Людмила Курова
Искатели. Свидетели. Творцы

Людмила Курова

(псевдонимы – Людмила Гончарова, Соня Ланская)

Искатели. Свидетели. Творцы

– в публикациях разных лет

Новороссийский журналист Людмила Курова – о замечательных земляках, удивительных и загадочных местах нашего края, волнующих историях прошлого. В книге собраны публикации разных лет в городской и краевой печати.

От автора

Репортажи, интервью, очерки, собранные здесь, писались не для книги. Это обыкновенная журналистская работа, которой я отдала больше четверти века. Репортеру долго сидеть на месте не положено. Но где бы ни довелось работать – в скромном селе на берегу Миуса, в калмыцких степях, вечно беспокойная Москве – меня всегда тянуло домой, к морю, в Новороссийск. И надо ли удивляться, что именно здесь, в моем городе, в нашем крае работалось мне особенно интересно. Страницы городских газет «Новороссийский рабочий», «Черноморец», «Вечерний Новороссийск», «Новороссийская Республика», «Новороссийские новости», краевой газеты «7 дней Кубани» приняли моих героев, а те – обратились к читателям и оказались ими востребованы.

Прошло время, нет уже иных газет, ушли от нас, к сожалению, и некоторые из тех, о ком я рассказывала. И вот однажды, перебирая домашний архив, я подумала: и что же, больше никто не перелистает эти газетные листы, не прочтет?… Но это же несправедливо! Те, кому я посвятила свои публикации – искатели, свидетели, творцы, – заслуживают того, чтобы о них знали и помнили.

Так появилась эта книга с подборкой материалов, вышедших как раз на рубеже тысячелетий. Наверное, этим объясняется неизменное присутствие в них ощущения благодарности тем, кто был до нас, и надежды на тех, кто будет после.

Спасибо тем, кто остался для меня примером настоящего человека и журналиста – Ларисе Юдиной, Валерию Манину, Андрею Иллешу, спасибо героям моих публикаций, с которыми вы сейчас познакомитесь, спасибо всем, кто помогал мне в репортерской работе, моим коллегам, товарищам, моим близким – всем, без кого ничего бы не состоялось.

И особая благодарность – моим родителям, Дмитрию Пантелеевичу и Екатерине Ерастовне Гребенниковым. Они прошли через все бедствия войны, сами всю жизнь трудились и научили меня уважать человека труда, кем бы и где бы он ни был.

Право быть Личностью

Герои этой подборки – наши земляки, люди самых разных занятий и увлечений. Но каждого из них – поэта Петра Чихачева, архитектора Владимира Лукашева, ученого и писателя Александра Плонского, врача Григория Дагдавуряна, винодела Яниса Каракезиди, эколога Георгия Савенкова, сельского священника о. Дмитрия или деятельную горожанку Ангелину Полоз – отличает смелость суждений, благородство и сила решений, вера в человека. Каждый из них доказал право быть Личностью.

Новороссийский рабочий, 04.11.1986

К 80-летию Петра Васильевича Чихачева

Сердце поэта

Автор: Людмила Курова

Я в довольстве не искал покоя,

Без расчета жил и драку лез,

Слышал я, как ночью под Ухтою

С рысью разговаривает лес.

Может быть, забудутся не скоро

Годы беззакония и зла,

Когда многим людям мать-Печора

По ошибке мачехой была.

Берегли мы нашу непорочность

И в беде не опускали глаз.

Жизнь в те годы на излом, на прочность,

На изгиб испытывала нас.

Морщась от морозного ожога,

Сквозь снега, тайгу и темноту

Трудную, но честную дорогу

Пробивали мы на Воркуту.

Мы в изнеможении, без стона

К вечеру валились под откос.

Реки синим ледяным бетоном

Покрывал безжалостный мороз.

Но и в годы горьких испытаний

Вера в справедливость до конца

Озаряла северным сияньем

Наши беспокойные сердца.

Жизнь меня не раз по ребрам била,

От невзгод и горя не храня.

Все, что пережито, все, что было —

Это биография моя.

Петр Чихачев

Эти строки написал сотрудник нашей газеты.

А можно сказать: замечательный советский поэт.

А можно: друг Сергея Есенина, свидетель и участник легендарных уже литературных вечеров, где блистали лучшие имена молодой революционной поэзии.

Журналист, первые шаги делавший в «Правде», знакомый с Марией Ильиничной Ульяновой и Надеждой Константиновной Крупской.

Фронтовик.

И все это будет справедливо, потому что сказано о Петре Васильевиче Чихачеве.

Ему в эти дни исполнилось бы восемьдесят.

Непросто рассказать об этом человеке, как непросто ему было прожить свою трудную жизнь. Петр Васильевич перенес и тяжесть несправедливых обвинений, и «был убит под Ленинградом», как писал он сам о ранении, после которого жив остался только благодаря чуду, сотворенному военным хирургом. Был чоновцем в юности и строил первое метро, замерзал на Севере, дружил с моряками и рыбаками юга…

Пусть расскажут о нем те, кто его хорошо знал. И пусть расскажет он сам.

Жена Петра Васильевича, Нонна Александровна, и дочь Светлана Петровна пренебрегли устоявшимся в квартире порядком. Они раскрыли передо мной семейный архив, стараясь отыскать самое интересное, самое важное. А все оказывается самым дорогим, потому что связано с жизнью близкого человека. И самая маленькая вещица говорит немало, а уж рукописи, стихи, книжечки первых изданий…

Рассказывает Нонна Александровна:

– Родился Петр Васильевич в Подмосковье, в рабочей семье. Юность его, пришедшаяся на годы революции и гражданской войны, навсегда сохранила в душе будущего поэта романтику и глубокую веру в справедливость. Он видел Ленина, когда вождь революции приезжал на Люберецкий завод сельхозмашин. Тема комсомола, гражданской войны, борьбы оставалась ведущей в его творчестве всю жизнь.

В поэзию позвали его такие гиганты, как Брюсов, Есенин. Это потом Петр Васильевич напишет небольшие воспоминания о Сергее Есенине. А тогда были встречи, была обыкновенная человеческая дружба, продолжившаяся на долгие годы такой же дружбой с сестрами Есенина. Жаль, не уберегли в бесконечных переездах подарок: когда Петр Васильевич уезжал из Москвы, дал ему Есенин с собою старинный диванчик, с резными ножками, обитый красивой тканью – чтоб уютней было в беспокойном доме молодого поэта…

Афиша, которую дочь Светлана расстилает прямо на полу, необычная. Она приглашает на выступление Сергея Есенина. Еще один свидетель давних дней.

Из воспоминаний Петра Чихачева:

«Впервые я увидел Сергея Есенина в 1923 году в стенах Высшего литературно-художественного института. Первого сентября, в день открытия занятий в институте состоялся литературный вечер, на который были приглашены Сергей Есенин и Николай Асеев…

Есенин читал на вечере «Заметался пожар голубой», «Ты такая ж простая, как все», «Дорогая, сядем рядом». Читал он несколько нараспев, но очень сильно и выразительно. Его глаза вспыхивали пламенем вдохновения, голос то повышался до драматического звучания, то опускался до тихой грусти. Поэт произвел очень сильное впечатление, и ему долго и горячо аплодировали.

Когда окончился литературный вечер, и поэты попытались выйти на лестницу, их окружила восторженная толпа студентов.

Месяца через три после этого студенты нашего института, проживавшие в общежитии на углу Домниковской улицы и Каланчевской площади, решили пригласить Есенина в гости. Встреча с поэтом состоялась в Брюсовском переулке на Тверской… Есенин не кичился своей славой. Он охотно принял наше приглашение…

Летом 1925 года мы с Есениным ехали в поезде в Люберцы, где я жил вместе с матерью, бывшей литейщицей Люберецкого завода сельхозмашин. От тяжелой работы и безрадостной жизни у нее к сорока годам отнялись ноги.

Человек большого и щедрого сердца. Есенин очень любил наших матерей-тружениц… Увидев мою мать, он расцеловал ее, а потом, когда мы пошли гулять в городской сад, он говорил мне:

– Почему ты не отправишь маму в хорошую больницу? Не можешь устроить? Хочешь, я тебе помогу?

Мы шли по тенистой липовой аллее и о чем-то разговаривали. Вдруг Есенин остановился, схватил меня за руку и прерывающимся голосом проговорил:

– Я еду в Москву…

– Почему так скоро? – спросил я.

– Чертовски хочется писать! Проводи меня до поезда и извинись перед мамой, что я не зашел проститься.

А через несколько дней на скамейке в саду дома Герцена он читал нам новые стихи «Собаке Качалова».

…Секретарь московского месткома писателей И. М. Новокшенов передал мне коротенькую записку. В ней было написано: «Договорился с профессором Кожевниковым… Вези маму в больницу имени Семашко (Щипок, 8). Сергей».

Я смотрела на любительские снимки Петра Васильевича Чихачева и с трудом выбрала одну из фотографий для сегодняшней подборки. Петр Васильевич, оказывается, не любил сниматься. Поэтому выбор не особенно богат. Фотографии сделаны большей частью по случаю. Вот они: за рабочим столом в редакции газеты; кто-то шутя вознес над ним пресс-папье; беседа, видимо, с героиней газетной публикации – Петр Васильевич разводит руками, улыбается. И ни в одной из фотографий не найдешь красивой позы. Таким был Чихачев и в жизни, и в стихах, и в газетных корреспонденциях.

Рассказывает Вячеслав Андреевич Попелыш, коллега П.В.Чихачева по газете:

– Я пришел в редакцию литсотрудником экономического отдела. Таким же литсотрудником был и Петр Васильевич. У него одинаково хорошо получались и стихотворения, и очерки, и корреспонденции, работал он во всех жанрах. Вот, скажем, фельетон Чихачева мог быть незаформализованным, но фельетонное начало было обязательным. Это его отличало от других сотрудников.

Я от него многое взял. Он не был специалистом какого-то профиля, слесарем там или моряком, но одинаково ярко писал и о цементниках, и о рыбаках, – оттого что добивался неформального проникновения в образ человека. Поэзия, видимо, помогала писать на высоком уровне.

Петр Васильевич шел не через гайку к человеку, а от человека – к гайке. Что выводило его на хороший материал в газете? Он был глубоко эмоционален. Я изумлялся его неистовости в отношении к человеческой судьбе. Или это ему дано было от природы, или научила жизнь, его собственная трудная судьба.

Он был очень прямым человеком. Высказывался только по справедливости. Как бы жизнь его ни ломала, это чувство справедливости осталось в нем навсегда, и это соединяет его с сегодняшним днем.

У него было много друзей. Но были и такие, кто недолюбливал и побаивался его – за остроту и нелицеприятность суждений.

По-нашему, по-газетному говоря, опровержений на его материалы не поступало. Могли обижаться, даже раскланиваться перестать, но правоту признавали – по справедливости.

В газетном деле он был человеком незаменимым. Любые редакционные задания выполнял молниеносно. В номер – значит, в номер.

Чинодралом не был. А был душой коллектива. И ученика себе такого воспитал. Он Кима Клейменова привел в газету, когда тот был простым ломщиком камня – обыкновенный здоровый парень с семью классами образования. А вот заметил у него Петр Васильевич ту же, близкую ему, любовь к человеку. Ким, как и он, писал только о человеке, не было у него в стихах ни гайки, ни станка. Они умели пропускать все эти вещи через человеческое сердце, и тогда самая мертвая вещь оживала. Они, видимо, были счастливы чувствовать это.

Окна экономического отдела в старом здании редакции выходили на улицу Мира (ныне – Новороссийской республики 1905 года). И когда нужно было оживить страничку, шли именно в экономический отдел: «Петр Васильевич (или Ким), идите и принесите через час стихотворение в номер». Выходили они на аллею, садились на скамеечку и, как всякие поэты, вели себя, на сторонний взгляд, несколько странновато: ты мог подойти к ним, о чем-то спросить – бесполезно, ибо они не видели и не слышали сейчас ничего. Пока стихотворение не готово, к редакции не оборачивались. Выведешь его из поэтического оцепенения – номер, мол, уже готов, – а у него на пути до машинки дозревает последняя строчка. Это были экспромты, но именно то, что нужно.

Благодаря ему у нас не было проблемы свежей информации – доставал всегда, несмотря на все несовершенство телефона в то время.

Был Петр Васильевич ниже среднего роста, с очень широким, улыбчивым лицом в толстых очках. Я тогда только пришел с флота, очень любил Есенина, стихи его в тетрадочку переписывал. И надо же – Петр Васильевич встречался с моим любимым поэтом. Сейчас трудно представить, но тогда, в 1957-58 годах, стихи Есенина нелегко было достать. Так что рассказы Чихачева были по-настоящему бесценны.

У Петра Васильевича было много от Есенина. Они были близки душой, несмотря на разницу в возрасте, в мастерстве. И что для меня очень важно – Есенин был великим гражданином, поэтом России, а Чихачева отличала такая же великая готовность низвергнуться ради человека.

Готовность, о которой говорит товарищ Петра Васильевича, – не на словах. Он никогда не думал о собственной безопасности, вступаясь за другого. Такова, наверное, участь настоящего поэта – его сердце открыто для боли всего мира. Но зато и его радость щедро роздана всем.

Сердце Петра Чихачева давно не бьется. А тепло его по-прежнему с людьми.

Новороссийский рабочий, 14.10.1988

«Моя защита – мое перо»,

сказал когда-то о себе наш земляк, известный советский поэт Петр Чихачев

Автор: Людмила Курова

На доме, в котором жил Петр Васильевич Чихачев последние годы, висит табличка. Золоченые буковки поблекли, краски словно поседели, и это наводит на грустные мысли. И в квартире поэта уже мало что напоминает о нем. Не потому, что здесь его забыли. Просто в жизни Чихачев был скромен, быт его не богат ни мебелью, ни тяжелыми книжными шкафами. Хозяйка, вдова Петра Васильевича Нонна Александровна днями в обычных заботах. Вон дочь с мужем ремонт затеяли, внуки учатся… Но по ночам ее гложет изнуряющая бессонница.

За два года, что мы не виделись, она, кажется, не изменилась. Такая же маленькая, суховатая женщина. И словно какая-то застывшая в ней тревога сковывает ее. Говорит скупо, как будто чуточку не доверяет собеседнику: мол, для чего это, не навредит ли памяти мужа? Мне кажется, я догадываюсь, откуда эта тревога, и невольно возникает желание как-то помочь. Хотя – в чем она нужна, эта помощь? Окружена Нонна Александровна заботой любящей семьи, вот пенсию персональную за мужа получила. Ведет активную переписку с краснодарской секцией Союза писателей. Как будто все в порядке. Но я же вижу – есть какая-то обида.

Если помнит читатель, два года назад примерно в эти же дни в газете появилась большая публикация, посвященная 80-летнему юбилею поэта. Мы рассказали тогда о его судьбе, нелегкой, но богатой на события. И высказали пожелание многих новороссийцев, что пора увековечить память Петра Васильевича не только табличкой на доме, а и улицу новую назвать его именем, в музее посвятить ему экспозицию. Что изменилось с тех пор? Призывы призывами, но кто-то должен и дело делать.

Я поинтересовалась в городском музее насчет материалов о Чихачеве. «Что-то есть, – ответили, – но очень мало… Экспозиции не было». Обещали порыться, посмотреть.

Сама Нонна Александровна рассказала, что еще при жизни Петра Васильевича у него попросили пару документов, сделали крохотную экспозицию, а потом убрали и больше никогда не выставляли. Где-то и поныне все это лежит. Петр Васильевич просил вернуть документы, но безуспешно. Не удивительно, что когда музей позже снова обратился к семье поэта, его вдова отказалась предоставить материал. И многое ушло из города – в Краснодарский литературный музей при краевой секции СП. Рукописи, письма, фотографии Петра Васильевича теперь можно увидеть там.

Честно говоря, мне уже стыдно повторяться в своих статьях, повторяя, как «Отче наш», список известных деятелей культуры, живших в Новороссийске и почти не оставшихся в его памяти. Да, трудное это дело, по крохам собирается она, но все же собирается. Очень порадовала в этом смысле открывшаяся в дни празднования 150-летия города постоянная экспозиция, посвященная Новороссийску конца прошлого – начала нынешнего столетия. Пожалуй, довольны ею и сами работники музея: наконец-то обрело вторую жизнь то, что они собирали, систематизировали. Такую возможность дала реорганизация музея. Но шаг, сделанный вперед, еще четче выявил, сколько осталось белых пятен. Что-то ушло безвозвратно, а что-то просто ждет своего открывателя и исследователя. И речь не только о материальных свидетельствах. Ведь прошлое еще живо в памяти тысяч новороссийцев. И судьба Петра Васильевича Чихачева – не исключение. И в худшие годы, и в тяжелейших обстоятельствах он оставался человеком, не ломался под тяжестью обид, напротив, еще и защищал других… Жить так, как он, – труд едва ли не больший, чем литературная деятельность.

Рассказывает Н.А.Чихачева:

– Немало помыкались мы с Петром Васильевичем по белу свету. Куда ни поедем, всюду надо заполнять анкету. А у Петра Васильевича была особенность: ничего не скрывал. И потому указывал кадровикам, что был судим как «враг народа»… Естественно, сплошь и рядом отказывали. Так что брался Петр Васильевич за самую черную, тяжелую работу. И грузчиком бывал, и с рыбаками на путину ходил. Однажды даже воспитателем работал в общежитии плавстройотряда, где жили бывшие заключенные. И многим из них он помог тогда встать на ноги.

Как-то (это было за год до смерти Сталина) в компании одна женщина рассказала анекдот про вождя. На нее донесли, а заодно вызвали к следователю и Петра Васильевича. Кричали там на него, вы, дескать, заодно, сидел по 58-й и продолжаешь… Потом разобрались, что Петр Васильевич ни при чем, но опустошение в душе этот случай произвел тяжкое. Откуда силы брать? И он опять увольнялся, уходил в дорожные мастера…

Даже после реабилитации мы чувствовали недоверие. В редакции городской газеты к Петру Васильевичу относились хорошо, но кто-то свыше порекомендовал, что лучше бы обойтись без бывшего «политического». Словно клеймо несмываемое поставили на человеке.

Он старался свои невзгоды скрывать от меня. Иногда даже не говорил, что остался без работы. А друзья его поддерживали. «Новороссийский рабочий» печатал его стихи. Конечно, я чувствовала, как ему тяжело, но он сумел не озлобиться. Наверное, потому и сохранил Петр Васильевич такую отзывчивость к человеку, что сам горе мыкал.

Помню, обратилась в редакцию женщина, вдова фронтовика. Крыша ее дома течет, в комнате сыро, куда ни обращалась – бесполезно… Заурядная вроде жалоба. Занялся ею Петр Васильевич. И выяснилось: домоуправление-то выделило на ремонт этой квартиры и доски, и шифер, а непорядочный человек, внештатный инспектор исполкома, материалы… присвоил, на свой гараж пустил. Петр Васильевич написал фельетон, газета его опубликовала. Конечно, «герою» фельетона это не понравилось. И когда он сталкивался с Чихачевым, шипел: «Побольше бы гвоздей таким, как ты, в стулья – чтоб не засиживались в газете!».

Вот он и не засиживался. Петр Васильевич поговаривал: моя защита – мое перо. Вот только достатка, покоя оно приносить не умело…

А рабочие видели в нем своего человека, обращались за советом, искали поддержку. У кого? У поэта, «подозрительной» личности. Гонимого. Но именно такой им и был нужен – правдивый, близкий, не избалованный успехом. Чихачев вместе с рабочими разбирал развалины на субботниках, вместе налаживал новую жизнь. На Шесхарисе, когда строилась нефтебаза, он выпускал юмористический журнал с острыми стихами, рисунками. Они были очень популярны.

Уже после восстановления в Союзе писателей, членом которого он стал еще в 1934 году, Петр Васильевич вел оживленную общественную деятельность. Проводил литературные вечера, особенно интересные тем, что он знавал Владимира Маяковского, Валерия Брюсова, Матэ Залку, встречал Надежду Константиновну Крупскую, Алексея Толстого, дружил с Сергеем Есениным.

Одно время он взялся за книгу о новороссийских подпольщиках. Отрывок из нее, очерк о З.Н.Шаповаловой, спасавшей раненых советских бойцов под носом у немцев, был напечатан в газете. Но сама книга так и не было написана, хотя подготовительные материалы к ней были.

