Владимир Евгеньевич Захаров
О поэзии и науке, о себе и других…

В.Е. Захаров на презентации «Малого собрания сочинений». Чеховский культурно-просветительский центр, Москва, 28 января 2020 г.

© «Пробел-2000», 2024

© Захаров В.Е., наследники, 2024

© Виноградова С.М., составление, 2024

Автобиография

Я, Захаров Владимир Евгеньевич, родился 1 августа 1939 г. в Казани, в семье лесного инженера и школьной учительницы биологии. В нашей семье русская поэзия почиталась высшей ценностью, поэтому еще в детстве я познакомился с отечественной поэтической классикой. Поэтессой была моя мать, писал стихи старший брат, будущий профессор механики. Конечно, и я начал сочинять, но стихотворная планка, заданная в семье, оказалась для меня в детские годы слишком высокой. Так что я больше читал и слушал, чем писал. Кроме того, математика обладала для меня не меньшей притягательной силой.

После окончания школы в 1956 г. в Смоленске, я уехал в Москву, где учился в Московском энергетическом институте. Ходил на собрания литературного объединения МГУ, которым руководили тогда Н. Старшинов и Д. Сухарев. В 1960 г. был из МЭИ исключен по причинам, не имеющим отношения к академической успеваемости. В 1960–1961 гг. работал лаборантом в Институте Курчатова, затем переехал в новосибирский Академгородок, где был принят сразу на четвертый курс физического факультета Новосибирского университета, который и окончил в 1963 г. с отличием, в первом выпуске Университета.

Сразу же по переезде в Академгородок снова стал писать стихи, первые строки сложились еще в поезде Москва – Новосибирск. В те годы в Академгородке бурлила культурная, в том числе литературная жизнь, и я принял в ней самое активное участие. На последнем курсе даже думал бросить науку и стать профессиональным поэтом, не имея намерения пробиться в официально разрешенную поэзию – это потребовало бы невозможной для меня деформации личности. Но желание присоединиться к ордену свободных художников было сильным. Мои близкие друзья – все из этого ордена, а работали кто сторожем, кто – в котельной; среди них замечательный поэт Александр Величанский, великий художник Юрий Кононенко, утонченный лирик Владимир Бойков, прекрасный керамист Владимир Шаповалов.

У каждого своя судьба. Меня же наука волновала не меньше, чем поэзия. Академгородок в шестидесятых был центром научной жизни страны, куда съезжались отовсюду яркие молодые ученые. В такой атмосфере работалось хорошо и я, как говорится, «попал в струю». Забегая вперед, скажу что у меня весьма успешно сложилась научная карьера. В 1966 г. я защитил кандидатскую, а в 1971 г. – докторскую диссертацию по физике. В 1974 г., переехав в Черноголовку, стал заведующим сектором в Институте теоретической физики им. Ландау, а в 1992 г. был избран директором этого института. В 1984 г. был выбран членом-корреспондентом Академии наук СССР, а в 1991 г. – академиком РАН. Являюсь лауреатом Государственной премии СССР (1987 г.) и Государственной премии Российской Федерации (1993 г.). За время научной деятельности опубликовал около 250 статей и две монографии.

Тем не менее, начиная с 1961 г. я никогда не прекращал сочинения стихов. Надо сказать, что парадокса в одновременном занятии наукой и поэзией нет. Мандельштам говорил, что Ломоносову химия помогала. Без притязаний на сравнение скажу, что мне помогала математика. Многие ученые пишут стихи, и вопрос только в том, хватит ли энергии заниматься наукой и поэзией одинаково самозабвенно.

Итак, тридцать лет я упорно писал в стол, но не ощущал себя вне литературной среды. В семидесятые Академгородок был третьей, после Москвы и Ленинграда, культурной столицей России. К нам приезжали знаменитости, а место было маленькое. Благодаря этому обстоятельству, судьба подарила мне знакомство и дружбу с замечательными литераторами, среди которых Фазиль Искандер, Александр Кушнер, Борис Балтер и Аркадий Стругацкий. Уже в Москве я подружился с Олегом Чухонцевым и Евгением Рейном. Фазиль Искандер написал предисловие к моей изданной в начале перестройки небольшой книге стихов. Я стал активно печататься в литературных журналах. Моя новая книга «Перед небом» – избранное, содержит более половины написанного за сорок с лишним лет литературной работы, хотя многие важные стихи, как прежних лет, так и недавние, в нее не вошли.

Несколько слов о поэзии в моем понимании. Что заставляет писать стихи? Меньше всего – желание славы. Бродский сказал, что сочинение стихотворения есть физиологический акт. Верно. Неизвестно, почему и как в голове начинают звучать новые сочетания слов, новые ритмы – и только перенеся их на лист бумаги, испытываешь освобождение и облегчение. Но это не все. Еще он сказал, что у поэта есть долг перед языком. Да, поэтическое слово – квинтэссенция языка. Но и это не все. У поэта есть долг перед миром, в котором он живет, – перед нашим огромным домом, где ходят облака, падают дожди, летают птицы, стоят города, светятся окна. Поэт остро чувствует связь с этим миром, который ожидает неясное и, может быть, тревожное будущее. Именно ему порой дано услышать сигналы, чреватые грядущим. Тогда он просто обязан превратить их в звуки и – «глаголом жечь».

В моих стихах нередко звучит тема войны. И не потому, что я воинственный. Война, особенно будущая, – к сожалению, грозная реальность. Если у поэта возникает императив говорить о войне, он не вправе молчать. Я начал писать о войне в мирное застойное время, в середине семидесятых. Стихотворение «Начнись, война» друзья-поэты и слушать не хотели, советовали уничтожить. Только Искандер похвалил и назвал его «верхом поэтической смелости», дав таким образом высшую оценку, которую я когда-либо получал.

Другая ипостась поэзии – литургическая. Поэзия интимно связана с будущим и прошлым, с мифом. Многие религиозные тексты написаны поэтами. Подлинная поэзия есть религиозное творчество, не каноническое, но угодное Богу, по сути, дерзостное стремление познать мир, трансцендентный нашему, но вовсе не оторванный от него. Звучит как манифест символистов, но в моем случае иначе и быть не может. Моей колыбельной была «Незнакомка» Блока, и я не помню себя не знающим этого стихотворения наизусть. Поэтому не возражаю, когда меня называют последователем символистов.

В шестидесятые годы был диссидентом, до начала перестройки – «невыездным». Граница для меня открылась в 1989-м, с тех пор половину времени провожу за пределами России. Неудивительно, что тема странствий стала одной из главных. Что же, «странствие» и «пространство» – однокоренные слова, а пространство – вечная тема поэзии, чрезвычайно мне близкая.

Октябрь, 2004 год

Мои воспоминания о Я.Б. Зельдовиче

В пятьдесят шестом году, оканчивая среднюю школу, я, как и многие мои сверстники, бредил физикой (и лишь отчасти – математикой). В кругу моих друзей известные отечественные физики были кумирами. Среди них Яков Борисович Зельдович был личностью особенно легендарной. Подумать только: в тридцать два года – член-корреспондент и сколько-то уже раз Герой и Лауреат; лаборант, не окончивший университета и прыгнувший прямо в кандидаты наук. Это про него, а не про Сахарова, который был тогда гораздо менее известен, говорили: «отец нашей бомбы». При том толком никто ничего не знал, и говорили только со своими, вполголоса и с оглядкой. Сталин умер совсем недавно, и обсуждать подобные темы с кем попало было небезопасно. Увы, однажды я имел возможность в этом убедиться. Но это – предмет для совсем другого разговора.

В 1958 г. я стал учеником Роальда Сагдеева, тогда еще кандидата наук, но подающего большие надежды. Первое, что он велел мне сделать – прочесть монографию Я.Б. Зельдовича об ударных волнах. Я сделал это довольно быстро и с удовольствием. Книга оказалась написанной ясно и увлекательно. Она на всю жизнь привила мне любовь к гидродинамике и во многом повлияла на мои научные вкусы. Так что я позволяю себе считать Якова Борисовича одним из моих заочных научных учителей.

Судьба моя складывалась извилисто. Летом 1960 г. я оказался в московском Институте атомной энергии, в отделе Будкера, в качестве лаборанта пятого разряда. Звание было невысокое, но пример Зельдовича меня вдохновлял. К тому же платили мне совсем неплохо, я думаю лучше, чем в свое время Якову Борисовичу, и еще освобождали от армии. Через год я вслед за Сагдеевым переехал в новосибирский Академгородок, где был принят на четвертый курс физического факультета, на вполне очное отделение. При этом до окончания университета за мной сохранялось место лаборанта в новосибирском Институте ядерной физики (ныне имени Будкера). Такое было возможно только в том месте и в те времена. Этот текст не о Будкере и Сагдееве, но я просто не могу не вспомнить их добрым словом за то, что они тогда для меня сделали.

