# Последний хранитель Инниса

Катрин Сальватьерра

«Не выходи из комнаты. Прячься от чужих. И ни за что не попадайся на глаза членам Совета».

Лия жила по этим правилам с тех пор, как мама вышла замуж за Вульфуса Ависа — главу Совета и самого влиятельного человека на всем Иннисе. Но почему ее не должны видеть? Что стало с ее отцом? Почему Вульфус смотрит на нее с такой ненавистью? Мама отказывалась это обсуждать, а вопросов становилось все больше. Почему деревья оживают рядом с ней и шепчут на ухо? Почему так тянет выйти в окно и убежать в лес? Почему ей запрещали любить?

Лия не собиралась мириться с запретами. Неожиданная встреча принесла еще больше вопросов, но пути назад уже нет: ей предстоит самой разгадать тайну, которую скрывали от нее всю жизнь, и ответить на самый главный вопрос: на что она способна ради тех, кого любит?

В книге нет откровенных сцен, но есть сцены насилия, а так же употребления алкоголя

## Глава 1

– После смерти я хочу стать воздухом. Быть везде, все видеть, все знать… Я бы могла облететь весь мир, и никто бы меня не остановил. Никто бы не смог просто взять и запереть меня, ведь я проскользну даже в самые маленькие щели.

Рэй засмеялся и опустил книгу, которую читал. Мы сидели в лесу под кроной ивы – в нашем убежище. Здесь никто не мог нас потревожить, и у нас было время. Время…

– Значит, теперь воздухом? Помнится, только недавно ты говорила, что станешь деревом.

Я легонько толкнула его в плечо, а потом подсела ближе, уткнувшись носом ему в грудь. Конечно, он прав. Даже если Иннис когда-то и был полон чудес и люди после смерти становились чем-то иным, сейчас это уже не имело значения. Наш мир сильно изменился и уже не сравнится с тем волшебным Иннисом, который описан в древних книгах. А может, он всегда был таким. Может, все это просто выдумки, а я – всего лишь глупая мечтательница. Но я отчаянно не хотела с этим соглашаться. Да и как я могла? Если деревья – это просто деревья, почему я понимаю их лучше, чем людей?

«Поторопись», – шептал мне лес. Нависавшие над нами ветви ивы зашумели от прикосновения ветра, и я невольно поморщилась. Времени оставалось мало, а возвращаться так не хотелось. Я еще сильнее прижалась к Рэю, стараясь впитать частичку него, которая поможет дождаться следующей встречи. Поправляя одеяло, Рэй укрыл меня, оставив снаружи только голову. Его губы – такие мягкие и теплые – прильнули к моему лбу.

– Ты слишком часто думаешь о смерти, – сказал он.

Я покачала головой.

– Мне просто нравятся старые истории. Ты ведь сам рассказывал их мне, помнишь? Когда мы были маленькими.

– Лия, они были в книге сказок. Никто уже не верит во все это.

– Я верю.

Рэй улыбнулся.

– Хорошо, тогда и я верю. Но нас только двое.

– Правда не перестает быть правдой от того, что в нее верят только двое. Она остается правдой, даже если в нее никто не верит.

Рэй посмотрел на меня так, как умеет только он – насмешливо, но при этом восхищенно. Он потянулся ко мне, но укрывавший нас занавес из ивовых листьев зашумел еще громче. Рэй, как будто в самом деле услышав их тревожный шепот, нерешительно замер и посмотрел на меня. Я кивнула. Он вздохнул и встал.

– Если я стану деревом, то пусть это будет сосна, – сказал он. – Может, так я смогу проводить с тобой больше времени.

Он подмигнул и потянул меня за руку. Мы побежали через лес, стараясь обогнать садившееся солнце.


Я так давно его не видела, что все вокруг наталкивает на мысли о нем. Я вспоминаю, какими мы были в двенадцать лет. Вернее, мне было двенадцать. Рэй старше меня, но я все время забываю об этом. Я даже не знаю, на сколько именно он старше. Как-то странно, что я никогда об этом не спрашивала. Наверное, рядом с ним мне не было дела до таких мелочей. Это сейчас у меня так много времени, что я просто слушаю тиканье часов, и с каждым движением стрелки в голове становится все больше сомнений. Но тогда… Тогда были другие вопросы, и Рэй с готовностью на них отвечал.

– Ты не боишься упасть?

Рэй сидел на ветке сосны, которая растет под моим окном. С каждым разом он карабкался быстрее, увереннее. Ему нравилось, что я смотрю.

– Нет, – он мотал головой. – Я ничего не боюсь.

Сосна покачивалась, ветка слегка подрагивала под его весом. Было темно. Моя свеча едва освещала его лицо, и я боялась. Боялась, что ветер задует огонек. Боялась, что Вульфус проснется посреди ночи и решит выйти в сад. Боялась, что часовые выдадут Рэя, и его накажут. Неизвестно, чем он их подкупил, – Рэй не говорил, только смеялся. Я боялась, что он сорвется и больше никогда не поднимется ко мне.

– А если упадешь?

– Не упаду.

– А если все-таки упадешь?

Рэй пожимал плечами.

– Может, и упаду, но что с того, Лия? Что с того?

Он приходил почти каждую ночь и ни разу не упал.


В углу на потолке появилось желтое пятно. Возможно, оно всегда там было, просто ему потребовалось время, чтобы привлечь, наконец, мое внимание. Теперь я смотрю на него каждый день и пытаюсь понять, как быстро оно растет. Если провести невидимую линию от его границ до пола, то шкаф легко поместится за ней. Раньше невидимая линия натыкалась на покривившуюся незакрывающуюся дверцу. Когда это было? Неделю назад? Или две?

Наверное, эти часы сломались. Они смеются надо мной. Стрелки лишь хихикают и не двигаются с места.

Мне было шестнадцать, а Рэю немного больше. В то время Вульфус еще разрешал нам гулять по особняку, если мы не ждали гостей. Даже позволял выходить в сад, но только под присмотром часовых.

Как я все это любила! Дом, в котором пахло свежей краской, пыльными книгами, мамиными цветочными духами и кожаным плащом Вульфуса. В коридорах царила особенная тишина – эхо ловило и разносило по дому каждый наш шаг, каждое слово. Сдавленный смех – Рэй прижимает палец к губам. Мы замираем и прислушиваемся – кажется, Вульфус разозлился и ищет нас, – а мы уже в саду, где можно снять ненавистные туфли, которые и так постоянно соскальзывают, можно бегать, прятаться, нюхать цветы, брызгать друг на друга водой из фонтана. Можно незаметно исчезнуть, а потом выпрыгнуть из засады и напугать его. Рэй громко рассмеется и обнимет. Только ради этого и стоило все затевать.

Мне нравилось бежать по заднему двору, заходить в курятник. Рэй морщился от запаха, но все равно шел со мной. Я любила смотреть на этих птиц. Там было по-женски тепло и немного сонно – петухов Ависы не держали. Курочки были маленькие, с большими подвижными глазами. Мама часто заходила туда и долго сидела с ними, иногда проводила там целые вечера. Она сама ухаживала за ними и кормила. Вульфус ужасно злился на это, говорил что пора избавится от «чертовых кур», что маме не подабает с ними возится. Мама возражала, и они снова ругались. Они вообще постоянно ругались.

Рядом с курятником был загон с элатрами – самыми красивыми животными на всем Иннисе. Мы с Рэем часто бегали туда, приносили им воды или яблок из кухни. Чем старше мы становились, тем труднее было просунуть руку через решетку, но иногда Рэю удавалось выкрасть ключи, и тогда мы устраивали для них целый пир. Они радовались. Смешно дергали заостренными ушами и покачивали хвостами.

Мы садились в дальней беседке или просто ложились на траву. Солнце, отражаясь в золотой калитке, слепило глаза. Мы разговаривали.

– Что за этими воротами?

– Город.

– А за городом?

– Другие города… И леса…

– А за ними?

– Море.

– А за морем?

Рэй пожимал плечами.

– Ничего. Там все заканчивается.

Часовой смотрел безучастно, как будто не видя нас, но сам не упускал ни одного движения. Мама все чаще стала выходить с нами, постоянно подзывала меня по дурацким причинам, отвлекала… А у меня было так мало времени. Мне нужно было надышаться им, запомнить звук его голоса и тепло ладони так, чтобы хватило на всю жизнь.


Часы работают. Это не они, это я сломалась.

Я подошла к окну, сжала в руке край занавески. Мелкая лилия, вышитая на ней, смялась под моими пальцами. Мне открылся сад. Наш сад. Такой же, как вчера, как позавчера, вплоть до самой маленькой травинки. Я могла бы нарисовать его с закрытыми глазами, если бы умела рисовать.

Часовой вот-вот повернет за угол. Нужно быть осторожной, чтобы меня не заметили. Я так сильно сжала занавеску, что услышала треск под самым потолком – лопнул крючок, и край занавески сорвался с карниза. Я разжала ладонь и приготовилась. Длинная тень часового лениво ползла за ним. Он шел неспеша, в заданном ритме, который я, как и всё в саду Ависов, знала наизусть. Скоро, совсем скоро он повернет за угол и исчезнет из виду.

Я готова, нужно только чуть-чуть подождать. Мама расстроится, Вульфус будет в ярости, но меня тянет какая-то неведомая сила. Что-то вроде гигантского магнита заставляет меня высунуться в окно, жадно глотнуть воздух, почувствовать сладкий запах хвои, идущий от моей сосны. Я смотрю за часовым, считая про себя каждый его шаг. Сосна радуется, ждет те заветные тридцать секунд, когда первый часовой уже скроется за стеной, а второй еще не появится из-за угла. Она шепчет мне, соблазняет опустить ногу на ее ветку. «Ничего страшного, я не уколю». Я сама не понимаю, как оказываюсь внизу. Сосна заговорщицки подгоняет меня пушистыми лапами, и я бегу.

Сначала тяжело, нерешительно, подпрыгивая от боли в голых ступнях; потом невесомо, будто не бегу, а лечу, и мне уже не страшны никакие часовые, потому что я птица и меня не поймать. Я зарываюсь в кусты сирени, сердце колотится, и я жду, когда второй часовой скроется за стеной. У меня будет еще пятнадцать секунд – первый часовой ходит быстрее второго.

Я снова лечу, не оглядываясь. Впереди невыносимо ярко сверкает золотая ограда. Сплошная, с мелкими витиеватыми узорами, она никого не пропустит. Я ныряю под нее, в небольшой подкоп, который когда-то выкопал Рэй. Листья, скрывавшие мою лазейку, послушно взлетают и тут же опускаются, чтобы спрятать меня.

Ненадолго, но я свободна. Мне хочется смеяться, дразнить часовых. Я снова их одурачила! Хочется увидеть, как Вульфус косит от ярости глаза, как задыхается от злобы. Что будет, если он узнает? Наверное, мне заколотят окно.

Я качаю головой и снова взлетаю. Бросаюсь вприпрыжку через пряный, душистый лес. Он как всегда просторен, великодушен, бесконечен, и, только забравшись на самое высокое дерево, можно увидеть далекие огоньки другого мира. Впереди, там, куда мне никогда не добраться, возвышаются небоскребы, прикрывшись призрачной пленкой облаков. Они неосязаемы и невесомы, без начала и конца.

Мне нет дела до них, ведь я дышу лесом. Земля здесь другая – мягкая, прохладная. В ней утопают ступни. Вокруг меня изумрудными полотнами кружится листва, деревья приветствуют, машут, свистят… Хочется поговорить с каждым, обнять их стволы, поцеловать ветки. Хочется послушать их радостный шепот, но времени так мало.

Они все понимают. Отпускают меня, едва коснувшись. Подгоняют, расступаются, открывая путь. Я иду долго, по давно протоптанной тропинке. Я тороплюсь, чтобы успеть до заката. Мне нужно увидеть ее.

Я всегда любила деревья, замирала с затаенным дыханием перед их красотой. Но я не знала, кто они. Я чувствовала их, понимала их шелестящий шепот, но не могла назвать по имени. Как и всегда, когда я чего-то не знала, я спросила Рэя. И он меня научил.

«Ива».

Как это красиво. Словно древняя печальная песня. И-ва.

Моя ива раскинулась посреди поляны и радостно расправила ветки, завидев меня. Она выше и шире всех деревьев, что я когда-либо видела. Под ее кроной могла бы спрятаться дюжина человек, но это мое убежище. Мое и Рэя.

«Ива», – говорил Рэй, и я не могла поверить, что у такого могучего дерева такое нежное имя. Моя ива казалась невероятно сильной: будь она человеком, непременно стала бы высоким статным мужчиной, – как Вульфус, только добрее. Рэй смеялся над моей фантазией, качал головой. Я снова спрашивала, а он снова отвечал. Он подарил мне столько книг… «Там все ответы», – говорил он. Я брала их и прятала под иву, так и не прочитав ни одной.

Она уже близко. Я могла протянуть руку и коснуться ее прядей.

– Здравствуй, – прошептала я.

Она молчала, как будто затаившись.

– Здравствуй, – повторила я.

Ива качнулась. Это было странно и совсем на нее не похоже. Наверное, что-то случилось. Она хочет сказать мне, предупредить. Я прислушалась к ее легкому шелесту.

«Ты здесь не одна».

– Не одна… – растерянно повторила я.

Солдаты Вульфуса? Хотелось повернуться и убежать прочь, скрыться в своей комнате, притвориться спящей. Что со мной будет? Что еще они могут мне сделать?

Странно, но ива дышит мерно. Она спокойна. Ее тонкие прутья опускаются мне на плечи, тянут внутрь. Никто не знает, что я здесь. Это только мое убежище. Только мое. И Рэя.

Я вдруг перестала дышать. Тревога сменилась радостной надеждой, и я одним движением раздвинула листву, в мгновение оказавшись под ее сенью.

Но это не он. Не Рэй.

Незнакомый человек, ровесник Вульфуса. Неопрятный, оборванный, в серых закатанных штанах и выцветшей, когда-то зеленой, футболке. Он сидел на наших с Рэем подушках, испачкал грязными ботинками наше с Рэем одеяло. Он спал, прижавшись к стволу моей ивы. В темных неровно остриженных волосах застряла листва. Его густые брови изнуренно опустились над веками, а на пыльных щеках белели дорожки от слез.

Я схватила первую попавшуюся книгу и осторожно ткнула ему в грудь.