Утраты, утраты… Но что-то еще есть. Есть книги, фотографии. Есть письма сестер Есенина, с которыми Петра Васильевича связывала нежная дружба, искренние, без натяжки сказать, родственные отношения. Многие страницы жизни нашего земляка, поэта и журналиста Петра Чихачева могут открыться неожиданной стороной. И они должны найти своего исследователя. Его литературный труд, годы репрессий, войны, в которой Петр Васильевич участвовал на Ленинградском фронте, в саперном батальоне. Ни от чего не убежал, все изведал. Что же мешает нам сегодня воздать, наконец, должное этому человеку, оставившему добрый след по себе?

Я позволю себе вновь повторить слова читателя «НР» А.Подольского, опубликованные два года назад: «Хотелось, чтобы в память о поэте одну из улиц города назвали его именем. В этом тоже наша история, которую нам предстоит сохранить». Конечно, новые улицы в Новороссийске появляются не каждый день и даже не каждый год, но все же…

За два года не сделано ничего из того, о чем мечталось в день юбилея П.В.Чихачева. В его городе, в Новороссийске не сделано. А в Краснодаре между тем увидели свет даже главы его неопубликованных воспоминаний (альманах «Кубань» № 7 за этот год). Может, спохватимся, наконец?

Новороссийский рабочий, 31.05.1988

«Всякая реальность начинается с мечты»

Автор: Людмила Курова

Давайте сразу договоримся. В этой публикации иконописного лика не предвидится. Собеседника, которого мы вам сегодня представляем, в красивую рамочку не обведешь, в уголок не поставишь. Говорить банальности, вроде «любит свою работу, верен призванию», – не стану. Лучше вместо этого процитирую своего героя:

– Я могу нравиться кому-то или нет, но мне нравится мое дело, и вне зависимости от внешних причин я буду его делать, даже если это кому-то не нравится.

Тавтология здесь не нарочита, – случайна, но она подчеркивает решительность или, я сказала бы, настырность собеседника, Владимира Сергеевича Лукашева, главного специалиста-архитектора технического отдела филиала института Краснодаргражданпроект. Три года назад он был приглашен в институт как специалист по градостроительству широкого профиля.

Что увидел бы в Новороссийске другой? Юг, тепло, море, фрукты… А каков взгляд архитектора?

– У города, – считает Владимир Сергеевич, – большие потенциальные возможности, в плане градостроительства. Амфитеатром спускается он с гор к морю, прекрасный естественный ландшафт – уже одно это может придать ему особую красоту. Но у нас нет центра в широком смысле, ни одна площадь, по сути, не завершена. Правда, ведется реконструкция площади Героев, но уже и сейчас видны просчеты: ступени, которые появляются там, усложняют доступ к памятникам, Вечному огню, особенно в нередкую для нашей зимы гололедицу.

Сказано не в упрек. Просто это ближайший пример того, как мы ошибаемся, пренебрегая широким, комплексным решением вопросов не с учетом сегодняшнего момента только, а с прицелом на будущее, на десятилетия вперед.

– Вы говорили о своей мечте, гриновской, – жить у моря. Дом, открытый солнцу, распахнутые окна, крики чаек… Как сейчас – отказались, расстались с наивной данью романтике?

– Нет. Но пересмотрел ее. Теперь думаю о гриновском идеале… для всего города. И вполне серьезно. Всякая реальность начинается с мечты.

– Но ведь от мечты до реальности могут пройти многие годы?

– Да, архитектору нужно иметь адское терпение, – наклоняет голову Лукашев. – Его проекты осуществляются через десяток и более лет (во всяком случае, так бывает в большинстве случаев). Но вопрос еще и в том, как осуществляются, особенно в условиях отсутствия четкой градостроительной культуры в целом по стране. Градостроитель – не просто рисовальщик. Он решает задачи со многими неизвестными, определяет композиционные оси, узлы, масштабы не некоего гипотетического, а вполне конкретного города со сложившимся образом, мышлением обитателей, особенностями местности. Это как в оркестре. Градостроитель – тот же дирижер. А у нас частенько все стараются быть солистами. Что получается, знают даже неискушенные в музыке люди. Получается какофония. Только в архитектуре последствия более тяжелы. Город «разваливается»: удачное решение одного его куска чередуется с менее удачным, а то и хаотичным. И градостроительный эффект теряется.

– Речь о градостроительстве не случайна. Вы – один из разработчиков «Программы развития жилищного и соцкультбытового строительства в городе Новороссийске до 2000 года».

Я позволю себе привести для читателей несколько выдержек из «Программы», характеризующих ее суть:

«Размещение нового жилищно-гражданского строительства предусмотрено с таким расчетом, чтобы к концу 2000 года градостроительно сформировать основные коммуникационные коридоры вдоль проспекта имени В.И.Ленина – улиц Лейтенанта Шмидта – Конституции – Видова; улиц Дзержинского – Кутузова и улицы Мефодиевской… Важнейшей задачей является совершенствование планировки и застройки южного района города, в котором сосредоточено 50 процентов объема нового строительства (притом – без сноса).

Организация общественного центра района на стыке 3, 7 и 10-го микрорайонов позволит разгрузить главный центр города и, соответственно, городской транспорт.

Особое внимание должно быть уделено центру города. При его застройке и реконструкции необходимо бережно сохранять существующие исторические здания и ансамбли, шире использовать индивидуальное проектирование жилых и общественных зданий.

Размещение нового строительства в северо-западном районе, в частности, вдоль Анапского шоссе, даст новую возможность архитектурного решения въезда в город со стороны Краснодара…».

Печальная реальность в том, что еще десять лет назад мы могли бы продвинуться вперед с гораздо меньшими издержками, нежели сегодня. В весенние дни 1978 года Новороссийск стал местом проведения всесоюзной планерки архитекторов. Уникальная была возможность собрать лучшие идеи лучших архитекторов страны – и ведь они, эти идеи, действительно были! Помнится, как участники этой встречи прямо-таки настаивали не торопиться с застройкой безликими коробками, без продуманной инфраструктуры, без сохранения уникального природного амфитеатра… В городе немало памятников – заслуженных знаков доблести и геройства. Но как же получилось, что памятники… перевесили градостроительство? Косвенное тому доказательство: «Архитектура» (приложение к «Строительной газете») поместила статью по материалам всесоюзной планерки в Новороссийске. Публикация щедро сопровождена снимками. Но из девяти фотографий лишь одна – с жилыми домами, на остальных только памятники…

– Да, надо было быстро отстраивать жилье, да, в городе не хватало всего – школ, магазинов, детских садов. Но наращивание строительства без ясно осмысленной перспективы породило проблемы, больно ударившие по нам сегодня. Это невероятная растянутость и загруженность транспортных и коммуникационных магистралей. Это новые микрорайоны, ставшие своего рода городом-спальней, где человеку после работы уже нечего делать, некуда пойти. Так сказать, архитектура на выброс.

– Чего вы ждете от сегодняшнего дня?

– Я влюблен в перестройку, не боюсь сказать такие слова. Это то время, которое дает каждому шанс действительно сделать в своей жизни такое, ради чего он жил, терпел, надеялся… В профессии архитектора активная позиция очень важна. У нас ведь в архитектуре так: полгода проектируешь, а потом три года отстаиваешь. Как бороться с непониманием? Борюсь по-своему. Читаю лекции в обществе «Знание», чтобы сделать свои взгляды ясными, близкими людям, которым жить в этом городе. И строителям читаю – это очень важно, чтобы с ними у нас был общий язык, а не два совершенно разных. Ищу поддержку у наших ветеранов войны и труда.

Лучше больше беспокойства, чем безмятежная неторопливость. Пример могу привести с ситуацией вокруг Дворца пионеров, когда разрабатывалась детальная планировка этого района. Очевидно: для того, чтобы он стал тем, чем должен быть, этот культурный центр должен быть окружен жилыми кварталами, людьми, детворой. Но нет – имелось волевое решение разбить рядом с Дворцом еще один парк, что только изолировало бы его. А кроме того, бездарно разбазаривается площадь, так необходимая для жилья. Пришлось спорить. Техсовет Краснодаргражданпроекта поддержал такую позицию.

– Что волнует сегодня архитектора Лукашева?

– Хочу выйти в исполком со схемой размещения гаражей и автостоянок по районам города. Хватит множить железные коробки. Что мешает строить хорошие многоэтажные подземные гаражи, с учетом санитарных норм, удаленные от жилья не более чем на 800 метров (чтоб не ехать за своей машиной через весь город)? Гаражи, прачечная, прочие бытовые помещения создадут коммунальный квартал микрорайона. Кстати, ведь и инструкция на этот счет имеется…

О «стекляшках». Эти дети торгового «дизайна» засоряют город. Здание должно быть значительным, живущим долгой жизнью. Времянка никогда не будет вызывать к себе добрых чувств. Среда воспитывает человека. Город, богатый мемориалами, но бедный театрами, культурными центрами, человека не воспитает. А хорошее здание, представьте себе, воспитывает – уже самим фактом своего появления в городе, где человек живет.

В свое время так называемые «хрущевские» пятиэтажки сильно помогли нам в улучшении жилищной ситуации в стране. Но сегодня эти дома сильно устарели, главным образом, морально. Возьмите наше набережную – впечатление заброшенности. Между тем, есть разработанные проекты модернизации таких зданий. Предусматривается пристройка пилонов, между которыми окажутся лоджии и кухни. У дома появляется новый облик, удобства. Проекты предлагают надстраивать два этажа, можно соединять дома арками – ничего не ломая, мы привнесем столько свежего в старые дома. Нижние этажи «заселить» магазинами, кафе. Набережная приобретет свой первоначальный смысл – как зона отдыха.

Городскому парку тесно на пяти гектарах. Тесно и нечем дышать. Какие-то страшенные заборчики, парники, сараи. Место им там? Убрать эти заборы. Слить парк в единый комплекс со стадионом – это ведь естественно. Прекрасное старинное здание гимназии высвободить, и там можно будет разместить главный культурный центр парка культуры и отдыха – и с читальней, и с кружками, и с небольшой сценой. А в парке должны расти трава и деревья. Поменьше асфальта и всяких будок.

Архитекторы, заложившие бульвар по улице Победы, знали толк. Прекрасное место для прогулок ныне запущено, частично уничтожено. А ведь новороссийцам под силу сделать здесь свой Монмартр – с художниками, с попугайчиками, не знаю, зоомагазином каким-нибудь. У нас нет места для общения, куда можно было прийти просто так, побродить в толпе, поглазеть. А ведь на оси, соединяющей строящийся театр и Форумную площадь, тоже можно сделать такое пространство для музыки, прогулок. Виталий Сергеевич Буйнов, главный архитектор нового театра, предложил эту идею, но… не нашел поддержки.

Каждый клочок города нужно обдумать, обласкать. Архитектуру вообще делают добрыми руками, чтобы она помогала жить человеку. Но доброта должна быть решительная. Знаете, старожилы все нахваливают бывшую Серебряковскую улицу, какая, мол, красавица была… А ведь голая была улица, без нынешней зелени, с какими-то пакгаузами. Не хотелось бы мне в будущем оказаться в такой роли и вздыхать: эх, какие у нас проспекты были! Все-таки город наш хорошеет. Определенная робость архитекторов существует, въелась она в нас, дескать, чего замахиваться на большое, все равно неосуществимо пока… Может, когда-нибудь… И вот так ждал, ждал – и проспал. Со своим внутренним цензором и добровольными способствователями все упрощать и удешевлять (в интересах копеечной «экономии»).

Не хочу проводить никаких параллелей, но вот о чем подумалось, когда я готовилась к беседе и перелистывала книги об архитектуре. Собор Парижской богоматери, Кельнский собор строили так умопомрачительно долго, что ни один смертный, присутствовавший при их закладке, не мог рассчитывать увидеть великолепные здания готовыми. Но ведь их видели – не могли не видеть – в своем воображении зодчие! И пренебрегли скептическим неверием прочих, и начертали планы, безумные для современников по дерзости и величию. Тех зодчих нет, а храмы стоят.

Мы говорим не о соборах – о городе. Но тогда тем более пора отвыкнуть поминутно глядеть на будильник. Новороссийску уже 150, а впереди – еще долгая-долгая жизнь. Так может, пора его выстроить так, чтобы он годился для существования в будущем? Ведь мы для этого и строим города, не так ли?

Вот видите, а раз будущее – то как же без мечты? Хотя это для нас – мечта. Для градостроителя – уже реальность.

И последнее. Предвижу, что публикация вызовет некоторое недовольство определенной части нашего архитектурного мира. Да и в стенах самого института Краснодаргражданпроект деятельность Лукашева оценивают по-разному. Иногда его предложения скептически крестят «маниловскими». Но не слишком ли мы все устали от жестких, сухих, узких реалий, в которые сами себя зажали? «Всякая реальность начинается с мечты»? И мечтателей слушать далеко не лишне, пусть они и выступают в роли оппонентов официальным авторитетам. Впрочем… оппонентов ли?

Черноморец, 12.12.1992

Помехи времени?

Фантаст А.Ф.ПЛОНСКИЙ о своей гипотезе НЛО, с которой он выступил по Би-би-си

Автор: Людмила Курова

– Как вы попали на Би-би-си?

– А как я попал в «Черноморец»? Передача проходила в живом эфире без малейшей подготовки, если не считать телефонного разговора накануне с Севой Новгородцевым, ведущим передачи «Севооборот». И единственное, что он у меня спросил, какую музыку я хотел бы услышать. Я сказал: компьютерную, имея в виду тематику передачи об НЛО. На этом разговор окончился.

Вместе с Леонидом Владимировым, одним из трех ведущих «Севооборота», мы поехали на Пятницкую, где находится студия иновещания, за полчаса до выхода в эфир. Передача «Севооборот» бывает по субботам в 23.10 и по воскресеньям в 11.10 и продолжается 50 минут.

Техники устанавливали связь с Лондоном, регулировали параметры, тембр голоса. И ровно в 23.10 Сева Новгородцев поздоровался со слушателями, дал музыкальную заставку Би-би-си, после чего традиционно мы подняли бокалы – два в Москве и два в Лондоне. Под звон бокалов и началась передача.

Обычно в студии бывает один гость и три ведущих. Гость – центральная фигура. Он произносит программную речь, а затем ведущие задают ему вопросы. Когда иссякает основная тема, то вопросы приобретают самый различный характер. Причем, все чистая импровизация, если не считать того, что Новгородцев обложился литературой по НЛО и предупредил меня, что он во всеоружии. Затем он сказал, что тема НЛО сегодня не слишком животрепещущая, сейчас малость поостыли к ней, но он рассчитывает на свежий взгляд на эту проблему. Он прочитал небольшую заметку из журнала, где говорилось о подводных неопознанных объектах, зафиксированных с помощью гидролокатора. Очевидцы поразились скорости, с которой передвигались эти объекты.

Сева попросил меня прокомментировать. Я ответил, что его пример выходит за рамки нашей передачи, поскольку речь идет об НЛО, а здесь – плавающие объекты, но тем не менее это явление из одного ряда. Далее я сказал, что людям свойственно искать объяснения даже тому, что объяснению не поддается, и об НЛО говорят, исходя из обычных земных аналогий. И первое, что приходит в голову, – это неземные цивилизации, космические зонды, гуманоиды и тому подобное. Есть и второе объяснение, что НЛО – посланцы из параллельных миров. Я исхожу из того, что, во-первых, НЛО – это факт, который подтвержден очень многими наблюдениями, но природа его до сих пор совершенно не ясна. У меня вызывают скрежет зубовный попытки отождествить НЛО с инопланетными цивилизациями.

По мнению ученых, ближайшие развитые цивилизации отстоят от нас на многие-многие миллионы световых лет, и вероятность встречи с ними очень мала. Попытки установить даже радиосвязь с неземными цивилизациями не увенчались успехом. А тут получается, что Земля кишит их посланцами.

– Ну, а если возможности их техники более могущественны, чем мы представляем?

– Видите ли, до сих пор считалось, что скорость света – максимальная. Возможно, что мы здесь ошибаемся, однако нельзя искать поверхностных объяснений НЛО, это слишком просто. И потом, почему они не устанавливают с нами связь?

– Вы имеете в виду то, что контакты с НЛО происходят через случайных людей, которые якобы туда попали, видели зеленых человечков? Это вызывает сомнения?

– Да, более, чем сомнения. Взять американцев, которые серьезно занимались этой проблемой. У них даже проект был «Синяя книга», который финансировался Пентагоном. Кстати, в передаче «Севооборот» я об этом упомянул. Этот проект, в котором участвовали ученые, не нашел ни одного заслуживающего внимания свидетельства так называемых очевидцев. Некоторые утверждают, что они общались с гуманоидами, даже более того, якобы вступали в интимную связь с ними. Но смотрите, никаких реальных останков гуманоидов нет.

– Газеты писали, что в центре по исследованию НЛО в Америке есть всего-навсего муляжи «посланцев иных миров».

– Совершенно верно. И это, конечно же, вызывает серьезные подозрения. То есть, пока мы можем говорить лишь о загадочных явлениях. Человеческий разум – это вовсе не мерило разумности и не вершина интеллекта. Вот возьмите животных, они по-своему разумны, но мы смотрим на них свысока, потому что наш разум более совершенен. Но это не значит, что не существует еще более совершенный интеллект. И то, что понятно этому интеллекту, что для него просто, то для нас может быть непознаваемо. Поэтому мы можем выдвигать лишь чисто фантастические гипотезы. Я и предложил такую, если хотите, в знак протеста против гипотезы о неземных цивилизациях. Я разовью вторую гипотезу – о параллельных мирах.

Что такое параллельные миры? Признаться, ответа на этот вопрос я так и не нашел. Рассказывают что-то туманное. Представляют время как некую реку, по которой мы течем вместе со временем, а где-то позади на некотором временнóм интервале от нас движется кто-то другой, но никогда нас не догонит, мы не встречаемся. Во всяком случае, чисто с технической точки зрения, моя гипотеза, наверное, менее уязвима и основывается она вот на чем.

Известно, что когда человек теряет сознание, то время для него как бы прекращает течь. Он приходит в себя и не знает, то ли час был без сознания, то ли сутки, то ли месяц. В технике связи есть такое понятие – импульсная связь, когда радиосигнал представляет собой последовательность очень коротких импульсов. Их длительность – миллионные доли секунды и даже меньше, а паузы между этими импульсами – тысячные или сотые доли секунды, то есть во много раз длиннее самих импульсов. Так вот, оказывается, что с помощью таких радиосигналов можно передавать и речь, и музыку, то есть какое-то непрерывное сообщение. И человек, который слушает речь или музыку, даже не догадывается, что на самом деле они передаются последовательностью коротких импульсов с довольно длительными паузами. В технике многоканальной связи с так называемым временным уплотнением в паузе между импульсами одной последовательности размещаются десятки, сотни и тысячи импульсов других последовательностей. Каждая последовательность несет свое сообщение. Возьмем грубую аналогию. Допустим, два кузнеца последовательно ударяют молотами по наковальне, сначала ударит один, потом другой. Представьте себе тысячи кузнецов, которые ударяют по одной наковальне. Это тысячи сообщений, тысячи передач и сигналов. А теперь представьте время, которое течет не непрерывно, а в виде коротких импульсов. Вот оно течет и останавливается, течет и вновь останавливается. Мы этого не обнаруживаем, потому что мы-то живем, когда время течет, а когда нет, то и нас нет. Вне времени мы не можем существовать. Но в промежутках между импульсами нашего времени могут быть сотни, тысячи, миллионы других последовательностей, и каждая такая последовательность времени – это реализация мироздания. Все эти миры (можно их назвать параллельными, хотя во времени они существуют последовательно, поочередно) могут быть пространственно локализованы. Это могут быть тысячи вселенных, галактик, планет, соответственно, тысячи человечеств, которые различаются. Вы можете спросить: а при чем же здесь НЛО? Если взять на вооружение модель параллельных миров, имея в виду многоканальную линию импульсной связи с временным уплотнением, то модель НЛО – это помехи. Помехи, которые пробегают из одного канала в другой. Помехи могут быть случайные, атмосферные или организованные. Вспомним времена глушиловки. И природа НЛО может быть различна. Вот почему такое множество их описаний, непохожих друг на друга. Одни видят НЛО в виде сверкающего шара и в виде чечевицы, сигары. И если уподобить НЛО помехам, пробегающим из канала в канал, а сами каналы – параллельным мирам, то тогда все становится на свои места.

– Но почему тогда существуют такие подробные описания НЛО и их обитателей?

