Я только малость объясню в стихе…
Сборник лауреатов
Международного арт-фестиваля памяти
Владимира Высоцкого – 2024

© Интернациональный Союз писателей, 2024

Высоцкий навсегда

Дорогие друзья, почитатели поэзии и ценители творчества!

Мы уже на пороге нового этапа в истории поэзии. Шестой фестиваль «Я только малость объясню в стихе» завершён, а первая поэтическая премия им. Владимира Высоцкого с гордостью вручена в сердце Сибири – в Новосибирске, 28 января 2024 года, в великолепном концертном комплексе «Маяковский». Этот день стал важной вехой, запечатлённой в нашей памяти и в истории поэтического движения России.

Кто бы мог подумать, что областной фестиваль, стартовавший в 2019 году, приведёт к созданию такой значимой премии? Множество направлений, тысячи мероприятий, и, конечно, бесконечные ожидания, которые, к счастью, воплотились в реальность. Мы гордимся тем, что ежегодно выпускаем сборники лауреатов поэтических конкурсов, а этот сборник – особенный. В нём собраны имена тех, кто стал победителем Первой поэтической премии им. Высоцкого.

Председателем Конкурсной коллегии первой поэтической премии стал сенатор Российской Федерации Александр Карелин, меценатом премии выступила писатель Людмила Лазебная из Санкт-Петербурга.

Эту премию по праву СМИ окрестили «Оскаром Высоцкого», подчеркивая её значимость и престиж.

В этом сборнике вы познакомитесь со стихами лауреатов. Это Полина Кондратенко из Санкт-Петербурга, Леонид Негматов из Саратова, Александр Хохлов из Барнаула, Олег Штельман из Белоруссии, Николай Росс из Санкт-Петербурга, Элина Чернева из Москвы и Мария Дубиковская из Новосибирска.

Каждый из этих авторов привнёс в нашу поэзию что-то необычайное.

Казалось бы, сказано всё. Но нам невозможно забыть, что без поддержки Интернационального Союза писателей и лично председателя правления Галины Березиной ни один бы сборник не состоялся, как и не было бы бюста В. С. Высоцкого в культурном центре Высоцкого в Новосибирске.

Организатор фестиваля, поэт, культуртрегер

Андрей Ложкин

Лауреаты номинации «АВТОРСКАЯ»

Лауреат I степени
Полина Кондратенко

Кандидат филологических наук, преподаватель кафедры немецкой филологии Санкт-Петербургского государственного университета. Лауреат премии «Гипертекст», премий им. В. Высоцкого и им. Ю. Левитанского, обладатель Гран-при Международного поэтического конкурса им. К. Р., лауреат санкт-петербургского конкурса молодых переводчиков «Sensum de Sensu», лауреат литературного конкурса «Северная звезда» журнала «Север», финалист Всероссийского фестиваля поэзии «Филатов-Фест», финалист (короткий список) Международного Волошинского конкурса. Участник литературных форумов и арт-резиденций. Стихотворения публиковались в журналах «Нева», «Плавучий мост», «Пироскаф», «Перископ», «Эмигрантская лира», Prosōdia, в «Литературной газете» и др.

С веселительными литрами

С веселительными литрами
отправляемся за дом
жить глагольными палитрами,
речетворческим трудом.
Чем нарисовать могли бы вы
лень, люпины, облака?
Пусть вишнёвым и малиновым
грянет колокол-бокал,
чтобы стеночки затенькали
через войлочную тишь!
Буду думать над оттенками
для всего, что разглядишь.
Но не выдумаю краску я,
чтоб изобразить могли б
виноходь зигзагобразную,
голов окруженье лип.

Зачем я ем вторую пахлаву?