Он тут же открыл глаза. Прочистив горло, он оперся на руки и, кряхтя, поднялся. На его лице появилась улыбка, и он шагнул вперед.

Я попятилась. Язык почему-то не слушался, отказывался говорить. Мужчина удивился моей реакции и замотал головой. Несколько травинок упали с его головы.

– Не бойся, – прохрипел он.

Я выставила перед собой книгу, давая понять, чтобы он не приближался.

– Кто вы?

– Я, наверное, напугал тебя, Лия. Я не хотел.

Я опустила книгу, но продолжала крепко сжимать ее. Мужчина все еще странно улыбался и пристально на меня смотрел. Я вдруг осмелела. Терять было нечего. Почти…

– Кто вы? – повторила я. – Откуда вы знаете меня?

Мужчина улыбнулся еще шире.

– Прости, ты, должно быть, думаешь, что я какой-то сумасшедший. Ты так похожа на него…

– На кого?

Мужчина не ответил, только настороженно замер.

– Похожа на кого?

Прозвучало требовательно, довольно громко. Я сама себе удивилась.

Он приложил палец к губам. Что-то во мне вздрогнуло – Рэй делал так же. Я прислушалась. Где-то очень близко хрустнула ветка. Со знакомым скрежетом потерлись друг о друга нейлоновые штанины. Свистящее дыхание солдат ледяной оболочкой накрыло мое тело. Кто-то перезаряжал автомат.

«Они пришли за мной». Я глухо выдохнула и выронила книгу. Мужчина сжался. «Тише», – молили его глаза, и меня осенило.

– Они ищут вас… – пробормотала я, и мужчина кивнул, вновь приложив палец к трясущимся губам.

Ему повезло, впрочем, как и мне – солдаты искали не долго. Вскоре их шаги утихли где-то вдали, там, где росли ряды небоскребов.

Мужчина воровато огляделся.

– Мне пора, – сказал он. – Еще увидимся, Лия.

Он осторожно выглянул из-под ивы и, убедившись, что солдаты уже далеко, бросился бежать.

– Стойте… Вы не ответили. На кого я похожа?

Он убежал, не оглядываясь. Я кинулась вслед за ним, но он исчез. Я даже не поняла, в какой стороне он скрылся.

Вздохнув, я вернулась под иву. Испачканные подушки и одеяло я аккуратно сложила у ствола. Когда приедет Рэй, нужно будет принести новые, а эти незаметно вернуть в дом, чтобы их постирали. Проведя ладонью по прохладным наволочкам, я почти почувствовала касание Рэя, его взволнованное дыхание на моей шее.

Год назад мы стояли вместе под этой ивой, как никогда счастливые, но вместе с тем испуганные. «Ты уверена?» – шептал он в миллиметре от моего лица. Его руки непроизвольно сжали мои плечи. Я безумно переживала, что он передумает, но, услышав еле сдерживаемую панику в его голосе, успокоилась. Я видела, как сильно он боялся того же, что и я. «Я люблю тебя», – сказала я. «А когда люди любят друг друга, они…» Рэй кивнул. Его губы почти касались моих. Сердце колотилось как бешеное. «Ты сумасшедшая», – твердил Рэй, и мне нравилось, какими глазами он смотрел на меня.

В груди заныло, как бывало каждый раз, когда я думала о нем. Я шумно вздохнула и села на то же место, где недавно сидел незнакомец. Кто был этот человек? Откуда он знал меня? И самое главное…

– На кого… – пробормотала я. – На кого я похожа?

Рэй был похож на Вульфуса. Одинаковые карие глаза, одинаковые светлые волосы. У них даже походка была одинаковая. Наверное, это нормально. Наверное, это правильно, чтобы сын походил на отца. Но я не могла представить, что когда-нибудь Рэй станет таким, как Вульфус.

А я? На маму я не была похожа. Совсем.

Взгляд упал на книгу, которой я пыталась защититься и которую беспомощно обронила. Ярко-красный твердый переплет, плотные гладкие страницы, название, вышитое золотыми нитками – «История Совета». Любимая книга Рэя.

Я потянулась, охнув от тяжести, – удивительно, с какой легкостью я держала ее мгновение назад, – положила ее себе на колени и неуверенно раскрыла. Если я на кого-то и похожа, то это может быть лишь один человек, и его портрет должен быть в этой книге.

Ива опустила тонкую ветвь мне на голову. Ее крона раздвинулась словно занавес, открывая мне садящееся солнце. Я недовольно простонала. Почему в этом лесу время идет так быстро? Немного пораздумав, я взяла книгу под мышку и вышла из убежища.

«Поторопись», – пропела ива, тревожно шумя листвой.

Я бежала как могла. Книга своей тяжестью будто приковывала меня к земле. Я больше не летала, а еле ползла. Каждое дерево на моем пути подгоняло меня, нетерпеливо подталкивая. В лесу вдруг стало непроглядно темно, и если бы деревья не успевали убраться с моего пути, я бы непременно спотыкалась об их корни или врезалась в стволы.

Впереди желтела ограда. Я нырнула в подкоп и, выглянув из-под листьев, следила за часовыми. Никогда еще я не возвращалась так поздно: скорее всего, они делали свой последний обход. У меня был только один шанс.

Прижав к груди книгу, я бросилась к кустам. Горло горело, ноги непослушно скользили, еле волочась по земле. Часовой показался из-за угла раньше, чем я успела добежать до сирени, и я, сильно оттолкнувшись, прыгнула под ее ветки. Дышать было больно. Готовая расплакаться, я опустила книгу на землю, размяла пальцы и снова схватила ее. Я глубоко вдохнула и приготовилась. Если не успею добежать до сосны и забраться в окно… Перекошенное от гнева лицо Вульфуса сверкнуло перед глазами.

Часовой шел медленно, лениво. Он уже не смотрел по сторонам: наверное, все его мысли были заняты предвкушением ужина и отдыха в теплой постели. Еще несколько шагов. Он почти скрылся. Три… Два… Я ринулась сквозь сад. Желтые, белые, красные цветы поворачивались мне вслед, подбадривали своими нежными голосами. Добежать бы, успеть бы…

Сосна склонилась ко мне, готовая в любую секунду подставить свои крепкие ветви. Я закинула ногу, вскочила на нее на бегу, ухватилась пальцами, но… моя ладонь соскользнула с ветки. Сосна поднялась выше, а я уронила книгу и упала вслед за ней.

Тихо хрустнуло мое бедро.

Боль ослепила и оглушила меня. Ничего не видя, я пыталась расслышать шаги часового сквозь звон в ушах. Я отыскала книгу на ощупь и спряталась с ней за стволом сосны. Бедро пульсировало, дышать стало еще тяжелее. Я сидела неподвижно и крепко сжимала зубы, боясь пискнуть. Постепенно темнота перед глазами начала рассеиваться, открывая темноту опустившейся ночи. Часовые менялись.

Нужно скорее забраться на сосну, нужно встать, но почему так трудно шевелиться? Ночные часовые не упустят меня. Вульфус не дурак, он знает, что ночью особняк нужно охранять еще сильней. Живот неприятно скрутило, и к горлу подступила тошнота. Я сделала глубокий вдох и, уцепившись за сосновую ветку, попыталась встать.

Сосна усадила меня обратно. Поздно. Ленивые часовые были уже в особняке, а им на смену пришли бдительные ночные, которые ни на секунду не упускали сад из вида. Пятеро солдат охраняли территорию, и один из них был где-то очень близко. Я старалась сидеть как можно тише, но, казалось, даже моя кровь скакала по венам с бушующим ливневым шумом.

Я закрыла глаза. Знакомое видение затягивало. Его глаза блестели в темноте. Лицо Рэя окутано полумраком. Свеча освещала только одну сторону, а на вторую падала голубоватая тень.

«Что с того, Лия? Что с того?»

Искалеченное бедро не давало пошевелиться. Я плакала и жмурилась от боли и несправедливости, мысленно кричала молитвы, клялась, что если спасусь, больше никогда, никогда не сбегу. Только бы Вульфус меня не поймал, только бы мама ни о чем не узнала. Они заберут книгу, заколотят окно, а когда Рэй приедет…

Когда Рэй приедет, я его не увижу.

## Глава 2

Наверное, я потеряла сознание. Не знаю, сколько времени прошло – на долю секунды, а может быть, на целую вечность я словно выпала из жизни, перестала существовать и ни о чем не думала, совсем. А потом мое тело как будто ударилось о землю, я пришла в себя и поняла, что сижу под той же сосной, и моя нога все так же болит. Было непривычно, как если бы я очнулась от страшного сна, и поняла, что это вовсе не сон.

«Твой шанс», – прошептала сосна, и еще до того как увидела, я почувствовала его твердую походку, его темную фигуру, дышащую властью и превосходством, его кожаный плащ и высокие сапоги.

Часовые выстроились в струнку перед ним, а я медленно, морщась от каждого движения, встала на ноги. Встала на ногу – вторая еле касалась земли.

– В город.

Вульфус не терпит нерасторопности. Карета, запряженная четырьмя элатрами – две спереди и две сзади – была готова в одно мгновение.

На меня никто не смотрел. Хвоя щекотала плечо. Не в силах взобраться на дерево, я просто легла на одну из веток, и моя милая сосна, моя верная соучастница сама подняла меня и аккуратно протолкнула в окно.

– Книга… – пробормотала я и только тогда почувствовала ее тяжесть в своих руках. Я сжимала ее так крепко, что обескровленные пальцы страшно белели в полумраке.

Я разжала ладони, и книга, с грохотом упав на пол, раскрылась на полусогнутых страницах. Они помнутся, останутся следы… Любимая книга Рэя… Я обязательно подниму ее, обязательно. Только немного передохну.

Я присела под окном и закрыла глаза. Умом я понимала, что нога болит, но все мое тело онемело. Я ничего не чувствовала.

Я снова была маленькой девочкой в далеком-далеком прошлом, где не было Вульфуса, не было этой комнаты, и мама приходила в детскую, наклонялась над моей белой резной колыбелью, а я тянулась к ней, гладила ее чуть влажные щеки, скользила пальчиками по длинным ресницам, а ее теплые губы целовали мои ладошки. Она обнимала меня, убаюкивала легким ароматом духов, а я играла с пушистыми завитушками ее волос.

Она уходила и снова возвращалась. Когда в доме бывали гости, она укладывала меня раньше, целовала в макушку, приговаривая: «Спи, моя малышка. Спи сладко, спи спокойно, а когда ты проснешься, мама будет рядом». И она была. Почти всегда.

Мне было четыре. Я проснулась и впервые не застала ее. До моей комнаты доносились чьи-то крики, и, казалось, их слышала только я. Кто-то в саду злился и ругался, а мне было любопытно. Я перелезла через стенку кроватки и, забравшись на подоконник, дотронулась до стекла. Окно поддалось и сразу открылось.

– Куда подевались чертовы слуги?

Мужчина в черном с прямыми длинными волосами ходил по саду, ведя за собой высокую крылатую лошадь. Я ахнула.

«С давних времен в лесах и горах

Чудесные звери парят в облаках.

Там, под покровом деревьев, в тиши

Живут элатры и их малыши».

Я вспомнила яркие картинки из книжки – длинные узкие шеи, большие янтарные глаза, и крылья, крылья… как узор из взбитых сливок. Только вживую она была в тысячу раз прекрасней. Ее шерсть походила на перистые облака – воздушные, невесомые, такие нежные, что могли бы растаять от любого прикосновения. Элатра. Живая и так близко… И, кажется, еще совсем юная.

«Малышка элатра боялась летать

Малыш элатра ей стал помогать.

Но месяцы шли, а проку все нет

Элатрам-близняшкам нужен мамин совет».

Я очень любила эти стишки про элатр-близнецов. Мама читала их так часто, что я знала каждое слово, но все равно просила еще и еще. Сначала она читала мне из книжки, а потом у нее появился альбом с десятками красочных изображений элатр – парящих, плавающих, скачущих, спящих… Я могла часами их рассматривать. Шерсть элатр на этих рисунках была голубой, а не белой, как в жизни или в других книгах, и я никак не могла понять почему. Мама отчего-то грустила, когда я спрашивала ее об этом. Она говорила, что альбом очень старый, что в те времена еще не было белой краски. «И потом, будь они белыми, как бы мы увидели их на фоне бумаги?» – говорила она. Я чувствовала, что дело в другом. Мне казалось, что в альбоме нарисован их настоящий образ, – голубые, словно небо, они отражали то, что любили больше всего, что было частью их самих.

Элатры всегда завораживали меня. В ту ночь, встретившись с одной из них, я словно открыла дверь к чему-то важному, о чем раньше не догадывалась. Мне так хотелось потрогать ее крылья. Я стояла на подоконнике во весь рост, а подо мной была пропасть с далекими бусинками росы на остриженной траве, но я совсем не боялась. Я что-то кричала элатре, радостно смеясь.

– Лови меня!

Я сделала шаг вперед.

Она была очень мягкой, но под густой шерстью чувствовалась сила. Ее шея, вовсе не такая тонкая, как рисовали в книжках, вселяла в меня уверенность, хоть я едва ли могла обвить ее своими короткими ручонками. Я держалась за ее вытянутые уши и смеялась, кружа над садом. Кажется, ей нравилось катать меня. Мы как будто понимали друг друга.

«Правда, здорово? Как же хорошо! Только не упади, держись».

Элатра сделала еще один круг и медленно опустилась, приподняв крылья, чтобы я не соскользнула на бок. Приземлившись, она убедилась, что я сижу крепко, и опустила крылья. Мне было так весело и удобно. Я не хотела слезать.

Чьи-то холодные руки подняли меня. Они держали под мышками – сильно, так, что остались синяки.

Он ничего не сказал. Просто смотрел на меня, и в этом взгляде было все: любопытство, триумф, боль и что-то очень колючее, что не давало пошевелиться.

От его цепких пальцев ныла кожа. Он схватил меня и уверенно внес в дом, широко шагая туда, где в длинном сиреневом платье стояла моя мама. Он нес меня перед собой на вытянутых руках, как уличную кошку или нестираную одежду. Мама бросилась к нам и забрала меня из его рук. Я сразу оживилась, радуясь, что она рядом, а безопаснее ее объятий ничего нет. Но ее пальцы подрагивали, а тело окаменело. Я чувствовала, какими твердыми сделались ее плечи. И тогда, в тот самый миг, мне стало по-настоящему страшно, потому что мама… Мама боялась.

