как ужаленный. – У неё уже СПИД и сифилис.

– Да, брось! – Митрович уже не трясся, а наполнился злостью. Он подлетел к моему ложу. – Это у неё аллергия на красное вино. Как нажрется, так идет пятнами. Вставай! – Он дернул меня за руку очень больно. – Где деньги? Говори, сука!

Тычки посыпались на меня градом. Больших усилий стоило изображать из себя боксерскую грушу – её бьют, а она – лишь мягкая в ответ. А вот пощечины были лишними! Ярость закипела во мне. Я открыла глаза и маханула Стефана в сторону одним жестом – уж больно разозлилась!

– Деньги?! – завопила я. – Какие деньги?! – Скакнув к письменному столу, уцепила письменный прибор (каслинское литье было не только обворожительным, но и массивным). Проломлю голову придурку!

Сарычев перехватил бешенного Митровича, с которым мы могли посоперничать в неистовстве.

– Сядь. У неё «белочка»… наверное… Глянь, глаза горят… Кора, лапа моя, – масленно запел Герка в мою сторону.

Корой меня начал величать Митрович. По его понятиям это было стильно. Я сопротивлялась, но лишь для порядка. Потому как с именем Корделия Пантази только в цирке выступать в качестве рыжего клоуна. Кора Митрович звучит хоть не слишком гламурно, но вполне благозвучно для окружающих. Это была одна из причин, по которой я вышла за Стефана замуж. А Натка и сейчас утверждает, что это была определяющая причина моего внезапного помутнения рассудка (иным словом наш союз кузина не называет).

– Ласточка моя сизокрылая, – сюсюкал Герасим, сбиваясь на певческий слоган. Он подбирался ко мне все ближе, кусок металла в моих руках его напрягал. Он следил за моими руками с прозорливостью беркута. – Брось, коняшку, не дай Бог, пальчик зашибешь.

Литье представляло собой изящного Пегаса. Услышав призыв «брось», я шандарахнула прибор в Геркину голову, и с удовольствием созерцала его проворный отскок, сделавший бы честь любому горному барану. Пегас въехал в шкаф с книгами, нанеся значительный урон красному дереву и богемскому стеклу. После этого воцарилась тишина. Даже Митрович перестал кипеть от злости. Предполагаю, что набирал силы для нового витка напряженности. А я, уперев руки в бока, сказала:

– Какие, к черту, деньги? Неужто за три года семейной жизни я не заработала поганых 5 штук? Да ты мне в 5 раз больше должен.

Меня до того пробило на злость, что я успокоилась, подошла прямо к мужу и вперилась в него немигающим взглядом. Моя наглость Митровича ошарашила.

– Взяла чужие деньги и еще права качаешь? – спросил он безразличным голосом.

Я затряслась всем телом: такое показное безразличие не сулило мне ничего хорошего. Выходило, что супруг зол до того, что уже не испытывает эмоций. С таким настроем – только убивать.

– Отчего же, чужие?! – я перла напролом, сообразив, что терять мне нечего: или пан, или пропал. – Муж и жена – едина плоть. Да еще и «сатана»! – Валила я все в кучу. – Ты со мной не в разводе, так что на деньги в сейфе у меня есть право.

– Может быть, в суд обратимся? – усмехнулся Стефан.

Конструктивного разговора не получалось.

– Стоп! – заорал Герка, поняв, что без посредников нам не разобраться. – Сколько денег взяла?

Я внутренне облегченно вздохнула: все же, Герасим во всех отношениях человек более сообразительный, более умный… полный дурак, короче!

– Ну… сколько было в сейфе… – промякала я гнусавым голосом. – Только их все равно уж нету, – я захлюпала носом. – Все прос… прогуляла, в общем. – Я густо икнула и засмеялась. – Веришь, Герка, как вода меж пальцев…

У Сарычева сделался вид полностью обалдевшего человека.

– Купила себе «Челси»?

## Глава 6

Пришла моя пора изображать непонимание. Впрочем, это не составило труда. Я ощущала себя великой Тарасовой на сцене – готова была импровизировать и повторять на «бис».

Сарычев повертел шестеренками в своей голове, ничего не придумал хорошего и от полного отчаянья метнулся к тайнику. Отодвинул картину с подсолнухами, распахнул дверцу и поманил меня.

Я бросила вороватый взгляд в сторону мужа, который имел вид непередаваемый обычными словами, и послушно заглянула внутрь. Панель с изображением пианинных клавиш, устилавшая дно сейфа, была поднята, открывая взору узкую, глубокую щель. Сейф с двойным дном…

– Клево! – восхитилась я самым непритворным образом и одарила мужиков радостным взглядом.

Они уставились на мою сияющую физиономию, как два сыча. Лица их выражали напряженное ожидание. Я округлила глаза в недоумении – может быть, мне джигу сплясать от восторга?!