Зачем я ем вторую пахлаву?
И третью ем зачем, балда такая?
Четвёртую хватаю… наяву (?)
в зубном загоне пятую катаю (?!)
Сегодня междустрочье только смерть
вынашивало – душное кажденье! —
ползла строка, не выходило верить
в куренье сакуры, друзей рожденья.
Но пахлава уму даёт уют.
Открыт (так просто!) холодильный ларчик.
Я перед ним стою
(зачёркнуто)
жую
(зачёркнуто)
живу —
и не могу иначе.

День кончается, а я ещё не начался

День кончается, а я ещё не начался,
я закончился как будто наперёд,
но никак в календаре не обозначился —
знать, рассчитывал, что время разберёт,
а оно календари вести забросило —
дальнозоркость, строчки скачут на бегу,
понадеялось, решило: «Я до осени,
до поры глухой тебя приберегу»,
ну а осень, тугоухая молчальница,
вместо «до» взяла да выслушала «для»,
и теперь – печаль растёт, а день кончается —
прибрала меня, не сберегла меня.

Никто из нас не дочитал листа

Никто из нас не дочитал листа
и бабочкой-премудрицей не стал,
летающей на дальнем свете.
Запутавшись в сиреневой ночи,

на соловьиный посвист – чьи вы, чьи? —
привратничий что нам ответить?
Что сами не свои, что нам не рад
летейский сад за лучшей из оград,

что нам – круги на месте,
что наша повесть победила нас,
что GPS ослепнет и ГЛОНАСС —
и пропадём без вести.

Третья ночь бьёт часы, но всё ту же картину

Третья ночь бьёт часы, но всё ту же картину
крутят в сонном твоём синема.
Повториться боишься, не хочешь идти, но
по экрану бежит синева,
и ты знаешь: барахтаясь в бархате кресел,
ты утонешь в кино, и заце→
←пишь интригу, и снова досмотришь до песен,
до улыбки знакомой в конце,
чтобы снова включить ускорение пульса,
хоть развязка известна давно, —
и на титрах в привычном пространстве проснуться,
где не крутят такое кино.

А что наш сквер? Не наш и не был нашим

А что наш сквер? Не наш и не был нашим.
Привиделось, блеснуло, разошлось.
Проходят кроны шумом карандашным
блокноты облаков насквозь.

Возможно, по ту сторону эскиза
полупрозрачный полуоборот
друг к другу разглядим. Беда, что снизу
мой глаз уже не разберëт

ни облаков, ни контуров за ними.
Есть только сквер, оркестр духоты,
мигрени пятилистные цветы,
а нас здесь нет и не было в помине.

Плюс тридцать, Питер, очередь в Электросбыт

Плюс тридцать, Питер, очередь в Электросбыт,
и мне в ней далеко до пионера,
а боевой настрой упал под ноги – сбит,
задет слезами кондиционера,
который – холодок! – который – молоток! —
не просто ветер гонит, а хреначит,
чтоб страждущим достался воздуха глоток,
и климат контролирует, и плачет.
А я не контролирую ничто. Совсем
ничто – всё вон из рук скользит тщетами.
И плачу редко. Разве что когда бассейн
внутри переполняется счетами.

Деревянный причал укрепляю ребром

Деревянный причал укрепляю ребром.
Напервый взгляд, импровиз – это миф.
Что по струнам ресничным бегут перебором
серебристые рыбицы ив,
разгляжу я едва ли. Сквозь кожу и тяжесть,
многослойной дремоты поталь,
на придонную рябь восприятия ляжет
ля-минор, пять восьмых. Слепота
оглушит. И нигде не найдётся лекарства —
наливаются чувства свинцом.
Покидая на цыпочках сонное царство,
над своим замираю лицом.

Перелистанные вывески

Перелистанные вывески,
ветром сгорбленный народ.
Алкоголики на Киевском
приближают новый год,
чтоб заполнилось стерильное
запустение внутри,
чтоб включилось светосильное
заводное попурри,
но оно мигает издали
с нескрываемой ленцой.
На морозе клеммы выстыли,
от воды горит лицо,
и уже со слёз не слезем мы —
вырос снег, хоть не окреп, —
злой, незваный и болезненный
в облетевшем октябре.