Итак, я полностью и надолго погрузился в мир профессиональных физиков. В этом мире Зельдович был не просто почитаем – он был любим и обожаем. Между собой его называли «ЯБ» и «Зельд». Его любили не только за талант, эрудицию и неслыханную энергию, но и за безупречную человеческую позицию и особенно – за доброжелательность к младшим. Как и про всех знаменитых людей, про него рассказывали анекдоты. Говорили, что когда он был лаборантом, один завлаб выменял его у другого на вакуумный насос, и это решило его судьбу. (Имея сам опыт лаборантской жизни, могу сказать, что такое вполне возможно.) Рассказывали еще, что однажды он надел все свои три звезды Героя, чтобы щегольнуть перед актрисами на Мосфильме, но его туда не пустили, приняв настоящие звезды за бутафорию: «У нас тут таких звезд полным-полно!». Вообще, успех у дам он имел огромный и без звезд, что вызывало у всех нас завистливое одобрение. Его любили еще и за остроумие, за его яркую речь, сочную, иногда просто соленую, при этом блещущую литературной эрудицией. Я прошу прощения у читателя, но вот характерный эпизод.

У доски идет дискуссия. Некто утверждает нечто и со всем жаром доказывает, что прав. Наконец, восклицает: «Как говорит ЯБ – член даю на отруб!» Или вот еще. Об одном талантливом математике, который, желая сделать карьеру, флиртовал с партийными бонзами, ЯБ сказал: «Долго он еще будет поросячьими духами прыскаться?» «Поросячьи духи» – это из Салтыкова-Щедрина, из «Истории одного города».

Впервые я увидел Якова Борисовича «in person» зимой 1961–1962 гг. в новосибирском Академгородке. Зима там длинная, и более точное время вспомнить трудно. В Академгородке пока одна настоящая улица – Морской проспект. Университет еще располагается в нынешней школе. Студенческое общежитие, деревянные коттеджи, в которых живут академики. Институт гидродинамики – первое обустроенное лабораториями здание. Построен и главный корпус Института ядерной физики, здания же остальных научно-исследовательских институтов в разной степени незавершенности. Но уже вовсю идут защиты диссертаций.

Роальд Сагдеев защищал докторскую диссертацию, и Яков Борисович, уже три года полный академик, был его официальным оппонентом. Защита, как таковая, стерлась из памяти совершенно, но банкет я отлично запомнил благодаря ЯБ.

Он вышел на середину зала, невысокий, крепкий, в круглых очках человек средних лет, бодрый и энергичный. И произнес следующий тост:

– Были два вора, молодой и старый. Они устроили соревнование: нужно было залезть на дерево и обокрасть воронье гнездо, да так, чтобы ворониха, сидящая на яйцах, ничего не заметила. Молодой вор полез как был – в пиджаке и сапогах. Ворониха его заметила и подняла крик. Старый вор сказал: «Эх ты! Смотри как нужно!» Снял сапоги, снял пиджак, залез на дерево, украл яйца. Спустился – ни пиджака, ни сапог, ни молодого вора нет. Итак, выпьем за молодое поколение ученых!

В тот приезд Зельдовича в Академгородок я ему представлен не был. Я был совсем начинающий, еще студент, «никто, ничто и звать никак». Знакомство состоялось во время его следующего визита в Городок, где-то в конце шестидесятых. ЯБ сказал мне тогда: «Я о Вас слышал, не хотите ли заниматься следующими задачами…», – и последовал целый веер предложений. В ответ я стал рассказывать ему о своих работах, о солитонах, о волновых коллапсах. Он заинтересовался, стал очень внимательно слушать, задавал глубокие вопросы. Он понял, что у меня достаточно своих задач и отнесся к этому факту с полным уважением. Впрочем, впоследствии он не раз формулировал мне важные нерешенные задачи. Я хочу упомянуть две из них.

Однажды Сагдеев сказал:

– ЯБ хочет, чтобы мы построили нелинейную теорию джинсовской неустойчивости Вселенной. Тогда будет понятно, как объяснить распределение галактик по их массам.

Насколько я понимаю, эту задачу ЯБ считал для себя одной из самых главных. Впоследствии он в этой задаче далеко продвинулся, объяснив формирование плоских галактик возникновением каустик за счет пересечения траекторий невзаимодействующей космической пыли. С качественной точки зрения это объяснение безупречно. Но, мне кажется, что до построения количественной теории, удовлетворительно описывающей наблюдаемый спектр галактик, еще далеко. На самом деле, это задача из теории волновых коллапсов (если смотреть с точки зрения физика) или задача из теории катастроф, если подходить к ней математически.

Вторую проблему ЯБ сформулировал мне лично.

– Вот тут ходят слухи, – сказал он, – что уравнения Навье – Стокса не имеют глобальных решений, а описывают формирование особенностей. Я считаю, что это вредная ерунда, но с этим следует разобраться.

ЯБ имел в виду работы Ольги Александровны Ладыженской, знаменитого ныне математика, академика, красавицы в свои почти восемьдесят лет, бывшей близкой приятельницей Анны Ахматовой. Это она впервые заронила сомнение в полной состоятельности уравнений Навье – Стокса, которыми человечество пользуется уже полтора века. И это сомнение настолько серьезно, что четыре года назад один частный фонд в США объявил, что выплатит миллион долларов тому, кто данное сомнение разрешит. Что я могу сказать – я продолжаю работу над этой проблемой. Это ведь тоже задача из теории коллапсов. Решение ее пока не найдено и, может быть, ЯБ был прав!

Конец шестидесятых годов – это было время, интересное во многих отношениях. Тогда был расцвет нашего диссидентского движения. Сейчас, когда все хотят задним числом записаться в диссиденты, мало кто помнит, что диссидентское движение начиналось с писем ученых. Первым было очень сдержанное, но неслыханное в те времена по дерзости письмо Петра Леонидовича Капицы. Потом было письмо математиков в защиту посаженного в психушку Есенина-Вольпина и наше академгородковское письмо в защиту Гинзбурга, Галанскова и Добровольского. Потом уже, как залп осадной артиллерии, выстрелил меморандум А.Д. Сахарова. Я принимал в диссидентском движении самое активное участие и в 1968 году, после оккупации Чехословакии, был уверен, что меня посадят. Как я выяснил много позже, меня спасли тогда Будкер и еще The Committee of Concerned Scientists.

Зельдович в правозащитном движении прямо участия не принимал, но всем было ясно на чьей он стороне. Он прекратил тогда свои закрытые работы и отказался от высоких постов, которые ему предлагали. «Зельдович – пижон!» – говорил мне тогда один известный организатор науки. Вместо этого ЯБ начал читать лекции по космологии в Московском университете, которые стали знаменитыми.

В конце шестидесятых произошло еще одно знаменательное событие. После многих десятилетий разделения, физика и математика снова кинулись друг другу в объятия. Крупнейшие математики, среди них Сергей Новиков и Яков Синай, стали заниматься физическими проблемами. В Институте теоретической физики имени Ландау был открыт отдел математики. Сам ЯБ стал заведующим отдела в Институте прикладной математики. Там он стал создавать свою научную школу в области астрофизики и космологии. Успехи этой школы составили ему новую славу.

В те же годы Яков Борисович написал новый, совершенно неканонический учебник высшей математики «Высшая математика для начинающих». Как всегда, будучи бесконечно талантливым человеком, он предвосхитил время. Сейчас подобные учебники пишутся в США, но получаются они намного хуже. В учебнике ЯБ нет строгих теорем. Важнейшие математические факты излагаются в нем на примерах и на основании «здравого смысла». Это – замечательная книга, которая является прекрасным дополнением к стандартным математическим учебникам.

Увы, многие математики встретили книгу Зельдовича «в штыки». Особенно было раздражено руководство Математического института им. Стеклова. Эти люди – академики И. Виноградов, Л. Понтрягин и другие – были известны не только своим закоренелым политическим консерватизмом, но и своим явным, агрессивным антисемитизмом. При этом они имели несомненные, и даже очень крупные, научные заслуги. Объяснить, как такое может совмещаться – это задача философов и психологов. Может быть, они нам скажут, будут ли подобные вещи происходить в будущем. В настоящей же жизни состоялась острая дискуссия между ЯБ и академиком Л. Седовым, доставившая Зельдовичу, как я думаю, немалые огорчения.

