# Записки жизненных историй сельской жизни, Дед Антип

Александр Харипанчук

В сборник вошли несколько увлекательных рассказов про жителей села.

Захватывающие и проникновенно написанные рассказы мало кого могут оставить равнодушными, потому что они созданы душой и сердцем втора.

В этой книге автор описывает просторы своей страны, подробно и

проникновенно повествует о жизни простых русских людей.

Рассказы


Зимняя рыбалка в деревне

На востоке едва забрезжил рассвет. Зимний день начинался поздно: солнце только к восьми утра медленно пробуждалось, вырисовывая деревья в саду серыми силуэтами на белом фоне.

Дед Антип проснулся сегодня чересчур рано. Зимой он обычно вставал, когда уже светало, чтобы заняться домашними делами. Но в этот раз, едва очнувшись, долго ворочался, но так и не смог уснуть снова. Мысли, словно назойливые нити, перетягивали его от одного житейского дела к другому. Вчера он поставил в саду два силка: зайцы в последнее время совсем распоясались, обгрызли все ветки у молодых яблонь, посаженных всего два года назад. Деду было обидно смотреть на изгрызенные деревца — каждое он вырастил своими руками. Не в силах больше лежать, он встал и включил свет. Было без четверти семь. Начал понемногу одеваться. Рано утром он, как правило, не завтракал, разве что когда собирался далеко — на охоту или на реку порыбачить. Выйдя во двор, поёжился: мороз холодными щупальцами пробирался за воротник полушубка. Над головой висел яркий малиновый диск луны, отбрасывая вокруг серебристое сияние; по краю тянулась оранжевая окаёмка. Дед помнил, что такое бывает при резких перепадах температуры, но сейчас не стал вдаваться в подробности — вид луны напомнил ему рисунок на последней открытке от внуков, которую те привезли на Новый год. Дети любили рисовать и неизменно радовали деда своими трогательными поделками. Пройдя вглубь сада, он сразу заметил у куста яблони серого зверька. «Конечно, заяц», — подумал он и подошёл ближе. Его удивило странное спокойствие животного: при свете луны на белом снегу всё было хорошо видно, и дед ещё издали заметил, как зверёк смотрит на него круглыми, не моргающими глазами. Силок, поставленный вчера к вечеру, затянулся поперёк туловища: проволока охватила шею вместе с передней лапой, полностью обездвижив зайца. Дед Антип внимательно осмотрел бедолагу и подумал: «Если бы лапа не попала в петлю, зверёк задохнулся бы». Подойдя вплотную, он хотел ослабить петлю, но заяц заверещал что есть силы и начал крутиться на снегу, этим самым сильнее затягивая удавку. Дед с опаской отступил, взял лежащую рядом палку с раздвоенным концом и, прижимая зверя к снегу, сумел удержать его. Тот истошно кричал, пока петлю не сняли. Наконец Антип освободил косого и отошёл на шаг. Заяц вскочил, хотел прыгнуть, но тут же рухнул в снег и завизжал жалобно, как ребёнок. Проволока серьёзно повредила лапу — она висела плетью. Дед поднял зверька на руки. Тот не сопротивлялся, не подавал признаков жизни, и это пугало старика ещё больше. Он немного постоял, приучая к рукам, затем понёс в сени избы и положил в угол на старую телогрейку. Жалость сжала ему душу — он чуть не прослезился, глядя на этот беспомощный комочек. Сходил на кухню: из еды для зайца нашлась только картошка, остальные овощи — в подполе. Вернулся с двумя крупными мытыми картофелинами, положил рядом с ним. Притащил из риги пустую корзину, в которой весной укладывал на ночь несушку с цыплятами, подстелил соломы и устроил там зверька. Тот не сопротивлялся, и Антип удивился: дикое существо было по-детски покорным. Он стал приглядываться, определяя возраст. Вспомнил отцовский способ: нужно было согнуть переднюю лапку под прямым углом и нащупать хрящевое утолщение на конце лучевой кости. У молодого зайца хрящ прощупывается легко, и чем он толще, тем зверёк моложе. Антип осторожно проверил на здоровой лапе — утолщение было явным. «Молодняк», — решил он. Осматривать повреждённую ногу заяц не дал: начал нервничать и стучать задними лапами по корзине. Дед отступил, накрыл корзину рогожей и решил отложить осмотр — одному было несподручно и держать зверька, и ощупывать лапу. Сейчас он жил в деревне один: жена оставалась в городе, присматривала за внуками, пока дочь с зятем были на работе. Сам же он, ради привычной «экзотики», часто уезжал в их старый купленный дом и иногда оставался там на две-три недели. Долго усидеть на месте не получалось — не хватало терпения. Впрочем, уже на завтра он ждал гостей: должны были приехать жена, дочь с зятем и любимые внуки. И их нужно было чем-то угостить, и он решил приготовить деликатесы из леща. Рыбалку он запланировал ещё вчера, чтобы порадовать близких свежей рыбкой. Заранее приготовил валенки с резиновыми галошами и ватные штаны, положив их на кирпичный уступ печи — прогреться. А полушубок и заячий треух всегда дополняли его зимнюю одежду в походах на рыбалку и охоту. В таком обмундировании мороз ему был нипочём.