– Наука апеллирует к фактам, а не эмоциям. А описаниям очевидцев – грош цена. Имеются примеры массовых галлюцинаций. В конце прошлого века на подмостках Европы выступал один гипнотизер. Его спектакли проходили примерно так. Собирается публика, начало представления в 20 часов. Все смотрят на часы: прошла одна минута, десять, полчаса. Занавес не открывается, гипнотизера нет, публика шумит, негодует. Кидаются к двери – заперто. Возмущение достигает предела. И тут выходит, наконец, на сцену артист, его встречают свистом, улюлюканьем. Он молча показывает на часы. Все смотрят: время – восемь часов одна минута. Далее начинается наводнение, в зал хлынула вода. Люди вскакивают на сиденья. Это тоже галлюцинация, результат массового гипноза. Через минуту все прекращается.

– Понятно, но массовый гипноз, он ведь от кого-то исходит?

– Необязательно. Он может быть результатом какого-то чисто природного явления. Например, инфразвук действует угнетающе на психику. Мы знакомы лишь с какой-то долей возможных излучений. Я привел свою гипотезу только для того, чтобы показать: их может быть множество. НЛО – это тайна за семью замками. И будет ли она разгадана в этом веке или ближайшем будущем – маловероятно.

Дело в том, что эволюция человека закончилась уже 20-30 тысяч лет назад. С тех пор мы не меняемся. Мозг не становится более совершенным, это доказано. Поэтому с самого начала мы должны признать очень мрачную истину.

– Грустно получается.

– Да, очень грустно. Человек вовсе не венец природы. В конце прошлого века ученые были самыми счастливыми людьми, считая, что все на свете познается, что наука может объяснить все. Они были уверены, что только время требуется: не сегодня-завтра любое явление будет объяснено! А сейчас, я убежден, существует множество явлений, недоступных нашему пониманию. Рассчитывать на то, что кошка XXI века будет с нами разговаривать, не приходится. Вот и наш интеллект вряд ли усилится. Растет объем знаний, количество, есть и качественные скачки. Но есть и предел наших возможностей, и умственных, и физических. До сих пор, скажем, ставятся новые рекорды прыжков в высоту, длину, в скорости бега. Но бесконечно эти рекорды продолжаться не могут. Уже сейчас известно, что некоторые из них поставлены благодаря допингу. Те же компьютеры, если хотите – тоже допинг.

– Вернемся к передаче. Сколько она длилась?

– 50 минут.

– С ума сойти. 50 минут в прямом эфире – это, конечно, очень сложно.

– Это была очень интересная беседа, которая меня по-настоящему увлекла. Дело в том, что это очень слаженный, сработанный коллектив импровизаторов, в котором каждый имеет свое амплуа: Сева Новгородцев – это центр, светило, ось программы, и два других ведущих. Я, честно говоря, был поражен тому, что передача вышла в эфир без предварительной записи.

– Вы говорили о том, что были еще какие-то вопросы, не относящиеся к теме.

– Алексей Леонидов сказал, что в одной из наших центральных газет были опубликованы результаты опроса читателей: что их больше всего волнует. На первом месте, оказалось, вампиры. На втором – судьба Марианны, чем все это кончится…Но судьба Марианны меня абсолютно не волнует. Что же касается вампиров, то я их очень боюсь, потому что стоит мне открыть свежий номер газеты, как на меня обрушиваются экстрасенсы, биоэнергетики, знахари, ясновидящие. Честно говоря, мне страшно становится за страну. Но тут Сева очень дипломатично отвел этот вопрос в сторону. Дело в том, что в этой программе целенаправленно обходят острые углы нашей действительности.

И, кстати, после того, как я изложил свою гипотезу НЛО, Алексей Леонидов сказал, что он потрясен, и еще ехидно добавил: о том, что время прерывисто, англичане знали давным-давно, ведь в футболе «тайм» означает период…

Черноморец, 26.03.1997

Добрые долги сына лесоруба

Автор: Людмила Курова

Любопытная история произошла с днем рождения Григория Сергеевича Дагдавуряна. На самом деле родился он 27 марта в 1947 году, но была пурга, да так замело все вокруг армянского поселка Четвертая Гунайка под Туапсе, что зарегистрировать новорожденного в районном центре не было никакой возможности. Дату рождения зафиксировали аж 15-м числом мая. Очень удобно получается, когда настроения нет отмечать это событие, – всегда можно сказать, день рождения-то прошел, или, наоборот, еще только будет.

Но это шутка, конечно. А нынче дата – 50 лет, никуда не денешься. Это как порог, за который нужно переступить, оглянувшись назад. Ведь все, что происходит с нами, с нами же и остается. Недаром говорят: у человека можно отнять многое – кроме его воспоминаний. А они переплетаются с почти материальными ощущениями красок, запахов детства, дерзкой юности – того, что было с тобой вчера…

Григорий Сергеевич говорит, что ему всегда везло на людей: родители, простые труженики, дали ему жизнь и материальную опору, учителя из смышленого армянского мальчика, практически не говорившего по-русски, воспитали умницу. Дальше, в институте, тоже были прекрасные преподаватели, которым он вечно будет благодарен за добрую науку. Однако, это он говорит, что везло: везло потому, что сам захотел добиться чего-то определенного в жизни и шаг за шагом шел к цели.

Посудите сами. Отец – лесоруб, мама – домохозяйка, послевоенная семья в сельской местности, где росли сын и еще три дочери. Гриша учился в армянской школе, и другой здесь не было. И поэтапно мечтал о своей будущей карьере таким образом: до четвертого класса хотел стать конюхом, а когда в селе образовался леспромхоз, и вместо лошадей появилась техника, то, само собой, иначе как механизатором себя не видел. Однако в эти годы серьезно заболели родители, и Гриша решил, что непременно сам их вылечит. И в этот момент его еще детской жизни он своим незрелым умом сообразил, что прежде, чем стать доктором, надо учиться и прежде всего знать русский язык. Значит, надо было уезжать. И Гриша отправился в школу-интернат, где русские учителя столь же ответственно подошли к его замыслам.

Парнишка оказался весьма способным, школу закончил с медалью и с хорошим знанием не только русского языка, но и немецкого, который Григорий Сергеевич и до сих пор помнит, удивляя немцев своим баварским акцентом. Был он и победителем многих физико-математических, химических олимпиад, участвовал в шахматных первенствах края. Кстати, Краснодарский мединститут Григорий закончил с красным дипломом. На учебу пришлось зарабатывать самому. Поначалу санитаром в краевой больнице ЗИПа, позже медбратом. А порой своими не подлежащими по профессиональной принадлежности ни к какой грубой работе руками он разгружал вагоны со щебенкой. Помахал с утра до вечера лопатой, зато 18 рублей в кармане. А летом – домой, рубить виноградные колья, по 12 копеек за штуку. Зато сыт, щеголевато одет и всегда девушку можно повести в ресторан. Словом, сам себе хозяин.

Вместе с тройкой своих друзей-однокурсников из года в год практиковал в больнице, даже если это не входило в учебные планы. На третьем курсе Григорий стал оперировать. И уже на старших курсах эти ребята были вполне готовыми специалистами.

Красный диплом давал право выбора. И он был сделан: в 1971 году его направили в центральную бассейновую больницу морского флота в Новороссийске судовым врачом. На первых порах мысль была такая: окрепнуть материально, что, по рассказам знакомого, возможно было в качестве судового врача. Стал плавать на танкере «Рихард Зорге» у капитана В.В.Мордвинцева. Рейсы по три месяца, длинные. Оказалось, чтобы заработать, надо стать коммерсантом, но это было не для него. А самое главное – понял, что скоро от него как хирурга ничего не останется. Нужна была практика. И чтобы вконец не потерять навыки, Григорий Сергеевич в промежутках между рейсами, в отпуске отправлялся в краевую, а потом нашу городскую больницы поработать бесплатно. Там удивлялись, но относились с пониманием.

Словом, плавание со временем отпало. Руки просили работы. На первых порах – это горбольница. А потом последовало приглашение главного врача бассейновой больницы В.В.Усовского на работу в качестве заведующего отделением хирургии, где надо было по-настоящему все наладить, здесь нужны были умелые руки и мудрая голова.

Перво-наперво пришлось отказаться от некоторых специалистов. Хирургия – особая стезя. Средний хирург сродни преступнику, а скальпель в его руках подобен холодному оружию. Может, и громко сказано, но по существу верно. В отделении подбирался коллектив способных работяг. А чтобы не было распрей, кои разделяли на белую и черную кость врачей-ординаторов и дежурантов, заведующий эти должности практически упразднил, предложив и тем и другим работать посменно. Дело в том, что дежуранты – вынужденно малопрактикующие врачи, потому что заступают на смену по ночам, когда нет плановой работы. А значит, теряются навыки, да и престиж не тот. Словом, несправедливо получается. Григорий Сергеевич эту традицию нарушил. И врачи находятся в равных условиях. А дальше все зависит от способностей и желания стать классным хирургом. Наверное, в этом решении заведующего сыграла роль старая интернатская привычка – один кусок хлеба делить на всех.

Замечу, что периодически с момента приезда в Новороссийск Григорий Сергеевич порывался уехать: поначалу тянуло на родину, потом манила какая-то новая перспектива. Но что-то мешало. Однажды, когда совсем было собрался, остановили слезы нянечек, медсестер: что будет с нами без вас? И сердце дрогнуло. Все-таки что-то накрепко связало его судьбу с этой больницей. Да и сколько труда, души вложено сюда.

Вообще Григорий Сергеевич – человек весьма неординарный, с большим чувством юмора. Однажды это сыграло с ним даже злую шутку, когда один журналист, не разобравшись, представил Григория Сергеевича со страниц газеты в некотором анекдотическом ореоле. На самом же деле за маской неунывающего остряка скрывается серьезная, цельная личность, что выражается в его неустанном желании двигаться вперед в хирургии и в бесконечных попытках что-то улучшать в работе отделения.

Что заставило его, уже сложившегося высокопрофессионального хирурга, имя которого хорошо знают в городе, поехать в Самару, в центр лапароскопической хирургии, чтобы выучиться новым операциям? Наверное, то же, что и вызвало желание работать по новым перспективным методикам. На целую диссертацию наберется материала у Григория Сергеевича за годы практики. Его опыт органосохраняющих операций на желудке по методике известного доктора В.И.Оноприева позволил сохранить трудоспособность многим и многим морякам и имеет огромное, не побоюсь этого слова, социальное значение. Для моряков язвенная болезнь желудка – бич божий. Ведь традиционно язву удаляли, отсекая две трети желудка, и человек уже инвалид, а море для него навсегда закрыто. Новый же опыт позволил сохранить этим людям трудоспособность, полноценность. Доклад Г.С.Дагдавуряна на эту тему, подготовленный на основе собственного опыта, прозвучал на всероссийском съезде медиков в 1995 году. Его опыт, по сути, бесценен. Но диссертацию писать нет желания, ему гораздо интересней работать.

Достаточно подробно писала наша газета о лапароскопических операциях, первыми и пока единственными в городе их стали делать врачи бассейновой больницы. Точнее сказать, первым стал Григорий Сергеевич – он же и первый пропагандист новой методики. Ведь это настоящий прорыв вперед в сравнении с традиционными операциями!

А своим опытом Григорий Сергеевич делится с коллегами. И он глубоко убежден, что если у нас в городе будет создан центр эндоскопической хирургии, то костяком его будет больница моряков, ее хирурги.

Главное же, что заставляет двигаться вперед, считает Григорий Сергеевич, – это необходимость идти в ногу со временем. Период «распада» специалиста, если он не набирает оборотов, равен 5 годам. Наука просто заваливает новыми открытиями, – с этим надо считаться.

Профессиональное переплетается с моральным. Когда случилось землетрясение в Армении, Григорий Сергеевич сразу поехал туда, чтобы оперировать в госпитале. Знал, что его опыт там пригодится, да и как бы к нему стали относиться, если бы он поступил иначе? Его просто перестали бы уважать. Так он считает…

Свои долги надо отдавать. Когда-то русские учителя помогли армянскому мальчику стать на ноги, есть долг перед родителями. Отец лишь в 1975 году положил топор, чтобы уйти на пенсию. Когда Григорий познакомился со своей будущей женой Татьяной, та не могла поверить, что он из семьи простых сельских тружеников. Вот этот долг перед людьми он старается не забывать. Не секрет, что работая в условиях хозрасчета, больница не «своих» пациентов вынуждена обслуживать на коммерческой основе. Но далеко не все способны оплатить лечение. И когда к Григорию Сергеевичу обратилась учительница из Абинска, которой нужно было быстро стать на ноги после операции, поскольку она осталась единственной кормилицей при двух детях и парализованном муже, он выступил ходатаем перед главным врачом, чтобы сделать операцию бесплатно.

Конечно, в череде событий жизни Григория Сергеевича есть масса интересных эпизодов, однако все они выстраиваются в одну линию, где на первом месте больница. Однажды он до того заработался, что двое суток не выходил из операционной, а дома его потеряли. Теперь жена привыкла, хотя Григорий Сергеевич считает, что быть женой хирурга – это тоже героизм. Хорошо, что Татьяна сама медик и способна понять супруга. Оба они по гороскопу Овны, представляете, и оба сильные по характеру. Наверное, что-то передается нам от звезд, под которыми мы рождаемся. Вы бы посмотрели, как Григорий Сергеевич, словно ребенок, радуется, видя благодарные глаза пациентов, которым он подарил здоровье. Для него это высшее наслаждение.

Григорий Сергеевич, от души радуемся вашим успехам, будьте счастливы!

Новороссийская Республика, 24 – 30.06.2002

Янис и его капризная красавица

Автор: Людмила Курова

Янис Каракезиди утверждает, что в прошлой жизни был виноделом с островов… Океании. Это шутка, но на грани реальности. Родители, деды, прадеды до шестого колена выращивали виноград в наших благодатных местах (Кабардинка, Геленджик, Озерейка) и, конечно же, занимались домашним виноделием. И сам Янис, сколько себя помнит, тоже делал вино – для себя. И настолько его увлекал сам процесс рождения рубинового напитка, что он, не довольствуясь собственным урожаем, прикупал виноград у крестьян, добиваясь такой гармонии вкуса, которая сродни музыке. Потому и вино свое – первую продукцию уже в качестве профессионального винодела – он назвал «Стретто».

Стретто – это заключительная часть музыкального произведения, в ускоренном, сжатом, стремительном темпе повторяющая основную мелодию. Она как бы итожит суть всей композиции. Для Яниса такой выбор не случаен – он ведь такой же страстный музыкант, как и винодел. В собственном вине он видит не столько коммерческий продукт, сколько дело, которое увлекает и поглощает, требует огромного внимания. Каракезиди сравнивает его с ребенком, которого трепетно растишь, добиваясь хорошего результата, и с капризной женщиной, постоянно требующей внимания.

По сути, свое «Стретто» Янис создавал многие годы, колдуя над домашним вином, смешивая разные сорта винограда, выращенного на солнечных юго-западных склонах Южной Озерейки. Именно здешний виноград имеет богатые, насыщенные вкусовые качества. Всего в 10-15 километрах дальше виноград уже другой, сахаристость не та. Сочетание почвы, солнца, близкого моря и даже ветра придает будущему вину неповторимые качества.

По сути, Каракезиди (Каракезидис – как подписался он на этикетке: с точки зрения греческого правописания мужская фамилия пишется так) стал первым частным лицом в нашей стране, кто занялся микровиноделием – то есть выпуском уникального вина малыми партиями, причем, по всем канонам классической технологии. В мире продукцию микровиноделия предпочитают индустриальной. Оно и понятно: за малым масштабом стоит неповторимая индивидуальность и качество. У нас в стране долгие годы люди не знали элитных вин. Напитки массового потребления, далеко не лучшего качества, а то и вовсе сомнительного содержания исковеркали вкус и чуть не загубили виноделие вовсе. Да и так называемая антиалкогольная кампания изувечила виноградники, сгубила плантации, сберегавшиеся десятилетиями.

Янис ставит перед собой трудную задачу, но он ее и решает. В «Стретто» закладывается букет, сочетающий сорта Каберне, Совиньон, Пино Фран и Ранний Магарача. Выдерживается вино в мощных дубовых бочках, где оно насыщается кислородом и новым ароматом. Вино, оказывается, умеет дышать, молодеть, стариться и уставать. Оно живое. И вот почему с ним возятся, как с малым ребенком или капризной красавицей. И никаких консервантов! Потому как после дубовой бочки вино само себе становится консервантом. Помощникам своим Янис строго запрещает курить, употреблять рыбу и чеснок: ничто не должно повлиять на чистый естественный вкус напитка.

Заданные параметры вина, на которые получена лицензия, следует соблюдать строго, в отличие от обычного домашнего виноделия, где ты сам себе контролер, а неожиданный результат может восприниматься как изыск. И все же не может быть одинакового результата, ведь год на год не приходится. При удачных погодных условиях, стечении природных и даже космических обстоятельств возможно рождение особенного, исключительного вина, превосходящего другие по своим органолептическим свойствам. Так, вино урожая 1997 года – года кометы – особый, тонкий и богатый продукт, и Каракезиди заложил его на многолетнюю выдержку.

Янис не собирается конкурировать с винзаводами. Нет смысла сопоставлять. Весь годовой итог его трудов – две тысячи декалитров. В «Мысхако» или «Абрау-Дюрсо» такое количество вина выпускают за один день. Но ведь и потребитель у каждого тоже свой. Заявив о своей марке, Каракезиди уверен, что «Стретто» найдет ценителей. Да они и есть уже. Слава Янисовой продукции началась задолго до официальной презентации.

Вообще к виноделию Каракезиди подошел с большим багажом жизненного опыта – есть в нем и предпринимательство, и общественная деятельность, и живопись, и музыка… А все-таки именно это занятие он рассматривает как Богом данное дело, которое дает возможность жить честным и красивым трудом, передать его со спокойной совестью детям.

– Если б наш российский бизнес строился с таким чувством, мы бы процветали, – считает Янис.

Однако он отнюдь не мечтатель, не прожектер. Он планирует свои действия, словно партитуру расписывает. «Стретто» не из дешевых вин. Составляющие цены – лучшие сорта винограда, классическая технология, экологическая чистота и практически ручной труд. И потому Янис не ждет особых прибылей. Пусть марка заявляет о себе потихоньку. А чтобы не смешивались в представлении нашего покупателя дешевое вино и элитное, Каракезиди планирует открыть свои представительства в известных торговых точках города. Присматриваются к вину и рестораны, где требовательные гости просят к столу что-то из местной продукции. Эту-то нишу, возможно, и заполнит «Стретто».

Кстати, и оформлена бутылка без вульгарной крикливости – строго, классически, для искушенного потребителя понятно, что речь идет о незаурядном явлении. Особый вариант – в керамическом кувшине под сургучной печатью, вызывающем ассоциации с античными сосудами. Он, конечно, не мог не отдать должное древним эллинам, одним из символов которых была виноградная лоза. Легенда гласит, что удивительные свойства виноградной лозы открыл людям греческий пастух Эстафилос. Потерялась как-то у него овца. Искал он ее, искал и нашел в зарослях поедающей виноградные листья. Собрав с лозы незнакомые плоды, пастух отнес их хозяину. Тот выжал сок. Постоял сок, забытый всеми, несколько дней, а когда вспомнили про кувшин, в нем уже плескалось молодое вино…

И еще: Янис предпочитает красные вина белым. Далеко не все знают, чем хороши классические красные вина. Именно в них содержатся микроэлементы, которые укрепляют иммунитет, способствуют долголетию, выводят из организма радионуклиды и нейтрализуют яды. Общеизвестный факт, подтвержденный наукой: французы, ежедневно употребляющие красные вина, меньше всего подвержены инфарктам.

Сам автор «Стретто» свое вино принимает, конечно, не по рецепту – предпочитает пить по наитию, как подсказывают обстоятельства, настроение и желание. И то – всего лишь один бокал. Но какого вина!

Новороссийские новости, 23.07.2004

Истина в вине!

Автор: Соня Ланская

Не случайно римляне придали особый смысл этому выражению. Вино существует тысячи лет, и пить его было привилегией богатых. Какой смысл видели в нем греческие и римские аристократы? Напиток, полученный случайно из сброженных ягод дикого винограда, натолкнул человека на производство чудодейственного сока, который отгонял печаль, лечил тело и душу, давал продолжение молодости. Тайну приготовления вина, по одной из версий, открыл библейскому Ною козел, который наелся диких плодов винограда и стал бодать других животных, после чего Ной и высадил виноград, а из сока его плодов добыл вино. Наш край едва не ровесник тому вину, древние лозы были вывезены греками в первых веках до нашей эры в свои колонии в районы нынешнего побережья Черного моря, куда входили Баты (Новороссийск), Фанагория, Гермонасса (Тамань). Археологи находят тому подтверждение: изображения виноградной лозы украшали барельефы местных храмов, а в земле все еще хранятся останки стен древних виноделен, из чего становится понятным, что вино у наших благородных предков было не на последнем месте. Греки рассматривали употребление вина как особое ритуальное действо с глубокой мистической подоплекой.