Мама элатра во всем знает толк.

Помочь им может лишь чудо-цветок.

Один лепесточек – и все дальше земля,

По синему небу летит вся семья.

В то утро, когда я, устав от долгой прогулки, легла на скамейку в саду, когда задремала, положив голову на мягкие мамины колени, я видела ее сжатые до белизны губы и мне хотелось к ним прикоснуться, хотелось, чтобы она поцеловала мою ладонь и улыбнулась. Но рука все не поднималась, а веки сонно опускались, и очень близко, над самым ухом, я услышала ее тяжелый вздох.

Больше я не видела ни тот дом, ни сад, ни скамейку.


Мое тело затекло. Во рту пересохло. Какое-то время я ничего не понимала: голова гудела, как будто где-то рядом прошел строй барабанщиков. Я попыталась встать, но резкая боль в бедре вернула меня в реальность, и я, тяжело дыша, вновь прислонилась к стене.

– Лия.

Я смотрела перед собой, ничего не видя и не понимая, пока, наконец, не смогла сфокусировать взгляд на женской фигуре, сидящей на моей кровати.

– Мама? Когда ты пришла?

Вместо ответа она лишь покачала головой и косо посмотрела на мои босые, покрытые засохшей землей, ноги.

Я снова попыталась встать, но, охнув, села на место.

– Сиди, тебе нельзя двигаться.

Мама подошла, подложила подушку мне под спину и помогла сесть удобнее. Она вздохнула и приподняла мое платье, открыв огромный лиловый синяк, начинавшийся чуть ниже талии и заканчивавшийся на середине бедра. Мама испуганно выдохнула и принялась тонким слоем наносить какую-ту мазь. Наверное, я просидела так всю ночь – в комнате царил предрассветный полумрак.

– Мама, – позвала я, но она не ответила. Кажется, она сердилась. – Мам… А чай…

Мама прикрыла мое больное бедро платьем и взглянула на меня.

– Пить? Сейчас.

Поднос стоял на тумбочке возле кровати. Она подхватила его и положила на пол. Огонек свечки, подогревавший стеклянный чайник, чуть дрогнул, уменьшился, но не погас, а с новой силой осветил заварившийся до красноты чай.

Мама наполнила чашку и хотела сама меня напоить, но я не дала.

– Руки-то у меня целы.

Я попыталась улыбнуться, но именно в этот момент боль в бедре снова дала о себе знать и вызвала на моем лице гримасу. Мамины брови дрогнули, а между ними появилась морщинка – знак того, что шутить не стоило. Я быстро глотнула чай. Черный, с еле уловимым пряным вкусом гвоздики. Мой любимый.

Вечернее чаепитие стало нашей традицией с тех пор, как мы переехали в этот дом. Мама старалась проводить как можно больше времени в моей комнате, правда, из-за Вульфуса это у нее получалось редко. Даже в самые сумасшедшие дни, когда дом полнился гостями из Совета, мама все равно находила минутку, чтобы принести мне чай и что-нибудь вкусненькое. Наверное, она не хотела, чтобы я чувствовала себя одинокой, и на эти недолгие минуты ей это удавалось. Но стоило ей выйти, и я снова оставалась одна в невесомости, будто падая в бесконечную пропасть.

Раньше, когда мне позволяли хоть ненадолго выходить из комнаты и общаться с Рэем, все было не так плохо. Вульфусу это никогда не нравилось: он хотел бы отправить меня куда-нибудь далеко и больше не видеть. Я не знала, за что он ненавидел меня, но чувствовала эту ненависть так отчетливо, что в его присутствии боялась произнести и слово. Когда он смотрел на меня, я без малейших сомнений понимала – он мог бы меня убить. Убил бы, если бы не мама.

Мама просила за меня. «Она всего лишь ребенок. Пускай хоть иногда выходит погулять. Что может случиться?» Вульфус вздыхал и нехотя давал добро. Эти годы я жила почти нормальной жизнью. Мне не нужно было ломать ноги, прыгая из окна, чтобы просто погулять в саду. У меня был друг. Лучший друг. Лучший человек. Часто приходилось прятаться от гостей, от любого чужака, который мог бы меня увидеть, но у меня была какая-то свобода, был Рэй.

Я лишилась всего в одно мгновение и стала бесправной узницей. Мне запретили выходить из комнаты. Совсем. Даже мама оказалась бессильна. Она старалась как могла, чтобы мне было не так плохо. Начала экспериментировать с чаем. Каждый раз приносила разный: из лепестков жасмина или розы, из колючих семян розмарина, из цветков ромашки или чуть горьковатый черный чай; начала добавлять в него гвоздику – пара-тройка стебельков сушеной приправы придавали чаю особый пряный вкус. С тех пор мы пили только его. А однажды она, как обычно, принесла поднос с чайником и двумя чашками, но теперь чайник стоял на подставке, а снизу его подогревала маленькая свечка. В те дни, когда она могла оставаться со мной подольше, мы много говорили, совсем забыв о чае, а когда вспоминали – он был еще горячим; а в те дни, когда она уходила, едва навестив меня, маленький огненный шарик не давал мне провалиться в бездну.

Синее перышко пламени, обрамленное золотом, подрагивало под стеклянным чайником. Я чуть ли не залпом выпила чай, обжигающе горячий.

– Не торопись, – сказала мама и налила мне еще.

Пока я пила вторую чашку, она прошла в ванную. Я услышала шум воды и шуршание бумажных пакетов. Мама вернулась, осторожно ступая и неся огромный медный таз. Поставив его на пол, она опустила в него мои ноги. Горячая вода покалывала кожу, но вскоре я привыкла. Мама поставила рядом несколько приятно пахнущих баночек.

– Как хорошо, – простонала я.

Мама усмехнулась и покачала головой.

– Это не шутки. Тебе повезло, что никто…

В дверь настойчиво постучали. Три громких резких стука.

– Я скоро буду, – закричала мама и начала быстро смывать грязь с моих ступней. Убедившись, что следов земли не осталось, она осторожно вынула мои ноги и укутала полотенцем. Затем она отнесла таз обратно в ванную и слила воду.

– Мне нужно идти, – сказала она, вернувшись. Она опустила взгляд и теперь глядела мне в живот. – Если бедро будет болеть, нанеси одну из мазей, хорошо? Я попрошу Присциллу принести тебе завтрак – что-нибудь, что ты любишь. Поешь обязательно.

Я кивнула. Она уже стояла в дверях.

– Сегодня собрание Совета? В доме как-то шумно, – спросила я.

В доме действительно было шумно. Судя по доносившимся звукам, слуги много готовили и наводили чистоту.

– Нет… Не совсем.

Мама внимательно посмотрела на меня, а потом покачала головой, как будто отмахиваясь от неприятной мысли.

– Постарайся не двигаться. Я приду, как смогу.

Она скрылась в коридоре, тихо закрыв за собой дверь.

Я потянулась и положила ладонь на чайник. От горящего под ним огонька исходило приятное тепло. Он не только грел, но и освещал поднос и немного за его пределами. Это было мне на руку, ведь в комнате все еще было недостаточно светло, а мне хотелось как можно быстрее найти в книге портрет отца.

Отец был для меня короткой вспышкой, далеким призраком. Когда я думала о нем, силясь вспомнить хоть что-нибудь, в голове, словно выцветшие старые фотографии, возникали образы: высокие мужские ботинки с длинными кожаными шнурками и густая серая борода с редкими черными вкраплениями, а на месте лица лишь размытое пятно. Я пыталась расспросить маму, но после того, как мы переехали в дом Вульфуса, она мало о нем говорила. Сказала только, что он сгорел в пожаре. Каждый раз мысли о нем вызывали в груди болезненную пустоту, и постепенно я стала вспоминать его реже и реже, стараясь не провоцировать эти странные ощущения. Если бы не тот причудливый человек в лесу, мне бы и в голову не пришло снова разыскать его фотографию, но чем больше я об этом думала, тем интереснее было узнать, как он выглядел. Почему-то его лицо никак не могло удержаться в моей памяти. Сколько бы я ни смотрела на портрет, облик отца исчезал, стоило мне закрыть книгу. А мне так хотелось изучить его, сравнить с собой. Похожа ли я на него?

Нужно лишь раскрыть книгу и посмотреть, но она куда-то делась. Я помнила, что она выпала у меня из рук, когда я потеряла сознание, а значит, должна быть где-то рядом. Стараясь не шевелить бедром, я положила голову на пол и посмотрела под кроватью – она была такой большой, что занимала почти всю комнату. Под ней валялись какие-то обертки и скомканные листы бумаги. Рядом с кроватью стояла тумбочка, но под ней я нашла только свою расческу. Я заглянула под кривой шкаф, которому не доставало одной ножки, – именно поэтому он стоял в углу, прямо под желтым пятном. Ничего.

Мама? Присцилла? А вдруг кто-то еще забрал ее и доложил Вульфусу? Это книга Рэя, – они решат, что я ее украла.

– Этого не может быть, – бормотала я, силясь встать на колени и осмотреть комнату.

Бедро болело страшно. Я вся вспотела, но чувствовала, как холодеют спина и лоб. Я так и не смогла встать, чтобы включить свет, и жмуря глаза в полумраке, ползала и извивалась по пыльному полу, заглядывая в каждый уголок, словно ящерица, еще не успевшая отрастить потерянную конечность. В глазах так сильно потемнело, что будь книга у меня под носом, я бы не смогла ее разглядеть. Обессиленная, я перевернулась на спину и, тяжело дыша, принялась ждать, когда боль утихнет.

– Ты чего на полу валяешься?

Я почувствовала запах пыли и ношеных колготок. Передо мной предстали полные короткие ноги в коричневых тапочках, а над ними возвышалась их хозяйка – старая горбоносая Присцилла. В одной руке она держала поднос, а другой подпирала свой пышный бок.

– Тебе кровати что ль мало? – проворчала Присцилла. – Смотри, какая большая.

– Я просто… ищу кое-что.

Я хотела проследить за реакцией, но никакой реакции не было. Присцилла лишь поставила поднос с завтраком на тумбочку и продолжила ворчать.

– Ну конечно, ты посмотри вокруг. Какой бардак развела! Раз встала свет ни заря, хоть бы прибралась, а то ступить некуда. Куда там! В этом доме только я порядок блюду. Дел по горло, да еще твоими завтраками меня нагрузили. Как будто мне заняться больше нечем, как нянчиться с тобой. Я, между прочим, всю ночь на ногах, то принеси, то подай, то полы еще раз помой…

Присцилла всегда жаловалась, но в особняке и правда всю ночь велись какие-то приготовления. Мне все-таки хотелось выяснить, в чем дело.

– Сегодня собирается Совет?

– Ясное дело собираются. Не сегодня, а завтра. По случаю приезда молодого хозяина.

– Рэй… Рэй приезжает?

– Еще неделю назад письмо пришло. К утру, говорят, будет.

– З-завтра? З-завтра утром?

– Ох, и бестолковая же ты. Все, некогда мне с тобой возиться. Ешь давай свои булочки, да не отвлекай меня больше. Одни вон с утра до вечера пашут, а другие лежат себе на полу, в потолок смотрят.

Присцилла продемонстрировала мне свой затылок, покрытый пожелтевшим платком, и исчезла за дверью, с силой ее захлопнув. А я так и осталась лежать на полу и смотреть в потолок. В самый прекрасный потолок на свете.


Я лежала и мечтала о встречи с Рэем, вспоминая последние дни, проведенные вместе.

Мне было семнадцать. Только исполнилось. Мама делала все, чтобы этот день стал особенным, даже уговорила Вульфуса подарить мне больше свободы: я могла гулять по особняку и по саду сколько захочу, правда, слуги не должны были спускать с меня глаз. В их обязанности входило следить, чтобы меня не заносило на запретные территории, а именно в кабинет и спальню Вульфуса, да еще в подвал, куда Вульфус не разрешал спускаться никому. В саду же можно было гулять везде, кроме какого-то строения на заднем дворе. Прямо мне этого никто не запрещал, но на входе висел такой большой замок, что посыл я поняла без труда. Мне и самой никогда не хотелось подходить близко к этому зданию. От него исходил какой-то холод, и на десятки метров вокруг совсем ничего не росло, даже маленькой травинки.

Сам Вульфус еще ночью куда-то ушел – видимо, не хотел сталкиваться со мной, – и мне сразу стало легче. В доме, в котором в присутствии Вульфуса дышалось тяжело, а стены нагнетали, было так приятно находиться, если хозяин куда-то выходил. Накануне я долго не могла уснуть, предвкушая, как буду наслаждаться свободой. Меня впервые так радовал мой день рождения.

Нам с мамой не всегда удавалось праздновать его. Сначала Вульфус и слышать не хотел о каких-то особенных привилегиях по случаю праздника. Они с мамой долго ругались, но все было бесполезно. Все, что она могла – это принести мне тортик со свечками: пятью, шестью, семью… И чай, который так хорошо утолял жажду после сладкого ужина. Только потом, на мой девятый день рождения, произошло чудо, и Вульфус разрешил мне задуть свечки и съесть свой торт не в комнате, как обычно, а в столовой. Сам он ушел из дома, но на мой праздник пришел Рэй. Он подарил мне серебряное колечко – сейчас я ношу его на мизинце. Элегантное, похожее на родовой перстень Ависов: в виде птицы, прикрывающейся крылом. Только мое кольцо намного меньше, и глаз птицы синий, а не рубиновый, как у Рэя.

К моему семнадцатилетию Вульфус и вовсе расщедрился: почти весь особняк переходил в мое распоряжение, пусть и на короткое время. Эта мысль так взволновала меня, что я то и дело просыпалась ночью и смотрела в окно в ожидании восхода.

В конце концов из-за беспокойного сна я встала позже обычного. Когда я открыла глаза в то утро, Рэй уже забрался в мою комнату – сидел на подоконнике с книгой в руках. Его новые очки поблескивали на солнце. Красивые, в прямоугольной оправе, верхняя часть которой была черной, а нижняя – белой, они чуть преображали его, делали старше, серьезнее, и, к моему удовольствию, почти не похожим на Вульфуса. Эти очки очень шли ему, но он надевал их только когда читал. Увидев, что я проснулась, он закрыл книгу и улыбнулся мне.