Позавтракал тем, что Бог послал, оделся, взял ящик со снастями и пошёл к пруду. Пруд замёрз ещё с ранней осени и был занесён снегом. От избы до него — всего пара километров открытым полем. Лыжи он не стал надевать, хотя снега в ту зиму выпало предостаточно: к пруду вела натоптанная тропинка. Сельчане часто ходили туда порыбачить, а дети гоняли шайбу на ровном льду, так что дорожка была удобной для пешей ходьбы.

На льду старые лунки, сделанные ещё неделю назад, намертво замёрзли — пришлось бурить заново. «Хорошо, что взял бур, а то пришлось бы возвращаться», — обрадовался дед своей предусмотрительности. Снял полушубок и принялся за дело: сверлил больше часа, пока не были подготовлены отверстия во льду. Наконец всё было готово. Он уселся, наживил удочку мотылём и, потягивая снасть, стал ждать поклёвки.

В прошлый раз он принёс всего несколько небольших подлещиков, а сегодня рассчитывал на более крупную добычу. И сегодня, перед тем как опустить леску, бросил в лунку прикормку — костную муку, перемолотые кости животных с резким запахом. Эта штука всегда приносила удачу. Односельчанин Антон постоянно снабжал его приманкой за пол-литра.

Сидя у лунки, ожидая поклёвки, дед Антип вспомнил спор с соседом, который утверждал, что подлещик — это не лещ.

На прошлой неделе у них с соседом Антоном был спор, и сосед, в этот же день, под вечер, признал свою неправоту. В отличие от соседа, дед Антип всегда знал, что подлещик — это молодой лещ из семейства карповых. Настраиваясь на эту рыбу, на сегодня, помимо мотыля, он взял ещё и блёсны, с мыслями, вдруг не сработает старая наживка. Настраивал удочку так, чтобы крючок с наживкой лёг на дно, а поплавок стоял вертикально.

Сидел долго в ожидании (кивка вверх), подёргивая удочкой, и примерно через час с небольшим наконец это произошло (кивок дрогнул и остановился). Дед подсек и стал вываживать, не ослабляя леску. Почувствовал сильное сопротивление: «Значит, попало что-то серьёзное», ― мелькнула радостная мысль. Над лункой показалась рыбья голова: маленькие глаза, выдвижной рот, указывали, что попался лещ, и немаленький. Деду Антипу пришлось сильно потрудиться, чтобы его вытащить из лунки. Он был таким большим, что плавники касались краёв лунки. «Длина чуть больше полуметра, значит, килограммов пять-шесть», — обрадовался он.

Не успел снять рыбу с крючка, как во второй лунке поплавок дёрнулся, пару раз дёрнулся и взметнулся в верх. Дед бросил первую рыбу на лёд и принялся за вторую. Сопротивление было намного слабее. «Мелочь», — разочарованно подумал он. Когда вытащил из лунки, тот оказался действительно меньше, но ненамного, чем первый.

Настроение поднялось: две удачные поклёвки подряд на этом пруду была для местных рыболовов редкостью. Обычно рыбаки сидят часами, чтобы поймать таких крупных рыбин. Просидев ещё часа три, он порядком замёрз, но поймал ещё трёх подлещиков и несколько окуньков. Окуньков он не жаловал: колючие, костлявые, трудно чистятся ― но выбрасывать не стал.

Вернулся домой довольный. День был солнечный, безветренный. Две крупные рыбы отложил на завтра, к приезду гостей, а мелочь решил почистить к ужину. Кот Барсик вышагивал вокруг таза с рыбой, иногда лапой касался воды. То ли играл, то ли замышлял цапнуть зазевавшуюся рыбку — кто его знает, что у него на уме? Дед управился во дворе: загнал в сарай кур и другую живность, потом пошёл навестить косого. В сенях он заметил, что от двух увесистых сырых картофелин остался лишь небольшой огрызок. «Значит, нога не сильно повреждена — аппетит хороший», — с радостью подумал дед. День подходил к концу. «День пролетел как один миг, ― бормотал дед Антип растрогано, ― да что там день, жизнь почти прошла», — не переставал ворчать он, привычно окунаясь в размышления. «Хорошо, что завтра жена с внуками приедет, а то я совсем здесь раскис». Взбодрившись этими мыслями, он принялся разделывать рыбу, подкладывая коту лакомые кусочки. Барсик урчал от наслаждения и жмурился, но стоило ему опустошить миску — он тут же уставился на хозяина преданным взглядом, молча прося добавки.

На дворе смеркалось. Багровое солнце краешком коснулось горизонта, придав окрестности малиновый оттенок. Зимний закат всегда поражал деда: яркий, но холодный — будто пламенеющее небо не в силах прогнать мороз. Контраст алого шара и ледяного воздуха только усиливал это ощущение. В хорошую погоду он смотрел на закат как ребёнок — с той же неподдельной радостью и удивлением. Красота заката повторялась, но каждый раз казалась ещё краше и загадочней. Солнце склонилось к самой земле, лучи игриво расписывали облака в необычные оттенки. Казалось, невидимый художник долго мешал акварель, а затем выплеснул её на небосвод — и вот появились фантастические узоры вечернего неба. Дед стоял, не замечая, что ушанка съехала на затылок, а полушубок расстегнулся, оголяя шею и грудь. Он не в силах был шелохнуться, боясь пропустить последние мгновения заката. Наконец верхушка солнца скрылась за горизонтом, словно провалилась в землю, и в небо выстрелили последние разноцветные лучи. Постояв ещё минуту, Антип почувствовал, как стынет тело. Застегнулся и быстрым шагом пошёл к избе. Мысли постепенно обрели практический характер: что вкусного приготовить к приезду, чем удивить близких. Он уже радовался внукам и мысленно составлял для них развлекательную программу.