Мужики продолжали на меня таращиться, тишина стала вязкой на ощупь. Я круглила глаза больше и больше, соображая, как повести себя дальше. Митрович побелел от переживаний, в лице его промелькнуло что-то лошадиное. Это и решило дело. Я хмыкнула, обрастая пониманием ситуации, а потом засмеялась тихонечко, громче и громче. Вскоре я давилась смехом и выжала из себя, брызгаясь слюной от полноты чувств:

– Тебя… обокрали… что ли?

– Ты взяла, ты взяла? – взвизгнул Герка сбоку как-то очень истерично. Нервишки у Сарычева сдали окончательно.

А Стефан наоборот, разом обмяк, постарел лицом и сказал мне дребезжащим голосом:

– Чтобы к утру духу твоего в квартире не было. А лучше, в городе. Здесь тебя нигде не примут. Даже тарелки мыть не возьмут. Уж я прослежу.

Я рухнула на пол, продолжая хохотать. У меня была форменная истерика: Митрович верил в мою непричастность к исчезновению денег. То есть, он знал, что деньги я взяла, те, что лежали в сейфе на видном месте. 5 тыщ баксов – не велика сумма – на мелкие расходы. Где ключ от сейфа я, конечно, знала (хотя меня никто специально не посвящал в эти тонкости) – в пепельнице прямо на письменном столе. Пепельница у Стефана в виде Буратино с Золотым ключиком в руке. Вот этот ключик и есть ключ от сейфа, за три года совместной жизни мало чего друг от друга можно утаить… После нашей ссоры… Впрочем, это была не ссора, а самый настоящий разрыв. Я решила забрать деньги и уехать. Открыла сейф, взяла «капусту»… А дальше все покатило как-то само собой. Меня всегда удивляло внутреннее оформление тайника. Эти скрипичные ключи и ноты по стенам, внизу клавиши… Во вздернутом состоянии после объяснения с мужем я схапала деньги и простучала по нарисованным клавишам марш Мендельсона. Впрочем, музыкального образования у меня нет, и я не смею утверждать, что получился именно он…

Как бы там ни было, после моего музыкального этюда что-то негромко дзенькнуло и дно сейфа разверзлось. В открывшейся щели стоял дипломат. Прежде чем мозг начал соображать, мои пальцы уцепили за ручку чемоданчика и проворно дернули. Весьма кстати, надо сказать, потому что пластины так же неожиданно решили вернуться на место и едва не оттяпали мне руку.

Кейс даже не был закрыт! И все внутри было забито «хрустами». Да не нашими российскими тугриками и даже не американскими баксами. Благородное евро распирало кожаные бока чемоданчика.

Первым порывом было – вернуть кейс на место! Да только дело оказалось не простым. Тайник открываться не желал. Я колотила свой «вальс Мендельсона» – без толку! Мелодия, случайно выбитая моими пальцами, не хотела повторяться. Как известно, бомба в одну воронку два раза не попадает… Этим я и утешилась. Утешилась, правда, не сразу. Сначала поревела, а потом, сквозь сопли и всхлипы, подумала, что жить надо припеваючи, весело и богато… После этого все завертелось само собой и закончилось сегодняшней аховой ситуацией. Правда, тогда-то я не знала, чем все завершится, и строила грандиозные планы. Глупая женщина!!

Остаток вечера ушел на конспиративные мероприятия: я таскалась по всем наиболее злачным местам нашего города и изображала из себя убитую горем брошенную жену. В парочке мест, где нас с Митровичем знали достаточно хорошо, я получила даже некоторое сочувствие и совет «напиться до чертиков». Старательно делала вид, что последовала немудрящему совету, вот только алкоголь в тот вечер воспринимался моим организмом как родниковая вода. Адреналин кипел в моей крови вперемешку с изрядной долей паники. Я страшилась последствий своего смелого решения, сознавая, что за такие бабки Митрович меня из-под земли достанет, а потом вновь туда закопает.

Поэтому, когда в автобусе увидела двух мужиков с лицами профессиональных преступников, не сомневалась, что пришли они по мою душу. Митрович меня выследил и решил кончить на месте – решило мое воспаленное воображение. Мне и в голову не могло придти, что денег супруг хватился только утром. И тут уж случился вселенский БУМ! Все силы были приведены в рабочее состояние и брошены на мои поиски. Результатом похвастать не могли: узнали немного. «Объект» надрался до поросячьего визга и свалил в компании двух пьяных в усмерть кавалеров. Такой примерно отчет получил взбешенный Стефан. Этих любвеобильных перцев усиленно взяли в оборот; пытались расколоть на предмет восстановления вчерашних вечерних событий. Напрасно трудились – мужики не помнили ничего. Таращили свои красные с перепою зенки и бубнили хором:

– Была телка. Куда делась? Хрен знает…

В общем, не погрешили против истины. Я бодренько отвалила от их компании, едва они отвлеклись взаимными уверениями в вечной дружбе.