– Ты влез в окно? – удивилась я. – Ведь Вульфус разрешил мне сегодня выходить. Наверное, и тебе можно было просто войти.

Рэй тихо засмеялся.

– Привычка. В голове никак не укладывается, что я могу просто прийти и увидеть тебя, без сговора со стражей и риска для здоровья. К тому же, так гораздо интересней.

Я улыбалась, не зная, что сказать. Солнце било в глаза, и Рэй, весь окруженный этим светом, казался мне ненастоящим – продолжением сна. Мне хотелось притвориться, что я на него не смотрю, или закрыться от него, спрятавшись с головой под одеяло. Это было бы так глупо. Рядом с ним я становилась такой глупой…

Он подошел ко мне: весь чистый, свежий, с легким румянцем и глазами, такими высокими и далекими за стеклами очков. Если бы я подняла голову, то могла бы встретиться с ним взглядом, но это было так трудно. Вдруг, сама не понимая, что делаю, я протянула руку. Хотела коснуться его щеки, но не дотянулась – провела по шее. Прямо под моей ладонью сосредоточенно бился пульс. Чаще. Рэй вздрогнул и отвел взгляд. Мне казалось, что все происходит не наяву. Я полюбила его с нашей первой встречи, но всегда была осторожна, чтобы не показать этого. Я никогда еще не трогала его так. Не могла себе позволить. Наверное, я и правда думала, что это сон.

Он немного постоял, снова посмотрел на меня и тут же отвернулся. Он ушел резко, ничего не сказав. Я наскоро оделась и несколько раз обошла весь особняк, не получая никакого удовольствия от внезапной свободы. Я долго просидела у двери в его спальню, прислушиваясь. Рэя нигде не было.

Мама застала меня в комнате – как будто ничего не изменилось. Она поздравляла меня, что-то говорила, целовала в щеки и лоб. Сказала, что пойдет на кухню, чтобы испечь мне торт, и я попросилась с ней. Она удивилась: «Разве этого ты хочешь в свой день рождения? У тебя в распоряжении целый особняк, а ты хочешь провести полдня на кухне?»

Все было неважно, лишь бы как-то сбежать от противного осознания, что как раньше уже не будет. Я все испортила.

Можно было изнемогать от ужаса, неизвестности и долгого ожидания сквозь тошноту и сухость во рту, сидя в каком-нибудь темном углу, в котором никто почти не бывает, с одной только мыслью: «Что теперь будет?»; а можно было погрузиться в работу, что-то делать руками до боли в пальцах и пустоты в голове.

Кухня так кухня.

Мы пекли бисквит. Мама попросила меня сбегать за яйцами в курятник, а Присциллу принести немного молока. На улице было прохладно, и тем приятнее ощущалось живое тепло куриц, их маленькие яйца с прилипшими перышками. Присцилла пошла дальше, к стоявшим в загоне элатрам. Я сложила несколько яиц в корзину и пошла за ней. У одной из элатр недавно родилась двойня – прямо как в сказке об элатрах близнецах.

Близняшки-элатры играли весь день

Резвились, катались в упавшей листве

Прислушались — песня доносится вслед

То мама-элатра зовет на обед.

Они как раз кормились, когда Присцилла приблизилась, и нисколько не испугались, когда она взяла два свободных соска и начала сцеживать молоко в ведро.

Я подошла к элатре и скормила ей принесенное яблоко. Она выглядела усталой, с розовым ободком вокруг потускневших глаз, – видимо новорожденные ее сильно изматывали. Она опустила голову и мягко сопела, пока я ее гладила.

Говорят, элатры любят с первого взгляда и навсегда. В природе они живут семьями и никогда не оставляют друг друга, но люди ловят их, разлучают и продают в разные дома. Раз в год их отвозят на ферму для размножения. Кажется, именно ее отвозили в том году. Может быть, и у нее был любимый, с которым она не виделась уже очень давно. Она дышала размеренно, как будто засыпала. Горячее дыхание грело мне руки.

– Сама донесешь? У меня еще дел невпроворот.

Присцилла протянула мне ведерко с молоком. Я молча взяла его и отправилась на кухню. Сев в углу, я наблюдала за мамой, то и дело снимая и снова надевая колечко, подаренное Рэем. Мысли о нем заполняли собой все вокруг. Я не могла поверить, что он узнал о моих чувствах и боялась, что это все изменит.


Нога болела еще сильнее. Я лежала, глядя в потолок и мечтая о встрече с Рэем, а боль постепенно начала возвращать меня к реальности. Я поняла, что все плохо. Очень плохо.

Нужно найти книгу, пока ее не увидела Присцилла или другие слуги, но это было не самым главным. Я аккуратно приподняла платье. Синяк стал больше и доходил почти до колена. Местами он переходил в очень пугающий красный цвет. Встать было невозможно. Даже если Рэй приедет, даже если залезет в мое окно, я ничего не смогу сделать. Я едва могу шевелиться. Мама помыла мне ноги, но я все равно была вся в пыли. Я должна искупаться, вымыть голову, надеть что-нибудь красивое.

Я всхлипнула, стиснула зубы и поднялась. Опираясь на все, что попадалось мне под руку, и прыгая на одной ноге, я кое-как добралась до ванной. Я старалась совсем не шевелить сломанной ногой, но даже самые легкие движения отдавались в ней всплесками боли. Я набрала ванну, разделась и аккуратно забралась в нее. Все тело заныло от усталости, особенно бедро. Наверное, нельзя было опускать его в горячую воду. Пожалуй, так будет только хуже, но уже поздно, и сил совсем не осталось.

Вода изрядно подостыла, когда я, еще крепче держась за края ванны, попыталась из нее выбраться. Пол был скользким, и я старалась шагать как можно медленнее. Впрочем, быстро у меня все равно не получилось бы.

Голова кружилась, и меня тошнило. Мокрые волосы то и дело липли к щекам, лезли в глаза, а я не могла их убрать, потому что постоянно держалась за что-то обеими руками. Я вышла из ванной и рухнула на пол. Я начала жадно дышать, пытаясь глотнуть больше воздуха. Мне нужна была помощь.

«Мама…»

Если в детстве у меня что-то болело, она проводила там пальцами, рисуя круги на моей коже, и становилось легче. Она поможет. Она всегда помогает.

«Мама…»


Мама была такой красивой. Мне казалось странным видеть ее под ярким светом на большой кухне, в застиранном фартуке, со следами муки на щеках. Она учила меня месить тесто, добавлять ваниль на глаз – брать немного кончиком ножа. Она опускала палец в жидкое тесто, облизывала и одобрительно кивала. Я повторяла и, боже, каким неожиданно вкусным было то тесто. Хотелось пробовать еще и еще, но мама сказала, что нельзя – живот заболит. Зато бисквит можно есть вволю, когда мы его испечем.

Совсем скоро он был готов, горячий и такой мягкий, что сжимался от прикосновения и тут же выпрямлялся, стоило убрать пальцы. Мама украсила его заварным кремом и вывела шоколадным сиропом размашистое «Лия». Я впервые видела свое имя, написанное ее рукой, пусть и такими необычными чернилами. Ее почерк был чем-то похож на мой, только намного изящнее, как и все в ней. Я жадно ухватилась за это полупрозрачное сходство, за тоненькую нить, которая делала нас теми, кем мы были – матерью и дочерью, несмотря ни на что. Мама улыбнулась, радуясь внезапной перемене в моем настроении. Она принесла конверт и одну за другой вытащила оттуда семнадцать синих свечей. «Тебе ведь нравится этот цвет», – сказала она, одарив сияющим взглядом свою работу. Я кивнула. Мама знала обо мне все.


Боль притупилась. Мне стало немного легче, по крайней мере, уже не так трудно дышать. Я поползла к шкафу – нужно хоть что-нибудь надеть, теперь почти все равно что именно. Я протянула руку сквозь полуоткрытые дверцы и, ухватившись за подол одного из платьев, потянула его на себя. Наверное, я дернула слишком сильно, забыв, что у шкафа не доставало ножки. Он вдруг с грохотом свалился прямо на меня и придавил бы, совсем раскрошив мою ногу, если бы дверцы не открылись полностью и не остановили удар. Я оказалась между дверцами под завалом одежды и всяких коробок, заполонивших все вокруг.

Темно.

Я снова проваливалась в забытье и не могла пошевелиться, похороненная под горой собственных вещей. Они вдруг стали такими тяжелыми, вдавливали меня в пол с такой силой, что я была уверена: ничего уже не будет. В голове пугающе отчетливо и холодно пробежала мысль.

«Я никогда не выберусь».


– Красивый торт.

Рэй был какой-то новый, высокий, с полураскрытыми, словно от удивления, губами. Очки он так и не снял.

Я даже не знала, когда он пришел, долго ли наблюдал за мной. Хотела спросить, но молчала, боясь сказать что-то не то – что-то такое, после чего он исчезнет уже навсегда.

Мама распорядилась, чтобы торт отнесли в столовую, а сама начала заваривать чай. Рэй подошел быстро и улыбнулся так, как только он умеет – непринужденно, но при этом внушая уверенность.

Стало легче. Мы поспешили в столовую, и я даже не успела понять, когда взялись за руки. Я почувствовала, как соприкоснулись наши ладони, и лишь небольшая выпуклая полоска стояла между нами едва осязаемой преградой: линия судьбы, нарисованная чьим-то ножом. Это была память о чем-то давно ушедшем, болезненный призрак прошлого, затянувшийся нежно-розовой оболочкой. Рэй не помнил, откуда на его ладони этот шрам, но он был всегда – по крайней мере с тех пор, как мы друг друга знали.

Одна и та же мысль бесконечно крутилась в голове. Мне не хотелось говорить, хотелось только закрыть глаза и прислушаться – как же невероятно близко стучит его сердце. Его запястье, с живущим глубоко внутри шариком пульса, тепло и навеки прильнуло к моему.

«Я всегда буду любить тебя».


Пыль заставляла кашлять. В груди стало больно от нехватки воздуха.

Нужно было выкапываться из завала, иначе я могла задохнуться. Я и не думала, что в моем шкафу столько одежды – с тех пор, как Рэй уехал, я почти не заглядывала туда, нося только несколько вещей, которые по очереди стирались и складывались Присциллой на мою кровать.

Я убрала одежду с лица и открыла глаза. Шкаф нависал надо мной словно гигантский гроб. Я кое-как выползла из-под него и присела у окна. Рядом с моей полуживой ногой валялся маленький желтый сверток. Должно быть, он выпал из шкафа и отлетел в сторону. Я осторожно взяла его и шумно выдохнула. На глаза навернулись слезы, и какое-то время я просто тихо всхлипывала, прислонившись к стене. Потом я сжала в руках сверток и поднесла его к губам.


Рэй первым нашел мою иву. Он договорился с часовыми, чтобы они не докладывали Вульфусу о нашей отлучке, и отвел меня туда. Он заранее сделал подкоп, принес под иву подушки и одеяло, даже немного книг. Я волновалась, потому что выходить за пределы сада мне никто не разрешал, но Рэй так крепко и уверенно держал мою руку, что я забыла обо всем.

В тот день я впервые увидела лес, впервые встретилась со своей ивой и уже не могла смириться с жизнью взаперти. Наверное, Рэй чувствовал то же, что и я, когда видел это дерево. Под его листвой мы были в другом мире, где никто не имел права нам что-то запрещать.

Я не могла поверить, что целую его. Рэй всегда был рядом, но недосягаем, а теперь я могла любить его сколько захочу. Сколько хотел он. Хоть всю жизнь.

Мы пробыли там до вечера. Удивительно, как время может бесконечно тянуться, а потом пролетать в одно мгновение, когда ему вздумается. Я хотела бы, чтобы тогда оно поступило по-другому. Чтобы оно застыло, оставив нас в объятиях друг друга, оставив его теплую руку в моих волосах, а мою голову на его плече.

Когда начало темнеть, Рэй поднялся и вытащил из кармана небольшой сверток. Он взял меня за руку и аккуратно положил его мне на ладонь.

– С днем рождения, – сказал он. Рэй задумчиво погладил мою раскрытую ладонь, потом сомкнул мои пальцы на свертке. – Это подарок, Лия, но не открывай его сейчас. Если сможешь, не открывай его никогда. Только если ты будешь совсем одна… Без меня, понимаешь? Он поможет тебе справиться с любой неприятностью. Просто загадай желание, и оно исполнится.

Я с глупой улыбкой покачала головой. Рэй притянул меня к себе и поцеловал.

– Что бы ни случилось, знай, что я тебя не оставил.


Сверток был покрыт легким слоем пыли, и я, потянувшись к вороху одежды на полу, аккуратно протерла его первой попавшейся вещью. «Что бы ни случилось…» – Рэй обещал, что этот подарок поможет мне в любой ситуации, но было страшно открывать его. Как будто если я разверну упаковку, то потрачу свой единственный шанс.

Когда Вульфус узнал о нас, я собиралась открыть этот сверток, но Рэй остановил меня. Не послушай я его тогда, возможно, Вульфус не отправил бы Рэя учиться так далеко и так надолго. Возможно, мне не пришлось бы жить без него целый год. Возможно, Вульфус не запер бы меня в комнате, не довел бы маму до слез, не кричал и не винил бы ее в нашей с Рэем любви. «Я слишком часто шел у тебя на поводу, и посмотри что получилось!»

Нас раскрыли спустя две недели после моего дня рождения. Присцилла видела, как мы целовались, и рассказала все Вульфусу. Он был в бешенстве, мама ошарашена. Рэй злился и кричал, что они не имеют права заставлять его уехать, что он не бросит меня, что он меня любит. Рэй…

На следующий день его увезли. Вульфус отправил Рэя в академию Совета, где учились отпрыски богатых семей Инниса. Я узнала, что обучение там длилось пять лет, и на первый курс принимали в пятнадцать. Из-за возраста Рэя зачислили сразу на последний курс, но поскольку все это время ему нанимали всех возможных учителей, он без труда стал лучшим учеником. Я слышала, как слуги гордо рассказывали об этом друг другу. Когда я спросила маму, почему Рэя не отправили туда раньше, она лишь хмыкнула, а потом погрустнела, как бывало каждый раз, когда я задавала ей вопросы.