Встреча с пришельцами

Дед Антип, вернувшись с улицы, долго раздевался, с трудом снимая овчинный полушубок и тяжёлые валенки. За окном было совсем темно; только яркая луна посеребрила окрестности и придала садовым деревьям сказочные, таинственные очертания. Приготовив ужин на плите, он поел сам и накормил прижавшегося к нему кота Барсика. Всё это время в голове не унимались мысли о завтрашних гостях: чем их порадовать, что приготовить необычное и вкусное. Всплыло смелое, оригинальное желание — испечь хлеб в русской печи, той самой, что стояла в избе ещё при прежних хозяевах. Когда они с женой выбирали дом в глухой деревне, их привлекли отголоски прошлого: аккуратно сложенная печь, вся в изразцах. Они решили не ломать её, а сохранить как живой экспонат старины — не могли расстаться с такой красотой. Изразцы — это покрытые глазурью плитки из обожжённой глины, которые придавали печи величественный и уютный вид.

Сначала думали сделать в избе капитальный ремонт: провести газ, установить отопление и заменить простые деревянные окна на пластиковые. Но вскоре передумали: захотелось оставить дом таким, какой он есть. И не пожалели — сколько радости приносила русская печь, старые деревянные рамы и простые стёкла, которые по морозу расцветали причудливыми узорами. Перебрав несколько вариантов угощения для гостей, дед всё же вернулся к первой мысли: испечь настоящий деревенский хлеб, как пекли его раньше, в старину. Воспоминания о бабушкиных караваях всплыли сами собой — он помнил, как в детстве на каникулах они с братьями ели тёплый хлеб, только что вынутый из печи деревянной лопатой. Решив попробовать испечь хлеб, он предварительно заглянул в сени и посмотрел на своего нового жильца — серого зайчонка. Тот уже освоился: доел картофелину и вольготно развалился в плетёной корзине. Дед Антип положил ему ещё две картофелины, кусок хлеба, налил полную чашку воды и, не гася свет, прикрыл корзину материей. «Попей водички, бедолага», — ласково проговорил он, поправляя чашку. Когда всё было приготовлено, он вычистил топочную камеру печи от золы и приступил к замешиванию опары — первому шагу к деревенскому хлебу, который вскоре должен был наполнить дом тёплым, давно забытым душистым запахом. В трёхлитровой кастрюле он размешал чайную ложку дрожжей, столько же сахара и залил стаканом тёплой воды. Добавил туда же около ста граммов муки и размешал до однородной массы. Ёмкость с опарой накрыл крышкой и поставил в тёплое место, рядом с плитой. После того как сверху на опаре появилась пена, он добавил половину чайной ложки соли и полкилограмма пшеничной муки, предварительно просеянной через сито. Всё тщательно перемешал. Выждав немного, начал замешивать тесто, чтобы оно стало достаточно плотным по консистенции. Оставил его накрытым минут на двадцать, потом ещё раз размял руками, предварительно смазав их подсолнечным маслом. Дал настояться полтора часа. После всех процедур дед опустил тесто в формы для выпечки хлеба. Тесто заложил на два пальца ниже края форм: когда оно подойдёт, то выровняется с краями. «Иначе хорошего каравая не жди», — приговаривал он вслух, ставя заготовку ближе к теплу. Пока хлеб подходил, дед Антип решил заняться растопкой печи. Он прикидывал, какую температуру нужно создать в топочной камере, раздумывая, сколько нужно заложить поленьев для хорошего прогрева пода печи. Остановился на восемнадцати деревянных чурбаках. Очень важна в этом деле укладка дров: толщина используемых деревяшек должна быть одинаковой. По рассказам старых людей, он знал, что головешки и недогоревшие поленья могут испортить выпечку. Когда дрова прогорели, дед Антип распределил угли по поверхности пода. Тем самым он снизил температуру и предотвратил выделение угарного газа. Он понимал, что загазованность может привести к плохим последствиям, и одной головной болью не отделаться. Убедившись, что внутри печи ничто не спровоцирует появление угарного газа, он задвинул заслонку, перекрыв устье, но закрыл её не полностью, оставив небольшую щель. Дед подождал двадцать минут, чтобы тепло равномерно распределилось по корпусу печи. «Очень сильный жар может привести к подгоранию хлеба и накоплению угарного газа», — проговаривал он про себя, вспоминая слова бабушки. Убедившись, что тесто подошло, дед Антип заложил формы в печь специальной деревянной лопатой, поправил кочергой и закрыл топочную дверцу. Вопрос: «Сколько времени держать хлеб в печи?» настойчиво теребил его мысли и не давал покоя. Подумав немного, он решил, что при таком жаре достаточно будет двух часов. Он немного прикрыл вьюшку в дымоходе кирпичной печи и запомнил время, чтобы не упустить момент выемки хлеба. На душе у него было радостно: он испытывал полное удовлетворение от своей работы. Но в глубине души таился страх — вдруг память подведёт, и он упустит что-то важное в этом процессе по выпечке хлеба. Ложиться не стал — боялся пропустить время выемки хлеба; просто, без всяких мыслей, сидел у окна, смотрел в ночной сад, думал о завтрашнем дне, заранее наполняясь радостью и надеясь угодить своим домочадцам. И в этот момент произошло нечто невообразимое: сад вдруг озарился ярким светом. Свет появился будто из ниоткуда и заполнил всё вокруг, в том числе дом снаружи и изнутри; казалось, комната, где он находился, купалась в этом колдовском сиянии. Тяжесть страха давила на сознание, но тело не цепенело — наоборот, страх наполнял его клубком тревожных, перепутанных мыслей, не давая покоя. Дед Антип с нетерпением надеялся, что всё скоро пройдёт и свет исчезнет так же бесследно, как появился. Но этого не происходило. Он всматривался в очертания сада через окно и вдруг ощутил, что он не один в избе. Повернув голову к двери, он увидел двух существ — ростом примерно с двенадцатилетних подростков. Их кожа была сероватой с зелёным оттенком, глаза большие, чёрные, слегка скошенные к вискам, уши маленькие, прижатые к лысой вытянутой голове. Дед Антип сильно перепугался появлением незнакомых существ, но любопытство не давало ему покоя. Первой мыслью, которая промелькнула при появлении чужаков в избе, было ― это инопланетяне. Время на мгновение замерло. Эти субъекты долго и молча смотрели на него. Их одежда напоминала пижамы; на руках было по шесть пальцев: пальцы длинные, ладони узкие. Казалось, они парили над полом, двигаясь медленно и бесшумно. Антип попытался узнать их намерения, заговорить с ними, но они не шли на контакт, лишь пристальнее разглядывали его. Когда он попытался встать, тело не послушалось: руки и ноги отказались служить, хотя разум оставался ясным; он видел и понимал всё происходящее в комнате и в саду за окном. Пришельцы начали спорить между собой, указывая на него. Один из них прикоснулся к нему ладонью — и мир Антипа растворился в тёмном забвении. Он очнулся на борту летательного аппарата, привязанный к чему-то, напоминавшему широкое больничное кресло без подлокотников, с поднимающимся изголовьем. Полулёжа он чувствовал над собой склонившихся серо-зелёных существ; они оживлённо спорили на языке, непонятном деду. Судя по всему, это были исследователи: вместе с креслом его поместили в прозрачную камеру, похожую на аквариум.