Про это, конечно, я узнала несколько позже – Герасим просветил. А сейчас, полеживая в ароматной ванне с солями Мертвого моря, я обдумывала мысль, что нападение в автобусе было фактором случайным – иронией Судьбы, если хотите. И, значит, нечего мне было шугаться из автобуса… со всеми вытекающими последствиями… А теперь-то… я захлюпала носом и тихонько завыла… прощай, сытая беспечная жизнь…

«Сказал – сделал» – этому жизненному принципу Митрович следовал неукоснительно. А сказал он – чтобы я проваливала на все четыре стороны…

Я рыдала с упоением, даже повизгивала от полноты чувств. А потом разом успокоилась и взбодрилась. Невозможно жить с мужиком, который сказал, что «жить с тобой все равно, что выращивать виноград в Сахаре». Вытри слезы, дорогуша, и живи дальше! Жизнь твоя «за мужем» пришла к своему логическому завершению. Обо всем этом я бормотала весьма интенсивно, особенно с большим удовольствием произносила слово «жизнь» и все его производные. Мне очень нравилось, что я могу применить это слово к своему существованию, а ведь все могло случиться совсем наоборот… Поэтому факт разрыва с мужем не казался мне теперь таким уж катастрофическим событием. Обидно, конечно, в эти отношения были сделаны значительные вклады терпения и сил; и даже были потрачены некоторые чувства… Хотя-я, участь муженька ожидает не завидная, если он денег не разыщет… А где ж он их возьмет? Если я сама не знаю, где их искать-то…

Калейдоскоп мыслей завертелся, сбился в радужный ком, а потом разом потух, будто набросили сверху черную шаль. Я спала. Прямо в ароматных солях. С риском по-глупому утонуть… Не слышала, как запричитала надо мной Раиса Николаевна, наша домработница. Обнаружив меня в ванной комнате в позе умирающего Марата, она бросилась к Митровичу, голося своим неслабым басом «Стефан Брониславович!». Её «шаляпинские» рулады могли поднять и мертвого, но только не меня.

Митрович, выслушав старушку, коротко сказал, что готов посодействовать моему уходу в мир иной. Уложился в три коротеньких слова, которые работница правильно расшифровала и, вздохнув, проворно ретировалась. Все же христианская мораль пустила в ней свои благодатные корни, и женщина не бросила меня на произвол Судьбы. Она выпустила воду из ванны и накрыла меня пушистым пледом.

Проспала я практически весь день, извлек меня из фаянсового чрева супруг. Обложил матом, уцепил в охапку и отволок на кровать. Суть его излияний было проста: валяется всякое дерьмо по углам, мешает нормальному существованию. Это было совершенно ненужным и лишним. Я уже перешла грань принадлежности к его жизни. К тому же, выспалась (не смотря на неудобное ложе), набралась сил и не видела причин, чтобы сносить покорно подобные высказывания. Одним махом взмыла вверх и отвесила Стефану звонкую оплеуху. Он онемел от неожиданности, всегда почитал меня верхом сдержанности и хладнокровия.

– В чем дело, дорогой? – спросила я вздрагивающим от злости голосом эту соляную статую.

Он задрожал, заражаясь моей злостью, и побелел лицом. Глаза его полыхали углями. И в этот критический момент наших отношений я особенно четко поняла, почему в свое время увлеклась Митровичем. Он был красив. Вот такое вот тривиальное объяснение охватившего некогда безумия…

… похоже безумие возвращалось к нам. Стефан набросился на меня с жаром 17-летнего юноши…

## Глава 7

Утром я подскочила ни свет, ни заря: 6.30 – любимый час Митровича. Рванула в гардеробную с намерением облачиться в спортивный костюм и составить мужу компанию в утреннем променаде. Прошедшая ночь внушила мне уверенность, что не все еще потеряно в нашем со Стефаном браке. И я была готова строить отношения на новом уровне.

На двери комнаты было написано красным маркером здоровенными буквами: «Не смей и куска тряпки забрать!!!». Некрасиво – многословно! – что нехарактерно для плакатного жанра искусства.

Я послушалась… с точностью до наоборот!

Стефана в квартире не было, телефон я свой не нашла, дверь в гардеробную заперта на ключ – все факторы говорили о том, что прошедшая ночь для Митровича ничего не значила. И это оскорбило меня больше всего.

Я прошла в кабинет к мужу и сняла со стены меч японского самурая. К слову сказать, все стены в доме были предназначены для экспонирования коллекций супруга. Интересы Стефана были весьма разнообразны. Кабинет был выставочным залом боевого холодного оружия. Чего тут только не было! И все было в отличной боевой готовности – хоть сейчас руби и режь все подряд.

Я вернулась к платяной двери и, хорошенько прицелившись, рубанула в районе замка – со всей дури, то есть изо всех сил.