В день отъезда Вульфус запретил ночным часовым выпускать Рэя из особняка, но ему всегда удавалось договориться с ними. Он залез в мое окно, всю ночь провел со мной и только под утро ушел. Он просил поберечь сверток. Говорил, что скоро вернется, что заберет меня или убедит отца.

«Когда я стану главой Совета, никто не сможет приказывать мне».

Он просил ждать, и я ждала. Когда-нибудь Рэй и правда станет главой Совета, и тогда… Тогда, возможно, все будет по-другому. А пока главой был Вульфус, и он мог приказывать всем.

Я вздохнула и развернула упаковку. Я твердила себе, что осталась одна, что мне больно, и никто не сможет помочь, даже мама; а мне так нужно исцелиться, так нужно встретиться с Рэем…

Внутри лежал сложенный пополам лист бумаги. Когда я раскрыла его, оттуда выпал плоский, словно вырезанный из картинки, сушеный одуванчик с еле державшимися тонкими нитями пуха. В нижнем углу на конверте аккуратным почерком Рэя было написано только одно слово: «Люблю».

Я осторожно взяла цветок, стараясь не сильно давить пальцами, чтобы не сломать хрупкий стебель. С трудом поднявшись, я привычным движением толкнула засов. Он податливо двинулся в сторону, и я открыла окно. Только снова вспомнив о мире за пределами моей комнаты, я поняла, что стою совсем голая. Свежий воздух сразу привел меня в чувство. Я посмотрела на сосну, и та чуть качнулась в ответ.

– Рэй приезжает, – прошептала я.

Сосна качнулась сильнее.

– Наверное, нам снова понадобится твоя помощь. Мы будем сбегать каждый день.

Мягкая хвоя коснулась моих пальцев. Я покачала головой.

– Все хорошо. Я скоро буду в порядке.

Вдохнув полной грудью, я закрыла глаза и подула на пушинки.


## Глава 3

Странно, как будто все произошло во сне. Я почему-то проснулась на кровати, одетая. Я не могла разглядеть времени на часах, но знала, что царила глубокая ночь. Это чувствовалось по тому, как все затихло в саду и в доме: даже моя сосна застыла, будто задремав. Лишь стройные, почти бесшумные шаги солдат, еле уловимое скольжение их нейлоновых штанин и приглушенный треск ружей нарушали эту тишину. Мне показалось, что меня кто-то зовет, но в комнате никого не было. Я помотала головой, сгоняя остатки сна. Должно быть, я проспала весь день. Я сжала и разжала ладони – стебель одуванчика куда-то исчез. Протерев глаза и дав им немного привыкнуть к темноте, я огляделась. На тумбочке стоял поднос, но на месте нетронутых булочек появилась тарелка с еще теплым супом и несколькими кусочками хлеба. Рядом были расставлены тюбики с мазью. Шкаф, как всегда, прислонялся к стене. От горы одежды на полу не осталось и следа. Стало даже чище, будто кто-то хорошенько прибрался. Мама? Как же крепко я спала, что ничего не услышала.

Я осторожно привстала и пошевелила ногой, ожидая резкой боли, но вместо этого моя нога лишь послушно двигалась. Я быстро приподняла край ночной рубашки – синяк исчез. Поднявшись, я несмело зашагала по комнате и, убедившись, что нога действительно здорова, запрыгала от радости. Когда волна восторга поутихла, я вздохнула и вернулась к кровати. Я спала так крепко, что теперь была совершенно бодрой и не знала, чем занять себя до утра. Я села на покрывало, и мне вдруг снова послышался шепот, на этот раз более отчетливый.

Сумасшедшая мысль. Я бегу к окну, с нетерпением хватаюсь за засов, который протестующе скрипит, но все же поддается, открывая мне пару карих глаз – глаз, которые так красиво и правильно смотрелись на фоне моего окна.

– Наконец-то. Я уже испугался, что не смогу тебя разбудить.

Моя душа взлетела и закружилась по комнате. Все исчезло – только он, его улыбка. Это сон? Ничего, пусть будет сон. Только бы он не заканчивался. Поначалу я не могла выдавить и звука от потрясения, а потом чуть не взвизгнула от неожиданного счастья, но Рэй с озорной улыбкой приложил палец к губам.

Я думала, что он, как и раньше, поднялся по моей сосне, и, только обняв его, случайно коснулась чего-то чужого за его спиной. Мне резко стало не по себе, в груди защемило. Я успела разглядеть черные перья и вдруг буквально ослепла и оглохла. Перед глазами сверкнуло что-то красное – жуткое и нечеловеческое.

Рэй удержал меня от падения, и, когда я очнулась, он нависал надо мной с тревогой в глазах. Я лежала на собственной огромной кровати.

– Лия! Что с тобой?

Он был испуган, искренне волновался за меня. Я улыбнулась, и на его лице после волны облегчения появилась ответная улыбка. Мне вдруг стало так странно, что он был рядом, так близко, на моей кровати. Мы вместе, он со мной, а я с ним. Тот мальчик из далекого детства. Так изменился, но это он. Это он.

Кто бы мог предположить? В голове столько вопросов. Как он здесь оказался? Знает ли Вульфус? Что будет с нами дальше? Они все развеялись в одно мгновение, в одно касание – как будто не было ни упрямого тиканья часов, ни желтого пятна на потолке, ни полуоткрытого окна. Ненужная одежда, мешающая, не дающая полностью вдохнуть друг другом… Как нетерпеливо скользили по ней пальцы, срывая, бросая далеко, туда, где заканчивались границы мира. Была только кровать, несуразно большая, гигантская, бесконечная. Были мы – снова вместе – и удушающая тоска, и жадность прикосновений, и губы, и слезы, и он – так близко… Так близко.

Хотелось раствориться в нем. От него пахло дорогой, городом, далеким неизведанным миром. Его глаза сонливо сужались, но он не давал им закрыться.

– Лия, – прошептал он, гладя мою спину. – Ты убегала, пока меня не было?

– Каждый день.

– К иве?

Я кивнула. Мне вспомнилось лицо незнакомца, которого я встретила в убежище, его слова. Я так и не увидела фотографию отца, потеряла книгу Рэя, сломала ногу… Я воспользовалась его подарком. Нужно столько всего рассказать ему, но потом. А сейчас…

– Давай сбежим сейчас? – сказал Рэй.

Я не успела ответить. Рэй поцеловал меня, вскочил и, подобрав с пола свою одежду, пошел в ванную.

– Только умоюсь, – сказал он.

Я лениво потянулась и не спеша начала одеваться. Закончив, я взглянула на свои ноги и осознала, что целый год не носила обуви. Я всегда сбегала босиком или в носках и уже привыкла к этому. Подойдя к шкафу, я достала из его глубины пару туфель – единственную обувь, которая у меня осталась. Ноги влезли в них с трудом, пальцы сжались и заныли. Туфли явно стали мне малы, но я, морщась, все-таки дошла в них до окна.

Взгляд скользнул по огромным черным крыльям, прислоненным к стене. Я стояла близко, но боялась дотронуться. От них исходила невероятная сила, что-то захватывающее и при этом зловещее. Ряды длинных перьев блестели под светом луны, как будто покрытые лаком. Посередине были пришиты два ремешка – видимо, так Рэй пристегивал их. Я знала, что такие крылья могли принадлежать только одной птице.

– Крылья алады, – Рэй подошел сзади и обнял меня. – Правда, потрясающие? Сейчас многие с такими летают.

Я неуверенно кивнула. Алады – не просто гигантские птицы, в них, как и в элатрах, жила магия Инниса. Ее было так много, что отобранные у них крылья оставались живыми. Именно ради этих крыльев на них велась жестокая охота. Что-то сжалось в моей груди, когда Рэй взялся за ремешки и застегнул их на своем животе. Такое же чувство я испытывала, когда в особняк привозили новых элатр или когда слышала выстрелы, доносившиеся из леса. Во мне будто поднималась волна протеста, но я подавила ее. Открыв окно шире, Рэй встал на подоконник и протянул мне руку. Я, стараясь не касаться странных крыльев, поднялась вслед за ним.

Сосна плавно качнулась, мягко кольнув мою голень пушистой веткой.

– Я ненадолго, – прошептала я и прикрыла окно, чтобы не вызывать подозрений.

Рэй крепко прижал меня к себе, и мы взлетели.

Полет – непривычная пустота под ногами, тянущее, но приятное до мурашек чувство в низу живота, страшные черные крылья, нависающие над нами, словно призраки в широких плащах, шея Рэя с капельками воды или пота, тонкий любимый запах, родной лес далеко, на земле, и, словно маленькие звезды, сверкающие впереди – все ближе и ближе – огни небоскребов.

Я никогда раньше не летала вот так – не чувствуя под собой сильного тела элатры, никогда не видела город, никогда не сбегала из особняка ночью, никогда не делала всего этого с Рэем… Слишком много «никогда», слишком много «не».

Рэй, ты ведь тоже так думаешь? Ведь ты для этого приехал именно сегодня, именно ночью – чтобы этих «никогда» в моей жизни стало меньше. Хоть немного меньше… Правда?

– Закрой глаза, – шепнул Рэй, когда мы начали снижаться. – Это сюрприз.

С закрытыми глазами я отчетливее различала звуки – другие, новые, яркие; запахи – приятные и отвратительные, соединившиеся в неуловимую смесь, вплетенную в особый городской воздух. Ноги коснулись земли, и на открывшиеся от неожиданности глаза легли ладони Рэя. В ночной прохладе его дыхание приятным теплом щекотало мое ухо.

– С днем рождения.

Рэй открыл мне обзор и приобнял сзади, давая вволю рассмотреть все вокруг.

Если бы не теплые ладони Рэя на моих плечах, я бы решила, что умерла, стала призраком, стала воздухом и улетела в другой мир.

– Эта улица ведет к площади Совета. Видишь вдали колонны?

Я видела. А еще я видела бесконечные ряды зданий: высоких и низких, широких и узких; волны людских голов, сновавших в разные стороны, одиноких парней и девушек, взлетавших на крыльях алад к окнам небоскребов. Тележки с разной уличной едой, яркие горящие вывески всевозможных цветов, музыка, зазывающие крики торговцев, смех, звуки жарящейся еды и шипящих лимонадов.

Рэй взял меня за руку и вел вдоль магазинов. Я поежилась, увидев на стене одного из зданий гигантское изображение Вульфуса, и тут же отвернулась. Даже от портрета, висевшего в холле особняка, мне становилось не по себе, а в городе его лицо смотрело на меня отовсюду. Я прильнула к Рэю. От клубка запахов кружилась голова. Мы остановились у небольшого окошка – Рэй купил себе кофе с глубоким горьким ароматом и легкой кислинкой. Он предложил и мне, но я отказалась. Я не могла оторваться от витрины соседнего здания, где были выставлены самые красивые торты и пирожные, которые только можно было себе представить.

Рэй проследил за моим взглядом.

– Как насчет того, чтобы купить огромный торт и восемнадцать свечей?

– Как же мы будем возвращаться с ним?

– Мы можем съесть его здесь.

Я покачала головой.

– Давай просто посмотрим.

Внутри пахло ванилью, какао, фруктами и особым сладковатым запахом жидкого теста. У каждой стены стояли широкие витрины с десятками видов красочной выпечки. Маленькие пирожные в форме колыбели, печенье из белой глазури в форме лилий, торты самых разных размеров от низеньких с цветочными узорами до огромных конструкций с шоколадными деревьями, фруктовыми домами и кремовыми облаками. Пышные, с воздушным суфле и яркими украшениями из ягод, элегантные, с изящным глянцевым покрытием и тоненькими узорами из шоколадных лент – все до одного настоящие произведения искусства. Но самым красивым был торт в виде кареты.

Видимо, я долго стояла перед ним с открытым ртом, совсем не замечая ничего вокруг. Я вздрогнула, когда молодая продавщица обратилась к нам с Рэем.

– Я вижу, вас заинтересовал «Экипаж». Хозяйка лично испекла его, а работа над его украшением заняла у нее несколько дней.

– Он очень красивый, – сказал Рэй.

Я лишь рассеянно моргала. Продавщица сверкнула безупречно-белой улыбкой и открыла витрину.

– Посмотрите внимательней. Он не только искусно украшен, но и отличается превосходным вкусом. В основе торта нежный бисквит, пропитанный сочным вишневым сиропом. Внутри кареты ванильное мороженое с шоколадной крошкой. Элатры же сделаны из легчайшего розового зефира, покрытого высококачественным белым шоколадом. Две элатры спереди и две сзади, прямо как в жизни. Торт только выставили, я уверена, что он не долго здесь простоит. Советую не откладывать покупку.

– Думаю, так мы и поступим, – сказал Рэй.

– Подожди…

Я не успела остановить их. Едва услышав согласие, продавщица взялась за поднос, на котором стоял торт, и аккуратно вытянула его. Я не хотела, чтобы так получилось… Я просто собиралась попросить ее убрать его обратно – наверное, он стоил кучу денег, да и я бы ни за что не смогла съесть такую красоту. Я протянула руку и случайно задела одну из шоколадных элатр. От моего прикосновения по белой глади ее тела прошла трещина, передняя нога подкосилась и раскрошилась на мелкие острые кусочки.

Продавщица ахнула. От неожиданности она опустила поднос, и потерявший равновесие торт соскользнул на пол. Вместо прекрасной кареты перед нами предстала приплюснутая багровая смесь, из которой, как на поле битвы, торчали отколовшиеся ноги, головы и туловища элатр с обнаженными зефирными внутренностями.

– Что же вы наделали… – запищала продавщица. Поднос с грохотом выпал из ее ослабевших рук.

– Я не хотела, я просто…

Рэй легонько сжал мое плечо и повернул к себе. Я чувствовала, что вот-вот заплачу, но стоило мне встретить тепло его взгляда, как стало легче. В последний раз он смотрел на меня так год назад, когда Вульфус поклялся, что мы друг друга больше не увидим. «Увидим», – говорили тогда его глаза.

– Не расстраивайся, – сказал Рэй и улыбнулся. – Это всего лишь торт.

Он увел продавщицу в сторону и что-то передал ей.

– Мы в расчете?

– Да, – сдавленно ответила она.

Рэй вернулся ко мне.

– Уверена, что ничего не хочешь? – спросил он.

Я кивнула. Мы уже выходили, когда продавщица растерянно закричала: «Спасибо за покупку!»