Долгое время к нему никто не подходил. Он лежал, словно ненужный предмет, наблюдая приборы на стенах и потолке: лампочки повсюду мигали разными цветами, похожими на индикаторы. Иллюминаторов не было; вместо них вдоль стен тянулись большие мониторы, и на них он увидел свой сад, деревню и пруд вдалеке. То, что находилось позади него, оставалось скрытым — повернуть голову он не мог. Он не испытывал особого дискомфорта — просто лежал и наблюдал: всё происходящее доходило до него в ясном сознании, и он мог анализировать увиденное. Хозяева летательного аппарата, как он успел заметить, передвигались бесшумно, словно перелетали от одного прибора к другому. Им не составляло труда подниматься на потолок, где тоже мигали всевозможные приборы и механизмы. Окончательное подтверждение тому, что он находится в летательном аппарате, появилось, когда на мониторах, которые были здесь вместо иллюминаторов, он увидел свой хутор с высоты птичьего полёта. Затем на дисплеях мелькнули какие-то непонятные предметы. Спустя немного времени перед ним раскинулась голубая Земля — во всей своей красе и во всех деталях, как на видеороликах с орбитальной станции. Ещё через час дед Антип почувствовал движение в кабине: к нему стали подходить маленькие серо-зелёные человечки — в точности такими, какими он и представлял себе инопланетян. По очереди они прикладывали к его руке и туловищу небольшие приборы, похожие на врачебные УЗИ- датчики. При прикосновениях он ощущал лёгкое покалывание и пощипывание, крови не было. Он начал внимательно рассматривать лица пришельцев, стараясь разглядеть различия. Сначала они все казались одинаковыми, словно две капли воды, похожими друг на друга. Но, если рассматривать пристальнее, различия проявлялись, и прежде всего в выражении глаз. Казалось, они смотрели в пустоту, не моргая. Однако каждый их взгляд был своеобразен и тонко отличался от другого — дед Антип чувствовал это интуитивно.