Благодаря всем этим коллизиям, а также благодаря общему преклонению перед физиками, принявшему одно время характер национального культа, Яков Борисович стал на время общественной фигурой. Не думаю, чтобы он этого хотел и чтобы это пошло ему на пользу. В гуманитарных кругах уже зрело раздражение доминирующей ролью физиков. Стихи Слуцкого стали для многих руководством к действию. Малообразованные люди, считающие себя гуманитариями, но не знающие даже английского языка, заразились банальной наукофобией. Я помню, как на одном вечере у Фазиля Искандера жена литературного критика Б. Сарнова по имени Слава высказывала гневные проклятия в адрес всех нас – физиков. Особенно в адрес Зельдовича, которого она считала нашим апостолом. Вот так ЯБ стал подвергаться атакам с двух сторон сразу.

«Что-то физики в почете,
Что-то лирики не в моде,
Дело не в простом просчете,
Дело в мировом законе»,

В конце шестидесятых мои научные интересы стали сильно уклоняться от ортодоксии, принятой в Институте ядерной физики. Солитоны и волновые коллапсы сильно тянули меня в сторону математики. Это не осталось без внимания Будкера, который предложил мне дилемму: заняться всерьез лазерами на свободных электронах или уходить. Я выбрал второе. У меня уже была довольно большая группа учеников, и состоялся цивилизованный развод – группа ушла в Институт автоматики к Нестерихину, а я уехал в Черноголовку, где возглавил сектор в Институте теоретической физики им. Ландау. Это составило предмет гордости для Будкера – вот каких людей мы готовим! а мой тренд в математику продолжался и зашел настолько далеко, что в 1974 г. я был выдвинут в член-корреспонденты Академии наук не по физике, а по математике!

В этот момент я обратился к Зельдовичу, и он немедленно предложил мне свою дополнительную рекомендацию. При этом откровенно сказал: «Не знаю, будет ли это Вам на пользу или во вред». Результат голосования был неплохим, я прошел во второй тур. Конечно, это была игра без надежды на успех, и в член-корреспонденты я прошел все же по физике, в 1984 г., опять же при большой поддержке со стороны ЯБ. Его первую рекомендацию, написанную от руки, при мне, на подоконнике физического факультета МГУ, я храню как самую дорогую реликвию.

В середине семидесятых стало ясно, что научное направление, которое мы создавали все эти годы – физика нелинейных явлений – это самостоятельная область науки со своими задачами и методами, со своим, уже сложившимся международным сообществом. Начались проводиться международные конгрессы по нелинейным наукам. Поскольку многие из нас, включая ЯБ, были людьми невыездными, мы проводили эти конгрессы в СССР. Четыре международные конференции, в 1979, 83, 87 и 89 гг., были проведены в Киеве. Все они прошли весьма удачно, привлекли множество известных ученых со всего мира. Доклады этих конференций были впоследствии изданы в виде объемистых сборников.

Новые ученики Якова Борисовича, занимавшиеся астрофизикой, магнитной гидродинамикой и космологией, принимали участие в этих конгрессах. Я дружил и дружу со многими из них, прежде всего с Рашидом Сюняевым. Сам ЯБ присутствовал на двух – 1983 и 1987 гг., – но особенно мне запомнился конгресс 1983 г. Он проходил в октябре в трудное и тревожное время. Только что был сбит корейский самолет, и холодная война достигла апогея. Одного из участников конгресса, известнейшего американского ученого Нормана Забуски, насильственно выслали из страны за посещение домашнего семинара евреев-отказников. КГБэшный надзор был всеобъемлющим, но мы демонстративно не замечали присутствия наших стражей. На этом фоне происходил некий «пир во время чумы»: читались лекции, непрерывно шли семинары, а по вечерам происходило столь же непрерывное застолье.

Над всем этим Яков Борисович просто царил. Его лекция об образовании галактик из каустик космической пыли была блестяща и созвала огромную аудиторию. Остроумие ЯБ во время вечерних «неформальных контактов» было неистощимо. Его прекрасно дополняла его вторая жена, веселая и компанейская женщина.

Следующий конгресс, проведенный в апреле 1987 г., был как-то менее ярок. Супруга Якова Борисовича к тому времени умерла, и сам он был молчаливее и тише обычного. Вероятно, сказывалась уже болезнь. 2 декабря того же года мы узнали, что Якова Борисовича не стало. На его похороны собралось множество народу, и не только из Москвы.

По нынешним меркам жизнь, которую он прожил, была не очень долгой – 73 года. Но какая это была яркая, насыщенная и, главное – абсолютно цельная жизнь! Яков Борисович Зельдович был лидером великой науки в стране, которая хотя бы потому была великой, что имела такую науку. Грех, конечно, так думать, но иногда я ловлю себя вот на какой мысли. Хорошо, что он не дожил до наших дней и не увидел, как сознательные или бессознательные желания наших наукофобов превращаются в реальность. Как быстро и, быть может, необратимо распадается столь любимая им российская наука.

1993 год

Михаил Львович Левин

Предлагаемый читателю сборник «Михаил Львович Левин. Жизнь. Воспоминания. Творчество» уникален в двух отношениях. Во-первых, это книга о человеке исключительных дарований и моральных достоинств. Во-вторых, это очень ценный документ истории, причем не только истории науки, но и недавней истории всей нашей стремительно меняющейся ныне цивилизации.

М.Л. Левин (1921–1992) был известным в стране ученым – радиофизиком, доктором физико-математических наук, сотрудником теоретического отдела Радиотехнического Института АН СССР, профессором МФТИ. Его перу принадлежит более сотни научных работ. Эти формальные данные – самое меньшее, что можно сказать о МЛ (так часто называют его в книге). К ним можно добавить, что по уровню своей гуманитарной эрудиции МЛ легко мог быть профессором русской истории, русской или английской литературы, равно как и, скажем, истории физики. Что он был поэтом, пародистом и эпиграммистом. И все-таки, даже это – не самое главное.

Главное состояло в том, что Михаил Львович обладал таким набором душевных качеств, что людей, чьи пути соприкасались с его путями, неудержимо тянуло к нему. И в том, что сотни человеческих существ (включая автора этих строк) могли с достаточным основанием считать его своим другом. Во многих случаях он был больше, чем другом – советчиком в трудной ситуации, арбитром в моральных спорах, образцом всяческого достойного и благородного поведения. В нем было нечто от духовного, религиозного лидера, хотя МЛ не только не принадлежал ни к какой конфессии, но и вообще не считал себя религиозным человеком.

Хотя жизнь, которую прожил Михаил Львович, нельзя назвать короткой, он занимал такое место в сердцах, что множество людей восприняли его уход из жизни как невосполнимую утрату. И публикация резенцируемой книги есть более или менее тщетная попытка эту утрату восполнить. Несомненно, что все, кто хоть немного знал МЛ лично, прочитают ее, или уже прочли, с вниманием и волнением. Но книга (кстати, выпущенная тиражом всего 1000 экземпляров), интересна далеко не только тем, кто испытал в своей жизни счастье прямого общения с этим удивительным человеком.

Среди людей, входивших в орбиту Михаила Львовича Левина, многие выдающиеся личности недавнего прошлого, включая таких гигантов, как Б.Л. Пастернак (отец близкого друга МЛ) или А.Д. Сахаров (университетский товарищ МЛ). Поэтому книга о Михаиле Львовиче, отвечающая более всего жанру «портрета в интерьере», создает столь живое ощущение прикосновения к нервным центрам интеллектуальной жизни минувшей эпохи, что знакомство с ней даст очень многое для любого, кто желал бы эту эпоху осмыслить.

Книга состоит из четырех частей. Первая, наиболее короткая, включает ряд подлинных документов, касающихся самого МЛ, его родителей, а также краткие пояснения к ним. Из этой части книги мы узнаем, что родители МЛ были «вполне партийные большевики», прошедшие через фронты гражданской войны, но выбравшие в дальнейшем научную карьеру. Его мать стала известным экономистом, член-корреспондентом АН СССР, а отец – профессором патологической физиологии. Таким образом, родители МЛ входили в элиту «партийной интеллигенции», привлекавшей самое пристальное внимание НКВД. Обстановка, в которой вырос мальчик Миша, хотя и считалась привилегированной, была по нынешним понятиям весьма скромной. Она, впрочем, позволила ему получить в детские годы хорошее образование и завести дружбу с детьми многих заметных деятелей того периода. Время от времени кое-кто из его друзей оказывался сыном или дочерью «врага народа». Миша очень рано, раньше своих родителей, сориентировался в ситуации и уже в 37-ом году, в возрасте 16 лет, не имел никаких иллюзий относительно происходящего. Уже тогда у него сложилось весьма эмоциональное, бескомпромиссно негативное отношение к личности Сталина. Можно представить, как психологически нелегко было юноше нести в себе это чувство, прекрасно понимая, что намекнуть о нем даже самым ближайшим друзьям смертельно опасно.