Эффект превзошел все мои ожидания – дверь раскололась как скорлупа грецкого ореха. А меч воткнулся в пол, причем очень надежно. Выдернуть его не предоставлялось возможным; я уважительно расшаркалась перед благородным оружием и бочком протиснулась в изуродованную дверь.

Одевалась неторопливо и основательно. Впрочем, до маразма не опустилась. В том смысле, что не навздела на себя десяток штанов и кофт разом. Собственно, я и сама не стала бы набивать чемоданы шмотками, гордость не позволила бы. И с дверью-то сражалась лишь потому, что вчерашняя одежда, постиранная заботливой Раисой Николаевной, была еще волглой. А в халате и тапочках не особенно замаршируешь по улицам осеннего города. В свой рюкзачок бросила лишь пару трусиков, носки и туалетные принадлежности. А остальные шмотки сгребла в большущий ком и шурухнула в гостиной на все видимые предметы интерьера – на, дорогой, считай!

Все! Корделия Пантази – птица вольная и свободная!.. Вот только куда махать крыльями?

Стать бродячей Каштанкой мне не грозило. Место, куда приклонить головушку существовало. Требовалось только формальное разрешение хозяйки жилплощади.

Оказавшись на улице, я, отыскав таксофон, позвонила Наталье. Вместо приветствия бухнула сразу, чтобы не передумать:

– Натуля, я – вновь барышня на выданье.

Кузина помолчала, а потом спокойно ответила:

– Я не удивлена. Думала, тебя пробьёт гораздо раньше.

– Это меня бросили, Ната, – глухо уточнила я; спазм перехватил горло.

– И ты в трауре?

– Да!!

Наташка неопределенно хмыкнула, а потом поинтересовалась:

– Ты Тургенева читала?

Мне было не до классической русской литературы.

– Чего? – протянула я довольно злобно.

– Цитата: «У меня не было первой любви, я сразу начал со второй», – невозмутимо откликнулась кузина. – Это про тебя.

На самом деле это означало, что в данный период Натка читает вслух своей подопечной именно Тургенева. Никаких параллелей с тургеневскими персонажами я не прослеживала, а кузина, наоборот.

– Ты начала сразу с последней любви, – назидала Наталья. – За таких, как Митрович выходят ближе к пенсии, когда есть о чем вспомнить.

– Ближе к пенсии, такие как Митрович, в мою сторону чихнуть забудут, – резонно возразила я.

– Вздор!

Отстаивала своё мнение кузина вопреки здравому смыслу, и я неожиданно для себя заревела.

– Корделия, не вой! – приказала сестра сердито. – Три года назад ты прекрасно знала, на что шла. Ты у него – четвертая жена. Продержалась дольше других, целых три года. Можешь гордиться хотя бы этим.

Отчасти Наталья Петровна была права… В том, что своих жен Митрович выбирал исключительно среди студенток политехнического института нашего города. С чем это было связано? – не знаю. Что-нибудь фрейдовское…

Наташа в ту пору работала в общежитии института комендантом, кастеляншей и вахтером одновременно. Поэтому все тайны политеха были у неё как на ладони. Насчет Стефана она меня предупреждала. Правда, не отговаривала. Даже поощряла в некотором роде. Говорила, что всех своих бывших жен Митрович пристроил весьма удачно: кого выдал замуж, кого на хорошую работу определил, а одну так и вовсе в столицу сосватал. Поет теперь в каком-то женском коллективе – не то «белки», не то «стрелки»…

Все эти разговоры я пропускала мимо ушей. Казалось, что уж со мной так никогда не будет! Я особенная – великолепная, другой такой в мире нет! И у нас ЛЮБОВЬ! Внеземная и всепоглощающая.

Милые девочки, поверьте, так не бывает. Человек не может измениться разом, только во славу вашего обаяния. Бабник всегда останется бабником, а пьяница – пьяницей. (Как в старом анекдоте про воздушные замки и верблюда, когда все исчезает и остается один верблюд). Поняла я это не сразу, не в первые мгновения своего замужества, но, все же, поняла. Поэтому нравственные консистенции Наташеньки не были для меня откровением. Мне было просто обидно: других-то обеспечил, а меня выгнал! Значит: Я? – ОСОБЕННАЯ, ВЕЛИКОЛЕПНАЯ!

Я хлюпнула носом весьма интенсивно:

– Мне жить негде.

– Езжай в мою комнату, – вздохнула сеструха, – Ключи у Назаровой возьми. Помнишь Алену Федоровну-то?

– Угу.

– Послезавтра приеду. Возьму выходной. Тогда и поговорим.

Последние полтора года Наталья жила за городом, в роскошном коттедже. Патронажествовала над мамой ректора, получала хорошую зарплату, наслаждалась природой и перечитывала вслух старушке русскую классику.