Сначала ему казалось, что это существа одного пола, но потом он стал различать мужчин и женщин, прежде всего по глазам: женские глаза были тёмно-синими, более раскосыми и чуть меньшими по размеру. Явных женских грудей он не заметил — все пришельцы казались худыми, почти подростковыми; зато у женских особей округлости таза были заметно шире, да и плечи у них уже. Обычно в каюте находились четыре-пять существ, но они постоянно перемещались — входили и выходили, не стояли на месте. Дед Антип видел боковым зрением, как они выходили через небольшой люк в стене: круглая заслонка здесь не сдвигалась в сторону, как на подводных лодках, а поднималась вверх. Стоило кому-то из них встать на оранжевый, по краям светящийся коврик, как заслонка поднималась и открывала проход. Через некоторое время ему начали давать фрукты, похожие на бананы, но вкус у них был нейтральный: «Как трава», ― подумал он, надкусив. На большом центральном экране появился ещё один круглый объект, похожий на спутник Земли. «Луна», — безошибочно узнал дед Антип: он видел Луну с Земли, когда та наиболее близко подходила к поверхности; теперь же мог рассмотреть её словно через увеличительное стекло — вплоть до камней на краях кратеров. «Интересно, где мы сейчас — на ближней стороне Луны или на той, что скрыта от Земли?» — думал Антип, всматриваясь в мерцающий монитор. По телевизору ему часто попадались передачи о якобы населённой обратной стороне Луны, и каждая из них навевала странные ассоциации. И вот сейчас он очень внимательно всматривался, надеясь увидеть что-то необычное. Поверхность вокруг, куда он так пристально всматривался, не была озарена — небо над головой было чёрным, усеянным яркими звёздами. На поверхности Луны видны были лишь отдельные участки. Тени от кратеров и холмов были такими же чёрными: непроглядными. Особенно поразил его вид Земли: она висела прямо над головой — спокойная и непроницаемая. Его положение Земли удивило: «Почему именно она находится выше Луны, наверху?» ― мелькнуло в голове. Вдалеке на поверхности простиралось безжизненное пространство, покрытое лунной пылью, усеянное глубокими кратерами с отвесными каменистыми бортами. На поверхности Луны корабль пробыл более часа: летательный аппарат, казалось, завис, а затем начал медленно опускаться. Через монитор виднелись отвесные каменные стены. «Похоже, спускаемся в кратер», — подумал дед Антип. Страха как такового не было — всё происходящее воспринималось отстранённо, словно просмотр приключенческих фильмов по телевизору. Спуск летательного аппарата длился долго. Наконец почувствовался толчок, и раздался глухой металлический лязг — ощущение, будто сцепляются два вагона. Затем суета на корабле стихла: огни кабины почти погасли, остались лишь мерцающие разноцветные лампочки приборов. Шумов и жужжания не было слышно — настала гнетущая тишина. Дед Антип незаметно задремал. Его разбудило холодное прикосновение: скосив глаза, он увидел, что ладони и предплечья обеих рук у него были намазаны какой-то чёрной густой субстанцией. Он хотел отдёрнуть руки, но не мог ими пошевелить. С усилием попытался приподняться, чтобы лучше было видно, но тело окутывала дрёма, накатила слабость. Он мимолётно уловил пристальный взгляд пришельца — и вдруг, будто погас свет в голове, всё исчезло, и он провалился в беспамятство.

Когда дед Антип открыл глаза, первым делом посмотрел на руки. «Руки как руки», — пробормотал он вслух, не понимая, что произошло. Огляделся — он был в своей избе; только сидел теперь не у окна, где видел серебристый свет, а на диване у печки. Воспоминания о полёте и корабле пришельцев озарили его сознание: мгновенно вспомнилось, как он летел и спускался в кратер на Луне. Он взглянул на часы — прошёл всего лишь час с тех пор, как он поставил хлеб в печь. Ошарашенный происшедшим, он вышел в сад и ходил кругами в поисках каких-нибудь следов от увиденного ранее. Он пристально всмотрелся в ночное небо: огромная полная Луна казалась удивительно близкой. «Что это было?» — прошептал он, не находя ответа. Он долго стоял в саду, приходя в себя, пока не продрог до костей. Подтянув полушубок на плечах, ещё не вполне пришедший в себя дед Антип вернулся в избу, пытаясь привести мысли в порядок и разобраться в себе: сон это был или действительно его забирали на корабль инопланетяне. И если забирали, то зачем его, обычного крестьянина, переправляли с Земли на Луну? Пока он размышлял о случившемся, прошло ровно два часа с тех пор, как он поставил тесто в печь для выпечки. «Пора вынимать хлеб», — решил Антип. Где-то он читал, что в старое время готовность хлеба проверяли несколькими способами: первый ― когда в кружку с водой кидали шарик теста размером с орех: если всплывал, хлеб готов. Но дед предпочёл более простой способ. Он вытащил один каравай, воткнул в него деревянную палочку и посмотрел: внутренняя мякоть была пропечена, значит, пора вынимать и остальные. Если бы она оказалась сырой, пришлось бы подождать ещё двадцать, а то и тридцать минут, в зависимости от жара печи. «Как всё непросто в этом деле», — пробурчал он, готовя деревянную лопату для вынимания караваев. Он извлёк остальные формы, перевернул их, вытряхнул буханки, выложил на стол и укутал льняными полотенцами. Ему было доподлинно известно, что остывание — это продолжение готовки: хлеб ещё печётся, хотя и вынут из огня. Пока он возился у печи, прошло ещё два часа: мысли о путешествии с инопланетянами отступили, словно развеялись по ветру. Когда работа была сделана, Антип присел у окна и стал осматривать себя: нет ли шрамов или швов после посещения летательного аппарата, но руки были гладкие, без синяков и царапин. Ощупав плечи, он заметил небольшие выпуклости размером с пятикопеечную монету — немного шероховатые, наподобие шрамов. Посмотрев в зеркало, он увидел на груди, ниже сосков, круги размером с двухкопеечную монету, чуть темнее кожи. При прикосновении боли не было, поэтому он не придал им большого значения. Он решил ещё немного посидеть у окна, а затем лечь спать. «Хватит рассуждать — буду стараться не думать об этом. Вероятнее всего, это был сон», — так, окончательно забыв непонятную историю, не выяснив доподлинно, была ли она сном или явью, он начал укладываться спать. Перед тем как лечь в постель, он выпил свой заменитель снотворного — пятьдесят граммов коньяка, лёг и, вопреки всем тревожным мыслям, уснул в считанные минуты.


Одинокая избушка в лесу

Январь в этом году выдался по-настоящему зимним: навалило неслыханное количество снега, вся округа была в сугробах, морозы не давали передышки жителям деревушки, в которой дед Антип поселился два года назад. Но сегодняшний день запомнится ему особенно — своей ясной и безветренной погодой и прекрасным настроением от утренней рыбалки, которая принесла ему большое удовольствие и оказалась удачной: он вернулся с хорошим уловом. Всё вокруг располагало к оптимизму: даже заяц, пойманный им накануне в силки, окончательно оправился и теперь беззаботно скакал по сеням, принюхиваясь ко всем углам.