В 1938 г. Михаил Львович поступил на физфак Московского университета, вместе с которым в 1942 г. уехал на время в Ташкент. В МГУ он стал учеником М.А. Леонтовича, ближайшие отношения с которым сохранил до самой смерти Михаила Александровича в 1981 г. На всю жизнь «экологической нишей» МЛ стала научная школа Леонтовича, тесно переплетенная с Горьковской школой А.А. Андронова. Роль этих школ, ведущих начало от Л.И. Мандельштама, в отечественной науке хорошо известна. МЛ дружил со многими членами обеих школ, но отношения с М.А. Леонтовичем были особыми. Один из составителей сборника М.А. Миллер написал о них целую статью «Леонтович – Левин. Творческое взаимодействие». Статья входит в третью часть сборника, посвященную научной деятельности М.Л. Левина. Составители книги посчитали уместным сделать ее достаточно краткой. Она включает еще статью Р.З. Муратова «В маленькой лаборатории» (намек на известный роман Найджела Бэлчина), содержащую краткое описание научных результатов МЛ и дополненную списком его публикаций. Из этого списка мы с интересом узнаем, что несмотря на теснейшее сотрудничество в течение четырех десятилетий, М.Л. Левин и М.А. Леонтович опубликовали совместно только две статьи (обе в 1944 г.). Может быть это как-то связано с тем обстоятельством, что в 1953 г. МЛ стал мужем Наташи, дочери Леонтовича. Наталья Михайловна является одним из составителей рецензируемой книги.

Между тем, «отношения» МЛ и Сталина развивались своим чередом. В конце войны интеллигентные юноши и девушки, жившие на Арбате или имевшие там друзей, оказались в опасности. По Арбату пролегал маршрут частых поездок Сталина на дачу и обратно в Кремль. Находчивые НКВДисты воспользовались этим обстоятельством и стали стряпать фиктивные дела о покушении на жизнь вождя. Сценарий был стандартен – группа молодежи собирается в квартире с окнами на Арбат, ведет антисоветские разговоры, а потом решает воспользоваться трофейным немецким авиационным пулеметом.

Такого рода дело было сфабриковано и против молодежной компании, в которую входил Миша Левин. Дело было совсем нешуточное. Некоторые члены «террористической организации» не выдержали давления следствия и признались в несовершенных преступлениях. Всем грозило самое худшее. В этих условиях МЛ, психологически подготовленный к случившемуся лучше других, проявил незаурядное хладнокровие и мужество. Он не только ни в чем не признался, но и, выбрав подходящий момент, развалил халтурные построения следователей, обратив внимание на одно существенное обстоятельство. Окна квартиры, в которой собирались друзья, выходили во двор, и покушение на Вождя народов было невозможно по техническим причинам. В результате обвинения в терроризме были сняты, осталась одна антисоветская пропаганда и МЛ попал в «шарашку», откуда был через год освобожден по амнистии. Впрочем, репутация неблагонадежного уродовала его жизнь еще целое десятилетие, не позволяя ему вернуться в Москву. Ситуация усугублялась тем, что в 1948 г. была арестована и на шесть лет заключена в тюрьму его мать. Тем не менее, в 1954 г. МЛ защитил докторскую диссертацию, а в 1956 г. получил, наконец, достойную работу в РИАНе.

В Москву Михаил Львович вернулся умудренным жизнью человеком твердых принципов, сочетавшим разумную осторожность и бесстрашие, едкий критический ум и огромную доброжелательность к близким. В течение последующих тридцати шести лет дом Михаила Львовича Левина был одним из центров интеллектуальной жизни Москвы, а он сам – нравственным и культурным ориентиром для членов интеллектуального сообщества, принадлежавших к нескольким поколениям. Два десятка членов этого сообщества оставили воспоминания об МЛ, собранные во второй части книги.

Среди них особенно выделяются воспоминания друзей детства Михаила Львовича – юриста М.И. Когана и известного киносценариста В.Л. Фрида, попавших в 1944 г. в лагеря по одному с ним делу, а также воспоминания еще одного друга детства – Е.Б. Пастернака, старшего сына поэта. Эти воспоминания, проникнутые самой искренней любовью к МЛ, охватывают почти полстолетия и читаются с не меньшим интересом, чем художественная проза лучшей пробы. Местами эта проза (когда речь идет о пресловутом «террористическом процессе») превращается почти в детективный роман. Эти воспоминания дают возможность почувствовать дух этих ушедших времен, ощутить стиль жизни высокого интеллигентного круга, вынужденного постоянно быть готовым к обороне, но не терявшего оптимизма и веры в нечто лучшее – не сейчас, так в будущем. В этом круге были приняты высокие нравственные стандарты, была развита взаимопомощь и взаимоподдержка, очень ценилась дружба. Весьма уважались ценности культуры, считалась абсолютно необходимой высокая образованность и эрудиция. Наука пользовалась здесь безусловным престижем, и даже намек на антинауку, вроде астрологии, был совершенно невозможен. Теперь, когда «начала разложения и разврата» (слова из воспоминаний Е.Б. Пастернака), можно сказать, торжествуют, когда общественный авторитет науки упал до нуля, а астрологические прогнозы публикуют в серьезных газетах, о той духовной обстановке можно вспоминать как о потерянном рае. И Михаил Левин был одной из самых светлых фигур в этом раю.

Это же грустное ощущение сохраняется и при переходе к чтению воспоминаний товарищей Михаила Львовича по занятию наукой – С.М. Рытова, М.В. Незлина, Г.В. Пермитина и других, вполне известных в научном сообществе людей. Из этих воспоминаний мы можем еще раз заключить, что несмотря на все ужасы времени, мы имели великую науку, расплескавшуюся сегодня тонким слоем по разным университетам мира. И данная книга – это реквием не только по М.Л. Левину, но и по «прекрасной эпохе» в истории нашей науки.

Четвертая часть книги является наболее интересной. Она содержит написанное Михаилом Львовичем лично – главным образом, в шуточных стихах и мемуарной прозе. М.Л. Левин был незаурядным литератором и мог бы стать знаменитым в этой области, если бы однажды сделал литературу главным для себя делом. У него были для этого все данные – блестящее владение стилем, наблюдательность, остроумие, ставшая легендарной литературная эрудиция. Но главным делом для МЛ стала наука, и собранное в книге литературное наследие Левина умещается на двухстах страницах. Этот объем мог бы быть много больше, если бы не трагические обстоятельства его жизни. Автор этих строк слышал непосредственно от Михаила Львовича очень грустную историю о том, как он в 1952 г., будучи административно-ссыльным в Тюмени, уничтожил целый чемодан своих рукописей, множество толстых тетрадей, исписанных каллиграфическим, квазипечатным почерком. В то время его мать находилась в заключении, а отец, профессор медицины, подвергался гонениям. В разгаре было «дело врачей».

Собранное в книге написано, главным образом, после этого печального события, многое – в последние годы жизни. Это прежде всего – воспоминания, но особого рода, в которых личность автора сознательно находится на втором плане. Это воспоминания о выдающихся людях, эссе, посвященные тем, соприкосновение жизненных путей с которыми МЛ считал подарком судьбы. Первым в этом списке стоит, конечно, Михаил Александрович Леонтович. Все эссе Левина о замечательных людях написаны любовно, но воспоминания о Леонтовиче выделяются даже на этом фоне. Я уверен, что их нужно прочесть каждому, кто сегодня озабочен судьбой науки в России, и вообще – судьбой нашей страны.