Когда за нами закрылась дверь, ее хлопок, словно короткий и резкий выстрел, заставил меня остановиться. Я вдруг всем телом почувствовала свершение чего-то бесповоротного. Это было сложно объяснить даже самой себе, но все вокруг будто подтверждало мое предчувствие: и рассыпанные в воздухе запахи, и блеск ночного города – все предсказывало приход чего-то неминуемого. Свет в кондитерской был слепяще-белым, и из-за контраста перед глазами мерещились темные фигуры. Я пошатнулась и почувствовала, как рука Рэя крепче сжала мою.

– Лия, – ласково сказал он и крепко обнял меня. – Ничего страшного, с кем не бывает. Не так уж нам нужен этот торт, правда? Твоя мама лучше испечет.

Я слабо кивнула.

– Пойдем, посмотрим площадь. Я покажу тебе фонтан.

Мы шли вдоль улиц разных и одновременно похожих друг на друга. Сотни людей скользили мимо нас и не замечали – они думали, что я одна из них, не понимая всей преступности нашей невинной прогулки. Чем ближе мы подходили к площади, тем плотнее становилась толпа. Было почти невозможно сделать и пару шагов, никого при этом не задев. Туфли сильно жали, и ступни горели от мозолей. Погруженная в свои мысли, я не заметила, как перестала передвигать ногами, остановившись прямо посреди толпы. Кто-то чуть не врезался в меня сзади. Обернувшись, я увидела высокого кудрявого парня. Он опустил взгляд, быстро пробормотал: «Извините» и скрылся в людском потоке.

Рэй то и дело целовал меня и оглядывал внимательным взглядом.

– Ты как? У тебя что-то болит? Хочешь домой?– спрашивал он.

Я качала головой. Мы шли дальше, а толпа все сгущалась. Отовсюду раздавались обрывки разговоров, смех. Я никогда не видела такого оживления. Даже в особняке перед заседанием Совета было не так шумно. Люди как будто чего-то ждали.

Фонтан оказался размером с мою комнату, если не больше. Я не сразу поняла, что мы дошли до него, – решила, что впереди тупик. Он был трехэтажным: на нижнем, самом широком, ярусе сидели люди, а на дне сквозь зеленоватую пленку воды виднелось целое состояние из различных монет. На втором ярусе красовались бюсты основателей домов Совета, а над ними возвышалась гигантская тринадцатиконечная звезда, из каждого уголка которой били пенистые струи.

Я вдохнула арбузный запах влаги и как завороженная смотрела на фонтан. Рэй взял меня за руку и повел вдоль фигур к бюсту своего дедушки, Сигнуса Ависа. Я заметила, как плечи Рэя расправились, а подбородок стал выше. Он смотрел на каменное лицо своего предка, а я на него. Никогда еще он не был так похож на Вульфуса. Мужчины в семье Ависов вообще практически в точности повторяли черты друг друга. Насколько я знала из рассказов Рэя, бюст слепили за несколько месяцев до смерти его деда, когда тому едва исполнилось сорок. Кажется, он и его жена погибли во время какой-то поездки, оставив семнадцатилетнего Вульфуса сиротой. Рэй и все в особняке безумно гордились тем, как Вульфус занял место отца в Совете и благодаря уму и упорству уже в двадцать семь лет стал его главой. Теперь портрет самого Вульфуса висел чуть ли не на каждом углу Инниса.

Стоя рядом с Рэем у фонтана, я подумала, что если бы с бюстом Сигнуса Ависа что-то случилось, его бы легко восстановили, глядя на Вульфуса, настолько они были похожи. Правда у мужчин Ависов были и неуловимые отличия, из-за которых сразу становилось ясно, что они разные люди. Я точно чувствовала эту разницу, потому что в Рэе я любила все и ничего из этого не любила в Вульфусе. Кроме сходства во внешности, у них было мало общего. Например, слыша только звук их речи, никто бы и не подумал, что они родственники. Голос Вульфуса вызывал мурашки, раздаваясь словно гром, даже когда тот говорил тихо, а голос Рэя был глубоким и звучным – он успокаивал и лучше всего подходил для длинных рассказов.

Я медленно обошла фонтан, разглядывая одно благородное лицо за другим. Наткнувшись на выгравированную надпись «ЗОРТ», я остановилась. На меня смотрел каменный старик с длинной бородой и глубокими морщинами на лбу и у глаз.

Рэй подошел и встал возле меня.

– Как думаешь, я похожа на него? – спросила я.

– Не знаю, – сказал он. – Может, если найти его фотографию в молодости…

Я кивнула. Хотелось подольше там постоять, найти хоть малейшее сходство, но я как будто боялась, что так ничего не найду. Я заставила себя перейти к следующей фигуре.

– А это что такое?

Я с удивлением смотрела перед собой. Все бюсты основателей были ухожены, и только последний покрылся такими частыми и глубокими трещинами, что из-за них его невозможно было разглядеть. Нетронутыми оставались только правый глаз и нос. По его голове и щекам стекала жидкая плесень, в темноте пугающе напоминавшая кровь. Я попыталась прочитать надпись, но не смогла ничего разобрать – судя по всему, ее намеренно стерли.

– Это основатель какого-то исчезнувшего дома. Я сам, когда увидел этот бюст, долго пытался разобраться в этой истории, но информации почти нигде нет. Знаю только, что его казнили за измену.

Я не могла понять почему, но мне казалось, что я знаю этого человека. Странно, ведь я даже лица его толком не видела, но могла поклясться, что оно напоминало мне кого-то. Воспоминание скользило на самой поверхности, но просачивалось сквозь пальцы каждый раз, когда я пыталась за него ухватиться. Я подошла еще ближе и почувствовала, как до головы и плеч долетели брызги фонтана. Внезапный ликующий визг прервал мои мысли. Люди оживились и с новой силой начали толкаться, пробивая себе дорогу вперед.

Рэй взял меня за руку и помог отойти с их пути, отчего мы оба промокли под струями фонтана. Взобравшись на первый ярус, Рэй потянул меня за собой.

– Наверное, на площади выступает знаменитость, – пояснил он. – Или кто-то из Совета.

Я вздрогнула и невольно сделала шаг назад, чуть не очутившись в воде, – я привыкла, что членам Совета мне ни в коем случае нельзя попадаться на глаза. Рэй держал меня за руку и хотел притянуть к себе, как внезапно остановился и побледнел. Я оглянулась и застыла, не в силах пошевелиться. Впереди, на высокой сцене, окруженной битком набитыми трибунами, показалась фигура в длинном кожаном плаще. Я знала, что стояла слишком далеко, но не могла отделаться от ощущения, что он видит меня. Я будто чувствовала на себе его ледяной взгляд.

Какое-то время мы молча смотрели на приветствующего толпу Вульфуса. Ладони Рэя похолодели и вызвали у меня мурашки. Или это были брызги фонтана, которые капали на голову и скатывались по шее и спине? Хотелось закрыть глаза и очутиться в своей постели.

– Нужно уходить, – прошептал Рэй над самым ухом.

Я кивнула и начала пробираться сквозь толпу назад. Сначала я чувствовала его руку у себя на локте, потом она соскользнула к кисти. Я шла и шла, веря, что Рэй идет за мной и скажет, где остановиться. Прохожие задевали меня и ворчали, а я все двигалась вперед, пока не осознала, что он больше не держит меня. Я оглянулась и увидела десятки лиц – сердитых и уставших, с крупными каплями пота на лбу, красными глазами и жирным блеском на губах. Я пошла обратно, но прохожие постоянно сбивали меня с пути, и я уже не могла понять, в какую сторону идти. Мое тело лихорадило, ноги подкашивались, каждый локоть в толпе упирался мне в бока, меня толкали из стороны в сторону, что-то кричали. Я наступила на чьи-то туфли, кто-то наступил на мои, оттоптав и без того натертые ступни, мои волосы застряли в застежке чьей-то куртки, голова закружилась, тысячи огней смешались в один большой клубок из искрящихся ниток. Я попыталась вдохнуть и не смогла, а потом почувствовала сильный удар в грудь.

Я упала. Несколько людей прошлись по моим рукам и одежде, прежде чем я смогла встать.

– Что ты здесь разлеглась?

– Ненормальная!

– Куда только стражи смотрят!

Я сняла туфли и, держа их в руках, побежала. На мгновение мне показалось, что я снова стала птицей, но люди вокруг будто забирали мой воздух, душили меня невидимыми веревками, избивали острыми локтями. Вскоре у меня отяжелело все тело и помутнело в глазах. Сильный удар, жар и снова запах, от которого подташнивало и кружилась голова. Я сидела на земле и сквозь шум толпы едва различала крик торговца. Поняв, что врезалась в его лавку и перевернула жаровню, я попыталась встать, но голову пронзила дикая боль. Вокруг были разбросаны ошметки мяса – жареные коричневые куски и еще не приготовленные сгустки кровавых масс. Я не смогла сдержать рвоту. Вопли торговца стали еще громче, но я уже ничего не могла разобрать. Я встала и, едва двигая ногами, хотела уйти, но торговец схватил меня за руку и швырнул на землю.

– А платить кто будет? – заорал он.

Я оказалась под прилавком. Запах крови стал еще сильнее, вызывая новый приступ тошноты. Дышать не получалось. Сквозь наплывшую тьму я разглядела несколько свиных голов с широко открытыми глазами. Торговец яростно накинулся на меня, схватил за волосы, придавил к земле своей тяжестью. Запах смерти. Свиные головы. Ноги. Столько разноцветной обуви… Я попыталась закричать, но не услышала собственного крика.

Рэй… Мама… Кто-нибудь.

Боль в груди. Ноги ходят кругами. Свиные головы. Запах смерти. Кислое дыхание.

– Кто заплатит? Кто за все заплатит?

Перед глазами мелькнуло чье-то бледное лицо и кудрявая голова. Все вокруг закружилось еще ярче, еще стремительнее. Я услышала голос Рэя и потеряла сознание.


## Глава 4

Я почувствовала ее раньше, чем пришла в себя. Страх и боль сменились ощущением безопасности. Тихий шепот ивы успокаивал и утешал меня. Я открыла глаза и вдохнула запах леса. Легкий ветер скользил по моему лицу. Я сделала глубокий вдох, жадно хватаясь за воздух. Постепенно мое сознание прояснилось. Кто-то спал у моего плеча, накрыв мою руку своей.

– Рэй, – позвала я.

Он быстро поднял голову и тут же наклонился надо мной. Его уставшие глаза покраснели и опухли.

– Лия! Я пытался разбудить тебя, но ты… Я уже думал, что…

Я приложила ладонь к его щеке. Он был таким красивым…

– Прости меня, – шептал он. – Я сам не понял, как это произошло. Мне показалось, что кто-то меня зовет, а когда я обернулся, ты исчезла. Я везде искал тебя. Облетел весь город, полетел домой, но не нашел… А потом решил заглянуть сюда, и…

– Разве не ты перенес меня?

Рэй покачал головой.

– Когда я пришел, ты лежала без сознания. Дышала, но очень слабо. И все не просыпалась. Я думал, что потерял тебя…

Его голос дрогнул. Мы обнялись. Я чувствовала его сбившееся дыхание в своих волосах. Мы сидели так, пока стук его сердца не стал размереннее. Он гладил мои плечи и спину, грея меня теплом своей ладони.

Все, что произошло, стало вдруг незначительным. Весь мир будто остался в прошлом. Мы могли равнодушно вспоминать о нем, как если бы нас отделяли тысячелетия. Только мы бы не вспоминали, потому что все самое важное и нужное было здесь и сейчас.

Ветер настойчиво завыл в листве моей ивы. Рэй поднял голову и, чуть отстранившись, поцеловал меня.

– Уже рассвело. Нужно возвращаться.

Я только тогда поняла, что в лесу действительно светило солнце. Настоящая жизнь: мама, Вульфус, моя комната и желтое пятно на потолке, – все в одно мгновение рухнуло на меня. Рэй убрал руку с моих плеч, и я почувствовала, как они согнулись под весом всего остального. Я вздохнула и оглянулась по сторонам в поисках туфель, но их нигде не было. Должно быть, я потеряла их в городе.

Рэй помог мне подняться. Он надел крылья, молча прижал меня к себе, и мы взлетели. Вскоре под нами показался особняк, и, улучив момент, когда стражи отвлеклись, Рэй опустил меня на ветку сосны. Я толкнула окно и осторожно пролезла в комнату. Рэй оглянулся на стражей и прошептал:

– Мне нужно войти в ворота, как будто я только приехал. Увидимся вечером.

Он сжал мои пальцы и поднес их к губам. Я кивнула, и Рэй исчез.

Как только я отвернулась от окна, мне стало казаться, что я все выдумала. Я поднесла свою ладонь к лицу – на ней еще оставалось тепло от его прикосновения. Наверное, часы и желтое пятно тряслись в бесшумном смехе, глядя на меня. Я вздохнула и вошла в свою жизнь.

Кровать не была заправлена, а значит Присцилла еще не приходила. Я с облегчением разделась и пошла в ванную. Несколько минут я разглядывала в зеркале свое пыльное, покрытое ссадинами тело. Только тогда я почувствовала, как сильно оно болело. Я наскоро постирала свою одежду, чтобы Присцилла ничего не заподозрила, а потом приняла душ, стараясь вместе с грязью смыть воспоминания о торговце и том ужасном запахе. Пока я стояла под горячими струями, перед глазами то и дело всплывали свиные головы.

Я надела брюки и закрытый свитер, полностью скрывавший руки и шею. Ссадины алели даже на моих ступнях – бежать по городским дорогам оказалось гораздо больнее, чем по траве. Я натянула носки и легла на кровать.

По привычке я посмотрела на желтое пятно, а оно в ответ уставилось на меня. Стало ли оно больше? Кажется, да. Я лежала и смотрела в потолок, пока, наконец, не поняла, что умираю от голода. В последний раз я ела больше суток назад. Взгляд метнулся к серебряному подносу с остывшей едой, который мама оставила на тумбочке. Я перенесла его на кровать, накрошила хлеба в суп и съела все настолько быстро, что не успела осознать, когда отправила в рот последнюю ложку. На дне тарелки появилось изображение птицы, прикрывшейся одним крылом – герб дома Ависов. Я не понимала, какой был смысл метить тарелки, но, казалось, Вульфусу нравилось видеть этот символ везде. Он украшал не только золотою ограду, беседки, стены, перила, двери, но и любую безделушку, которая попадалась под руку. Даже поднос, на который я поставила опустошенную тарелку, был в форме птицы, а на ложке, которую я держала в руках, полуприкрытый перьями глаз был таким ярким, что вполне мог быть сделан из настоящего рубина.