После обеда Антип навестил бывшего лесника Степана, которого в деревне привычно звали дедушкой Стёпой. Почему так — Антип не знал, но догадывался: рост у того был немалый. Дед Антип просил у него разрешения пожить в старой избушке Степана, стоявшей в глухом лесу. Хотел сходить туда на лыжах, взяв с собой запас провизии, и посвятить неделю-другую охоте, не отвлекаясь на посторонние дела. В уединении чащи он собирался полностью отдаться промыслу: этой осенью он как раз оформил охотничью лицензию на год, уплатил пошлину и отработал положенные десять дней на делянке, заготавливая корма для диких животных. С собой он взял бутылку водки, привезённую из города, и пришёл к деду Степану с поклоном. Бывший лесник выслушал его и, недолго думая, согласился. Он только попросил быть осторожнее с печкой: «Она у меня старовата, как бы чего не вышло при растопке — будь повнимательнее», — проговорил он скороговоркой, аккуратно протирая запотевшую бутылку, принесённую Антипом. Они беседовали до полуночи. Антип подробно расспрашивал его об охотничьих местах вокруг сторожки, о том, как лучше устроить засидку, где ставить силки на зайцев и в какое время удобнее выходить на утреннюю охоту. Степан охотно делился опытом, высказывал полезные советы и даже показал на карте, где находятся угодья его бывшего хозяйства. Немного захмелев, он предался воспоминаниям: долго и обстоятельно рассказывал о своей жизни, в особенности о годах, когда работал лесником в этих краях. Затем, успокоившись, он вернулся к тонкостям зимней охоты. Возвратившись домой глубоко за полночь, Антип не стал откладывать подготовку к завтрашнему походу: сел и подробно составил список одежды и снаряжения, которые нужно будет взять с собой, отмечая каждую вещь и споря сам с собой о её необходимости. С патронами решил не экономить — взял с запасом. В последнее время он почти перестал сам заряжать патроны и всё чаще пользовался заводскими, хотя недолюбливал их. Из старых патронов с латунными гильзами у него осталось двадцать с картечью «на волка» и десяток с самодельными свинцовыми пулями. «На всякий случай — от лютого зверя», — всегда говорил он, уходя далеко на охоту. Из одежды ничего лишнего не брал. «Всё, что годилось для зимней рыбалки, подойдёт и для лесной вылазки вдали от дома», ― успокаивал он себя. В рюкзак положил в основном крупы — гречневую, овсяную, перловую и немного бурого риса, взял ячменный хлеб и немного пшеничной муки. «Буду лепёшки и оладьи печь по праздникам», — проговаривал он, запихивая провизию в походный мешок. Осторожно вынув ружьё из укромного места, он взял его в руки и начал с любовью рассматривать, поглаживая по цевью. Это ружьё служило ему верой и правдой уже три десятка лет. Он хранил его в сейфе под кроватью: сейф был сделан из листовой стали и прикручен к полу избы мощными шурупами. «Мало ли что — если воры и найдут сейф, всё равно утащить не смогут», — рассуждал дед Антип, когда устанавливал ящик в прошлом году. Как всегда, беспокоила только одна мысль перед дальней дорогой: как бы чего не забыть. Собрав всё необходимое, он решил: «Подремлю часа четыре, дождусь супруги, и можно будет со спокойной душой отправляться в лес». Супруга должна была приехать утром, чтобы присмотреть за хозяйством, прибрать в избе и заодно заняться стиркой. Перед сном он вышел во двор. Было тихо; только лёгкий ветерок шелестел в кронах яблонь и слив, которые издавали печальный скрип. Он где-то слышал, что так скрипят деревья, когда им не хватает влаги, когда жёсткие волокна дерева трутся друг о друга. Луна, величественно взирала вниз, холодным светом освещала всю окрестность. Он пожалел, что не успел приобрести охотничью собаку, о которой вёл переговоры с давним товарищем: тот на данный момент держал эстонскую гончую. За пятнадцать лет проживания здесь, в деревне, тот сменил много пород. Одно время была у него немецкая жесткошёрстная легавая, эту породу, выведенную в конце XIX века, легко было содержать: крепкая, быстрая, среднего размера, неприхотливая в частном доме и хорошо чувствующая себя в вольере. Но эта собака не прижилась: часто болела и стала хуже слышать на одно ухо. В итоге он отдал её племяннику — тот держал собаку, чтобы не было скучно на охоте. Были у него и пара фокстерьеров. Эту породу ценят за прочный хват: зубы небольшого пса по размеру не уступали клыкам крупных собак, и, раз ухватив добычу, он её уже не выпускал. Эти бородатые собачки у него были замечательными охотниками на норных зверей: они бесстрашно загоняли и атаковали лис и енотов, не боялись сражаться с барсуками в узких норах. Всё было бы хорошо, но два года назад одного из фокстерьеров покусал волк, и пёс прихрамывал на правую ногу. Хозяин теперь не берёт его с собой на промысел, а держит дома, в тепле и ласке — жалко усыплять. А другого смертельно ранил барсук в норе, которого он похоронил рядом в овраге под берёзкой. После фокстерьеров у него была русская пегая гончая. Это по-настоящему охотничья собака: дома спокойна, дружелюбна к семье и ладит с детьми, но упряма и своевольна — порой не