В своей точной, скупой, почти минималистской манере МЛ рисует портрет человека, принадлежащего к тому типу людей, которых так не хватает сегодня. Это человек, который предан науке, потому что убежден в ее изначальной необсуждаемой ценности. Это благородный, деятельный, полностью сохраняющий здравый смысл идеалист. На самом деле, на таких людях держится всякое нормально функционирующее общество. Такие люди не совершают громких подвигов, не делают сенсационных политических заявлений, вообще, предпочитают держаться вдали от всечеловеческого базара. Но они являются центрами кристаллизации, вокруг них возникают, невидимые поверхностному взгляду, неформальные социальные структуры, которые в будущем определяют жизнь целых поколений. Косвенно принадлежа сам к школе Леонтовича, я могу свидетельствовать об этом с полным основанием. Такие люди придают смысл существованию общества. Они есть та самая соль земли, о которой говорится в Евангелии, и вместе с тем, это люди во плоти и крови, незащищенные ни от внешнего трамвайного хамства, ни от внутренних неустройств. Слава Богу, их проблемы никогда не становятся добычей журналистов.

Следующий цикл воспоминаний МЛ – это эссе о А.Д. Сахарове, с которым Левин вместе учился на физфаке Московского университета. Несмотря на сегодняшнее обилие мемуарной литературы о Сахарове, воспоминания МЛ много дают для понимания его личности. Большая часть мемуаров о Сахарове страдает некоторой сухостью и схематизмом, может быть потому, что это воспоминания не столько друзей, сколько соратников – сначала по работе над атомным оружием, потом по диссидентству и по государственной деятельности. По свидетельству МЛ, у А.Д. Сахарова вообще было мало друзей (как и учеников по науке). Может быть, здесь сказывалось то отчуждающе исключительное, уникальное положение, которое с молодых лет Андрей Дмитриевич занимал в нашем обществе. Даже МЛ, несмотря на свою огромную открытость дружбе, называет себя только «старым университетским товарищем» Сахарова. Скорее всего, это излишняя скромность. Во всяком случае, ни один другой «старый университетский товарищ» не нашел в себе смелости четырежды навестить опального Сахарова во время его ссылки в Горький.

В своих воспоминаниях МЛ мало касается научной и общественной деятельности Сахарова. Но зато из них мы узнаем, что несмотря на некоторую замкнутость, Андрей Дмитриевич был обаятельным и не только благородным, но и отчасти наивным и трогательным человеком, обладавшим знаниями, о которых трудно было догадаться. Например, он был, можно сказать, профессиональным пушкинистом (воспоминания озаглавлены «Прогулки с Пушкиным»). Знал всего Пушкина наизусть, был осведомлен о малозначительных обстоятельствах его жизни, прекрасно представлял себе обстановку и быт пушкинского времени. Такие детали особенно важно знать сегодняшней молодежи. Самой характерной чертой российской культуры является ее «избыточность», стремление самых ярких ее представителей приобретать огромные объемы знаний, которые они не надеются и не стремятся использовать каким-либо прагматическим образом. Эта избыточность в высшей степени была у М.Л. Левина и – как мы узнаем из его воспоминаний – у А.Д. Сахарова. Сохранится ли традиция этой избыточности в будущих поколениях? От этого, на самом деле, зависит наше будущее.

В жизни Михаила Львовича немалую роль сыграл короткий, но очень насыщенный «ташкентский» период. В первые годы войны в Ташкенте размещался не только Московский университет. Сюда была эвакуирована большая часть столичной литературно-художественной и научной элиты. Здесь жили Михоэлс, Алексей Толстой и Всеволод Иванов, а также Анна Ахматова, Надежда Мандельштам и многие другие. Молодому Мише Левину посчастливилось быть интегрированным в жизнь этого круга, и можно предположить, что именно воспоминания о Ташкенте составляли основную массу уничтоженного в Тюмени литературного материала. О том, что там могло содержаться, можно догадываться, прочтя более поздние, краткие, но очень насыщенные воспоминания о Б.Л. Пастернаке и С.Б. Веселовском, в которых звучит ташкентская тема.

Прекрасные воспоминания о Пастернаке не стоит комментировать. Их просто должен прочесть каждый, кто любит этого поэта. Лаконичные же воспоминания о знаменитом историке С.Б. Веселовском вызывают размышления. Веселовский известен прежде всего как историк шестнадцатого века, досконально знавший эпоху Ивана Грозного и люто его ненавидевший. Эту ненависть, также как и интерес к той эпохе разделял и МЛ. Все разговоры МЛ с Веселовским – об Иване Грозном. Но в то время любой разговор о Грозном косвенно был разговором о Сталине. На экране шел «Иван Грозный» Эйзенштейна. А.Н. Толстой написал пьесу «Орел и Орлица». По приказу Сталина шла перелицовка в общественном сознании традиционного образа безрассудного тирана в образ мудрого, хотя и по необходимости крутого, государственного мужа, на которого Сталин хотел быть похожим. Поэтому разговоры с Веселовским были в сущности разговорами о тиранах, о происхождении тирании. Этот вопрос вызывал у МЛ жгучий интерес. В книге как-то не отражена еще одна сторона «избыточности» Левина. Он был блестящим знатоком истории революционного движения в России, в том числе и так называемой «истории ВКПб», которую он знал в лицах. Особенно его интересовало все, что касалось Сталина и этапов его восхождения к власти. Несомненно, что МЛ стремился осмыслить происшедший в России трагический разворот истории, ответить на мучающий нас вопрос: «Могло ли быть иначе?» Остается только жалеть, что МЛ ничего не написал по этому поводу.

Возвращаясь к «избыточности» Михаила Львовича, невозможно не упомянуть еще одну грань его бесконечной образованности, приводившей всех в изумление. МЛ был прекрасным знатоком английской литературы и истории, английской поэзии в особенности. Он даже сочинял шуточные стихи, лимерики, на английском языке. Уровень его знания Шекспира был вполне профессиональным. Доказательством тому служит небольшая заметка «Фортинбрас», содержащая оригинальный взгляд на интригу трагедии «Гамлет», которая была опубликована в Англии в литературоведческом журнале «Бард». При всей широте традиции российской образованности, вряд ли кто из членов естественно-научного сообщества может похвастаться подобным достижением.

Здесь время поговорить о поэтическом творчестве М.Л. Левина. С моей точки зрения, он был замечательным, очень талантливым поэтом, который по ему только одному понятным причинам никогда не писал «серьезных» стихов, ограничиваясь эпиграммами, бурлесками и «стихами на случай». В качестве мастера этих жанров он был полностью признан литературным сообществом. Некоторые из его эпиграмм стали хрестоматийными. Среди них эпиграмма на Сельвинского, присоединившего свой голос к травле Пастернака, которого до этого числил в своих «учителях». В одном из своих стихов Сельвинский сокрушался, что в жизни «не забил ни одного гвоздя».

Все позади – и слава и опала,
Остались зависть и глухая злость…
Когда толпа учителя распяла,
Пришли и Вы – забить свой первый гвоздь.

Рецензируемая книга содержит довольно большую, хотя далеко не полную, подборку стихов Михаила Левина. Составляя ее, редакторы оказались в трудном положении. Поэзия Левина меньше всего предназначалась для печати. Многие его «стихи на случай» привязаны к очень конкретным обстоятельствам и требуют весьма развернутых пояснений. Многие эпиграммы и сатирические стихи содержат вольности и колкие шутки в отношении ныне здравствующих лиц. Составители сборника включали такие стихи очень выборочно. В результате многое выпало, в том числе, например, очаровательный мюзикл «Бедная Лиза», представляющий в комическом ключе ведущих сотрудников Института теоретической физики имени Ландау. Тем не менее подборка, включающая такие шедевры, как «Из незавершенного романа» или «Янкель при дворе короля Артура», ясно доказывает, что необходимо издать отдельной книгой все, написанное М.Л. Левиным в стихотворном жанре, снабдив их подробными комментариями. При этом не стоит бояться возможных обид, люди все-таки имеют чувство юмора. Такой сборник доставил бы истинное удовольствие всем любителям поэзии.

Я не могу отказать себе в удовольствии привести два отрывка из стихов Михаила Львовича, очень мною любимых и позволяющих оценить его юмор и поэтическое мастерство. Вот – о М.В. Келдыше:

Мальчишкой став питомцем ЦАГИ,
Он твердо знал, зачем в овраге
Вихрь, и как крыло
Себя в том вихре бы вело.
И вот ввели в Семью Большую —
Попал в созвездие трех К.
Он президент… Он член ЦК…
Он одесную… Он ошую…
И как последний марафет —
Гусиный шаг и артлафет.