Что же ищем мы сегодня в вине? По большей части возможность расслабиться, получить удовольствие от хорошего напитка. Утверждают, что вино несет здоровье, конечно, если это не суррогат. Но нынешнее изобилие вин таково, что впору потеряться среди стеллажей в супермаркетах. Так где же та истина, которую искали древние? Сегодня мы попытаемся разобраться в этом с помощью прославленного нашего земляка – винодела-частника Яниса Каракезиди, человека абсолютно уникального в своем роде. Он не только наладил собственное производство сухого красного вина по классической технологии и зарегистрировал его под музыкальным именем «Стретто», но и успел завоевать винодельческий Олимп. На 6-й международной выставке «Вина и напитки» в Краснодаре он получил серебряную медаль («золото» не присуждали никому), а в Москве на международной выставке в своей номинации он завоевал уже гран-при и золотую медаль. «Стретто» понравилось не только искушенным почитателям сухих вин, но и особой категории лиц – Московской Патриархии. Российский Патриарх Алексий II заинтересовался и общиной Южной Озерейки, где родятся такие талантливые виноделы.

Сегодня Янис выступает в качестве эксперта, рассказывающего, какое вино все-таки истинно несет здоровье, а какое – нет.

– Почему-то у нас думают, что вино делать очень просто. Полагают, что вино – это в первую очередь чистая посуда, чтобы окисления не было, и какой-то период, когда оно созревает, а о сорте винограда вообще не говорят. Из чего только его не делают: из сливы, из других плодов. Но чтобы получить гармоничный продукт, который несет здоровье, нужна масса слагаемых. Если, конечно, речь идет именно о здоровье, а не желании зарядиться дозой этилового спирта. При том, что полки магазинов ломятся от изобилия разнообразных бутылок, иначе как парадом красивых этикеток это не назовешь. Идет глобальный обман потребителя. Производство же настоящего вина – сложное занятие. И дело даже не в технологии, а в подходящем терруаре, то есть местности, которая подходит по среднегодовой температуре и почве. Очень важно, на каком склоне растет виноград. На черноземе его никогда не вырастишь, – нужны мергельные, глинисто-каменистые земли, известняк. Поэтому Геленджик, Южная Озерейка, Сукко, Абрау-Дюрсо, Мысхако – это выгодные для виноделия места. И еще у меня сложилось глубокое убеждение, что есть удачные для сухого вина и неудачные годы, когда солнца много или мало. Играет роль и фактор дождя. Когда он идет в конце весны и в начале лета, – это допускается, в другое время – плохо. Виноград нужно вовремя обработать, и чтобы это был не гибрид, а сортовой, именно с древними клонами.

– А как обывателю знать, в каких условиях он выращен?

– Потребитель у нас делится на две категории. Чаще всего у нас не покупателя поднимают до необходимого уровня понимания, а наоборот, создают какую-то иллюзию, под которой неосведомленный потребитель с низкой культурой глотает ненатуральное вино, как пилюлю. Конечно, это выгодно предприимчивым людям, желающим быстро заработать. Как правило, у них нет принципов и сознания того, что они попросту травят народ. В таких напитках могут быть вредные металлы, повышенное содержание сернистого ангидрида. И даже если эта жидкость безвредна, к красному натуральному вину она все равно отношения не имеет. Чаще всего это так называемые нетрадиционные или оригинальные вина. Натуральный продукт не может стоить на уровне пятидесяти или даже ста рублей за бутылку хотя бы по затратам на его производство.

Есть потребитель, которому плевать на все эти нюансы, главное – дешево. В большой массе вина, которые продаются в магазинах, чаще всего промышленного производства и созревают в больших резервуарах, а отсюда возникает и ряд других проблем. Виноматериал подвергается химической обработке, чтобы он не окислялся. А дальнейшая его фильтрация, горячий розлив в бутылки попросту убивают полезные экстрактивные вещества. И получается бесполезный продукт, пронизанный консервантами. Хорошее вино делает бочка. Для производства и хранения сухого вина нужны специальные погребки, подвалы. И не всегда награды, медали бывают критерием настоящего продукта.

– И все-таки на кого же тогда мы должны ориентироваться: на известных производителей, законодателей в этой области?

– Никакие законодатели, никакие комиссии не подскажут вам истины, пока сам потребитель не научится отличать хороший продукт и пока заводы со своими марками и брендами не будут биться за качество.

К сожалению, мы имеем дурное наследие. Если речь идет о созданных еще по совдеповским законам структурах – крупных производителях, то здесь чаще всего будут по-прежнему неважные вина. Это аксиома: чем больше вина производится, тем хуже уследишь за его качеством.

Импортное вино чаще всего везут танкерами из Чили, Испании. Австралии, Италии, продукт несет издержки (опять нужны консерванты!). Обычно его берут интеллигентные люди, которые не являются какими-то тонкими эстетами в этой области, а просто пошли в супермаркет и купили вино в красивой бутылке, доверяя данной марке. Что же касается людей, стремящихся поправить здоровье и вкусить аромат настоящего продукта, – они предпочтут местную марку. Интуитивно многие к этому и стремятся, потому что такое вино не надо перевозить, консервировать, и оно максимально сохраняет свои лучшие качества.

– Получается, предпочтение надо отдавать местным винам?

– Да, в Испании нужно покупать испанские вина, во Франции – французские, а в России нужно пить наше, русское вино, особенно если оно произведено на побережье.

К алкоголю вообще нужно очень серьезно относиться. Посмотрите на наши деревни, где социум не развит, культура низкая, а плюс к тому еще и пьют там некачественные дешевые напитки. Дальше – самоубийства, бытовое пьянство, разбои. Я уверен, это не от жизни, а от агрессивных метанолов, содержащихся в низкосортном напитке, – подобная отрава разрушает людей. Это я точно знаю. Сколько я со своими односельчанами общаюсь, – после моего вина никакой агрессии не бывает. Тянет песню спеть, помузицировать. Я стараюсь выдерживать технологию, хотя многие не верят, что такое может быть у частника.

Неплохо бы проводить народные дегустации, и я готов поддержать эту идею. Пусть какие-то производители, скажем, из Саук-Дере, Мысхако, Геленджика, Анапы устроят совместную дегустацию. Пусть люди попробуют, сравнят и оценят вкус разного продукта. Потому что апеллировать к различным контролирующим органам, определяющим качество алкоголя, очень сложно, там много взяточничества. Только потребитель может заставить производителя хотя бы настроиться на нужный тон.

– Почему наши вина не входят в мировые рейтинги?

– Потому что прежняя система общественного устройства не давала талантам как-то выделиться из серой массы. А ведь любое дело начинается с личности. Частных виноделов у нас попросту не было. И на меня сегодня смотрят как на ископаемое, привозят иностранцев посмотреть, как на чудную зверушку.

Если человек хозяин своего дела, он не будет сам себе вредить. Вот как Лев Сергеевич Голицын – создатель марки игристого «Абрау-Дюрсо». Он подходил к этому основательно: долго выбирал местность, заводил клоны, тщательно выстраивал всю технологическую цепочку. Сегодня вино наловчились делать люди, которым просто нужно куда-то вложить деньги. Можно и так. Но у настоящего винодела все по-другому. Пройдут годы, прежде чем он увидит результат. Винодел должен следить за каждой бутылкой и напрямую общаться с покупателем. А это невыгодно крупным производителям, им проще сидеть на продажах большого потока вин. Потому при таком отношении к продукту не будет и побед наших отечественных марок на мировом уровне.

Вечерний Новороссийск, 13.07.2000

Жизнь и мечта Георгия Савенкова

Автор: Людмила Курова

Новороссийский эколог и литератор Георгий Георгиевич Савенков недавно отпраздновал свой 75-летний юбилей и самый главный подарок он сделал себе сам: сразу четыре книги, собственноручно написанные, отредактированные и проиллюстрированные, к тому же изданные на собственные средства, которые выкраивал из своей пенсии 25 лет.       ·

Теперь, по словам Георгия Георгиевича, помирать ему никак нельзя: хоронить-то не на что будет. Поэтому, решительно убрав со стола праздничную посуду, он вновь водрузил на него пишущую машинку и стучит по ее клавишам в любую минуту, как только приходят интересные мысли. А они его посещают и в три часа ночи.

Савенков – бодрый, энергичный человек, организм которого, несмотря ни на какие передряги (только на фронте 5 ранений!), кажется, генетически запрограммирован, чтобы жить, жить и жить. Словом, "гвозди бы делать из этих людей". Но и на него, как на всякого человека, иногда накатывает депрессия. В таких случаях Георгий Георгиевич сам для себя устраивает сеансы психотерапии: "Жорюня, и что это ты распустил нюни, такой-разэдакий!?"… И тогда все делается наоборот: нельзя сидеть на солнце, быть в холоде, таскать тяжести, а он ходит в дальние походы, "подгорает" на рыбалке, студит на ветру и морозе суставы – и продолжает жить, сочинять стихи, писать воспоминания, митинговать вместе с "зелеными", яростно защищать природу на международных конференциях и, конечно, рыбачить. Силы воли у него хватит на десятерых. А потому, если даже взгрустнется из-за своего одинокого житья-бытья, Савенков понимает: это плата за характер. Рядом с таким человеком другой почувствует себя маленьким и невзрачным.

Знакомых и друзей у Георгия Георгиевича много, но каждого он держит на определенной дистанции, кого-то подпуская ближе, кого-то нет. И не потому, что заносчив, а просто понимает, кому он может быть интересен, а кто ему. Один – партнер хороший для рыбалки, с другим поспорить можно…

Не такая уж плохая вещь – депрессия. Кто знавал горечь утраты, лучше чувствует остроту жизни. Вот почему для Георгия Георгиевича честь и доброта столь же дороги, как природа, рыбалка.

Что же за источники живительные питают такое крепкое дерево?

" … И светлая грусть от невозможности вновь испытать чувства откипевших дней"

Одну из книг Георгий Георгиевич посвятил Любови Илларионовне Чернявской-Савенковой, своей матери. Перед этой женщиной он преклонялся всю жизнь, и до сей поры она для него более жива, чем многие иные, прошедшие длинной чередой мимо …

– Мама у меня была учителем учителей. Более 50 лет она отдала просвещению, основала первую школу в селе Благовещенском. Отец – не менее уважаемый человек, радиоинженер, строил радиостанции в Поти, Керчи, Новороссийске, на Тамани, в Грозном, Орджоникидзе, Самарканде, Бухаре… Чтобы представить масштаб этой личности, стоит вспомнить один эпизод. Году в тридцать втором или тридцать третьем на американском судне по выходе из порта обнаружили серьезную поломку радиостанции. Ни в одном из портов захода в Португалии, Испании, Италии аппаратуру отремонтировать не смогли. В Поти обратились к отцу. Четыре дня он корпел над приборами и все-таки добился результата. Капитан, благодаря русского умельца, сказал, что такие специалисты нужны Америке. Отец же ответил, что еще больше такие специалисты нужны своей Родине.       ·

Или другой факт: отца звали в состав экспедиции Папанина, чтобы иметь надежную связь с землей. Мама тогда молодая была, не хотела одна оставаться и отговорила отца ехать. "Тогда хоть посоветуйте, кого взять", – попросили его. И отец порекомендовал взять Эрнста Кренкеля. Из той экспедиции Кренкель вернулся Героем Советского Союза, одним из первых в стране. Долго после этого отец подтрунивал над мамой по этому поводу…

Вообще между матерью и отцом были очень теплые отношения. Я не помню, чтобы он когда-то повысил голос на нее или на детей. Мама, правда, следовала иной методе, считала, что за одного битого двух небитых дают.

Вот я думаю, откуда у меня такая тяга к книгам, стихам. Да мы впитывали это самым естественным образом, от отца и матери, а те – от своих родителей. Папин отец (кстати, фамилия его была Савенко, это мне уже по ошибке в документах букву добавили) был купцом первой гильдии в Екатеринодаре и почитал за главное дать сыну образование. Да и трудолюбия родителям было не занимать. Когда мы жили в Благовещенском, мама и папа помимо преподавания еще и хозяйство вели: огород, куры, гуси. И нам с братом Николаем поручалось за всем ухаживать. Из школы придем, и один – на кухню, другой – во дворе хозяйничать. На другой день меняемся. Родители с работы придут, а у нас уже и борщ сварен, и второе, хлебушек нарезан и салфеточкой прикрыт.

Такая вот закалка. Так что и сегодня не всякая хозяйка со мной на кухне посоревнуется. У меня – чистота и порядок. Приготовить могу самые замысловатые блюда.

"Поговори со мною, братик… "

Так назвал Савенков книгу, посвященную брату Коле. К нему у Георгия Георгиевича особое чувство. Хотя Георгий был младшим, но заводилой во всех начинаниях был все-таки он. Поэтому очень огорчился, когда Коля уже пошел в школу, а он – еще нет. И – тоже пошел, только сел за последнюю парту. Учительница заметила лишнего ученика. "Чей это братик?" – строго спросила она. Коля признался и попросил: "Только не прогоняйте". "А ты будешь в точности исполнять все вместе с другими?" – обратилась учительница уже к Жоре. "Буду", – ответил пятилетний малыш. "Тогда что ж ты так далеко сидишь?". Сел Жора рядом с братом да так вместе с ним и школу закончил.

А потом пришла война. Отец и брат отправились на фронт. А Георгий опять возрастом не вышел и… опять добился своего.

И отец, и брат погибли. Уже в наши дни Георгий Георгиевич предпринял серьезные исследования, чтобы отыскать следы брата. Погиб он под станицей Крымской, и уцелеть в тех боях не было практически никакой возможности. Молодые курсанты держали врага перед своими окопами целых пять дней и все в той земле остались.

– Такое вот горе свалилось на нас с мамой, – вспоминает Георгий Георгиевич, и словно тень наплывает на его глаза…

Младший Савенков, несмотря на юные годы, испил всю чашу солдатских трудов до дна. Москву оборонял, под Керчью дрался, Сапун-гору штурмовал – и так до конца, до Победы. Вернулся молодой фронтовик с инвалидностью, но не расслабился, а делал, как и сейчас, все наперекор. Закончил три вуза, работал … Личная жизнь вот не задалась. Мама умерла в 77-м. Вот тогда и окружило его одиночество. То самое одиночество, которое одних ломает, а у других выковывает характер еще более сильный. У Георгия Георгиевича как раз этот случай.

"Война всегда тлеет где-то рядом"

На презентации книг Георгия Георгиевича один из гостей, отмечая бойцовский характер юбиляра, сказал именно эту фразу. Ему и сегодня нипочем выйти вместе с молодежью на митинг, встать в пикете, протестуя против варварского уничтожения уникальных островков заповедной природы Южной Озерейки, Утриша. А те, кто купились на сладкие обещания нефтяных магнатов и остались у разбитого корыта, теперь кусают локти, жалеют, что гнали "зеленых", – да поздно.

А вообще-то интерес к морю, к природе морской у Савенкова абсолютно естественный. Военным моряком бывал он и на Чукотке, и в дальневосточных морях, и в Красном, и в Средиземном, а вот лучше нашего Черного моря не знает ничего. Георгия Георгиевича называют профессором рыбалки, но я бы назвала его, скорее, поэтом и естествоиспытателем одновременно. Ибо научный подход в его книгах о Черном море сочетается с великолепными образными сравнениями, на которые способен человек с чуткой, романтической душой. Вот каким он видит самого себя на рыбалке: "Удивительный спектакль разыгрывается на натуре, где ты и автор, и режиссер, и герой". А еще "Брюлловым ухи и поварешки" называет.

Ясно, что такие вещи – не из разряда мелких увлечений. Вот благодаря этой страсти рыбацкой и пришла впервые мысль о книге. Изучив соответствующую литературу, Савенков обнаружил: о Черном море, по существу, практически ничего нет. Только отдельные и весьма скромные сведения. По крупицам собирал Георгий Георгиевич информацию о каждой из черноморских рыб, нередко сам отправлялся в маске и ластах наблюдать за повадками морской живности. Выловив рыбку, клал ее на стол и подробнейшим образом зарисовывал. Все иллюстрации, напомню, выполнены в книге о рыбалке им собственноручно.

Наблюдая жизнь моря, он не мог не заметить изменений, произошедших с ним за последние десятилетия. Прекрасный, но хрупкий мир разрушается, и скоро может быть навсегда утеряно даже представление о нем. Тревога эта не дает покоя. Ведь тот, кто не прочувствовал всю красоту подводной стихии, не способен оценить ее в полной мере. Читателям своим Георгий Георгиевич дает возможность понять, что Черное море – это наше море, наше национальное достояние и наша честь. Он призывает сохранить его хотя бы в том испорченном уже состоянии, в котором оно находится сейчас, – в надежде, что природа, если дать ей отдохнуть, восстановит силы. Но с каждым годом у моря все меньше шансов на выживание. Несмотря на многочисленные заверения в надежности техники, аварии продолжаются, в море выбрасываются многие тонны нефтепродуктов, неочищенных сточных вод. А катастрофа на Шесхарисе, произошедшая три года назад, нанесла природе нашего побережья вообще страшный урон. Война безжалостной техногенной цивилизации не тлеет, – она грохочет вовсю.

Уховед и ухоед

Рыболов-любитель, полагает Георгий Георгиевич, отличается от других людей тем, что он на одну мечту богаче. Естественно, я не могла не спросить его о несбывшейся мечте, хотя втайне полагала, что все его мечты давно сбылись. Оказалось, однако, иначе:

– Несбывшаяся мечта? Есть такая: поймать морского петуха. Вот видел, как другие ловили, а самому не удавалось. Дело в том, что петух любит чистую воду, а потому все меньше шансов выловить такую рыбацкую жар-птицу. Очень красив петух – переливается всеми цветами радуги, да и вкусен очень.

Если же говорить об ухе, то, убежден Георгий Георгиевич, нет невкусной рыбы. Просто каждую нужно по-своему готовить.

– Не верьте легкомысленным стихам поэта Андрея Вознесенского, у которого рыбак "в бурную струю валит дьявольскими дозами рыбин, судьбы, чешую". Видите, даже чешую валит. Рецепт приготовления рыбы один: творите молча, вдохновенно, яростно дуйте на ложку. А советуют только дилетанты.

Наверное, можно было бы совсем по-другому представить Георгия Георгиевича. У него же просьба была одна: не пишите, какой я хороший и замечательный. Прищурился иронично и добавил: трудно будет обо мне писать. Правда?

Правда. Но на этой странице он такой, каким я его увидела.

7 дней Кубани, 27.05 – 02.06.2002

Дейнекино поле

Автор: Людмила Гончарова

Самого себя Эдуард Дейнекин, известный своей неординарностью фермер из поселка Ленинский путь, называет скитальцем. Не в смысле страдальца, а – человека, который искал собственный путь в жизни. И он полагает, что нашел его, хотя путь этот был крайне трудным и малопонятным для окружающих.

Взбираясь вверх по грунтовой дороге через горный лес на машине, я как-то с трудом представляла себе это фермерство среди дикой природы. И показавшиеся строения – бревенчатое сооружение, неказистые сараи, загоны для коз, коров и мелкой птицы – подтверждали, казалось, некоторые сомнения, но… Да это же просто живописное местечко! Дивная поляна с мирно пасущимся стадом.

Однако выводы делать было рано.

Сейчас трудно представить, что десяток лет назад здесь стоял густой лес. Дейнекину дали эту землю в аренду, и именно здесь он решил поставить эксперимент, чтобы оправдать новую, прогрессивную теорию группы краснодарских ученых в области сельского хозяйства. Но прежде был длинный путь: там было и участие в казачьем движении, и отказ от индустриального способа ведения сельского хозяйства, и понимание единственного для себя и возможного – симбиоза с окружающей природой.

У себя на ферме Эдуард Иванович применил биодинамический метод, близкий к системной экологии. Здесь четыре постулата: не пахать, не сеять, не пропалывать, не поливать. И, естественно, никакой химии. А как же тогда действовать? Один знаменитый японец, исповедуя эти принципы в земледелии, имел на камнях большой сад и даже выращивал рис.