слушается даже хозяина и совсем игнорирует остальных домочадцев. Она может преследовать добычу часами, но в таком азарте теряет связь с человеком: не слышит команд, рвётся с поводка и по нескольку раз проходит по одному и тому же следу. К тому же она у него значительно постарела: продолжительность жизни этой породы — около десяти-двенадцати лет. Пришлось расстаться: он пристроил её к старому приятелю на заимке. Теперь он остановился на эстонской гончей. Эта порода предназначена прежде всего для охоты на мелкого зверя: острый ум, высокая скорость и отличный нюх делают её идеальным спутником охотника. По характеру эстонские гончие энергичны, веселы и подвижны; на охоте они демонстрируют упорство в преследовании, здоровую агрессию к добыче, азарт и скорость, при этом оставаясь замечательными семейными компаньонами — легко уживаются в доме и добродушны к детям. Дед Антип ждёт щенка эстонской гончей к весне, а пока только приходится сожалеть, что в лесу у него не будет надёжного помощника. Стоя во дворе, дед Антип почувствовал, как к утру крепчает мороз и забирается под полушубок. Он поспешил в дом готовиться ко сну, думая о предстоящей двухнедельной охоте вдали от посёлка, в одиночестве и без собаки. Продрогнув до костей, он быстро разделся и, укрывшись тёплым пуховым одеялом, почти тотчас уснул; сон сморил его, не дав обдумать завтрашний маршрут. Проснулся он от голоса супруги. Валентина, жена деда Антипа, трясла его за плечо и беззлобно приговаривала: «Вот так ты встречаешь гостей, муж дорогой! Вставай, скоро полдень». Дед Антип встрепенулся и взглянул на часы — действительно, было уже половина двенадцатого. Он ласково поздоровался с женой и принялся собираться. К счастью, почти всё было подготовлено ещё ночью: нужные вещи сложены в объёмистый мешок и рюкзак. Решив не тащить весь груз на плечах, он приспособил волокуши для транспортировки — на них везти зимой поклажу по снегу намного удобнее. Дед Антип сложил скарб в сани-волокуши, застегнул патронташ на поясе, а мелкие вещи, боящиеся сырости, аккуратно уложил в рюкзак и взгромоздил его себе на спину. «Всё, Валентина, время отправляться в путь, — проговорил он. — Приду через две недели — оставляю тебя на хозяйстве». Она с грустью в глазах кивнула и пообещала справиться; тем более что завтра приедет дочь с внуками. «С этими озорниками скучать будет некогда», ― проговорила она, успокаивая себя и супруга одновременно. «Антип, вот только не слишком надолго ты уходишь: зимой две недели одному в лесу тяжело», — заметила она. Дед Антип улыбнулся и успокоил её: «Валя, попробую пожить в лесу один. Не понравится — в следующий раз возьму тебя с собой, хотя жить в лесу зимой — не женское дело», — проговорил он, направляясь во двор. Они тепло распрощались у калитки. Дед Антип, нагруженный охотничьим скарбом, направился к лесу. До опушки было километров пять, примерно столько же прямиком по лесу до избушки, где он собирался временно жить. До опушки шла проторённая дорога; дальше по лесу вела узкая просека шириной в два метра. Летом по ней можно было проехать на легковой машине или телеге, зимой — только на лыжах: просеку никто не чистил, и снег иногда лежал на ней больше метра. Прошло три часа с тех пор, как он вышел из дома. Дед Антип уже порядком устал и, дойдя до опушки, присел на поваленное дерево, намереваясь отдохнуть с полчаса. Но дорога манила вперёд. «Сколько ни сиди, а идти нужно», — пробормотал он, прикидывая время до избушки. По глубокому снегу ноги без привычки быстро устали. «Потерплю, что поделаешь, нужно идти», ― размышлял он, надевая лыжи. Тщательно затянув ремешки креплений на валенках, он двинулся вглубь леса. Первые скользящие шаги давались трудно — лыжи ещё не привыкли к насту, — но через несколько десятков метров скольжение наладилось. Привязав лямки саней-волокуш к поясу, он тащил поклажу по заметённой дороге, думая лишь об одном: добраться засветло, пока хорошая погода. «В плохую погоду с большим грузом по лесу идти ещё тяжелее», ― предавался он своим житейским рассуждениям. Первые опасения насчёт ненастья оказались напрасны: небо, хотя и затянутое молочной дымкой, всё ещё пропускало достаточно света. Но буквально час спустя ветер сменил направление и усилился; небо потемнело. Он разглядывал редкие очертания облаков. Зимнее небо днём обычно темнее, а сейчас — лишь оттенки серого. «К ненастью», ― однозначно решил он. После ещё часа пути он устал до изнеможения и присел на сани-волокуши, чтобы отдохнуть. Сверху начал падать мягкий, пушистый снег: снежинки медленно кружились и почти сразу таяли, если опускались ему на лицо или ладони. Снег начал усиливаться, падая большими хлопьями на просеку, по которой он шёл, на ели и сосны, придавая им волшебные, заснеженные формы. Небо потемнело ещё больше. У деда Антипа мелькнула мысль: «Скоро вечер, нужно торопиться, иначе можно заблудиться в незнакомом месте». Он поднялся, отряхнулся от снега и пошёл дальше, волоча тяжёлую поклажу. Зимний день постепенно клонился к вечеру. За чернеющей рощей таяла алая полоса заката; из чащи она едва