А вот – прелестный стих о Я.Г. Синае:

                         …дивный рыцарь,
Которому нет равных в их породе,
Загадочным и странным притяженьем
Он манит дух мой через тьму веков.
Ведь до него все рыцари сражались
Друг с другом, или с дикими зверями,
Или с колдуньей, иль с самим драконом,
Но каждый раз противником их был
Иль ОН, или ОНА, или ОНО,
В конце концов имеющее облик.
А этот рыцарь в битве победит
Бесформенный и беззаконный Хаос!

В заключении хочется процитировать слова М. Шапиро, нарисовавшем в своем коротком тексте наиболее точный «культурологический» портрет Михаила Львовича Левина: «…постоянно отдавая и поглощая массу творческой энергии, он в первую очередь был не производителем и не потребителем. Он – уникальная культурная среда, в которой реально осуществлялась связь разных областей бытия, разных миров и эпох».

Лето, 1997 год

Пространство как предмет поэзии и науки

Особое место ученым
Из редкой породы зануд,
Которые черное черным,
А белое белым зовут.

А. Цветков

1. Пространство – крайне многозначное слово, если употреблять его с определением или дополнением. Откройте любую газету, и вы найдете там многочисленные «пространства». На первых страницах будет «экономическое пространство» или «таможенное пространство». Слава Богу, «жизненное пространство» сегодня не в моде. На последних страницах, где об искусстве, вы встретите «сценическое пространство» или «пространство рисунка». Можно найти и более утонченные примеры. Скажем, у Германа Гессе есть «духовные пространства Аквината». Или «пространство меж душой и спящим телом». Это строчка из стихотворения Бродского «Большая элегия Джону Донну».

И все же то многообразие смыслов, которое может вложить в слово «пространство» гуманитарно образованный человек, – просто ничто по сравнению с тем количеством «пространств», которыми оперирует математика. Здесь их многие десятки. И новые открываются постоянно. Я вспоминаю конец пятидесятых годов, ранние студенческие годы. Тогда вышла в свет монография Гельфанда и Шилова «Пространства основных и обобщенных функций». «Загляните в нее, – говорил мне один из моих учителей, скромный доцент математики Ф.В. Широков[1], – и вы найдете в ней целый зоопарк интереснейших пространств!»

Большинство математических пространств имеет узкоспециальные названия. И все же, многие математики мечтают, чтобы какое-нибудь из вновь появившихся на свет пространств было названо их именем[2]. Потому что главнейшие пространства, изучаемые в математике, названы именами великих. Таково, прежде всего, «пространство Евклида». Таковы «пространство Гильберта» и «пространство Банаха» (первое является частным случаем второго). Таковы же и «пространство Римана», «пространство Лобачевского», «пространство Эйнштейна». Эти последние нам еще понадобятся, потому что они имеют прямое отношение к основному предмету настоящей статьи – к пространству без определений и дополнений, к «просто пространству», к «Пространству» с большой буквы.

Давайте не будем углубляться в философскую схоластику, а примем точку зрения «наивного реализма». То есть, признаем безоговорочно, что это пространство существует, что мы в нем живем, и что оно, наряду со временем, является первейшей из данных нам данностей. Относительно него мы можем ставить чисто естественно-научные вопросы. Как это пространство устроено? Что мы о нем знаем? К какому классу пространств, используемых в математике, оно принадлежит?

Существуют и другие вопросы, относящиеся к сфере гуманитарной культуры – почему слово «пространство» занимает такое исключительное место в нашем языке, во всех языках, почему оно столь широко используется в абсолютно разных сферах человеческой деятельности, почти не имеющих между собой пересечений? Почему мы его так часто употребляем? Попробуем ответить сначала на второй вопрос. Ответ кажется довольно очевидным и состоит в следующем. Мы относимся к пространству весьма эмоционально. Иначе невозможна была бы ни скульптура, ни архитектура, ни живопись. Пространство интимно близко нам. Каждую минуту это ощущают только люди с психическими отклонениями, для которых пространство является источником беспокойства и страха. Существует «клаустрофобия» – боязнь замкнутого пространства, существует и «агорафобия» – боязнь открытого пространства. Здесь показывает свою вершину необъятный айсберг эмоционального отношения к пространству, скрытый в нашем подсознании. Именно этот эмоциональный айсберг и заставляет нас постоянно обращаться к слову «пространство» в нашей речи, именно его существование делает пространство предметом искусства.

Чтобы ответить на первый вопрос и продвинуться дальше, мы должны сделать одно утверждение, избежать которого не удастся. С любой точки зрения – и с рациональной, и с эмоциональной – основным атрибутом пространства является протяженность, длина. И мы сознательно или бессознательно сопоставляем ее с размерами нашего тела. Отсюда идут все старинные меры длины. Фут – это просто foot, нога (в данном случае – ступня), а миля – тысяча двойных шагов римского легионера. Конечно, метр – по замыслу его изобретателей – одна десятитысячная доля четверти земного меридиана. Здесь дышит совсем иной дух – дух эпохи Просвещения, дух энциклопедистов. Но, в конце концов, это ведь тоже около трех футов. Такой выбор мер длины определился удобством и практическими нуждами.

Но соотношение размеров пространства с нашими обыденными длинами имеет и концептуальное значение. Эмоционально мы совершенно по-разному воспринимаем пространство размером с чайную чашку и пространство размером с Тихий океан. С точки зрения физики тоже совершенно не очевидно, что пространство размером с атомное ядро имеет те же свойства, что пространство масштаба звездных расстояний. Между этими масштабами разница, как минимум, в тридцать порядков величины. И тем не менее, оказывается (это эмпирический факт), что свойства пространства столь разных масштабов вполне тождественны. Всюду это одно из простейших с точки математики пространств – трехмерное ортогональное вещественное пространство Евклида. В нем выполняется теорема Пифагора и справедлив пятый постулат – через данную точку можно провести только одну прямую, параллельную данной прямой. Иначе говоря, в нем справедлива та геометрия, которую мы учили в школе.

В сущности, школьная геометрия – это физика нашего пространства. Вместе со временем оно составляет несколько более сложный объект – пространство Минковского или четырехмерное псевдоевклидово пространство сигнатуры «один-три». Геометрией этого пространства является специальная теория относительности. Некоторые люди, даже имеющие достаточное образование, до сих пор ее опровергают, хотя эти теория подтверждена огромным количеством фактов, в том числе неопровержимым феноменом существования работающих ускорителей элементарных частиц.

Итак, мы ответили на вопросы «первого уровня». Теперь возникают вопросы «второго уровня». Почему все обстоит именно так, как оно обстоит? Почему наше пространство – это пространство Евклида, а не, скажем, пространство Лобачевского, то есть, Риманово пространство постоянной отрицательной кривизны? Или, наоборот, Риманово пространство постоянной положительной кривизны (трехмерная сфера)? Почему оно, вообще, трехмерно? Сколько фантастики написано о четвертом пространственном измерении! а может быть, оно действительно существует?

Все это трудные вопросы, из числа тех вопросов «о началах и концах», которые так не любил герой Фазиля Искандера мальчик Чик. Проще всего сказать, что это метафизические вопросы, и что наука на них дать ответа не может. «Так установил Господь!» – сказал бы уже упомянутый Фома Аквинский.

И все-таки наука, отнюдь не возражая этому тезису, никогда на этом уровне не остановится. Она всегда будет стараться понять «вторичную причину» (по выражению того же Фомы Аквинского), то есть механизм, при помощи которого оказалось, что мы живем именно в этом пространстве, а не в каком-нибудь другом. Всегда найдется два-три знающих предмет профессора, и вокруг каждого – стайка пытливых мальчиков, постарше Чика. И эти мальчики за несколько лет выучат все, что знает их учитель, а затем употребят весь свой талант и молодой пыл для того, чтобы придумать нечто новое, и если не решить, то, по крайней мере, отодвинуть эти метафизические вопросы, подняв их на новый уровень и поставив совсем по-другому. Сегодня этим мальчикам совсем неуютно в России. Им не платят денег и не особенно считают за людей. Но они знают, куда поехать. Можно в Принстон, к Виттену, Вильчеку или Саше Полякову. Можно в Бонн, к Юрию Ивановичу Манину, можно в Кембридж – к Пенроузу или даже к самому Хокингу[3]. Есть в мире и другие места. Но хватит об этом.

Следующие вопросы «второго уровня» относятся к гуманитарной сфере. В чем причины нашего эмоционального отношения к пространству? Можем ли мы дать какое-нибудь «топографическое описание» мира эмоций, который связан с переживанием человеческим индивидуумом феномена пространства? Второй из этих вопросов целиком относится к области искусствоведения. Ему, собственно, и посвящен весь предлагаемый читателю том. Об этом и данная статья, в которой главным образом обсуждается тема пространства в поэзии.