Дейнекин раскорчевывал лес практически вручную, выносил камни, долго боролся с кустарником, а потом взялся за создание плодородного слоя земли, точнее, с помощью Дейнекина. Собирая со всего леса органику – корни, траву, – он закладывает их в свои гряды. И чтобы помочь вспушиться земле, купил у своего учителя пенициллиновый пузырек с микрофлорой, которая рыхлит почву без всякого трактора. Такой земли не должен касаться нож плуга. Не полоть: прополотая грядка – все равно что зияющая рана на теле земли. Это означает, что рядом с культурным растением взращиваются и необходимые сорняки, которые уничтожают своих «плохих» собратьев и к тому держат влагу в почве. И никакой химии.

– Да, – говорит Дейнекин, – этот путь длительный. У меня поначалу больше не получалось, чем получалось, и урожаев я пока не видел. Но я уверен в правильности выбора. Посеял, к примеру, тыкву в прошлом году. Сорняк таки забил ее. Тогда в этом году я поступил немного иначе…

И Эдуард Иванович подвел меня к грядкам, которые напоминали тельняшку: полоски сорняка перемежались с прополотой землей. Пока семечко прорастет, плотный коврик травы будет держать влагу, не даст палящему солнцу уничтожить посев. Расположившиеся неподалеку по краю поляны террасы – тоже не простые грядки. Здесь нарастает тот самый плодородный грунт. Практически он уже созрел.

Окружающий лес для фермера Дейнекина – тоже не просто лес. Он стоит прямо посередине полей фермерских. Эдуард Иванович за ним ухаживает и защищает его так же, как лес защищает его, вписываясь в исповедуемый симбиоз с природой. Биодинамический метод хозяйствования – суть комплексного подхода, где к агрономии по Курдюмову (читаете его «Советы ленивому дачнику»?) добавляется животноводство – тоже не насильственное, не стойловое, а выгульное. Свободное.

Совпадение интересов животного, растительного мира и дикой природы – вот суть такого симбиоза. В этом смысле фермерское хозяйство Дейнекина – уникальная исследовательская площадка, где все логично смыкается.

Хватит истощать природные ресурсы земли индустриальным подходом, хватит бездушия, варварства. Дейнекин хочет своим примером доказать, что возможен иной подход, не разорительный, ресурсопожирающий, а созидающий. Все двенадцать лет его труда дают надежду.

Свой скит в лесу он называет своеобразным духовным центром, где зарождается новый подход к отношениям человека с природой. Он – как вешка, которая показывает, что такое возможно. А духовный центр – это потому, что ферма его – не просто сельскохозяйственные угодья. Это гармоничный мир, где все живет в согласии.

Дейнекин выращивает небольшое стадо коров, были свиньи, козы. Молоко идет на продажу, а бычки на мясо. Корма, выращиваемого на ферме, достаточно. Но, если честно признаться, благополучия познать его семье пока не удалось. После продажи бычков ей достаются больше рожки на ножки. Для себя семья держит птицу, тем и довольствуется. Потому что вырученные деньги приходится вкладывать в развитие хозяйства, в строительство. Зато можно гордиться тем, что вот уже много лет Дейнекин не просит ни у кого денег и не знает, что такое зарплата. Он сам себе хозяин, причем в самом широком смысле. Хозяин дела, слова, своей судьбы. Он уверен, что сегодня уже подступил к искомому результату. И если не он, то его продолжатели пожнут плоды тяжкого труда.

В семье Дейнекина шесть детей. Все уже взрослые, некоторые неплохо устроились в городе, и на землю их не тянет. Наверное, потому что сызмальства видели, что такое земля, какая она неблагодарная, непредсказуемая. И это – боль Дейнекина. Тем не менее он уверен, что кому-то из детей его образ жизни станет милее городских удобств.

Ведь и он когда-то был вполне городским жителем, закончил технологический институт. Учась в Одессе, преподавал в школе. Затем ушел в сельское хозяйство, начал с учетчиков бригады и поднялся до работы в сельхозуправлении. Сельхозинститут понадобился для того, чтобы изучить экономику. Но потом, уже возглавив фермерское движение в здешних местах и собрав вокруг себя единомышленников, увлекшись обустройством общества, войдя в круг лидеров казачьего движения, он понял: то, чему до сих пор учился, следует забыть.

– Высшее образование, – излагает Эдуард Дейнекин свою позицию, – в моем собственном фермерском хозяйстве оказалось весьма слабым подспорьем, особенно в области агрономии и животноводства. Главное значение имеет приобретенный опыт, который в основном разительно отличается от учения аграрного университета. Я разговариваю с моими проверяющими языком двадцать первого века, языком эколога. Индустриальное земледелие, которое царствовало в двадцатом веке, должно уйти в историю, ибо оно губительно для природы в целом и для человека в частности.

У Дейнекина появился свой собственный опыт и взгляд на вещи. И вооруженный этими новыми знаниями, он обратился к науке. Теперь необычный фермер – член-корреспондент Кубанской народной академии, а хозяйство его – базово-экспериментальное для КНА.

«Я вижу тоску в глазах агрономов, апологетов индустриального сельского хозяйства. – говорит Дейнекин о реакции на свои новации проверяющих из администрации. – Их отношение к увиденному я с большой вероятностью прочитываю как «всяк по-своему с ума сходит».

Проверяющим легко теперь приезжать и указывать, что здесь, на неплодородных, каменистых, заросших полянах вообще нельзя вести хозяйство. А что, мне кто-то собирался давать пашню, чтоб я собирал по 60 центнеров зерна с гектара? Нет, при всем желании я только и смог получить эти кусты и камни, и теперь, вложив труд и душу, еще и должен доказывать, что взял их не зря».

А между тем сменой технологии дело действительно не ограничилось. Дейнекинская жизнь на отшибе не случайна. Живя рядом с природой, невозможно не знать ее законов, нельзя не жить с ней в ладу. И некоторая патриархальность жития в своеобразном скиту – самая что ни на есть необходимость, более того, перспективный и надежный вариант духовного роста человека.

У себя на ферме Дейнекин строит не только загоны для коров, каскад запруд, дом для жилья, но и часовню. Углубление под фундамент фермер уже вырыл, скальный грунт, который громоздится на въезде в его ферму, – это и есть будущая духовная обитель в честь Иоанна Богослова. Эдуард Иванович хочет назвать ее так, потому что это его святой, его день рождения совпадает с днем Иоанна Богослова. Строит не для себя, а для тех, кто придет когда-то сюда из города.

А еще ниже, на самом крутом взгорке, где открывается прекрасный вид на всю округу, стоит плетеная под крышей беседка – будущий конференц-зал, где будут встречаться единомышленники, приезжающие на поле Дейнекина.

Есть такие люди, что принципиально идут по нехоженым тропам, даже если рядом проложен асфальт. Дейнекин – как раз из них. Ну так что – чудак, не от мира сего? Не скажите. Когда человечеству приходит пора прокладывать новый путь, всегда находится несколько инакомыслящих, которые первыми шагнут не в ногу. Над ними могут смеяться, их могут не понимать, но без них наша цивилизация давно была бы обречена.

7 дней Кубани, 20-26.01.2003

Служение отца Дмитрия

Автор: Людмила Курова

Поселок Стрелка разбросался слева вдоль трассы на Темрюк. В преддверии главных православных праздников мы решили побывать в новом приходе, открывшемся здесь совсем недавно.

Никакой церкви в Стрелке за сто лет ее существования не было. Собственно, ее и сейчас нет, в том смысле, что нет здания самой церкви, как положено, с куполами и звонницей. Временный выход нашли в… железнодорожном вагончике, приспособленном под молитвенный дом, на площади в центре поселка. Туда мы и направились.

Однако вместо вагончика нашим глазам предстал пустырь с небольшой насыпью щебня. Не сразу удалось найти и отца Дмитрия, молодого пастыря Свято-Никольского прихода. Сказали, что он квартируется в хуторе Белом, неподалеку от самой Стрелки, и вообще его не так просто найти, поскольку дел у него невпроворот, и мотается он по всему поселку. Ибо где похороны, где дом освятить, где крестины – там он. А в три часа у него служба в церкви. А церковь нашла свое пристанище в помещении фермы местного предпринимателя Георгия Попова, типовом двухэтажном здании из железобетона. Одно из помещений, похоже, бывший магазин, и отдали под церковь. Ну что ж, почему бы и нет, ведь когда-то церкви отдавали под склады. Теперь пошел нормальный обратный процесс…

Небогатая на события Стрелка жила ощущением праздника, предновогодней суетой. В клубе бурно веселилась молодежь. Наряженные школьники шуршали парчой и кулечками с подарками. И именно в окрестностях клуба мы заметили красный «жигуленок» батюшки, торопившегося по своим делам. Пришлось присоединиться к нему, дабы побывать у одной прихожанки, освятить квартиру.

– Я оказался человеком необязательным, вчера обещал – не смог прийти, а вот теперь никто не откликается, – говорил батюшка, нажимая на кнопку звонка.

Отцу Дмитрию всего лишь 24 года. По причине мороза одет он весьма колоритно: из-под военной камуфляжной теплой куртки ниспадает ряса из красивой переливчатой ткани, голову венчает меховая скуфья, а в руках кофр с принадлежностями для исполнения церковных обрядов. Да и сам батюшка напоминает героя русских былин – высокий, статный, с ликом просветленным и взглядом проницательным. Он сразу заметил нашу озадаченность по поводу отсутствия вагончика, и поскольку прихожанки дома не оказалось, мы поехали в то самое здание, приспособленное под церковь.

Свято-Никольский приход встретил нас промозглым холодом. Здание не отапливается, на это нет денег, но службы идут с регулярностью. И все равно здесь торжественно и как-то по-домашнему, – у самого входа я заметила стопку войлочных ковриков, по всей видимости, бабушки подстилают их себе под ноги, потому что выстоять службу на стылом бетоне старым людям нелегко. Здесь все, как полагается: и алтарь, и иконостас, и церковная лавка с крестиками, книжечками, свечами. Народу на службу собирается немного, в обычные дни человек пятнадцать, а в воскресенье – на литургию – до двадцати, в большие праздники – до 40-45 верующих. Но, говорит отец Дмитрий, уныния нет и печали нет.

Основной контингент прихожан – пожилые люди, чьи возможности в плане физическом, материальном и духовном весьма ограничены. Порой им просто прийти к храму и помолиться бывает тяжело, чаще всего они копят силы на воскресную литургию. Словом, приход достался отцу Дмитрию не из легких.

За три года существования здесь церкви он оказался шестым священником. И это не очень хороший фактор, считает батюшка. На самом деле организация прихода – очень серьезный вопрос, это не просто открыл, зарегистрировал, и служба началась. На настоятеля прихода возлагаются и другие нагрузки: социальные, гуманитарные, миссионерские. И на все это должны изыскиваться средства из добровольных пожертвований. Но отец Дмитрий не сетует, скорее, даже радуется, что такая ему участь выпала, вот ведь доброе дело сделали его предшественники – затеплили лампаду веры в месте, которое называется Стрелка, словно в безродном племени, названном так безыскусно. Что такое стрелка? Указатель на дорожном столбе, вектор в никуда. А радуется настоятель тому, что для него, свежеиспеченного выпускника Белгородской духовной семинарии, этот приход стал испытанием без всякой школы молодого бойца – сразу в бой.

– Как у Наполеона, – говорит отец Дмитрий, – война план покажет. Могу только благодарить Бога и владыку Исидора за такое доверие.

Для молодого пастыря особенно важно, что Бог привел его в то место, где ничего не было, а значит, есть возможность для созидания.

И ведь не так все просто дается. Отец Дмитрий сам бы не поверил, если бы не исходил всю Стрелку вдоль и поперек, из двора в двор, когда искал для себя и для матушки пристанище, кров над головой. С недоверием и опаской поглядывали на пришельца, ведь здесь никогда не было церкви, а значит, не было соответствующих традиций, так, проезжее место…

Квартира нашлась только в хуторе Белом, и теперь с матушкой, специалистом в области геронтологии, они живут своим миром, преодолевая посланные им трудности. Ныне они ждут младенца, и батюшку не испугала перспектива поселиться в глуши, подальше от всех привычных благ. Да он за ними и не гонится. Свою задачу настоятель видит в том, чтобы открывать духовные залежи, очищать их от наросших заблуждений, инертности, будить таланты, которыми Господь нас наградил. А потом вовремя отойти в тень, потому что дальше те благодатные дары, которые даны людям, сами будут приносить плоды.

Среди населения Стрелки батюшке удалось найти духовно близких людей, и среди них немало молодежи. Именно они, полагает пастырь, и должны стать здесь авторитетами.

– Ты мыслишь с ними и смотришь на поставленные задачи одинаково, а прежде всего – трезво, – говорит о своем окружении батюшка.

А трезвость мысли состоит еще и в рациональном расчете будущего строительства прихода. Строительства в самом широком смысле этого слова. Да, это красивая мечта о великолепном храме с золочеными куполами, но приход беден, и пожертвований практически нет, нет ни крупных благотворителей, ни средних, словом, все больше со словом «нет». И даже для той синицы, что есть у прихода в руках, образно обрисовал ситуацию отец Дмитрий, нет клетки.

Вагончик в качестве церкви оказался непродуманной идеей, под его тяжестью стал оседать грунт, где близко стоят подпочвенные воды. Поэтому решили-таки на площади построить небольшой молитвенный дом человек на тридцать, что на сегодняшний день наиболее реально. И нашлись помощники – местная агрофирма, готовая бесплатно дать технику и строительные материалы, хоть и бэушные, но вполне пригодные. И планы построить храм стали вполне реальными. Если приход встанет на ноги, то осуществится и главная мечта отца Дмитрия – стать людям их помощником и опорой во всех делах. Ведь ситуация в поселке на сегодняшний день не из легких, многие люди живут скудно, нет работы. Наводнения, заморозки, другие неблагоприятные факторы дали о себе знать, и сегодня люди особо нуждаются в поддержке. Но для этого самим нужно крепко стать на ноги, и здесь уже вступают в силу законы экономики, от которых никуда не деться. Вот почему реально воплощенный проект строительства – это испытание, через которое должен пройти со своими немногочисленными прихожанами и отец Дмитрий.

– Я считаю, мы, покуда не реализовали то, что уже есть, не имеем права идти и просить чего-то большего. Некрасиво, если имеешь свой, даже если и несвежий, ломоть хлебушка, выпрашивать свежий кулич, посыпанный маком и пряностями. Я хочу создать приход по принципу, который заповедовал нам в Евангелии Христос. Не научившись довольствоваться малым, не сможешь уберечь большее. И более того: тому, кому вверено малое, если он и это не мог сохранить, не только большее не дается, но и заберется то, что имеет. И вот поэтому, раз жизнь ставит нас перед такими задачами, надо трезво и реально, с благодарением Богу, осуществлять свое служение. Родителей не выбирают. Сделай дело, и люди поймут, кто ты и что ты. Поэтому, сделав малое, я обращусь и в вашу редакцию, мол, все, о чем мы говорили, выполнили. Мы не отдаляемся от жизни. Нам не чужды проблемы ближние и не совсем ближние. И если получится, то можно будет говорить о глобальном – строительстве настоящего храма в честь святителя Николая. Но эти притязания надо еще подтвердить. Пока живу, надеюсь. Пока силы есть, ножки есть, нужно все делать самому.

Потому отец Дмитрий пришел не лычки себе цеплять, карьеры ради, а души спасать, с верой, что потихонечку и здесь наладится жизнь по Божьим заповедям.

В канун Крещения Господня отец Дмитрий попросил всех православных в разных уголках края разделить духовную радость его маленького прихода, поддержать в нынешнем скромном существовании и вере в будущее.

С ощущением умиротворения и тепла, в тихом раздумье возвращались мы в Новороссийск. За окном морозец разрисовал доселе унылые пейзажи в светлые краски. До самого горизонта торжествовало в розовом закате подснеженное, неяркое солнце. Один из острых лучиков неожиданно ударил в глаза и пронзил нечаянной радостью уставшее сердце.

Новороссийский рабочий, 28.11.1990

Загадка русского дома

Автор: Людмила Курова

Ангелину Александровну Полоз некоторые считают женщиной со странностями. Отчего? Может быть, чрезмерно она, не по-нашенски, полна сострадания к людям. Копали солдаты траншею на улице, зазвала их к себе на обед и от души угостила: борща хорошего сварила, пирожков напекла. А потом ехала из города, привезла им мороженого. Что хорошего видят солдатики у себя в столовке? Жаль их, мальчишек. А вот другим этого как будто и не понять.

У нее в доме вечно кто-нибудь живет. Почтальон и тот так просто письма не бросит в почтовый ящик, а обязательно зайдет в дом, словом перекинется с хозяйкой. Не дом, а клуб какой-то. Впрочем, это из совсем другой жизни – клуб. Скорее, это просто традиционно русский дом, и тоже как будто из другой жизни, прошлой.

Ангелина Александровна всегда в хлопотах, явно отразившихся на ее быте – и ремонт с кафелем в ванной (это в поселке Мысхако), уход за садом, печенье пирогов (гостинцев для старушек из дома-интерната, Нади без обеих ног, Лиды слепой и их соседок). В ее доме беспрерывно звонит телефон, каждый раз отрывая хозяйку очень не вовремя: от плиты, разговора или расклейки маленьких иконок – опять же для стариков.

А может, он и должен быть именно таким, этот русский дом. Где место есть всему и всем: и непонятным странникам, и гостям, музицирующим вечерами за отменным чаем с накрахмаленными салфетками, и, наконец, совсем невесть как оказавшимся здесь девушкам-австралийкам, потомкам русских эмигрантов. Они – опять же предмет забот Ангелины Александровны. В долгой переписке с ними и хлопотах по поводу их устройства в московский институт Ангелина Александровна добралась до самого декана, поразив его напористостью. Она заставила его смотреть в глаза ей, немолодой женщине, вырвавшейся из провинции с требованием хотя бы ответить этим австралийкам. Добилась-таки, приняли. Зачем? Чтобы знали русскую культуру и не теряли духовной связи с нашей горемычной родиной. Чтобы русские чувствовали себя русскими везде, куда бы их ни забросила судьба. Так считает хозяйка русского дома.

Смотрю на глянцевитую фотографию оттуда, из Австралии – этой по виду совсем не русской уже семьи, и вот странность, узнаю в ней что-то очень близкое, полузабытое, из «той жизни». То ли в самой расстановке перед фотокамерой, то ли в фигуре русского священника в традиционном облачении… Дело было под Новый год, пусть жаркий, австралийский. Но все-таки что-то угадывается. Из другой жизни. А что было в ней?

Ангелина Александровна выносит и выносит мне свой архив: фотографии, письма, документы. Это целый дождь, или ветер, ураган, который порывом выбрасывает из общей кипы какую-нибудь фотографию, – а ты берешь ее в руки и удивляешься: откуда такое может быть?

1914-й год, 1916-й – боже мой, какие лица! Канун войны, канун революции – и какое благородство, простота, спокойствие в этих людях, но и какие судьбы ждут впереди… Дед Ангелины Александровны – железнодорожник, построил два добротных дома в Николаеве для своей большой семьи. Вот она на фотографии – многочисленные дяди и тети, которых и не упомнишь. Один из них был архитектором в Киеве, другого – коммуниста, директора сахарного завода – во время войны немцы казнили. Третьи репрессированы… А это уже сестры пошли: Валентина Александровна Василевская работала авиаконструктором, была репрессирована, умерла от голода…

Маме было 14 лет, когда гимназию, где она училась, посетил государь. Государыня всем девушкам подарила красивые пелерины и медальон на черной ленте. Фотография сохранила от того времени облик светлой, благородной девушки. Мамина сестра, Мария Ефимовна Плахова, – сестра милосердия морского госпиталя в Николаеве, в 1916 году отправила все ценное, что было в доме – четыре лошади и серебро, в Красный Крест. Заболела тифом и умерла в 1921 году.

Корни этой семьи восходят к петровским временам – об этом свидетельствуют уцелевшие реликвии. А сберечь их было ох как нелегко, хранить – и одновременно собирать по крохам останки русского дома. Вот скатерть с кружевом ришелье, серебряный черпачок, пасхальное подарочное яйцо, на котором когда-то сидел золотой жук. Его в трудные годы пришлось продать – на стекле осталась лишь едва заметная волосинка.