В общежитии политеха за Натулей осталась 9-ти метровая комната со скрипучей кроватью, трехстворчатым шкафом и письменным столом, который одновременно исполнял роль целой кухни: на нем стояла однокамфорная плитка и электрический чайник. Остальные удобства были в конце длинного коридора. Вот там мне и предстояло обосноваться. После хором Стефана – жильё не очень завидное. Но я была рада и этому. Иначе пришлось бы возвращаться в Заполье. Вот радость-то!!! А если вспомнить к каким ухищрениям мне пришлось прибегнуть, чтобы вырваться из «родного болота»…


Мне хотелось в город. Я ныла и нудила целый месяц после окончания школы – мамочка стояла насмерть. Она твердо решила, что я продолжу трудовую династию, то есть пойду работать на швейную фабрику строчить ночные рубашки из сатина и тяжелые льняные пододеяльники. У меня же при виде допотопной швейной машинки начинался паралич конечностей. Что уж говорить об мощных производственных агрегатах!

– Так и денег нет таких, чтоб тебя выучивать, – сокрушалась мама сердито. – От отца-то проку мало.

От папаши в самом деле было толку – чуть! Он только пьянствовал, да шатался с гармошкой по свадьбам, дням рождениям и прочим торжественным оказиям. Пел и пил, пил и пел…

Тогда я решилась на шантаж.

– Пойду замуж за Калача, зовет, – сказала я маме после очередной ссоры.

– За бандюгана этого?! – ужаснулась мать.

– Так у него деньги есть, – беспечно чирикнула я.

Мама побледнела, покраснела, а потом каким-то непривычным для меня тоном, решительным и вместе с тем жалким, сказала:

– Ну, Корделия! Всё, Корделия! Собирай вещи, идем.

И привела меня к Наташе. Что Натка – моего папаши дочка, было известно всем. Мама всегда игнорировала Наталью, задирала перед ней нос и никогда не говорила ей «здрасте». А тут, прямиком – в квартиру, с улыбочкой, без стеснения:

– Вот Наташенька, – сказала сладко. – Забирай с собой в город, – и ткнула меня в бок, чтобы я убрала с физиономии маску Буратино – тупую и дубовую.

– С какой радости? – поинтересовалась Наталья Петровна хмуро.

Её наш визит огорошил.

– Так, сестренка твоя, – нагличала напропалую мама. – Родная кровь – не водица.

У меня от такого оборота событий пропал дар речи. Моя мама всю жизнь была тихая, неприметная, пришибленная домашними заботами и алкоголиком-супругом. А тут такой демарш! Улыбалась мама ядовито и торжествующе, эта улыбочка была предназначена мне. Мама не сомневалась, что сейчас нас выпрут, и она сможет с чистой совестью утверждать, что сделала все возможное, чтобы осуществить мою мечту.

Я решила быстро не сдаваться, тоже улыбалась, лупатила зенки, изображая из себя олененка Бэмби – чистого и невинного. Даже ноги чуть косолапила, для создания образа невинного ребенка. Не зря старалась! Натка окинула меня долгим взглядом и спросила:

– Тебя что ль Калач сватает?

Я мотнула головой, а мама очень удачно засокрушалась с подвывом:

– Проходу не дает девочке нашей… Пропадет здесь с бандюганом энтим…

Никакого Калача я не боялась, поэтому, выпадая из образа невинной овечки, буркнула:

– Хрен ему, козлу двурогому. Что он со мной сделает? Прибьёт если…

Наташенька вздохнула и махнула рукой:

– Поедем.

Так я оказалась в С. Поступила в политех на вечернее отделение, а по утрам помогала Натахе считать грязные простыни и мыть полы в длинном гулком коридоре общежития. Потом я встретилась с Митровичем. Вышла замуж, бросила институт… и сижу сейчас, как пушкинская старуха у разбитого корыта…

## Глава 8

Определившись с жильем, я махнула к Сарычеву, изображать из себя дурочку. В рекламном агентстве Герки не было. Сказали, что поехал на студию.

Студия под названием «Горизонты», в общем-то, принадлежала Митровичу. Там он ваял молодые таланты, записывал клипы и позволял Герасиму лепить свои рекламные ролики. Студия была маленькая и неказистая, поэтому пользовался ей Стефан довольно редко, имея в активе другие мощности. В «Горизонтах» я практически не бывала, пару раз заезжала и то на несколько минут. Сейчас помещение показалось мне совсем убогим. На данный момент делами в студии заправлял Герард, что само по себе было дурным признаком. Значит, дела у супруга совсем швах, раз передал полномочия другу (уж очень он не любил делиться своей значимостью).

– Ты что тут обосновался? – спросила я у него хмуро.

Он посмотрел на мое серое лицо, усмехнулся:

– Ни чо не помнишь, лапочка?

– Весьма смутно, – нехотя подтвердила я. – Стефан взбеленился, выгнал меня… без вещей.

– Имеет право, – хихикнул Герка. – Так вляпался!

– Я-то причем? – бубнила я. – Даже не знаю из-за чего сыр-бор.