От уважаемых мною людей (от Константина Мамаева, например, чья статья будет представлена в настоящем сборнике) мне приходилось слышать мнение, что пространство не является темой поэзии вообще. Я должен сказать, что совершенно с этим не согласен. Пространство есть естественный предмет поэзии, желанный гость в лаборатории активно работающего поэта. Оно может быть дружелюбно, или нести в себе вызов, но его присутствие всегда возвышает. В текстах, напечатанных параллельно с этой статьей, читатель найдет написанные мною стихотворения, в которых так или иначе звучит тема пространства. Я не стал включать фрагменты из них в текст статьи.

Но вместе с тем надо признать, что тема о взаимодействии пространства и поэзии – это очень непростая, хотя и значительная тема. Несомненно, она заслуживает отдельной книги. Представленный ниже текст неполон и схематичен. Он был бы лучше, если бы я писал его в России, имея доступ хотя бы к собственной домашней библиотеке.

2. Нужно побыть еще в мантии ученого-естественника, чтобы обсудить вопрос о происхождении нашей эмоциональности при отношении к пространству. Этот вопрос относится к психологии и тесно связан с психофизикой зрения. Наш (да и многих других животных) зрительный аппарат – одно из чудес природы. Внешний мир, проецируясь на сетчатки двух глаз, создает две двумерные, перевернутые вверх ногами и весьма искаженные картины. Затем существующий в мозгу – не только людей, но и каких-нибудь осьминогов – компьютер перерабатывает всю эту информацию во вполне адекватную картину трехмерного мира, позволяющую всем нам (не говоря уж про хищных птиц) в этом мире существовать.

Сегодняшняя наука весьма далека от понимания механизмов переработки зрительной информации в мозгу и способов формирования в нем трехмерных образов. По оценкам специалистов, в этом процессе участвует до сорока процентов нервных клеток нашего мозга. То есть, переработка нашей зрительной информации является одной из важнейших функций нашего мыслительного аппарата. Неудивительно поэтому, что ощущение и переживание пространства занимает такую огромную роль в нашем подсознании, делая возможным существование изобразительных искусств.

Еще на рубеже шестидесятых годов, когда появилась кибернетика и компьютеры стали интенсивно внедряться во все области жизни, была сформулирована амбициозная программа создания искусственного интеллекта. Как программа-максимум, она предполагала и рациональное постижение эмоций. С точки зрения чистой науки здесь ничего невозможного нет. Но если это произойдет, весь стиль нашей культурной жизни изменится совершенно кардинально. Уже сегодня имеются компьютеры, играющие в шахматы лучше среднего гроссмейстера. Почему бы не появиться компьютерам, которые пишут картины, сочиняют стихи или музыку лучше художников, поэтов и композиторов? Это всем надоевший вопрос, но я сознательно касаюсь его, хотя и предвижу бурю возражений, и прямо-таки вижу выражение физического отвращения на лицах некоторых моих друзей.

Что делать! Позиция страуса, прячущего голову в песок, недостойна человека. Человек, живущий в мире иллюзий, и отказывающийся смотреть правде в глаза, подобен гуляке, который после бессонной ночи в кабаке боится заглянуть в собственный кошелек и пересчитать оставшиеся там деньги. Следует задавать себе любые вопросы, в том числе и «всем надоевшие», и идти, по выражению Бертрана Рассела, туда, куда ведет тебя аргумент.

Для нашей отечественной культурной традиции характерна фигура «учителя жизни», человека больших амбиций, дающего всем «смелые советы». Например, отменить точные науки вообще. Такие люди в России иногда добиваются значительного влияния. Без всякой эмоциональной оценки, просто в виде констатации факта, я должен сказать, что сегодня очень мало шансов для того, чтобы это влияние распространилось за пределы России и оказало какое-то воздействие на ход развития мировой цивилизации. Надежда на это есть рецидив имперского мышления. Мы составляем сегодня два с половиной процента от населения планеты, а наш вклад в мировое производство – и того меньше. И оба эти вклада продолжают уменьшаться. В западных университетах еще функционируют по инерции множество Russian departments, основанных во время холодной войны. Но им дают все меньше денег, и они хиреют. А Билл Гейтс, владелец компании «Микрософт», тратит три миллиарда долларов в год на программу создания искусственного интеллекта, и будет продолжать это делать, не слушая ничьих советов, а паче того – советов из России.

И все-таки я должен успокоить – и современных луддитов, и самого себя. До создания искусственного интеллекта еще далеко. Конечно, процесс усовершенствования компьютеров происходит очень быстро. Их общая мощность удваивается каждый год, и лет через десять компьютер, равный по мощности знаменитому «Крею», будет стоять на столе у каждого студента. Но одного прогресса компьютеров недостаточно. Нужно еще понять, как работает человеческий мозг. А это – крепкий орешек. Физиологи до сих пор не знают, как хранится и обрабатывается информация в мозгу живых существ. Пока еще невозможно скопировать нервную систему мухи, не то что мозг человека. Можно идти по другому пути и, не копируя живую природу, попытаться по собственному разумению построить роботов, выполняющих отдельные функции людей. Так, собственно, и поступают, и на этом пути есть некоторые успехи. Но они ограничены. Компьютеры уже очень хорошо играют в шахматы, но еще не создана компьютерная программа, способная обыграть даже средней руки игрока в го – японский аналог шашек. Хороший игрок в го легко побеждает самый совершенный компьютер. Это связано с тем, что го – стратегическая игра, цель которой состоит в овладении пространством противника, а компьютеры пока взаимодействуют с пространством плохо. Одной из первой задач, стоящей перед конструкторами искусственного интеллекта, является создание робота, умеющего свободно ориентироваться в пространстве и реагировать на происходящие в нем изменения со скоростью человека. Например, автомобиля без водителя, способного ехать по городу в час пик. Это имело бы огромное гуманистическое значение. Такой автомобиль изменил бы жизнь всех слепых в мире. Кроме того, за такого робота отдали бы большие деньги американские военные. Для них жизнь их солдат действительно «дороже любой машины» (в устах Сталина эта фраза была чистой демагогией). И они были бы счастливы иметь танки, самолеты и вертолеты, полностью лишенные экипажей. Можно представить с какой интенсивностью соответствующие исследования ведутся! Робот, вооруженный двумя телевизионными камерами, уже может вести автомобиль по шоссе. Но ситуация в городе несравненно сложнее. И метко стреляющий робот-полицейский – это пока только персонаж фантастических боевиков.

Один из основателей современной науки и философии Декарт ввел понятие о «врожденных идеях», в том числе о врожденной идее пространства. Врожденная идея пространства тесно связана со зрительным аппаратом, но не тождественна ему. Она существует и у слепых, способных различать пространственные формы посредством осязания. С точки зрения кибернетики «врожденная идея» – это нечто вроде «пакета программ», software, содержащего базисную информацию об одном единственном пространстве – трехмерном пространстве Евклида, в котором мы живем. Этот пакет программ включает в себя полное знание о «группе движений» нашего пространства. Иначе говоря, и зрячий, и слепой распознают, что куб – это куб, независимо от того, под каким углом к нам повернут. Правда, эта программа не лишена ошибок. Вспомните «оптические иллюзии».

Все это достаточно тривиально. Менее тривиально следующее – психологи давно установили, что основные программы, генетически заложенные в человека, заложены, так сказать, в потенции, в виде «архетипов», и для полной их реализации человек нуждается в обучении и упражнении, происходящем в раннем детском возрасте. Поэтому, если человеку, слепому от рождения, вернуть зрение в зрелые годы, то первое время он видит только игру цветных пятен, и потребуется большое время, прежде чем он научится видеть отчетливо.

В связи с этим я хотел бы поставить следующий вопрос. А что если новорожденный человеческий ребенок попадет каким-то таинственным образом из нашего плоского в кривое трехмерное пространство? Например, в пространство Лобачевского, или внутрь трехмерной сферы? Оба эти пространства столь же симметричны и одинаковы во всех своих точках, как наше. В них есть характерная длина – радиус кривизны. Пусть она много больше размеров человека (иначе жить ему будет невозможно), но соизмерима с масштабом его сферы обитания, скажем, километр, или около того. Сможет ли этот ребенок через некоторое время так же свободно ориентироваться в своем пространстве, как мы в своем? Сможет ли он переделать свою «врожденную идею» трехмерного плоского пространства в идею трехмерного пространства постоянной кривизны? Да еще замкнутого, если мы говорим о трехмерной сфере?