– А это церковь и часовня рядом, до сих пор они стоят в Николаеве. Здесь все мои родные крестились, венчались, и маму тут отпевали, – торопится мне рассказать Ангелина Александровна, ведь фотографий еще так много…

Казалось бы, стоит ли мне сейчас второпях повторяться о традициях старого русского дома? Наверное, вы об этом читали. Но тем и удивительна Ангелина Александровна, что не замуровала она под стеклышком ту жизнь, хотя и бережет каждую семейную бумагу строго. И былое наложилось на нынешнюю обыденность странными переплетениями судеб…

Несколько лет назад познакомилась Ангелина Александровна с одним человеком. Звали его Василий Александрович Василенко. Вернулся он из мест заключения, а у нее подрабатывал, помогал строить дом. Был он тихим, неразговорчивым, да и немудрено. Соседи заметили за ним одну странность: в выходные уходил Василий на Косу, строил из гальки небольшую горку и сверху клал розу.

– Утонул у него тут кто, что ли? – спрашивали хозяйку.

Ангелина Александровна осторожно расспросила Василия, и тот поведал историю, в которую трудно было сразу поверить.

Был Василий как-то в заключении с политическими. С разными людьми довелось повстречаться, среди них был один совсем уже древний, но крепкий монах из Ново-Афонского монастыря. Быть бы тому монаху уже давно на том свете, да повезло. Когда везли выселенных монахов морем, по дороге от ужасного питания началась у арестантов дизентерия, стали они умирать. Так и так ждала их смерть, но тут вышел из строя двигатель, а это охранникам уже никак не улыбалось – заболеть могли и они. Вот монаха, знакомца Василия, и спасли тогда его золотые руки. Запустил он двигатель, а за это выпустили его в порту на все четыре стороны, вроде как списали. Правда, потом опять арестовали. Остальных же довезли до Новороссийска и расстреляли, именно на Косе, подальше от города. Но, по всей видимости, свидетели остались, ибо отголоски той истории дошли до наших дней.

На Косе расстреливали и позже. О том, как это делалось, мне рассказал верующий Евгений Федорович К. Его жена в 37-м году еще девочкой видела, как увозили расстреливать заключенных, закапывали трупы под Колдун-горой, в районе радиостанции. Делали это впопыхах, и шакалы рылись потом в человеческих останках, а вездесущие дети видели, как торчали руки, ноги из земли…

Так вот в лагере старый монах и сказал Василию: «Сам я уже не смогу, а ты молодой, выйдешь на волю – езжай в Новороссийск, найди то место». Обещал Василий исполнить волю старика.

И вот, чтобы хоть как-то освятить то трагическое место, стал приходить на Косу, чтобы вновь и вновь возводить странный памятник из гальки и с живой розой…

Не мог не взволновать этот рассказ верующее сердце Ангелины Александровны. Она стала искать свидетельства о тех давних событиях. Завязалась огромная переписка. Трудно даже сказать, кому она только не писала – в течение нескольких лет. В конце концов, вести пришли оттуда, откуда Ангелина Александровна их меньше всего ожидала – из Америки, от ее двоюродного брата, Виктора. Там, в журнале «Православная Русь» (№1, 1983 г.) он нашел публикацию – с фотографией Ново-Афонского монастыря и рассказом о гибели монахов в Новороссийске.

Свой долг русского человека Ангелина Александровна видит теперь в том, чтобы память о мучениках-монахах увековечить знаком.

«Только не ставьте пирамид каких-нибудь, – пишет из Америки Виктор, – знаю я вас. Поставьте что-нибудь в русском традиционном стиле. Может быть, крест?».

И еще прислал брат фотоальбом. Он посвящен храмам, поруганным на Руси. Очень грустное, доложу вам, зрелище. Заросшие чертополохом стены с едва проступающими ликами святых. Не таков ли и сам наш нынешний общий дом – заплеванный, обрушенный, на чем только держится?

Но уберите чертополох, смахните грязь и паутину – и вы увидите, как вспыхнут грозной и неукротимой силой очи на вечных фресках, вы почувствуете, с какой силой и стойкостью держатся за родную землю нерушимые стены. Их можно взорвать, вырыть ямы на святом месте, но все равно обязательно останется кто-то, кто знает и помнит – здесь был храм. Кто сохранит – и храм, и дом, и память.

Новороссийские новости, 3.12.2004

Гулливер в стране парусников

Автор: Соня Ланская

Новороссийскому клубу истории флота исполнилось 15 лет. А инициатором и руководителем клуба стал известный в городе судомоделист Валентин Силантьевич Шикин. Почетный работник Морфлота известен еще и тем, что в прошлом создал музей танкерного флота на основе построенных им и его учениками моделей танкеров разного типа. Это был не просто музей, а настоящая лаборатория технического творчества. Более 180 моделей судов были выполнены им в масштабе 1:100 и напоминали страну лилипутов, где каждый посетитель чувствовал себя Гулливером. Можно было ходить среди моделей и ощущать себя адмиралом целой флотилии. Но перестроечные времена больно ударили по многим, в том числе и по музею. Его закрыли, чтобы сократить расходы пароходства, а модели, что получше, растащили по домам, другие раскидали, куда попало, иные валялись в непотребных местах и их просто пинали, как ненужный, отживший хлам.

Проглотив эту боль. Валентин Силантьевич не расстался со своими затеями, продолжил преподавание в клубе юных мореходов, вновь обучая ребятишек строить суда в миниатюре. И лично сам Валентин Силантьевич начал создавать целую флотилию кораблей, вошедших в историю Новороссийска. Теперь два из них – великолепные парусники «Силистрия» и «Двенадцать апостолов» украшают городской музей-заповедник. И найти Валентина Силантьевича проще всего именно в музее. Он ведет раздел флота, которого здесь явно не хватало, ведь наш город и вся его жизнь всегда были связаны именно с морем, людьми морских профессий. И ныне, заглянув в один из самых дальних уголков музея, можно увидеть изящные парусники, живописные полотна наших новороссийских художников, членов клуба истории флота. А верным хранителем этой коллекции остается руководитель клуба…

– Первую свою модель… – призадумался Валентин Силантьевич, – страшно подумать, я сделал 65 лет назад, еще до войны – это была маленькая лодочка. Родился я на Волге, и перед моими глазами проплывали буксиры, пароходы. Я их делал из дерева осокарь, у него была такая толстая кора, которая легко поддавалась обработке. Мне было лет 7-8, а дед мой во времена НЭПа в Балакове вместе с шестью сыновьями держал судоремонтную мастерскую. В 30-е годы семью раскулачили, и все перебрались в город Вольск. Вот у деда я и присматривался к мастерству. А потом мои опыты, только уже в другом виде, продолжились во время войны.

Тогда мне было уже 11 лет, и я, как и другие мальчишки, хотел стать защитником Отечества. Напротив, через реку, со времен Екатерины, были немецкие колонии. Нынешние города Саратов и Энгельс называли столицами немецких поселений. А перед войной сюда приглашали немецких специалистов для работы на предприятиях химической промышленности, здесь создавалось химическое наше оружие. К тому же в этих местах, в поселке Шиханы, проходили обучение немецкие летчики. А во время войны русских немцев выселили с Волги, чтобы они не пособничали своим во время военных действий. Но фашисты забрасывали своих парашютистов в эти поселения, а мы вместе со взрослыми ловили диверсантов и мнили себя настоящими бойцами. В 42-м немцы близко подошли к Сталинграду и бомбили Саратов. Вольск. А я начал мастерить «поджиги» – это такой сучок с медной трубочкой, куда набивалась сера. Мы готовились к обороне.

В 1945 году юный Шикин закончил восьмилетку, а в 1947 после учебы в школе юнг в Гурьеве его послали на Керченский рыбозавод, на сейнер «Сайда». И это было поближе к тому делу, которому он посвятил жизнь. В 1949 году его направили на курсы подготовки командного состава судоводителей. И до 1951 года он плавал в качестве второго помощника капитана на сейнере. А потом призыв на службу в армию, и Валентина Шикина берут в Вольск… в воздушную школу. Но в летчики не взяли, служил на военно-воздушной базе. После службы в армии с небес наш герой опустился под землю, добывать уголек в шахтах. Но как-то случился обвал, и его привалило, товарищи вытащили, а спускаться под землю уже не смог. Вновь решил менять профессию. Поступил в коммунально-строительный техникум и… увлекся архитектурой. А преподавателем у него был знаменитый в нашем городе главный архитектор Валентин Силыч Данини. Потому тогдашнее пристрастие 30-летнего Валентина Шикина было вполне объяснимо.

После техникума его пригласили на работу в Армавир, в горкоммунхоз. Словом, научился за эти годы будущий почетный работник Морфлота всему: и отбойный молоток держать, и плотничать, и бетонные работы выполнять. Как нарочно судьба вела этими дорожками, чтобы прийти, наконец, к любимому занятию. Он стал преподавать в ПТУ, в школе ДОСААФ морское моделирование. Потом заведовал лабораторией технического творчества Управления нефтеналивного флота и далее двадцать лет преподавал в мореходке. Вот тогда и были построены те знаменитые модели для музея танкерного флота. Были и спецзаказы. В лабораторию обратился «Мосфильм», нужна была модель танкера для съемок фильма «Тревожное воскресенье». И ее выполнили в масштабе 1 к 10, длиной 14,5 метра. По фильму это было иностранное судно «Гент», его спускали на воду, а потом дубль за дублем поджигали, взрывали, и судомоделистам приходилось вновь и вновь восстанавливать миниатюрный танкер.

…Но, наверное, самой увлекательной работой в последние годы стала для Валентина Силантьевича Шикина постройка исторических судов. Накопленные им материалы, книги, журналы, где давались подробные описания и чертежи судов со времен Петра I, позволили исполнить заветное – 13 миниатюр кораблей, парусников, вошедших в историю флота России и Новороссийска. На этих кораблях происходила высадка десанта на берега Цемесской бухты в прошлом веке. 84-пушечный парусник «Силистрия» и 120-пушечный «Двенадцать апостолов» – это была трудная работа. Только для «Двенадцати апостолов» Валентин Силантьевич выполнил более 15 000 деталей, а над каждой моделью он корпит по два года, не меньше. Хотя и это не предел. Другой участник клуба истории флота Александр Сивенцов мастерит некоторые свои модели даже не один десяток лет. На выставке можно увидеть незавершенную его миниатюру тончайшей работы знаменитого корабля «Sovereign of Seas» («Властелин морей»), копию модели, подаренной английским королем Петру I. С этого времени, кстати, в России стали делать модели (сам царь Петр этим занимался). Получается, что Шикин и его товарищи стали продолжателями дела Петра.

Кстати, когда Валентин Силантьевич водит экскурсии для школьников, то непременно их спрашивает: с какого времени началась героика Новороссийска? И далеко не каждый знает, что город Новороссийск отличился еще в годы Крымской войны. Все помнят рассказы Льва Толстого, где описана оборона Севастополя, а в это время в Новороссийске происходили аналогичные события. Англо-французские корабли трое суток обстреливали город. А по всему периметру укрепления, построенного вокруг Новороссийска земляного вала, стояли 64 орудия, и нашей Приморской батарее удалось выстоять перед врагом. Александр II, только вступивший на трон в это время, впервые увидел победу в войне именно в Новороссийске. Все защитники укрепления были награждены серебряным рублем, шесть офицеров – орденами и 23 рядовых – медалями. В честь этих событий первое вошедшее в состав Черноморского флота судно назвали «Новороссийск» и после еще 22 различных корабля (военные, промысловые, сухогрузы, танкера и буксиры) получали это имя. Такого не случалось больше в истории флота.

Нынче члены клуба истории флота собирают материалы, проводят конференции, посвященные различным событиям на Черном море, пишут учебные пособия для курсантов НГМА, очерки, исследования, создают живописные полотна. Есть и молодые последователи у клуба. Курсант НГМА Андрей Таламанов написал очерк «160 градусов – курс на дно» о гибели лайнера «Адмирал Нахимов», историю судна, начиная с момента его постройки и завершая материалами расследования причин аварии, списками погибших. Свои полотна, где с удивительной достоверностью изображены известные морские сражения, посвятили героям русского флота командиры подводной лодки в отставке Владимир Тихоновский и Юрий Моклюк. Да и сам Валентин Силантьевич не чурается взять кисть в руки.

А вот молодых судомоделистов не так много. Я спросила, почему. Оказывается, чтобы исполнить свою мечту, нужно прежде научиться владеть множеством инструментов. А это дано не каждому. К своим моделям Валентин Силантьевич шел десятилетиями и считает, что он не самый гениальный моделист, с удовольствием показывая при этом недостроенный парусник Сивенцова, где каждая деталь выточена с ювелирной точностью и изяществом. И таких деталей будет 50 тысяч.

Какой судьбы этим коллекциям хотел бы пожелать руководитель клуба истории флота? На этот вопрос Валентин Силантьевич отвечает однозначно. Приморскому городу нужен морской музей. Вот только не хватает понимания идеи, а может, влиятельной авторитетной личности, способной ею проникнуться, чтобы воплотить в реальность.

Рубцы войны

Память о войне – той, Великой войне, – не оставляет нас. Все меньше остается в живых участников и свидетелей событий 1941 – 1945. Но то, что они успели рассказать, теперь навсегда останется с нами.

Новороссийские новости, 11.02.2005

Дранг нах Остен

Автор: Соня Ланская

Известный в нашем городе человек Валентин Свидерский считает себя коренным новороссийцем, хотя и родился в Краснодаре. Его предки обосновались в Новороссийске в 1899 году. Семья Свидерских волею обстоятельств курсировала то в Краснодар, то в Туапсе. В тридцатые годы отцу грозил арест. Тогда ведь в каждом думающем человеке пытались изобличить врага народа. Но отца предупредили, и он успел уйти по берегу моря из Туапсе в Новороссийск, где и работал до самой войны. А Валентин с матерью жил в деревне. В 39-м вернулся в город и поступил в 1-ю школу, что была на Октябрьской площади.

Так вся его семья оказалась в центре событий, развернувшихся во время войны в Новороссийске. Вездесущие мальчишки, видели и знали больше, чем взрослые. Он не просто помнит, как из рук в руки от наших к немцам и наоборот переходили улицы и площади города, но и нанес на карту расположение сил, расписав таким образом события тех лет.

Великая вещь память. Она пронзает время и возвращает все ощущения, эмоции, страхи и радости, случившиеся с новороссийцами в годы оккупации…

– В сорок первом я был пионером, – рассказывает Валентин Евгеньевич. – Мы жили ожиданием войны, она казалась нам прекрасным героическим событием. Ведь все дети были воспитаны на фильмах о гражданской войне. Напротив госбанка находился тогда кинотеатр «Ударник», куда трудно было попасть, поэтому на улицу выносили динамики, и мы с трепетом слушали, что там происходит на экране. Патриотические фильмы были нашей религией. Мы думали, что наша армия самая непобедимая в мире, и когда начнется война, мы зададим немцам перца и погоним домой восвояси.

Но в жизни оказалось все не так, как на экране. Начались бомбежки, голод, наши отступали. И это страшно рвало душу. Самое страшное было видеть, как гибнут наши. С трех аэродромов в районе Новороссийска поднимались в воздух до 18 советских истребителей, и в течение получаса 5-6 из них падали на землю. И это было невыносимо. Однажды в районе Колдун-горы мы наблюдали воздушный бой. Наш самолет был сбит, летчик выпрыгнул из горящей машины с парашютом, и немцы добили его еще в воздухе.

Позже, уже в 4З-м, когда наступил перелом в войне, мы шли с матерью в село за продуктами и наблюдали такую картину. Два наших истребителя сбили четыре немецких, и из одного из них спускался на парашюте немецкий летчик. Наш летчик облетел фашиста дважды, но не расстрелял. Я спросил маму, почему наш не сбивает немецкого летчика. И она ответила, что русские воины не добивают поверженного врага.

Отца не взяли на фронт по болезни. Но когда город оккупировали немцы, его забрали в лагерь, который находился в пригороде, в Цемдолине. Был страшный голод. На мне был поиск каких-нибудь продуктов. Мы, пацаны, знали, что на борту затонувшего недалеко от берега сухогруза были продукты. Оттуда мы достали несколько ящиков рисовой каши в банках. Остальное (чай, сахар) размокло. Так что каша была нашим спасением.

В районе Новороссийска оказались 6ольшие скопления составов с продуктами, которые немцы собирались перегонять из оккупированных территорий в Германию. Это было что-то неимоверное: до 10 тысяч туш баранов, 200 тонн первосортной белуги, зерно, консервы, шоколад, голландский сыр, от которого, кстати, жутко воняло на весь город, когда он начал гореть. Плюс ко всему на железной дороге скопилось много боеприпасов, одежды и бог знает еще чего. И когда началась бомбежка, то все эти припасы разлетелись по городу. Банки с консервами были вроде снарядов. Разбомбили и целый состав с комбижиром. Тонн 40 его вылилось в речку. Мой пес Джек, видать, подумал в том момент, что оказался в раю, стал жадно хлебать из речки эту вкуснятину, которую мы давно не пробовали. Я притащил домой пару ведер жира, и это нас выручало.

Приходилось что-то выменивать. В деревне в ходу были нитки, иголки, мыло, и если ты что-то имел из того, то был богачом. На это можно было жить. Когда город только начали бомбить, то магазины еще были полны товара. Люди, кто что мог, утаскивали домой. Мне тоже посчастливилось, из ювелирного магазина я притащил остатки роскоши: целое ведро позолоченных серег и ведро мраморных слоников, на которые потом выменивали продукты. К берегу под страхом расстрела немцы запретили приближаться, поэтому рыба была недоступна, море не спасало от голода.

В тот момент было ощущение, что война проиграна. Наши несли огромные потери, а немцы демонстрировали свое превосходство. Наша семья жила на улице Декабристов, и я видел, как наши отступали после боя со стороны Кабахахи. Страшное было зрелище. На моих глазах рушился миф о сильной непобедимой армии. Многие бойцы шли оборванные, иные в штатской одежде, у некоторых вместо знаков отличия были надписи на гимнастерках. И когда я навещал отца в лагере, то там видел раненных немытых голодных бойцов, которые умирали сотнями.

Мы с пацанами собирались и обсуждали все эти события. Рядом с поверженными русскими солдатами немцы выглядели победителями. Это были в основном молодые, от 30 до 35 лет, люди, здоровые, румяные, жизнерадостные, холеные, хорошо одетые, в начищенных сапогах. Если офицеры, и того пуще – в лайковых перчатках, морды надменные. Весь мир был у их ног, потому всегда в запасе французские коньяки, маслины из Испании, сыры из Дании и сигареты из Марокко. Экипированные от и до. И все продумано до мелочей, чувствовалось, что к войне они хорошо подготовились. А нам со страниц наших газет (особенно враньем отличалась «Пионерская правда») писали, что там, в Германии, немцы голодают, давно съели всех крыс и собак. Здесь же мы видели совершенно другое.

Вот чего они не учли, – наших норд-остов. Шинели у них тонкие были. И когда заходила бора, немец терял вид, превращался в сосульку, напяливая на себя все теплые тряпки.

С приходом немцев люди ожидали зверств и расстрелов, но поначалу ничего такого не происходило. Всех наших убитых бойцов похоронили во рву, вырытом на Октябрьской площади. При этом собрали жителей, и один из немецких офицеров в честь погибших даже выстрелил в воздух из парабеллума. Единственно запретили хоронить Витю Новицкоrо. И это только подтверждало то, что Витя сильно насолил им, отстреливаясь до последнего от наступавших немцев.

Наши отступили к рыбзаводу, а к нам во двор поставили танкетку. Мы видели, как после боя возвращались немцы, жизнерадостные и даже приветливые. Из Абрау-Дюрсо им привозили шампанское, они веселились, слушали музыку, играли на губных гармошках. Словом, война им, похоже, была просто в радость. С моими родными они разговаривали на немецком, убеждали их в том, что война закончена в пользу Германии.

Наших методически обстреливали. Кто мог из бойцов переплывал бухту и уходил за перевал. Много было раненых, отступление было организовано плохо. В городе появилось гестапо. Немцы стали ходить по дворам, искали евреев. У нас во дворе жила целая еврейская семья. Под предлогом вызова на уборку винограда им принесли распоряжение, отпечатанное, кстати, на бланках горисполкома. На самом деле их вместе с другими евреями увели на расстрел, в район пригорода, где теперь стоит памятник Непокоренным. Немцы забрали все ценное из квартиры, я только успел залезть через форточку, чтобы взять что-нибудь съестное.

Теперь почти за все наши действия полагался расстрел. Не успел домой попасть до наступления комендантского часа – расстрел. И однажды по мне стреляли, хотя видели, что перед ними всего лишь пацан.