проглядывала. Густой синий атлас неба темнел, пурпур и золото уступали место тёмно-изумрудному свечению — прощальному привету уходящего дня. Деревья всё глубже окунались в сумерки, и воздух, днём прозрачный, как хрусталь, к вечеру приобрёл густой, холодный оттенок. Небо стало ещё темней; звёзды и луна скрылись за серыми облаками, и, казалось, их уже не будет видно из-за ненастья: ветер усиливался, начиналась позёмка. Округу затянуло тяжёлыми серо-свинцовыми тучами; снег пошёл плотнее, видимость сократилась. Ветки елей по краям тропы покрывались толстым слоем снега, будто ватой. Единственным утешением для деда Антипа было то, что, по его расчётам, лесной дом должен был быть совсем близко. Он шёл, отдавая последние силы, — промокший от снега и пота, едва передвигая уставшие ноги, скользил на лыжах. Пробиваясь сквозь снег, примерно метров через сто он разглядел очертания постройки на большой поляне; ему даже показалось, что здесь когда-то вырубали лес для хозяйственных нужд. Немного левее тропы вырисовывалось строение. Подойдя ближе, он увидел свой будущий приют. Нельзя было назвать его ветхим домом; деревянное строение выглядело крепким — лесная хижина с пристройками: бревенчатые стены, шиферная крыша, окна, закрытые ставнями. «Ничего, жить можно», — удовлетворённо сказал сам себе Антип. Подступ к крыльцу был завален снегом, и ему пришлось изрядно потрудиться, прочищая дорожку. Лопату он нашёл быстро — к счастью, он заранее расспросил деда Степана, бывшего обитателя избушки, где что лежит. Тот, лесник по профессии, жил здесь долго и в одиночестве; за глаза жители деревни, где он сейчас жил, прозвали его лешим. Немного помучившись с замёрзшим замком, Антип открыл дверь — ключ висел на гвоздике в потайном месте над ней. Зайдя внутрь, он зажёг керосиновый фонарь «летучая мышь», стоявший слева на подвесной полочке. В свете фонаря открылась передняя часть дома — сени: на стенах висели пучки сушёных трав, рядом стояли две косы, мотки верёвок, железная цепь, серп с большой деревянной ручкой и ещё несколько предметов, незнакомых Антипу. На полу лежали грубо сплетённые прямоугольные циновки, видимо, из тростника. Зайдя в другую половину дома, он увидел русскую печь со встроенной плитой — громадную, занявшую почти весь угол комнаты. Было видно, что прежний хозяин любил погреться на лежанке — широкой горизонтальной поверхности, которая вовремя топки нагревается и надолго сохраняет тепло. До утра она остаётся тёплой и дарит сухое тепло, полезное при болезнях суставов и органов дыхания. Печь служила и хозяйственным нуждам: в ней устраивали ниши для обуви, шапок и варежек — намокшие после прогулки вещи к утру становились тёплыми и сухими; иногда на печи даже сушили бельё. Печь была вся в трещинах, штукатурка кирпичной кладки местами осыпалась. На полу валялся сор. «Придётся завтра потрудиться», — подумал Антип, складывая разбросанные табуретки в ряд. В застенке рядом с печью лежали дрова и груда старых газет. Он решил растопить только плиту: времени и сил на растопку всей печи не было, дорога по заснеженному лесу измотала его. Когда плита разгорелась ярким пламенем, в доме стало заметно теплее. «Согреемся — жизнь пойдёт веселее», — разговаривая сам с собой, дед Антип приступил к раскладыванию принесённых вещей и съестных запасов. Продукты он разложил на полках напротив печи — специально так, чтобы они были подальше от тепла, но в сухом месте. Ружьё с патронами и охотничьими принадлежностями он сразу же убрал в железный шкаф для оружия. К оружию у него было особое отношение — он часто вспоминал поговорку о ружье, которое может выстрелить, даже если висит на стене. Огонь в печи мягко гудел и потрескивал. Антип сходил в сени за углём и засыпал полведра в топку. Пламя на минуту, как бы затаившись, ослабло, затем вновь вспыхнуло ярко-красным светом и наполнило избу теплом. Он поставил на плиту чайник и заварил чай с мятой и небольшим добавлением лаванды. В лаванде много эфирных масел, которые от горячей воды раскрываются особенно хорошо, а мята помогала снять напряжение и успокоить нервы. Ставни на окнах он не стал открывать, так как уже стемнело. «К тому же с закрытыми ставнями теплее, да и ветром в окна будет дуть меньше», ― думал он, накрывая на стол. Поужинал он продуктами, принесёнными из дома: после такого перехода готовить не было сил, да и есть особо не хотелось. Лёг на деревянную кровать недалеко от печи. Усталое тело в покое и тепле расслабилось, веки тяжело опустились, дремота постепенно окутала его. В голове ещё вертелись мысли: «Целый день на ногах — неудивительно, что так устал. Хорошо, что успел добраться засветло и в хорошую погоду». Сквозь надвигающийся сон он слышал где-то неподалёку вой волков. Зная, что они водятся в этих местах, он особо не встревожился. Пожалел лишь о том, что не успел завести охотничью собаку: с ней было бы гораздо спокойнее и не так одиноко. Волчий вой постепенно растворялся в его сознании, отдаляя его от реальности. Он, разомлевший от усталости и сытости, погрузился в забытьё, и его накрыл глубокий сон.