Кстати, существует распространенное заблуждение, что в пространстве Лобачевского параллельные линии сходятся. Это заблуждение встречается и в литературе, у Генри Миллера, например. На самом деле, параллельные линии сходятся в трехмерной сфере, а в пространстве Лобачевского все наоборот. Там несправедлив пятый постулат Евклида, и через каждую точку можно провести не одну, а множество прямых, параллельных данной. Знание этого факта есть простейший тест, отличающий человека, профессионально изучавшего математику. То, что данное заблуждение живуче и сохраняется в течение полутора столетий – интересный социологический феномен. Он показывает, насколько эзотерично сообщество математиков даже в такой традиционно ценящей образование и образованность стране, как Россия.

Еще более интересные мысленные эксперименты можно было бы представить себе, если бы наше трехмерное пространство было гиперплоскостью в четырехмерном, и мы могли бы «видеть» хотя бы ближайшие к нам гиперплоскости – другие трехмерные пространства. Но я не хочу превращать свою статью в научно-популярный текст. Я только замечу, что если бы удалось построить видящего робота, то не было бы большой проблемой дополнительно научить его ориентироваться в кривом пространстве. И даже в четырехмерном.

3. Вернемся к теме взаимоотношения пространства и поэзии. Лучше всего начать с примера. Вот одно из ранних стихотворений Пастернака:

Как бронзовой золой жаровень,
Жуками сыплет сонный сад.
Со мной, с моей свечою вровень
Миры расцветшие висят.

И, как в неслыханную веру,
Я в эту ночь перехожу,
Где тополь, обветшало-серый,
Завесил лунную межу,

Где пруд как явленная тайна,
Где шепчет яблони прибой,
Где сад висит постройкой свайной
И держит небо пред собой.

Это – классическое стихотворение о пространстве. Именно оно, а не майские жуки, не сад, не пруд, не тополь является здесь главным действующим лицом. Пространство, вмещающее все описанное, переживается Пастернаком как одушевленное, высшее существо, настолько значительное, что его собственная внутренняя жизнь отходит на второй план.

Это – ключевой пример. В данном случае поэт испытывает к пространству благоговейное чувство и почти готов ему молиться. Это достаточно типично, но бывают совсем другие примеры. Например, Бродский, мизантропический поэт, и к пространству относится без симпатии. За передвижение в пространстве надо платить, и Бродский сравнивает пространство со скрягой:

Пусть время взяток не берет,
пространство, брат, сребролюбиво.

В стихотворении Бродского «Осенний крик ястреба» пространство вообще выступает как внешняя, беспощадная, враждебная сила. Оно отвергает земное бытие героя стихотворения (птицы, ястреба) и неумолимо выбрасывает его за пределы Земли:

…Но как стенка – мяч,
как падение грешника – снова в веру,
его выталкивает назад
его, который еще горяч!
В черт те что. Все выше. В ионосферу.
В астрономически объективный ад…

Последняя строка представляет собой достаточно адекватное описание реального космоса. Это – одна из замечательных интуиций Бродского. Об этом дальше, пока важно сравнить приведенные примеры. При всем их несходстве, их объединяет одно. Пространство в них – как минимум равноправно соотносится к «лирическому герою», если не превосходит его. Пространство в поэзии начинается там, где оно выходит за пределы личных проблем, где оно перестает быть сценой и декорацией, и становится действующим лицом. Для того, чтобы ввести пространство в поэзию, поэту необходимо выйти из круга своих внутренних переживаний, сколь бы значительны они ни были. Пространству нечего делать внутри внутреннего мира Человека.

В прошлом веке было модно сравнивать Пушкина и Лермонтова – кто более великий поэт? Давайте сравним сегодня, но только в одном аспекте – по отношению к пространству. Возьмем самые хрестоматийные стихи, знакомые каждому со школьной скамьи. У Лермонтова:

Белеет парус одинокой
В тумане моря голубом.
Что ищет он в стране далекой,
Что бросил он в краю родном?
…
Под ним струя светлей лазури,
Над ним луч солнца золотой:
А он, мятежный, просит бури,
Как будто в бурях есть покой!

У Пушкина же выберем стихотворение, на первый взгляд, на сходную тему.

Погасло дневное светило;
На море синее вечерний пал туман.
Шуми, шуми, послушное ветрило,
Волнуйся подо мной, могучий океан.
…
Лети, корабль, неси меня к пределам дальним,
По грозной прихоти обманчивых морей;
Но только не к брегам печальным
Туманной родины моей.
…
Я вас бежал, отечески края…
…
И вы, наперсницы порочных заблуждений,
Которым без любви я жертвовал собой,
Покоем, славою, свободой и душой,
И вы забыты мной, изменницы младые,
Подруги тайные моей весны златыя,
И вы забыты мной…

Бессмысленно спорить, какое из стихотворений лучше. Оба пережили смену многих поколений и доказали свое право на существование. Дай Бог всем, пишущим и публикующим сегодня стихи, написать хоть одно такое стихотворение. Большая часть того, что пишется – это трава, судьба которой, отмерев, удобрить произрастание будущей травы. И это еще не худшая судьба. Многое из написанного в каждую данную эпоху, в том числе и стихи весьма ценимых поэтов, просто исчезнет без следа. К сегодняшнему времени, когда единая литературная среда отсутствует, и любители поэзии разбиты на непересекающиеся группочки, это относится более всего.

Я восхищаюсь приведенным стихотворением Пушкина. Написать с такой высотой о «наперсницах порочных заблуждений» мог еще разве только Блок. Недаром Тынянов использовал выражение «изменницы младые» в своем романе о Пушкине. Но вот «могучий океан», да и вся морская тема – это фигуры речи, чистая условность, сцена и декорация на сцене, где действующие лица – сам автор и «изменницы младые».

Напротив, в стихотворении Лермонтова автора как бы и нет. Его примысливали потом. На самом деле, главным героем стихотворения является море. Если прислушаться, можно буквально услышать шипение воды у бортов корабля, несущего «парус одинокий». Таков весь Лермонтов. Чего стоит одна строчка: «Люблю я цепи синих гор…»

Для одних поэтов пространство – это естественная тема, другие полностью погружены в мир, в котором пространству делать нечего. Это лишь одной стороной связано с «уровнем» поэта. Оценивать стихи с точки зрения взгляда на пространство – интересный и независимый взгляд на поэзию. Плохой поэт написать о пространстве не может. В то же время даже очень крупный поэт может его не замечать. Таков был, например, Даниил Хармс. В то же время Александр Введенский, его ближайший друг и литературный соратник по «Обериу» был поэтом пространства, начиная с первых опубликованных абсурдистских строчек:

… небо грозное кидает
взоры птичьи на Кронштадт…

до «Элегии», где автор предощущает пришествие времени, в котором пространству не будет места в поэзии:

Где лес глядит в полей просторы,
в ночей неслышные узоры,
а мы глядим в окно без шторы
на свет звезды бездушной,
в пустом сомненье сердце прячем,
а в ночь не спим, томимся, плачем,
мы ничего почти не значим,
мы жизни ждем послушной.

Нам восхищенье неизвестно,
нам туго, пасмурно и тесно,
мы друга предаем бесчестно
и Бог нам не владыка.
Цветок несчастья мы взрастили,
мы нас самим себе простили,
нам, тем, кто как зола остыли,

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Феликс Владимирович Широков был весьма замечательным человеком, и не только потому, что был одним из мужей Светланы Аллилуевой, дочери Сталина. Широко образованный, он знал многие языки, в том числе японский, был одним из главных переводчиков математической литературы. Был также большим знатоком английской поэзии.

Вернуться

2

Это мало кому удается. Впрочем, сегодня довольно популярны «пространства Бесова». Их изобретатель, член-корреспондент РАН Олег Владимирович Бесов, живет и здравствует в Москве.

Вернуться

3

Виттен и Вильчек – ведущие фигуры в области теории элементарных частиц и космологии. Оба – сотрудники Института высших исследований в Принстоне. Александр Маркович Поляков, член-корреспондент РАН, профессор Принстонского университета. Юрий Иванович Манин, член-корреспондент РАН, директор Института математики имени Макса Планка в Бонне. Оба, будучи в России, были лидерами научной молодежи. Стивен Хокинг – крупнейшая фигура в современной космологии, профессор в Кембридже. Ведет активную научную деятельность, будучи полностью парализованным вследствие рассеянного склероза. Пенроуз – также профессор в Кембридже.

Вернуться