Я отодвинула поднос на край кровати и снова легла. Чувство голода не удалось полностью утолить, но Присцилла вот-вот должна была принести завтрак. Оставалось только ждать, а в этом мне не было равных.

За окном вдруг поднялся шум, стражи засвистели, служанки завизжали, и послышался голос Рэя. Обитатели дома приветствовали его, расспрашивали об учебе, перебивая друг друга, пытались угадать, как сильно он устал с дороги и чего бы ему хотелось больше всего. Потом голоса затихли, и воцарилась атмосфера страха и трепета, такого сильного, что его отголоски донеслись и до моей комнаты.

Вульфус встретил сына сдержанно и с достоинством – как подобает главе древнего рода. Мне хотелось подойти к окну и хоть мимолетом снова взглянуть на Рэя, но присутствие Вульфуса вызывало во мне какое-то оцепенение. Я так сосредоточенно пыталась уловить их разговор, что совсем не заметила, как оказалась в комнате не одна.

– Рэй приехал.

Мама вошла, неся в руках поднос с завтраком. Обойдя мою кровать, она поставила еду на тумбочку и присела рядом со мной. Она недовольно покосилась на пустую тарелку из-под супа, догадываясь, что я только покончила с ее содержимым, но ничего не сказала. Мы сидели и молча смотрели на окно – яркий прямоугольник света, разбитый рамой пополам. Голоса Рэя и Вульфуса все еще доносились до моей комнаты, но оба уже вошли в дом и стены мешали расслышать их разговор. За окном виднелось лишь небо – необычайно светлое, с идеально вычерченными облаками; и верхушка сосны, черной махровой тенью раскачивающаяся на его голубом фоне.

Мама выглядела немного странно. Красивая и опрятная, как всегда, но с каким-то неуловимым следом печали на лице. Видно было, что она плохо спала ночью – под глазами у нее темнели глубокие круги.

– Как твоя нога? – спросила она.

Я пожала плечами.

– Лучше.

Мама медленно кивнула и о чем-то задумалась.

– Лия, – сказала она тихо и чуть хрипло, – так получилось, что… Прости, но мы не сможем отпраздновать твой день рождения сегодня.

Мама бросила на меня быстрый взгляд в ожидании реакции, но я лишь недоуменно смотрела на нее. День рождения был единственным днем в году, когда мне разрешалось свободно бродить по особняку.

– Вульфус сегодня устраивает прием по случаю возвращения сына. Он пригласил всех членов Совета с семьями, и, сама понимаешь, нельзя, чтобы они тебя видели.

– Но…

– Мы отпразднуем в другой день. Испечем торт, как в прошлом году.

Я радостно закивала, забыв о том, что хотела сказать. Мне было абсолютно не важно, в какой именно день праздновать, если у меня будут свобода и Рэй. Мама все еще выглядела виноватой, и я почувствовала неладное.

– Я готова в любой день, главное чтобы Рэй пришел. Мы ведь позовем Рэя, правда?

Я пристально смотрела на нее. Мама закусила губу и покачала головой.

– Нет, Лия. Вульфус запретил вам приближаться друг к другу, помнишь?

Я думала, что она шутит. Не может быть, чтобы они всерьез считали, что могут так просто разлучить нас. Я растерянно развела руками, не зная, какой из очевидных доводов привести.

– Но ведь прошло столько времени… – сказала я наконец.

Мама взяла меня за руку и наклонилась ближе.

– Лия, послушай меня. Я приду к тебе завтра, и мы отметим твой день рождения вдвоем.

Мне хотелось кричать. Хотелось встать и разбить что-нибудь, швырнуть поднос с завтраком об стену, создать больше пятен: красных, синих, зеленых – пусть они заполонят все вокруг, пусть сольются в одно сплошное разноцветное пятно. Хотелось выпрыгнуть из окна и убежать куда-нибудь далеко… Может быть, навсегда. Я сглотнула.

– Я не хочу… – как можно спокойней сказала я, хотя слезы обвили мое горло. – Не буду праздновать.

Мама молчала. Сосновая ветка застыла над подоконником. Стрелки часов надрывно тикали.

– Как хочешь, – сказала она наконец.

Я думала, что она сразу уйдет, но она не шевелилась. Ее губы были белыми, как в тот день, когда мы в последний раз гуляли в саду нашего дома. Я почти ничего не помнила из той жизни: ни сад, ни дом, ни отца… Странно думать, что у меня когда-то все это было. Что-то по-настоящему мое.

– Если бы папа был жив, он бы этого не допустил, – сказала я.

Слова, которые крутились у меня в голове почти всю жизнь. Они были легче воздуха, и я не могла понять, почему не получалось произнести их раньше.

– Ты ничего не знаешь, – глухо отозвалась мама. Она сильно побледнела и, казалось, могла в любой момент потерять сознание. Я вдруг испугалась за нее. Мне стало ее жаль, и захотелось прекратить ссору, обняться, но слов было уже не остановить.

– Может, потому что ты мне ничего не рассказываешь?

Прозвучало слишком колко. Я могла поклясться, что мама вздрогнула. Она долго смотрела на меня, потом на свои руки.

– Хорошо, пойдем, – сказала она.

– Куда?

– Пойдем.

Она встала и потянула меня за локоть. Дверь в мою комнату открывалась только снаружи, поэтому мама всегда носила в кармане ключ. Повернув его в замке, она вытащила меня в коридор и повела за собой, так крепко сжимая мое запястье, что было немного больно. Еле поспевая за ней, я пыталась вырвать руку, но ее пальцы словно окаменели. Я не могла понять, специально ли она так вцепилась в меня или сама того не замечала, погрузившись в свои мысли. Судя по ее отсутствующему взгляду – скорее второе.

Ноги в носках постоянно скользили по полу. Попадавшиеся нам на пути слуги удивленно смотрели на меня, потом на нее, но, казалось, мама ничего не замечала. Они неодобрительно хмыкали, а я лишь пожимала плечами.

Мы шли в ее спальню. Я уже бывала там в те далекие, кажущиеся теперь вымыслом, дни, когда Вульфус разрешал мне выходить из заточения. Тогда я проводила много времени у мамы, в ее светлой, всегда пахнущей цветами комнате. Я любила разглядывать круглые узоры на ее сиреневом покрывале, пушистые ворсинки на ее ковре – в нем так приятно утопали ноги, особенно в прохладные дни. У нее был туалетный столик со всевозможной косметикой – баночки и тюбики, которые мне нравилось открывать и нюхать. Там же на столике в высокой стеклянной вазе стоял красивый цветок на длинном стебле, у которого тут и там распускались лепестки. Он был мягким на ощупь, словно живой, но совсем не увядал.

Когда мы вошли, мне стало легче от одного только воздуха в ее комнате. Я все еще злилась – на Вульфуса, на Совет, на весь мир, но только не на нее. Мне хотелось броситься к ней, уткнуться мокрым от слез лицом в ее живот, почувствовать, как он еле заметно вздымается и опускается, и плакать все тише и тише, пока она гладит меня по голове.

Она присела на кровать, достала что-то из-под подушки и молча протянула мне. Я ахнула.

– Это была ты!

Она держала в руках «Историю Совета» – книгу Рэя, которую я принесла с собой из-под ивы.

– Лия, нельзя совершать такие необдуманные поступки. В этом мире ничего не дается просто так, понимаешь? У всего есть последствия!

Я ничего не отвечала, лишь смотрела на ворсинки ее ковра, укрывшие мои ступни. Мама вздохнула.

– Я устала просить тебя. Что бы я тебе ни говорила, ты все делаешь наоборот. Стоило ли так рисковать ради этой книги? Скажи мне, стоило?

Я молчала.

– Бери, читай, – сказала мама.

Я осторожно взяла книгу и виновато взглянула на маму, борясь с порывом тут же рассмотреть фотографию отца.

– Читай, – повторила мама. – У нас мало времени. Скоро прибудут гости.

Я почувствовала, как негодование снова поднимается в груди, но подавила его. Мама права, кричать и ссориться бесполезно. Лучше потратить оставшееся время с пользой.

Его портрет был на первой же странице. Олен Зорт – основатель Совета. Редкие седые волосы, сдвинутые брови, глубокая морщина на переносице. Тусклые глаза неопределенного оттенка, нос с горбинкой, губы очень тонкие, их почти не видно. Густая длинная борода.

– А как он выглядел в молодости? – спросила я.

Мама пожала плечами.

– Я не знаю. Когда я вышла за него, он уже был стариком.

Ее голос звучал раздраженно – наверное, она еще злилась, – но мне так не понравилось это пренебрежительное слово «старик». Насколько я могла судить, общего у нас было мало, но, может, я нашла бы больше сходства, если бы увидела более раннюю фотографию. Мы могли быть похожи, пусть не так сильно, как Рэй похож на Вульфуса, но ведь что-то я должна была унаследовать, если не от матери, то от отца.

Стараясь не показывать своего разочарования и непонятно отчего появившихся слез, я перевернула страницу. Длинный текст, написанный курсивом, повествовал о жизни отца, которая в этом изложении ограничивалась лишь его деятельностью в Совете: ни слова о маме, тем более обо мне. Не думаю, что кто-то в Совете вообще подозревает, что у его великого основателя осталась дочь.

Я переворачивала страницу за страницей с какой-то бессмысленной надеждой – ведь я прекрасно знала содержание книги, которую Рэй читал мне не раз. Вот уже закончилась глава об Олене Зорте – бессемейном, старом от рождения, но великом только потому, что основал Совет. Остальные главы о представителях других семей Совета были намного длиннее, с родословными, отходившими на несколько поколений назад, родовыми гербами и подробными жизнеописаниями всех членов семьи. Всего двенадцать семей, включая мою, хотя мне и запретили быть ее частью.

Тут я вспомнила о тринадцатом полуразрушенном бюсте на фонтане Совета и вновь прошлась по всем фамилиям в содержании книги – двенадцать.

Я закрыла книгу и взглянула на маму. Она сидела у туалетного столика, облокотившись на него и устало подперев голову. Она смотрела на свой неиссыхающий цветок с такой тоской, что у меня защемило в груди от беспокойства за нее.

– Мам, – позвала я.

– Ты закончила?

– Да. Правда я никак не могу понять… В Совете ведь двенадцать семей, так?

Мама устало кивнула.

– А раньше было тринадцать, правильно? Что же такого сделал этот тринадцатый, что его изгнали?

Она прищурилась и настороженно подняла голову.

– Не знаю, с чего ты это взяла, и боюсь спрашивать. Учти, Лия, о делах Совета лучше не говорить. Положи книгу на кровать и иди в свою комнату.

– Но ты же знаешь! Ничего не случится, если ты расскажешь мне.

– Положи книгу на кровать и иди в свою комнату, – ледяным тоном отчеканила мама.

В такие моменты мне казалось, что со мной говорит не мама, а супруга главы Совета. Госпожа Авис… Я вздохнула и, оставив книгу, поплелась к двери.

– Это книга Рэя… – пролепетала я.

– Не волнуйся, я передам ее ему в руки.

Мама встала и открыла мне дверь.

– Только без глупостей, – сказала она. – Иди прямо в комнату и поторопись. Если тебя увидит кто-нибудь из гостей, у нас обеих будут проблемы.


Конечно же, я пошла сразу в комнату. Только не в свою, а Рэя. Я решила, что рано или поздно все равно окажусь в клетке, так зачем же ускорять заточение? Мне было немного стыдно обманывать маму, но что я могла поделать с этим будоражащим чувством, непреодолимым желанием во что бы то ни стало как можно дольше оставаться свободной?

Я научилась быть незаметной и никому не попадаться на глаза. На третьем этаже, где находились спальни мамы, Вульфуса и Рэя, почти никого не было. Прильнув к стене, я подождала пока слуги, спускавшиеся по лестнице, не скрылись из виду. Вскоре я уже тихо стучалась к нему и, затаив дыхание, прислушивалась. Ответа не последовало, и я дернула на себя дверь, которая, к моему удивлению, сразу же открылась. Наверное, Рэй куда-то вышел. Я поежилась от холода его спальни – сразу чувствовалось, что она пустовала долгое время. На полу у двери в ванную валялись футболка и брюки, в которых он приехал. На кровати лежала стопка постиранных и поглаженных вещей, которые пахли так же, как и вся моя одежда – лавандовым кондиционером. Они еще не впитали его запах, – это были самые обыкновенные, безликие вещи. Я положила голову на его подушку, надеясь хоть там уловить что-то от него, но она хранила лишь слабый призрак, тончайшие отзвуки его давнего присутствия.

Рэй все не приходил. Я обошла стеллажи с книгами – на них не было ни пылинки; посидела за его письменным столом – в большом кресле с высокой спинкой я чувствовала себя маленьким ребенком, которому нужно подложить на сиденье подушку. Больше от скуки, чем из любопытства я открыла ящики стола, и улыбнулась, наткнувшись на деревянную шкатулку.

Несколько лет назад, когда лето на Иннисе выдалось особенно жарким, я пожаловалась Рэю, что длинные волосы совсем меня извели, а мама почему-то отказывалась их стричь. Она вообще никогда меня не стригла, и не переносила даже вида ножниц. В ту ночь он залез в мою комнату с длинными серебряными ножницами в виде птицы. Он помог мне постричься, целый час кружа вокруг меня, поправляя и подстригая концы, чтобы получилось ровно. Я и не задумывалась о том, что сделалось с отрезанными волосами, но перед отъездом в академию Рэй показал мне шкатулку, в которой хранил их все это время. «Когда я увидел их на полу, просто не мог решиться на то, чтобы выбросить. Это ведь часть тебя», – сказал он.

Шкатулка была заперта на замочек, поэтому я лишь немного покрутила ее в руках и убрала обратно. Закрыв ящик, я встала и подошла к окну.

Мне открылась золотая ограда и сад – вид тот же, что и из моей комнаты, вот только окно Рэя было выше и охватывало больше пространства. Оно смотрело чуть свысока на привычную для меня жизнь.