– Попросили Стефана чемоданчик подержать у себя пару дней, – начал просвещать меня Герасим. – Доверили, так сказать, большие деньги.

– И он взял? – удивилась я искренне, зная, что в таких вопросах супруг всегда до предела осторожен.

– Не мог отказать. Шаврин просил.

Да, Шаврину Митрович отказать не мог. На заре бизнеса Климент Павлович помогал Стефану деньгами, не сильно много требуя взамен. Поэтому неудивительно, что осмотрительностью супругу пришлось пренебречь.

– Бац! А денег в сейфе нет! – продолжал вещать Герасим. – А ведь никто про них не знал… И ты тоже, да?

Я затрясла головой очень энергично, а сама покрылась холодным потом от ужаса. Что ж я натворила? Стефан, конечно, сволочь, но и он не заслуживает такого приключения. Климент – мужик суровый, не простит.

– Так уж и никто! – заорала я в голос. – Всегда есть тот, кто знает, кто догадывается и кто подозревает!

– Тихо-тихо, – Сарычев схватил меня за руки и оглянулся по сторонам. – Ищут, всех, о ком ты сказала. Найдут. И дай Бог, чтобы Стефан оказался не причем.

Я затряслась еще больше. Выходит, ищут именно меня.

– Чем все закончится? – заклацала я зубами в страхе.

Герард понял меня по-своему.

– Успокоится Стефан, пристроит тебя куда-нибудь, не бойся.

– А сейчас мне что делать? С голоду пухнуть? (Пришлось сделать вид, что интересуюсь только насущными проблемами своего организма).

Герасим прищурился, окинул мою поникшую фигуру в кожаной курточке пристальным взглядом. Его зрачки по-кошачьи зазеленели… Господи, у него на роже все написано!

– Только не предлагай мне всякие гадости, – торопливо предупредила я.

– Хорошо. – Он хлопнул ладонями по столу и завопил. – Серафи-и-им!

На зов притопал мужик в невероятном прикиде из серебристых ленточек и звезд.

– Не уехал еще? Вот тебе барышня на подпевку. Дай ей Варькины шмотки и парик. – Он повернул ко мне лицо полное ехидства. – Давай, приобщайся к высокому искусству.

Пять минут спустя мы тряслись в обшарпанной «газели»: Серафим, еще пара нечесаных индивидуумов с гитарами в чехлах и я с объемной черной сумкой, в которой покоился мой сценический костюм. Ехали на какое-то предприятие, которому исполнилось 40 лет со дня основания. По этому торжественному случаю давался концерт рабочим и служащим. И мы были одной из составляющих этой «сборной солянки».

Я мандражировала страшно. Наверное, вид имела самый плачевный. Один из гитаристов нагнулся к моему лицу и, обдавая запахом едкого табака, утешил:

– Мы под «фанеру» работаем. Просто верти попой и шевели руками.

За кулисами Дома культуры, куда мы прибыли через полчаса, было не протолкнись. Всюду сновали дети разного калибра в нарядных костюмах – творческие коллективы города готовились демонстрировать свои успехи в деле эстетического воспитания подрастающего поколения. Уединиться было негде. Я забралась между двух колонок, призванных усиливать звуковые эффекты, и начала переодеваться. Один их «моих» музыкантов из вежливости изображал своим туловищем ширму. Впрочем, особого внимания на меня никто не обращал.

Костюм был черным, щедро расшит блестками и невероятно грязен. От него сильно пахло потом и сладким дезодорантом. В моем носу угрожающе защекотало. Но тут прискакал Серафим и начал меня подгонять, как трехлетку на московском дерби.

– Давай, шевели помидорами. Нам еще к пожарникам и к трактористам.

Букву «Р» он выговаривал чересчур мягко, и получалась совершенная ерунда. Я призадумалась, расшифровывая его пламенную речь, и не сразу сообразила, что застряла в сценическом костюме, как Вини Пух после вечеринки у кролика – ни туда, ни сюда!

– Мамочки! – тихо запищала я, громче орать побоялась – вдруг все лопнет?

Серафим свирепо сдвинул брови:

– Чего это она?

Моя «ширма» бросил на меня рассеянный взгляд через плечо и спокойно оповестил:

– Толстая.

– Я не толстая! – вновь пискнула я запечной мышью.

– Тогда одевайся, живо! – заорал Серафим.

На нас начали обращать внимание. Детишки сгрудились веселой стайкой и заулюлюкали. Я плюхнулась на корточки и затихла, из-за колонок была видна лишь моя макушка.

– Гоша, Гоша, – паниковал Серафим. – Вынь её оттуда.

Гитарист просунул свои волосатые ручищи с намерением выволочь меня на свет Божий. Я, не задумываясь, цапнула его зубами. Гоша зашипел и взорвался матом.