У нас во дворе жила еще одна семья, отец-еврей ушел на фронт, а русская мать с сыном остались. Немцы пришли забирать сына, мать умоляла не трогать ребенка, потом крикнула ему: беги! Он побежал, но немцы стали стрелять в него, тот упал, попытался ползти, но его все же добили. Немцы при этом гоготали, для них это было всего лишь веселой охотой. Эта страшная картина до сих пор стоит перед моими глазами… Вот тогда мы начали понимать, что такое немецкий менталитет, что немцы – совершенно другая цивилизация, они могли убивать и радоваться при этом. О них Черчилль сказал, что это «народ, у которого дисциплина заменяет человеколюбие», люди, которые пойдут на любые преступления, выполняя приказ.

Полагая, что победа у них уже в кармане, здесь, в Новороссийске, фашисты собирались установить свой порядок, может, оттого поначалу и вели себя по-другому. Они веселились, к ним приезжали артисты из Германии, начали свою газету выпускать, а населению даже стали выдавать хлебные карточки. Но когда наши показали свою силу, все стало меняться. По городу пошли листовки, я тоже их таскал. Мы узнали о захваченных в плен под Сталинградом 90 тысячах немцев – вот тогда у фашистов наступило уныние. Ведь недаром потом они говорили, «мы вас летом танками, а вы нас зимой санками». У нас на постое был немолодой уже немец Ганс, из крестьян. Войну поругивал и понемногу рассказывал о том, какие слухи ходят, что происходит на фронтах, и мечтал о том, чтобы все это наконец закончилось.

В апреле 43-го немцы хотели сбросить наших с Косы (Малой землей ее назвали позже). Пять немецких дивизий, 800 орудий, до 500 самолетов были направлены против небольшой группы солдат, оказавшихся на маленьком кусочке земли, открытом врагу со всех сторон. Ведь хуже места для обороны невозможно было представить. Бойня была страшная, ад кромешный. Зажатая со всех сторон горами бухта отражала эхом каждый взрыв по нескольку раз. Поднималась стена дыма, черной мглы, за которой ничего не было видно. Я наблюдал эту картину, и сердце разрывалось на части от увиденного и услышанного. Несколько раз немцы ходили в атаку и возвращались ни с чем. Один из них, описывая эти события уже в наши дни, называет огромные потери за время атак. И ничего, только один маленький кусочек в Вербовой балке отбили. Получается, всего лишь 5 километров пути от кладбища на Солнечной до Косы не могли пройти 60 немецких танков!

Малая земля породила у немцев теперь уже неверие в возможность победы над русскими. А наши истребители лихо сбивали немецкие самолеты, порой они падали десятками за один бой. Здесь наша армия показала превосходство, потому что наши солдаты были уже другими. У немцев же случился моральный надрыв.       ·       · ,

Теперь я понимаю, почему наши выиграли эту войну, победили фашиста, который с легкостью оккупировал всю Европу, практически не получив при этом серьезного сопротивления. В «Завещании Гитлера» пишется: «Мы проиграли потому, что немецкий народ столкнулся с более сильной волей русского народа». Малая земля стала одной из точек спора двух сил. Гитлер, несмотря на все свои усилия, его проиграл.

После войны вместе с другими мальчишками Валентин бегал на косу, где все было разворочено, лежало много оружия, патронов и всяческой военной амуниции. Пацаны собирали боеприпасы и устраивали свои фейерверки. Много народу тогда гибло от неразорвавшихся мин. Вместе с отрядами добровольцев эти ребята разминировали город.

Война оставила глубокий след в душе новороссийского паренька. И даже по прошествии шести десятков лет эти воспоминания не только не потускнели, а наоборот, будто стали ярче.

В 1993 году в Новороссийск приехали немцы – участники боев на Малой земле. Валентина Свидерского попросили сопровождать бывших солдат вермахта. Они делились своими воспоминаниями о тех днях. Многие из них здесь впервые увидели силу русского характера. Для них «дранг нах Остен» завершился здесь, в Новороссийске. На Малой земле они теряли ноги, руки и, главное, веру в свою непобедимость. С одним из них Вилли Рэмом Валентин Евгеньевич переписывается и по сей день. Кстати, Рэм привез в Новороссийск благотворительную помощь для городской больницы.

Ныне Валентин Евгеньевич собирает материал, который с достоверностью может рассказать, какой это была война глазами самих оккупантов. В Германии выходят издания, где публикуются воспоминания бойцов вермахта. Там есть рассказы о Новороссийске, Малой земле. Сохранились и фотографии, сделанные во время войны в нашем городе и окрестностях. Материалы были переданы в городской музей-заповедник.

Вот лишь некоторые фрагменты из публикации Алоиза Бесла «Мысхако».

Об операции «Нептун»:

«…Эта акция, осуществляемая офицером морской пехоты майором Куниковым, привела в конце концов к захвату горной гряды Мысхако… Русские тотчас же сообразили, что захватили против всякого ожидания не только крайне удачную позицию, но и стратегически ключевую точку. То, что вначале было задумано как отвлекающий маневр, оказалось главным козырем операции…

В тот момент, когда с немецкой стороны началась планомерная операция по ликвидации береговых укреплений противника, было уже слишком поздно. То, что могло быть осуществлено несколькими днями ранее, теперь оказалось практически неразрешимой задачей для имеющихся в наличии войск. Повторяемые со всем упорством атаки с нашей стороны не приводили ни к какому успеху. В апреле 1943 года Гитлер отдал категорический приказ – уничтожить советский береговой плацдарм».

О наших бойцах:

«…Они сидели поодиночке в глубоко вырытых окопах, защищенные откосами и растительностью. В ближнем бою необходимо было сражаться с каждой из этих «крепостей», обороняемых одним человеком».

Об их солдатах:

«…Несмотря на досадные неудачи, полки мужественно продолжали наступление, потери все возрастали. …В тот день дивизия потеряла убитыми и ранеными порядка 900 человек из обоих горно-егерских полков 4-й Горной дивизии.

Гора, приведшая к стольким жертвам, стала роковым рубежом и для всеми любимого командира дивизии генерал-лейтенанта Кресса. 11 августа 1943 года в 6 часов утра во время осмотра передовой он был убит выстрелом в голову. Воины дивизии, которые пережили это нападение, до сих пор помнят этот ужасный день и своих товарищей, оставшихся на Мысхако».

Война пронзила души и русских, и немецких солдат. А победила ее на самом деле та самая рыцарская человечность русского воина, свидетелем которой стал подросток Валя Свидерский.

Новороссийские новости, 15.04.2005

Выжить за краем жизни

Автор: Соня Ланская

– Перед вторжением фашистов в Новороссийск по городу ходили слухи, будто немцы – банда грязных оборванцев, которые давно поели у себя в Германии всех крыс. И каково же было наше удивление, когда немцы пришли! – рассказывает Валентин Свидерский, десятилетним мальчишкой побывавший в оккупации.

Оказалось, не все было хорошо с нашей пропагандой. В этом смысле Геббельс работал тоньше, показывая в немецкой кинохронике розовощеких русских солдат под Москвой и их же – худых, изможденных – под Сталинградом. Увидев первые достоверные кадры противника, можно было поверить и в последующие.

На самом деле фашисты тоже не имели достаточного представления о том, с кем им придется воевать. Поэтому в поход на восток они отправлялись с тщательностью туриста. А чтобы путешествие было достаточно комфортным, немцы не ленились таскать за собой мельхиоровые столовые приборы, изготовленные по спецзаказу гитлеровской армии, фаянсовую посуду со свастикой, которую, кстати, и по сей день находят в старых окопах в окрестностях Новороссийска. В прошлом году, например, в старом доме за печной кладкой были найдены не потускневшие от времени немецкие ложки со свастикой.

Что же касается продовольствия, то огромные его запасы вывозились со всей Европы. Выкачивали все съестное и у нас. Вездесущие пацаны наблюдали, как тюки, коробки и ящики сгружались с телег в подвалы 21-й школы. Там было все, что полагалось воевавшей армии: отличные лезвия для бритья, мыло, вакса, чтобы немецкий солдат всегда был «при параде».

– Я не раз наблюдал быт оккупантов, – вспоминает Валентин Евгеньевич. – Они никогда не воевали натощак. Вся жизнь их была построена по расписанию, где царил немецкий порядок. Уже после того, как немцы были выбиты из города, мы лазали с друзьями по блиндажам и окопам, русским и немецким. У наших-то все было попроще. Землянки, где по колено вода, неглубокие. Морская наша пехота не любила копать окопы, морской престиж не позволял. А вот немец на Колдун-горе сидел основательно: здесь окопы рылись глубокие, капитальные. И все обустройство в них свидетельствовало о комфорте. Там находили шерстяные одеяла, приличную посуду, сотни бутылок из-под лучших советских вин, шампанского, рома, коньяка.

Регулярно у немцев – баня и отдых. У них был заведен такой порядок: десять дней на фронте, то есть участие в боевых действиях, десять дней в доме отдыха, который был организован в Новороссийске в двухэтажном доме на пересечении улиц Свободы и Профсоюзной. Это здание и сейчас стоит. Сюда доставляли литературу, а из Германии приезжали артисты, чтобы поднять дух немецких солдат.

Уже после окончания военных действий в районе Станички пацаны, да и более предприимчивые взрослые, рискуя подорваться на минах, собирали все, что могло пригодиться для жизни. Очень ценными трофеями были колючая проволока, тесаные бревна, которые использовались при строительстве блиндажей. Кусок колючей проволоки стоил 200 рублей, это были большие деньги, если учесть, что булка хлеба в 1945 году стоила 90 копеек. Пацаны собирали и патроны, порох, свинец из винтовочных пуль, потом продавали охотникам. Не менее ценными были латунные гильзы от снарядов, это был очень дорогой материал. Годилось и оставшееся немецкое добро. Из немецких шерстяных одеял шили пальто.

Как-то не очень было принято писать о быте наших бойцов на Малой земле. Но и здесь на самом деле под непрекращающимися разрывами снарядов кипела жизнь.

Продовольствие для десантных соединений доставляли малыми судами из Геленджика. Долгое время не удавалось сохранять доставленное продовольствие и грузы от уничтожения противником. Имущество прятали под обрывом, а с моря закрывали стенками из ящиков из-под боеприпасов, наполненных морской галькой и песком. Сверху это все прикрывали брезентом и палатками. И только во второй половине лета появилась возможность пробивать штольни в отвесных обрывах.

Наших бойцов старались хорошо кормить. Дважды в день им доставляли горячую пищу – рано утром, пока солнце не взошло, и поздно ночью. Для этого были задействованы гужевые роты. Лошадей не было, а вот ослики оказались самыми подходящими для этой работы. Маленькие трудяги незаметно продвигались вдоль траншей, их всегда с восторгом встречали бойцы, стараясь защитить от немецких пуль и снарядов.

Осликов нагружали ящиками с боеприпасами или мешками с продуктами и пускали их вдоль траншей, ведущих на передовую, с одним вьюковожатым на несколько осликов. А грузчики, кладовщики ежедневно под прицельным огнем разгружали суда, обеспечивая прием продовольствия. Доставалось и вожатым, многие из них были ранены, убиты.

Обычно запас продовольствия имелся на 3-4 суток, а сухой паек на 7-8. Летом во многих частях для приготовления пищи использовали зелень, виноградный лист. Для бойцов в качестве лечебного настоя против куриной слепоты и авитаминоза готовили хвойный экстракт. А в 255-й бригаде морской пехоты даже организовали выпечку хлеба своими силами.

В дневниках участницы боев на Малой земле Марии Педенко, которые нашли друзья-однополчане уже после ее смерти, есть очень интересные описания жизни на осажденной земле. Мария была корреспондентом газеты «Полундра», выпускавшейся для наших бойцов.

Вот как она описывает один из эпизодов:

«Мы все время находимся под огнем. Как к нему ни привыкай, привыкнуть все же трудно. Но теперь, когда ослепительное южное солнце стало сильнее пригревать землю, казалось, что ни грохот, ни стрельба тебя словно не касаются.

В один из таких дней наши бойцы занялись ловлей рыбы. Вместо снастей прихватили гранаты. «Порыбачили» полчаса, зато потом притащили целый мешок рыбы. Мы стали варить уху. Повесили на рогаче ведро с водой, разожгли на полу политотдельского кубрика маленький костер, насыпали в ведро крупы и соли. Уха получилась необыкновенно вкусной. Открою секрет – это потому, что я добавила кусочек лука. Трудно, просто невозможно словами рассказать, что означал тогда этот кусочек свежего лука на Малой земле».

Удавалось попробовать бойцам и первые созревшие виноградины на плантациях Мысхако. Но особо трудно было с питьевой водой. Вспоминает бывшая санитарка М. Мрыкина: «Мы приходили в отчаяние от того, что не было питьевой воды. Тяжело было смотреть на раненых, страдавших от жажды. Иные умирали, а я в голос ревела от жалости. Два бойца, Головин и Дмитриев, приносили воду в котелках. Вода бурого цвета, с кровью вперемешку. Они собирали талую воду в лужицах на территории рыбзавода. Мы обезвреживали ее хлорными таблетками. А один раз Ваня Семищенко принес в котелке вовсе красную воду. «Пейте, кровные братки, – говорит. – Живы останетесь – вспомните Малую землю».

После изгнания фашистов из Новороссийска в подвалах разрушенных зданий кинотеатра «Москва», холодильника находили многочисленные жертвы: расстрелянные советские бойцы, мирное население. Об этом писали газеты 1943 года. Они же писали по горячим следам, что Новороссийск по степени разрушения похож на Сталинград.

Но и немцы поплатились за свое высокомерие. Учительница Алла Григорьевна Матякина, оказавшаяся в оккупированном городе, тогда была еще совсем девчонкой. Она часто бродила по городу и навсегда запомнила страшную картину. Зимой, в мороз, у ограды Ленинского парка лежала целая гора замерзших трупов фашистов, их свозили туда с поля боя для захоронения. И особенно запомнилось тело совсем молодого немца. Его светлые волосы шевелились на ветру, казалось, что он живой.

Валентин Свидерский передал для этой публикации совершенно уникальные фотографии, они нигде не публиковались. Фото распечатаны с трофейного немецкого фотоаппарата, найденного среди городских руин. Очевидно, эти фото сделаны в районе Новороссийска, аналогичные скалы есть на старых фотографиях, и, возможно, в Абрау-Дюрсо, у входа в подвалы винзавода. Симпатичный немец смотрит в объектив камеры с улыбкой победителя…

И вот еще одна находка, открывшаяся уже в наши дни. Это страница из немецкого издания для ветеранов вермахта. Прислали ее немцы, воевавшие под Новороссийском. Присланный фрагмент дает представление о печальной судьбе лейтенанта Хельмута Рабуса, погибшего в боях на «Голубой линии». Его письма, написанные в наших краях, почта доставляла матери в Германию.

«Дорогая мама! Последний вечер в Обераммергау (городок в баварских Альпах – прим. ред.) Надеюсь, что это письмо будет вскрыто не раньше, чем я хотел бы. На этот раз я охотно ухожу на фронт (не за фюрера! Но и не против него – будь спокойна). Я знаю, что моя разбитая и расстроенная волею судьбы творческая дорога не будет долгой. Но я вижу свою жизнь совершенно не «внезапно оборвавшейся», как ее можно было б назвать. Важно не то, сколько ты проживешь, а как. Осмелюсь предположить, что у меня была прекрасная – хоть и не всегда легкая – жизнь. И разве этого не достаточно? Я думаю, как раз в последнее время внешне и внутренне во мне родился свободный человек. Я вижу свою жизнь клонящейся к концу. Господь уже отзывает меня к себе…».

Вот что в 1943 году писал о Новороссийске в газете «Правда» Всеволод Вишневский: «Немцы рвались на Сухумское шоссе – путь к югу, к пальмам… Немцы бросили в дело своих альпийских стрелков, горную гвардию… Выйти к морю немцам не удалось. Напрасно ротные командиры поднимали стрелков: еще бросок и за горой откроется море, счастье победы и музыка до Берлина, куда повезут всех в отпуск на каких-то ослепительных пассажирских теплоходах».

Не сбылось…

Новороссийские новости, 8.04.2005

Тайна страшного Ганса

Автор: Соня Ланская

Елене Дмитриевне Темерчевой (девичья фамилия Цуканова) в начале войны было всего три с половиной года. Но память детская имеет уникальные свойства, особенно если в ней отпечатываются какие-то очень яркие моменты жизни.

По сути память Елены и началась с войны. Каждый год, отмечая свой день рождения в семейном кругу, они вместе со старшей сестрой Люсей вспоминали те годы. Более взрослые впечатления Люси дополняли и проясняли белые пятна, до поры до времени закрытые для маленькой девочки. От сестры она узнавала такие подробности, которые не прочитать в книгах. Но самое удивительное пришлось узнать уже после смерти Люси, буквально через полтора месяца в прошлом году, когда в дверь ее дома постучался неожиданный незнакомец…

Семья Цукановых жила на Мефодиевке по улице Старошоссейной, мама Елены Дмитриевны – Антонина Емельяновна (в девичестве Полежаева) работала завхозом 18-й школы. Когда война началась, школу сразу превратили в госпиталь. А когда немцы стали наступать со стороны Волчьих ворот, семьи военнослужащих (отец был на фронте) эвакуировали вместе с ранеными. Но мама вместе с тремя детьми (Люсе было 14 лет, брату Володе – 8 и Лене – 3 года) не смогла вырваться из города, и вся семья вернулась домой.

Начались жуткие бомбежки, от одного только гула немецких бомбовозов в доме повылетали стекла.

– У нас был большой старый дом, – рассказывает Елена Дмитриевна, – в одной половине жили мы, в другой сестра мамы с сыном и дядей Володей, которого не взяли на фронт, – у него не было руки. За домами проходили карьеры. Вот в этом месте, на краю участка, взрослые вырыли землянку, где мы все вместе с семьей дяди и бабушкой разместились. И удивительное дело, сестра Люся не боялась бомбежек, моталась по всей округе, и хоть бы какой осколок ее тронул.

Напротив дома, метрах в двухстах, где сейчас ветлечебница, стоял немецкий штаб и рядом с ним – танк. Оттуда очень хорошо просматривалась наша землянка. Однажды мама вместе с дядей шли к землянке и заметили, что танк стал разворачиваться в их сторону. Едва успели войти в землянку, как танк прямой наводкой шарахнул прямо по ним. По всей видимости, фашистам показалось, что там прячутся партизаны. Дяде Володе снесло полчерепа, в самой землянке убило маминых родного и двоюродного братьев, ранило в руку маму, задело осколками и меня. У бабушки буквально вывернуло колено так, что ей до конца жизни пришлось передвигаться, ползая на коленях. Дом при этом остался цел, а землянку завалило. Дядю и братьев завернули в простыни и там же, в землянке, похоронили. И лежат они там до сих пор, рядом с домом, который был перестроен уже после войны. Ведь перезахоранивать в те годы не разрешали.

Мы перебрались в дом, на постой к нам определили двух фашистов – немца Ганса и чеха Франца. Немец был злющий, и мы его боялись, а чех добрый. У мамы рука воспалилась, ничего делать не могла, еды в доме никакой… Глядя на это, Франц подсказал Люсе: иди на кухню штаба, картошку чистить. А мне сшили полотняную сумочку, с которой я бегала на кухню. Там Люся украдкой кидала на дно сумки пару картошек, а сверху картофельные очистки. Немцы гоготали, обзывая русских свиньями, которые питаются объедками. А я, мелкая и шустрая, умудрялась за день натаскать таким образом целое ведро картошки. Потом Люся вместе с другими женщинами стала ходить в Крымскую, где можно было менять вещи на продукты. Она была самой удачливой в этом деле, ее сразу окружали крестьяне, забирая буквально все, хотя вещи у нее были похуже. Она думала, что ее просто жалели как самую молодую.

Люся была отважной и смышленой. Домой она приносила зерно, масло – когда что было. Однажды по пути им встретились полицаи и стали отбирать у женщин все продукты. Люся схватила свой мешок и тут же вываляла его в крови убитой лошади. Полицаи побрезговали брать такую поклажу. Так Люся спасла драгоценные продукты. Сестра стала спасителем семьи.

А мама болела, рука все гнила. Однажды фрицы, жившие на постое, даже привели к ней доктора. Тот посмотрел и сказал, надо отрезать руку, иначе не спасти. А у нас неподалеку жила известная знахарка Платонова. Мы позвали ее к маме. Она посоветовала бить лягушек и их мясо прикладывать к ране. Мы так и сделали. И что вы думаете? Руку спасли, рана зажила.