В небе появилась темная точка, которая становилась все больше и больше, пока я не узнала в ней летящую карету. Она походила на экипаж Вульфуса, на котором он ездил в город. Чем ближе она подлетала, тем четче я могла разглядеть эмблему дома Ависов на ее дверце. Это было странно, ведь сам Вульфус был дома. На всякий случай я спряталась за занавесками, но все еще видела сад сквозь полупрозрачную серебряную ткань.

Карета почти коснулась земли, как вдруг одна из элатр споткнулась, и ее передняя нога хрустнула и неестественно выгнулась. Потеряв равновесие, элатра упала, а за ней набок перевернулись и остальные элатры, потянув за собой карету. Я видела, как тяжело вздымалась грудь раненой элатры, как невыносимо ярко белела ее сломанная кость; слышала чьи-то визги и ругань, доносившиеся из кареты. На шум сбежались стражи, а вскоре вышел и сам Вульфус вместе с Рэем. Заметив недовольный взгляд хозяина, солдаты тут же бросились открывать дверцы кареты. С их помощью оттуда выбрался низкорослый, полный мужчина в черном плаще Совета. Он был лысым, с безобразным шрамом на правом глазу.

– Спасибо, конечно, что прислал карету. Приятная поездочка, – проворчал он, отряхивая одежду.

Вульфус хмыкнул, без лишних слов достал из кармана пистолет и навел на лежащую элатру.

– Нет! – закричала я и тут же зажала себе рот. Меня все равно никто не услышал, потому что крик раздался в то же мгновение, что и выстрел: резкий и громкий, не оставляющий шансов.

В ее голове зияла дыра от пули, через которую прямо по открытым глазам стекала кровь.

– Эту на задний двор, потом порежете на мясо. Остальных в загон, – приказал Вульфус, и солдаты бросились исполнять.

Они отцепили мертвую элатру и с трудом подняли карету. Остальные элатры вели себя необыкновенно тихо и отказывались идти, как их ни погоняли солдаты. Вульфус вместе с вновь прибывшим гостем направились к крыльцу. Рэй какое-то время стоял над телом элатры, но властный окрик отца заставил его отвернуться и войти в дом.

Чертыхаясь, солдаты начали грозить элатрам дубинками и автоматами, и только тогда те начали передвигаться. Часть солдат отвела их за угол, а другая взялась общими усилиями тащить мертвую элатру, оставляя на земле длинную дорожку крови.

Ноги сделались ватными, и, отвернувшись, я соскользнула по стене на пол. Я все еще слышала выстрел, все еще видела открытые глаза элатры, забрызганные кровью.

Поборов тошноту, я встала и опрометью бросилась к двери. Перепрыгивая через ступеньки, я бежала вниз по лестнице. Носки скользили по паркету, и на повороте я врезалась в Присциллу. Она устояла, а я упала и больно ударилась коленкой. Присцилла начала что-то кричать, но я уже вскочила и побежала дальше. В голове пронеслась мысль, что она доложит Вульфусу, но я не могла думать ни о чем, кроме того выстрела. Оказавшись в холле особняка, я направилась к выходу на задний двор. Кажется, еще несколько человек заметили меня и что-то закричали, но мне было все равно.

Солдаты бросили ее посреди двора возле запертой постройки. Голая земля вокруг ее головы стала бордовой и влажной. На бегу у меня вырвался всхлип, и я упала на ее мягкую, еще теплую грудь. От нее пахло кровью и травой. Ее спина и живот перепачкались пылью и землей, травинки застряли в ее шерсти. Я начала стряхивать их и нащупала пальцами маленькую пушинку, похожую на пух одуванчика.

Слезы брызнули еще сильнее, и я зарылась лицом в ее шею. Чудовищность того выстрела, застывшее тело, лишенное жизни, густая вишневая кровь – все было неправильно. Этого не должно было произойти. Я не могла поверить, что она мертва. Ощущение бесповоротности, свершенности чего-то страшного и стойкое осознание, что все могло быть иначе, что возможно, я сделала что-то не так, грызли меня изнутри.

«Прости», – пыталась сказать я, но губы лишь бесшумно тряслись. «Прости… прости… прости…» – неустанно звучало в моей голове, а изо рта вырывались лишь всхлипы. Я изо всех сил прижалась к ней и зарыдала в ее грудь.

Тело элатры стало теплее, потом еще теплее, и мне даже показалось, что она ожила. Я недоверчиво оглядела ее, но передо мной все еще была простреленная голова с опустевшим взглядом. Медленно, элатра начала погружаться в землю. Вокруг нее появился золотистый ореол, как будто от огня свечи. Я держалась за ее крыло, которое до последнего оставалось над землей, но вскоре и оно исчезло где-то в глубине. Уже через мгновение на этом месте выросли белые лилии, самые прекрасные из всех, что я когда-либо видела. В них была та же воздушная красота, та же сливочная нежность, которая так нравилась мне в элатрах.

Цветы выросли на всей поверхности, где еще недавно лежала убитая элатра. Я, не веря собственным глазам, гладила их лепестки, чувствуя то же приятное тепло, исходившее от ее тела. Я забыла, что нахожусь на заднем дворе особняка, что в дом прибывают гости и меня никто не должен видеть. Как завороженная я смотрела на те лилии, пока до меня не донеслись приглушенные голоса. Один из них сразу привел меня в чувство.

– Пошевеливайся, Кларк. Нужно допросить его до того, как прибудут остальные.

– Мог бы быть и благодарнее. Все-таки его мои люди поймали. Если бы твои солдаты не пронюхали, что он у меня, ты бы все еще рыскал по лесу.

Наступила тишина, посреди которой я слышала лишь бешеный стук собственного сердца. Я сжалась, прислушиваясь к шипению Вульфуса.

– Благодарности захотел? Еще раз укроешь от меня что-то важное и получишь такую благодарность, что тебе и не снилась. Если бы Кларкия за тебя не просила, ты бы давно сгнил в нижних домах Совета или в какой-нибудь тюрьме. Как по мне, тебе там самое место. Осторожней, уродец, я ведь могу проснуться в плохом настроении и объявить тебя изменником.

– Ты неправильно меня понял, я…

– Закрой свой рот и радуйся, что ты и твои никчемные люди принесли хоть какую-то пользу. И пошевеливайся, черт возьми.

Голоса и шаги становились громче, и я с ужасом поняла, что они приближаются. В панике я начала осматриваться, ища место для укрытия. Передо мной были лишь ворота, на которых висел огромный замок – я никогда не подходила близко к этому строению и не знала, что может быть внутри. Я ринулась вперед и потянула за дверь, но поняв, что это бесполезно, оббежала постройку и спряталась за стеной.

Вульфус и человек, которого он называл Кларком, показались из-за угла. Они больше не разговаривали, а наоборот погрузились в какую-то мрачную задумчивость. Вдруг гость резко остановился и тоненьким голосом пропищал.

– Это еще что?

Он показал на лилии, которыми покрылась земля, забравшая элатру. Вульфус изменился в лице. Я никогда еще не видела его таким… растерянным? Испуганным? Он молчал.

Я сильнее прижалась к стене, молясь, чтобы меня не заметили. Слуги, особенно Присцилла, все равно доложат Вульфусу о моем побеге, но это будет потом, а сейчас попадаться под его горячую руку совсем не хотелось.

Кларк проследил взглядом за дорожкой крови, которая заканчивалась там, где начинались цветы. Трясущимися губами он пробормотал что-то, но я расслышала только слова: «…видел раньше».

Вульфус постоял какое-то время, а потом отвернулся и сделал несколько шагов к запертым воротам. Кларк бросился вслед за ним.

– Как это понимать? – завопил он.

Вульфус резко обернулся. Даже я чуть присела на ослабевших ногах от вида разозленного Вульфуса, а бедный Кларк и вовсе начал боязливо стучать зубами.

– П-прости… – пробормотал он.

– Раз уж тебе не терпится получить объяснения, тащи сюда свою уродливую задницу и допроси уже пленника, – прошипел Вульфус.

Кларк охотно кивнул, и оба они направились ко мне. Еле удержавшись от того, чтобы не сорваться с места, я с ужасом наблюдала, как Вульфус подходил все ближе, пока не остановился у двери. Он достал из кармана связку ключей, отпер замок, и ворота с жутким скрипом отворились. Вульфус молча прошел внутрь, а за ним просеменил и Кларк.

Я поняла, что не дышала уже с полминуты, и жадно глотнула воздух. Мне хотелось вернуться в комнату и, спрятавшись под одеялом, ждать своей участи, но я боялась пробежать мимо открытых ворот. Сквозь стену доносился гулкий голос Вульфуса и чей-то хриплый кашель. Я прислушалась, прижимаясь щекой к холодной кирпичной стене.

– Должен признаться, я не ожидал увидеть тебя в живых, – говорил Вульфус. – Как тебе удалось скрываться столько времени? Мне казалось, ты давно сгинул где-нибудь на Мертвых островах.

– Ты не так всемогущ, как думаешь, – слабо ответил ему кто-то. – Поверь, не все, кого ты считаешь мертвыми, на самом деле мертвы. И не все, кого ты хочешь выставить мертвыми…

Наступило напряженное молчание, затем послышался глухой стук и сдавленный хрип. Кого бы они там ни прятали, его голос казался мне знакомым. Я старалась не упустить ни слова и практически прилипла к стене.

– Допрашивать бесполезно, – сказал вдруг Вульфус, и мне показалось, что голос прозвучал испуганно. – Я слишком хорошо его знаю.

– Мы же еще даже не начали, – возразил Кларк.

– Мы и так много времени на него потратили. От мертвого будет меньше хлопот.

Чья-то ладонь легла на мой рот и крепко его зажала. Я оцепенела от страха, а человек второй рукой медленно повернул меня к себе. Передо мной стоял молодой кучерявый парень и глядел мне в глаза напряженным оливковым взглядом.

– Не кричи, – одними губами произнес он, и я кивнула. Кричать мне действительно хотелось, но кем бы ни был этот парень, он никак не мог быть страшнее Вульфуса.

Он отвел свою ладонь и, убедившись, что я действительно не кричу, отпустил меня.

– Там мой отец, – прошептал он.

– Пленник?

Парень кивнул. Он прислушивался к разговорам за стеной. Вульфус и Кларк спорили о том, как поступить. Кларк предлагал применить пытки, а Вульфус настаивал, что нужно покончить с ним на месте.

– Ты ведешь себя странно, Вульфус. Этот вопрос надо вынести на решение Совета.

– У Совета есть дела поважнее. Мы ведь не хотим отвлекать их такими мелочами?

Кларк сдавленно пискнул и что-то промямлил в ответ.

Я посмотрела на стоявшего рядом парня. Он был очень бледным. Высокий – намного выше меня и даже немного выше Рэя, – он казался мне совсем еще юным, я бы не дала ему больше шестнадцати, особенно глядя в его большие часто моргающие глаза. Он вдруг прикрыл их и нахмурился, как будто вслушивался во что-то, то и дело сосредоточенно кивая.

– Пойдем, – сказал он и потянул меня за рукав.

– Эй, – чуть не завопила я, но вовремя опомнилась и понизила голос. – Туда? Я не пойду!

– Они хотят его убить!

– Они и меня убьют, если увидят!

Парень вновь прикрыл глаза, тут же судорожно открыл их и, махнув рукой, побежал ко входу.

– Стой!

Я бросилась за ним, но не успела догнать – он уже юркнул внутрь. Не дыша, я заглянула за ворота и увидела абсолютно пустую пыльную комнату с открытым люком в полу, где на миг показалась и исчезла кудрявая голова парня. Должно быть, Вульфус, Кларк и отец этого парня были там, внизу. Я могла бы побежать к черному входу в особняк и вернуться в свою комнату. Я хотела это сделать, но почему-то не могла пошевелиться. Не могла заставить себя просто уйти, и… бросить их? Вульфус сказал, что хочет убить того человека. Он так и сделает, я не сомневалась. Убьет пленника, а с ним и его сына, и потом, возможно, меня, когда узнает о побеге. Разве я могла хоть что-то с этим поделать? Я ничего не умею. Ничего…

Я топталась на месте, пытаясь решить, как лучше поступить, и вдруг в моей голове так отчетливо прозвучал голос мамы, что я вскрикнула от неожиданности и решила, что сошла с ума.

«Лия, помоги им и беги как можно дальше».

– Мама? – закричала я, оглядываясь вокруг.

На секунду наступила абсолютная тишина, а потом снизу донесся визг Кларка.

– Кто это кричал?

Через мгновение поднялся страшный шум. Грохот, крики, несколько выстрелов. Не успев ни о чем подумать, я бросилась внутрь и полезла в люк.

Помещение, в которое я спустилась, было на удивление большим и почти полностью погруженным во мрак. Лишь часть его освещалась одинокой круглой лампочкой, разливавшей вокруг себя лимонно-желтое свечение. Стоило мне появиться, и четыре пары глаз разом устремились на меня. Я ахнула, увидев связанного по рукам и ногам человека, сидевшего в углу. Это был тот самый мужчина, которого я встретила в лесу. Рядом с ним присел кучерявый парень и второпях пытался разрезать веревки, связывавшие его отца.

Я хотела кинуться к ним, но чья-то крепкая рука схватила меня: такая же сильная холодящая хватка, как и тогда – в далеком детстве.

– Пошла вон отсюда!

Это был первый раз, когда он со мной заговорил.

Вульфус не просто злился, он был в бешенстве. Он закричал так, что его рев еще несколько секунд разносился эхом. Его лицо побагровело, глаза покрылись капиллярами, рот искривился в яростной гримасе, а на иссеченных белыми трещинами губах проступила кровь.

Он отшвырнул меня, и я с силой ударилась о какую-то каменную плиту. Из-за удара она немного отодвинулась, и под ней я увидела серые ступни с безжизненно посиневшими пальцами и ногтями.

Я вскрикнула. Что-то снова ударило меня по голове, и в глазах ненадолго потемнело.

– Пошла вон, я сказал! – кричал Вульфус.

Шатаясь, я сделала шаг вперед, туда, где сидел пленник, но на моем пути встал Кларк. Он смотрел на меня маленьким глазом, который превратился в еле заметную щелочку из-за хитрого прищура. Второй глаз скрывался под сеткой шрамов. Он вцепился в меня липкими пальцами и притянул к себе. От него пахло чем-то кислым.