Руководители детских ансамблей начали возмущаться базарным идиомам, Гоша начал огрызаться… В общем, началось светопреставление. Обо мне забыли, и я тихонько поползла на четвереньках в сторону – сбегу, к чертовой матери!

– Вы зачем здесь ползаете? – тихо спросила меня девочка в белоснежной балетной пачке.

Я уткнулась едва не носом в её коленки. Сказать мне было нечего, я лишь пыхтела тульским самоваром. Девочка что-то подергала на моей спине, и я с облегчением вздохнула – удавка перестала меня теснить.

– Нужно было молнию расстегнуть, – сказал ребенок просто.

– Солнышко ты моё! – радостно завопила я, перекрывая весь закулисный галдеж.

Впрочем, моего вопля никто не услышал, потому что из динамиков гаркнул военный марш, который прекратил распри разом. В самом деле, ругаться, когда тебя не слышат – глупо!

Я бодренько довершила свой туалет, нахлобучив белокурый парик весь в кудряшках, и подвалила к Серафиму.

– Я готова.

На сцене я растерялась. Софиты слепили глаза, зала я не видела. А тут ещё полилась наша песня. Да таким сильным красивым голосом – без логопедических отклонений! Я начала озираться, в надежде понять, кто поет. Кроме Серафима с микрофоном в руках никого не было… Ещё микрофон маячил у меня перед носом. Только я не пела – это точно! Я похлопала по нему пальцем с видом полнейшей идиотки.

Серафим приблизился ко мне и, лучезарно улыбаясь, спросил:

– Ты что, шалава, совсем сдурела? Танцуй, давай!

Я задергалась телом и поняла, что лиф на моей груди держится исключительно на «честном слове». Одно неверное движение и мое «женское достоинство» будет представлено обществу в первозданном виде. Пришлось быстро изобретать танец с плавными движениями к подмышкам. Там я хватала ткань и тянула вверх. При этом вертела попой, время от времени приседала и делала ножками длинные махи. Не забывала и шлепать губами, предполагалось, что я еще и пою. Правда, шлепала невпопад, будто жвачку жевала … В общем, никогда не думала, что жизнь девочек из подпевки так тяжела…

В завершении выступления Серафим выразил мне свою благодарность:

– Корова! – сказал он довольно громко так, что его услышали в зале. Довольный смешок прокатился среди зрителей.

– Козел, – ответила я, не снижая голоса.

Вот тут мы сорвали самые бурные аплодисменты. За кулисами певец хотел хлопнуть мне по лицу, я вырвала папочку у пробегавшего мимо конферансье, и замахнулась в ответ.

– Только попробуй! – пообещала я свирепо.

Гоша заржал во весь голос. Ему все понравилось, он даже простил мне укушенный палец.

– Долго ты у нас не продержишься, а жаль, – сказал он, отсмеявшись.

Потом мы выступали в пожарной части. Мужики кругом были – все как на подбор. Тут я следила за своей грудью еще более ревностно и от этого невероятно устала. На третий адрес ехала уже в отупении. Костюм переодевать туда-сюда не рискнула, поэтому ощущала себя отвратительно. Вспотела еще больше, теперь от меня разило.

Серафим морщил нос и хватался за шелковый платочек.

– Может, духами побрызгать? – предложил Гоша.

– Тогда я блевону, – честно призналась я.

– Приехали! – весело объявил водитель, и мы выползли на улицу.

Уже завечерело. Через час, полтора будет совсем темно. Я огляделась. Перед нами было заведение, искрящееся неоновыми огнями. Что-то весело подмигивало и искрилось – «Пламенный мотор»!

– Где трактора? – тупо спросила я.

Молчаливый участник нашего ансамбля лишь помотал головой в ответ на мой вопрос, обнялся со своей гитарой и резво припустил в сторону жизнерадостных огней.

– Серафим сказал – к «трактористам», – настаивала я с непонятным себе собой упорством – будто мне было не все равно перед кем кривляться.

– Пламенный мотор – трактор – трактористы, – пояснил Гоша, в его понимании логическая цепочка была идеальна.

Мне заведение сразу не понравилось. Было в нем все чересчур ярко. А тут еще Гоша прошептал доверительно:

– Ты тут особо нигде не шастай. Тут сборище… – он хлопнул губами несколько раз, будто проглотил слово, и закончил вполне цивилизовано, – … людей с нетрадиционной сексуальной ориентацией.

– Ты бы при детях вот так выражался, – буркнула я ему назидательно.

– Тоже мне, учитель хороших манер! – обиделся парень. – Кто меня за палец тяпнул?

– Так ты пальцы не суй, куда не надо, – огрызнулась я тихонько…

В этом клубе мы задержались дольше всего. И Серафим даже сбацал пару песен «в живую». Удивительно, при пении его логопедический акцент пропадал напрочь. В общем, он был мужик – ничего! Я пожалела, что обозвала его «козлом». Оказалось, зря! Когда мы вернулись в «Горизонты», он сказал Сарычеву, который все еще бдел на рабочем месте:

– Больше мне эту шалаву не предлагай. Она только и делает, что стережет свои сиськи.