Однажды Люсю вместе с другими женщинами арестовали и забрали в гестапо. Мама обратилась к знакомой учительнице немецкого языка, она работала переводчицей в комендатуре, и та вызволила сестру.

Но Люся по-прежнему была отчаянной девушкой. В доме был патефон и пластинки, которые прятали подальше от чужих глаз. Когда в доме не было постояльцев, сестра ставила любимые мелодии. Однажды, когда Люся слушала любимую песню «По долинам и по взгорьям», внезапно в дом вошел Ганс. Что тут было! Немец орал, кричал, что всех расстреляет, разбил пластинку, но – в гестапо все же не донес.

– Я хорошо запомнила чеха, он был добр ко мне. До сих пор в голове стоит картинка: я прыгаю на одной ножке, а Франц учит меня немецкому языку, предлагая повторять за ним «Ich liebe dich» («я тебя люблю»). Еще он подарил мне красивую ложечку, которую я долго хранила.

Когда наши стали наступать, немцы все оставшееся население погнали в сторону Джанкоя, в пересыльный лагерь. Помню, как мы шли голодные, а жители окрестных сел бросали нам на дорогу какую-нибудь еду. Я была ранена, по ноге сочилась кровь. Немцы расстреливали, если видели кровь, – боялись инфекции, поэтому мама тщательно скрывала мои раны, по возможности застирывая чулки.

На какой-то период семья Цукановых оказалась на Украине, в селе Вербово Винницкой области. Мама варила борщи, очень вкусные, и продавала на рынке. За борщом становились в очередь, тем и жили.

После освобождения вернулись в Новороссийск. Дом стоял полуразрушенный. Вокруг сплошь руины.

– Первые мирные годы были очень тяжкие. Каждый выживал, как мог, – все вспоминала Елена Дмитриевна. – Папа был хорошим кондитером, поэтому после войны взял патент, делал конфеты и продавал их на Мефодиевском рынке. Но потом непосильные налоги заставили бросить это занятие. Позже во дворе выстроили отдельный новый дом, а в старом жила бабушка.

Елена успешно закончила школу, выучилась в техникуме и стала пивоваром, всю жизнь проработала на пивзаводе.

Долго снилась война, ужас заставлял просыпаться по ночам. А в прошлом году она неожиданно напомнила о себе вновь. В дом к зятю, мужу умершей сестры Люси, постучал незнакомец. Сказал, что разыскивает Люсю по просьбе… немца Ганса, того самого, что был у них на постое. Оказалось, что немец тот и по сей день живет в Германии, на самом деле он работал на наших, русских. Более того, незнакомец рассказал, что Люся, сама того не ведая, была связной. Через нее немец передавал сведения партизанам, подкладывая послания к вещам, что носила Люся в Крымскую на обмен. У Люси была кличка Стрела, видимо, за смелость и быстроту. Теперь понятно, почему содержимое котомок сестры пользовалось таким спросом, а Ганс старался быть таким страшным. К великому сожалению, муж Люси от растерянности не расспросил гостя подробнее о том немце и даже не запомнил толком имени и фамилии незнакомца, о чем Елена очень жалеет. Ведь она помнит того постояльца до сих пор…

В такие истории трудно поверить, и все же они реальны. В воспоминаниях участника партизанского движения в Новороссийске Владимира Грезина описаны уникальные, кажущиеся невероятными эпизоды, связанные с оккупацией. Хорошо организованному подпольному движению новороссийских патриотов помогали и иностранцы, работавшие в немецких частях. В один из партизанских отрядов пришел сбежавший из гитлеровской армии поляк, отлично владевший немецким языком. Имея документы работника германской контрразведки, он помог осуществить несколько смелых боевых операций. С его помощью партизанам удалось уничтожить целый склад боеприпасов в станице Гостагаевской, а также разгромить немецкую комендатуру в хуторе Новокрымском, сжечь полицейский участок в хуторе Первомайском. По разведданным этого поляка стало известно о намерениях фашистов полностью очистить от партизан леса вокруг поселка Верхнебаканского. И это лишь небольшой эпизод.

Удивительную историю рассказала и новороссийская художница Лина Коваленко. Ее передала мама, которая живет ныне в Гостагаевской. Отцу Лины – Михаилу Коваленко – в начале войны было 14 лет. Однажды, во время оккупации, они с ребятами увидели, как сбили нашего советского летчика. Тот спустился на парашюте в поле, и мальчишки тайком от взрослых спрятали его в огородах семьи Коваленко. И пока летчик не набрался сил, ребята кормили его, лечили, хотя у каждого в семье хватало голодных ртов. Потом об этом узнали родители и помогли летчику перебраться к партизанам. Учитывая, что у Коваленко на постое тоже был немец, семья подвергалась серьезной опасности. Впрочем, тот немец хорошо относился к детям. Сам смастерил коньки и учил детвору кататься на них.

И это сочетание жестокости и проблесков человечности у фашистов было совершенно необъяснимо. Однажды зимой немцы собрали все село и повели на казнь. Там оказались и бабушка Лины вместе с грудной дочкой. Их собирались запереть в клубе и сжечь. По пути бабушка тайком бросила ребенка в снег в надежде, что кто-нибудь спасет младенца. Но потом пришел приказ отпустить людей. И бабушка долго искала дочку в снегу. Девочка осталась жива, но на всю жизнь заработала серьезные болезни суставов.

По всей видимости, именно раскаяние, настигшее немцев, воевавших в России, уже в наши дни заставляет их еще раз вернуться в наши края…

Новороссийские новости, 18.02.2005

Командир с косичками

Автор: Соня Ланская

На фотографии передо мной – худенькая девчонка с косичками. Это 1949, уже глубоко мирный год. Но для нашей сегодняшней героини, Тамары Владимировны Прасоловой, война отмерялась иными сроками. В сорок четвертом Тамара пошла добровольцем в отряд таких же, как она, парней и девчонок. Их задачей было очистить от мин и снарядов Новороссийск и прилегающие поселки. Практически голыми руками.

Многие погибли. Другие лишились ног, рук, стали инвалидами. Из 113 добровольцев остались живы 38. Есть ранения и у Тамары Владимировны – рваные сухожилия на руке. Но она считает, повезло: живая осталась. А вот Алла, близкая подруга, погибла…

Тамара Прасолова, по отцу Тарбеева, родилась в семье моряка, на Мефодиевке, где на улице Пироговской жила бабушка. Отец, Владимир Васильевич Тарбеев, закончил Ленинградскую мореходку, стал капитаном. В семье были еще дети, старшая сестра Валентина и брат Борис.

Девчонки, как и многие тогда, были активистками в обществе Красного Креста и Осоавиахиме. Учились перевязывать раненых, оказывать первую помощь, овладевали техническими и спортивными навыками. Им это было интересно, как будто знали, что скоро все пригодится.

Борису не повезло: хотел прихвастнуть перед девочками, прыгнул с мола, да неудачно. Травмы оказались очень тяжелыми, брат практически стал инвалидом.

С первых же дней войны сестры пошли в Красный Крест. Медсестер не хватало. На пятую пристань пришел санитарный поезд с ранеными, их надо было перегружать на катера и отправлять дальше, в более безопасное место. Валентина отправилась сопровождать раненых, а младшей сестренке пришлось остаться с матерью.

Отец в это время командовал тральщиком и тоже вывозил раненых из Севастополя. Однажды корабль торпедировали, но моряки сумели удержать его на плаву и дотянули до Новороссийска.

Семью командира Тарбеева эвакуировали в Сухуми, но год спустя, едва Новороссийск освободили, решительная Тамара предложила вернуться: ведь где-то там был отец. Возвратившись, они с матерью не могли узнать родной город. Вокруг сплошные руины, от их дома – одна труба осталась. Ходить им велели только по тропинкам: шаг в сторону – и взрыв. Где отца искать, неизвестно. Но вспомнили про крестную, что жила на Мефодиевке, отправились туда.

Наверное, провидение вело их. Отец, военно-морской комендант города, тоже беспокоился о семье: вернутся, куда пойдут? И тоже добрался к домику крестной – в тот же день. Прилег у нее отдохнуть. И тут – стук в дверь, на пороге Тамара с мамой. Крестная, тетя Лида, вскрикивает: «Откуда вы?». «С того света…», – отвечает мама, а Тамара вдруг замечает китель, наброшенный на спинку стула: «Папа здесь! Вот счастье!…».

Немца еще только гнали из этих мест, а в городе уже нужно было наводить порядок. В Новороссийске практически не было безопасных районов. Особенно нашпигованы взрывчаткой были Малая земля, плавни (от улицы Советов, где сейчас «белый дом»). Уходя, фашисты заминировали даже кладбище своих солдат на территории нынешнего парка имени Ленина. Может, хотели так отомстить за свое поражение или защитить останки товарищей…

Тамара пришла в городской комитет комсомола. Он размещался в подвале на улице Карла Маркса. Секретарь горкома Тася Белогай предложила Тамаре пойти в добровольческий отряд по разминированию. И девчонка согласилась с радостью: наконец, дело хорошее дали, тем более, отец у комсомолки минер, пусть и флотский, подскажет, если что.

Тамара собрала своих друзей, одноклассников, подруг. Их обучили на специальных курсах, присвоили звания и дали задания. Возглавила отряд Тамара.

– Было голодно, – вспоминает она. – Мы были тощенькие, бледные, но горели желанием быстрее очистить от мин город, чтобы по его улицам можно было ходить без опаски. Одеты были кое-как, техники никакой, десятки километров ходили пешком: рюкзак за плечами, а в руке щуп – палка с гвоздем на конце. Шли врастяжку, на расстоянии вытянутой руки. Нащупаешь мину гвоздем, кошкой подцепишь и тянешь…

Натаскивали целую кучу, потом подрывали. Очищали Раевскую, Абрау-Дюрсо, Цемдолину, разминировали колхозные поля в Глебовке, Борисовке, Натухаевке. Председатель колхоза, может, молочка, маслица даст – мы рады, а пайка хлеба в 400 граммов нам полагалась. Столько исходить пришлось, теперь вот ноги совсем не ходят…

Однажды дали приказ: разминировать территорию военно-морской части. Пришли. А тут появляются наши офицеры – веселые, хлопают насмешливо по плечу девчонку-командира: кого это нам тут прислали? Тамара твердо отвела руку офицера и повела своих ребят вперед.

Весь район был утыкан минами и снарядами, просто ступить некуда. В той операции погибла от взрыва звеньевая, парню разворотило живот… Но отряд не ушел, пока не очистил территорию части полностью.

Победу Тамара встретила в Геленджике, где уже сама учила топографов из Грузии навыкам разминирования. Ребята устроили веселый фейерверк из припасенной на этот случай взрывчатки. Над тихим городком загремели мирные взрывы.

Мария Алпатская, Татьяна Белогруд, Матрена Бельская, Лидия Безбородова, Раиса Польская, Вера Купова, Елизавета Купова, Раиса Кизилова, Антон Кукушка – 1919-1929 годов рождения. Они шли туда, где притаилась смерть. Не думали о величии своей миссии, да и наград им за то не вручали. Кто были эти худенькие девчата и юноши в сравнении с бравыми усачами-гвардейцами? Неосознанно шли они на подвиг, и мир о нем едва ли узнает, но они его все-таки совершили. Теряя свои жизни, сберегли сотни, тысячи других.

До недавнего времени Тамара Владимировна Прасолова возглавляла секцию минеров в Новороссийске. Теперь она с трудом передвигается по комнате, ноги совсем не ходят. Война, кажется, догнала ее одним из своих последних осколков…

Новороссийские новости, 04.03.2005

Помнить Берлин

Автор: Соня Ланская

Жительнице Новороссийска Елене Ерастовне Винник воевать не довелось. Но к войне у нее собственный счет: шестнадцатилетней девчонкой увезли ее в товарном вагоне с такими же, как она, сверстниками в самое вражье логово – Берлин. На работу. Там и прошли несладкие юные годы…

…Война застала Лену в Батайске, небольшом городке под Ростовом-на-Дону. Отца Лены репрессировали, мать осталась с тремя детьми на руках и пыталась как-то выживать.

Лену посылали в Ростов пешком – на рынок, не затихавший даже в дни бомбежек. Купив у батайских крестьян съестного подешевле, девочка меняла в Ростове продукты на вещи, а уж их – опять на яйца, муку, масло… В торговле Лена была удачлива, так что семья, по крайней мере, не голодала. Но такие походы километров по десять в одну сторону, через лиман, по дороге, на которой уже хозяйничали оккупанты, были небезопасны.

Обычно Лена опасливо отходила подальше, когда мимо проносились немецкие машины и мотоциклы. Но однажды, притомившись, отскочить не успела. Тяжелый немецкий мотоцикл ударил ее, сильно поранив ногу. Девочка еле добралась в тот день до дому…

А вскоре немцы объявили о наборе молодежи (кому исполнилось 16 лет) на работу. Якобы рыть окопы под Ростовом. Молодежи велели взять с собой минимум вещей: домой предполагалось вернуться через несколько дней. Накануне отъезда матери приснился сон: будто корову-кормилицу со двора выгнала. Сон оказался вещим, дочку-кормилицу забрали и увезли неведомо куда.

Нога у Лены сильно болела, воспалилась, однако немецкий доктор, осмотрев рану, все равно сказал: «Гут!». Рану засыпали каким-то порошком, видимо, стрептоцидом, и нога в самом деле зажила прямо в дороге.

Парней и девчат везли в товарняке, изредка выгоняя где-нибудь в степи или на полустанках – «в туалет». Одна из девушек, Мария, все подбивала бежать. Но бежать было страшно, ведь даже по нужде ходили под дулами автоматов.

В немецкой столице работать определили на завод «Alkett», выпускавший танки и самоходки. Свой берлинский барак Елена Ерастовна помнит до сих пор. Да его и захочешь – не забудешь. Нары с матрацами, набитыми соломой, в холода – по брикету угля на ночь. По утрам – одна булка хлеба на несколько человек, немножко чая и 15-20 граммов маргарина. На заводе варили еще баланду из брюквы. Ее вонь разносилась далеко по округе. Изредка по воскресеньям баловали – давали шпинат и даже (!) мясо.

А вот через дорогу от русских бараков был лагерь для итальянцев. Их жизнь была значительно легче. Итальянским рабочим даже посылки с родины приходили. У русских ребят и девчонок слюнки текли от запаха спагетти.

Впрочем, и нашим иногда везло: девушек брали на выходные жены немецких мастеров – потаскать уголь, убрать дом. Повезло и Елене. Белокурую девушку брала к себе одна фрау. И как ни странно, работой не нагружала – жалела. Накормит, что-нибудь даст из одежды. Лена кое-как уже говорить по-немецки умела, а где слов не хватало, там шли в ход жесты. И как-то раз она спросила добрую женщину, в чем причина такого ее отношения к русской девчонке. Немка объяснила: сын на фронте. Он там голодает, может, и ему кто-то поможет в трудную минуту. Фрау расспрашивала, как у русских налажен быт. А нашим все тогда было в диковинку, даже типичный берлинский многоквартирный дом. Внизу в нем устроена была прачечная – со стоками, огромными котлами, в которых вываривалось и крахмалилось белье. Лена не хотела ударить в грязь лицом перед немкой и говорила: да, у нас тоже так…

На заводе приходилось от звонка до звонка вытачивать какие-то детали. Некоторые немецкие рабочие не были лишены чувства сострадания. Бригадир, немолодой хромой немец, потихоньку подкладывал русским в рабочую тумбочку бутерброды.

Разговаривать на заводе с остарбайтерами немцы избегали, боялись гестапо. Но по их поведению можно было догадаться, как там дела на фронте. Однажды в огромном цеху собралась толпа немцев, бурно что-то обсуждая. Из их разговора стало понятно: в Сталинграде сдался фельдмаршал Паулюс. После того случая немецкие рабочие немного осмелели и даже показывали русским свои газеты со словами: «Гитлер капут!».

Но в положении узников события на далеком фронте ничего не меняли. Как-то раз несколько ребят ночью переправились через речку неподалеку от бараков собрать в поле чего-нибудь съестного. Их обнаружили и расстреляли прямо на месте. Тела убитых долго еще лежали у реки.

Наладив таким образом дисциплину, охрана стала иногда отпускать русских рабочих за пределы лагеря. Так повидали наши девчонки и Александер-плац, и Унтер-ден-Линден. Даже фотографировались там. Некоторые из этих снимков сохранились у Елены Ерастовны, хотя многое, возвращаясь в СССР, пришлось уничтожить: запросто можно было немецкий лагерь сменить на Колыму или Караганду.

22 апреля 1945 года началась страшная бомбежка. Советские войска штурмовали Берлин. Немцам было уже не до остарбайтеров, бараки никто не охранял. Первые советские солдаты, прорвавшиеся на окраину Берлина, сказали девчонкам: бегите из города куда-нибудь подальше, сейчас здесь будет кромешный ад!

– И мы с маленькими узелочками подались по дороге, – рассказывает Елена Ерастовна. – Из немецких фланелевых штор для светомаскировки мы сшили себе шаровары и были очень похожи друг на друга и приметны: русские, но не по-русски одеты. А навстречу нам танки с красными звездами и русские солдаты. Видят нас и… обзывают. «Немецкие суки» и все такое. Обидно было прямо до слез. Мы им отвечали: что ж вы нас не защитили, врагу оставили? Одна девушка даже стихи написала, ответ освободителям.

Когда бои стихли, вчерашних узников не спешили отправить домой. Им снова пришлось оказаться на тех же заводах. Только теперь – демонтировать оборудование и складывать в огромные ящики. Станки, машины, целые заводы отправляли в Советский Союз.

– Меня назначили бригадиром, – продолжает Елена Ерастовна. – А еще я собирала и разносила почту. Все ждала какую-нибудь весточку из дома. Всем пишут, а мне – нет. Я уж думала, погибли все. И вдруг радость: письмо от папы пришло, он дома, ждет меня! Только нас все не отпускали.

В советской зоне Берлина была особая жизнь. Все, что можно было, отправляли в Россию. Немцы смотрели на это с отчаянием. Помню одного по танковому заводу, у него было свое маленькое дело. И вот когда стали забирать его оборудование, он сопротивлялся, сопротивлялся, а потом взял – и повесился.

Нашему комсоставу разрешили везти домой немецкое добро. Вагоны забивали мебелью, посудой – всем, что под руку попадалось в брошенных домах. И не в брошенных тоже. А мы рады были хоть как-то одеться, ведь голые да босые все. У Бранденбургских ворот образовался рынок, там можно было что-нибудь выменять.

Наконец, бывшим остарбайтерам разрешили вернуться. Но… в Мариуполе их ждал фильтрационный лагерь. Отношение соответствующее, как к немецким пособникам. Стали гонять на работы, морить голодом. Лене удалось вырваться: папа приехал, с кем-то из начальства договориться сумел. А вот подруге Галке не повезло. Тогда вышел приказ: беременных отпускать. Галка и подложила под одежду подушку… ее разоблачили и отдали под суд. Больше Лена о судьбе ее ничего не слышала.

Теперь, по прошествии стольких лет, былых малолетних узников признали невинными жертвами фашизма. Германия выплатила им компенсации. Больше не нужно рвать берлинские фотографии и прятать поглубже память. Елена Ерастовна говорит, что интересно было бы сегодня побывать у Бранденбургских ворот, на станции Тегель… Сумела бы найти следы завода, бараков, скромного фотоателье? Да только годы и здоровье уже не те. А денег на поездку даже и в собственную столицу не каждый пенсионер отложить в состоянии…

Искатели

Истории о людях беспокойных, ищущих и совершающих открытия – будь то под водой, под землей, в горах и лесах, а главное – в душе человека.

Вечерний Новороссийск, 18.07.2000

Последний немец, оставшийся на Малой земле

Автор: Людмила Курова

Пару лет назад Александра Кампера назвали «Пикассо в детстве». За эти годы Александр вырос и стал вполне самим собой. Как он сам себя в шутку назвал – последним немцем на Малой земле. Немцем – по фамилии, но русским – по рождению, по менталитету русского интеллигента, поставившего его однажды поперек бульдозера, кромсавшего древнегреческое поселение, спящее в земле Мысхако. Задача перед бульдозеристом, правда, стояла вполне мирная и очень важная – проложить трубопровод к зданию детской больницы. Но вправе ли одна гуманная цель достигаться за счет другой?

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.