Герка перевел на меня вопросительный взгляд.

Я дернула руками в сторону, и проклятый лиф сделал свое дело! Я сорвала с себя гадкую тряпку одним махом и запустила Герасиму в голову. Злость бушевала во мне вулканом.

Герард ухмылялся, поймал меня за пушистую юбку и потянул к себе:

– Устала? – спросил вполне по-человечески.

Я кивнула головой.

– Мы можем решить твои проблемы у меня дома, – сказал он и цепко ухватил меня за бока.

– То есть в твоей постели? – уточнила я на всякий случай.

– Ну да!

Ноздри Герасима трепетали, он втягивал мой тяжелый аромат (так пахли крестьянки после целого дня работы на поле) и терял от этого голову. Чуть, и мне его не удержать. Я зашлепала руками вокруг себя в поисках сдерживающего фактора и наткнулась на подсвечник из оникса в виде Купидона – тяжелая мраморная подставка и пухлый мальчик с крылышками.

Я тюкнула «Казанову» по голове не слишком сильно – для придания сознанию нужной направленности.

– Можно было сказать простое «нет», – обиделся Герасим, зажимая рукою шишку.

– Говорю тебе простое «нет», – охотно повторила я и ретировалась.

Домой вернулась, еле волоча ноги. Бухнулась на кровать, которая взвизгнула всеми пружинами разом. О том, что нужно помыться думать не хотелось. Хотелось только спать … не удивительно после такой продолжительной аэробики… и я заснула…

## Глава 9

Утром мне было стыдно: так распуститься! Я решительно потопала в душ, отыскав у Натальи в шкафу большое полотенце.

Душевая кабинка была мизерных размеров, хорошо хоть не слишком грязная. Самое забавное, что на двери отсутствовала ручка и, как следствие этого, запор. Дверь была абсолютно гладкая, а в дыру от прежней ручки была забита накрепко сосновая затычка. Я немного помаялась в сомнении, а потом, осознав, что выбора все равно нет, приткнула дверь и вымылась с большим воодушевлением, даже напевала в удовольствие. Закончился мой банный экскурс самым нелепым образом. От горячего пара дверь душевой разбухла – открыть её не представлялось возможным. Вот тут-то я поняла, что клаустрофобия – не выдумки ученых бездельников! Я выла мартовской кошкой, совершенно перестав себя контролировать, пока сонная девичья физиономия не нарисовалась перед моим одичавшим взором. Девчушка бухнула в дверь всем телом и поинтересовалась, зевая во весь рот:

– Кто тут у нас такой нервный?

Я рванулась на свободу, как гиппопотам на водопой: смела свою спасительницу и, мелькая нагой плотью, скрылась в своей комнате под протяжное сопровождение:

– И пры-ы-ы-ытки-и-ий…

Больше из дома я не выходила, апатия навалилась на меня самым пагубным образом. До приезда Наташи я лежала под одеялом и таращилась в потолок. Время от времени пускала слезы, которые стекали по вискам, заползали в ушные раковины и мочили подушку. Выходило, я переживала свой стремительный развод.

Наталья Петровна вошла без стука, окинула мою опухшую физиономию саркастическим взглядом, хмыкнула весьма непочтительно и выложила на стол кусок колбасы, огурцы и горбушку хлеба. Чуть помешкав, достала бутылку водки.

Вот на это счастье я смотреть не могла – дедовский первач все ещё стоял в горле досадным напоминанием всех свалившихся несчастий. Я зажала рот ладонью и протестующе замычала.

– Не хочешь – не пей, – весело согласилась Натка, налив себе добрую порцию народного антидепрессанта. Лихо опрокинув, захрумкала огурчиком весьма аппетитно.

Я заинтересованно повела носом в её сторону, пахло чесночком, укропчиком и хреном. Малосольные огурчики всегда удавались Наташке на славу…

Вскоре я трескала огурцы, заедала черным хлебом и смотрела на жизнь оптимистически.

Узнав, что все мое имущество умещается на стуле, сестренка махнула небрежно рукой:

– Пусть подавится, – имея в виду Митровича, заключила она.

Представив, как Стефан давится моим французским кружевным бельем, я едва не заревела снова. Но перед Натахой было стыдно раскисать, поэтому я засмеялась.

– Ешь колбасу, – сказала кузина и растворилась за дверью.

Наталья развернула кипучую деятельность, вернулась она только через три часа. Я от полного безделья расправилась с колбасой и с огурчиками. А на бутылку поглядывала уже без прежнего отвращения. Наталья Петровна поведала, что жизнь мою она более-менее направила в нужное русло и в подтверждение этого сунула мне в руки объемный пакет с тряпками, приобретенный на местном блошином рынке.