Дно оконного колодца

Дно оконного колодца
стелет проводов лоза.
Пыль вагонная набьётся
в недоспавшие глаза.
Станешь, физику ругая,
кулаком глаза тереть,
только оптика другая
вместо старой будет впредь.
В оркестровой яме взгляда
грянет музыка частиц,
будут, как «Полёт шмеля», на
матрице глазной частить,
и во пнях-конях, болотом
крепко взятых под уздцы,
прочитаешь мимоходом
заболоцкие столбцы.

Под ложечкой – стремление к центону

Под ложечкой – стремление к центону.
Что наша жизнь? Теснение цитат,
замес перетекстованного теста,
в итоге – вот такие пироги
ем с тем, что день грядущий мне готовит,
и, чтобы укротить свой аппетит,
смотрю светланой в мёртвое молчанье,
в зеркальное молчанье говорю —
и вижу в нём (растресканном, конечно)
двоение, биение вещей
и – вечное – магриттовский затылок.
Зрачки увидеть – значит умереть.

Вылупилась бабочка лопаток

Вылупилась бабочка лопаток:
кривовато правое крыло:
виновата липкая поклажа,
книжная, приставшая однажды
к жилкам, – до сих пор не отлегло.
Не летит над городом покатым.

Вымоталась. Да не в том же дело,
что устала, сверзилась с листа,
на котором буковкой висела.
Дело в том, что оттиском успела
стать – и не приобрела родства
с небумажным небом, Божьим телом.

С городского потолка

С городского потолка
сыплется побелка.
Смотришь в даль: ай, глубока!
А доходишь – мелко.
То ли дело в копоти
(белой, что забавно),
то ли в том, что по пути
ты подрос, собака,
выпал из корзин, картин —
в зимнем небе зябко —
и бредёшь себе один,
позабыт хозяйкой.

Память нажмёт пробел —

Память нажмёт пробел —
буквы не сложит в имя.
Девушка пьёт пуэр —
вместо вина, впервые.
Шу или шен. Торшер
оком следит мертвелым:
женщина пьёт пуэр —
ехало всё, болело.
Плачет ночная дверь.
Павич. Над томом – тени.
Бабушка пьёт пуэр —
опыт перерождений.
Выбор одной из вер,
в ночь на седьмое – Вайи.
Девочка пьёт пуэр —
и прозревает.

Хожу в сосновый бор грибную слушать фугу

Хожу в сосновый бор грибную слушать фугу
Её многоголосую дуду
потомственный грибник, я узнаю по звуку
и, слух развесив в воздухе, иду

туда, где тише трасса, ниже травяные
поклоны перед мастером игры
на небывалых трубах. Как он правит ими?
Невидимые клавиши хитры,

а звук хитёр вдвойне, и городской захожий,
присевший на промокший бурелом,
замрёт, ссутулив спину под походной ношей,
а сам не разберёт ни ноты в том,

что тянется наверх, сплетается, не тая,
в растроганном, заплаканном лесу
А то – полифония – чистая, литая.
Ты тоже видишь гения внизу?

Орган под шляпкой заливается всё реже,
идёт на пианиссимо в конце.
Как только ножичком с крестом я перережу
дыхание – закончится концерт.

Попытка жить наотмашь, перестать

Попытка жить наотмашь, перестать
дрожать от страха потерять опору,
свечение аптечного креста
перемешать с зелёным светофора.
Движение по грифу мостовых,
неловкое скольжение позиций
(к ладам привык, к ладоням не привык —
о, сколько со свободой рук возиться?)
Из музыки – рождение зимы,
мурашки в кость, а ты играй, не падай,
надейся: будут ноты спасены
ферматой.

Когда я вырос, выпал в ночь

Когда я вырос, выпал в ночь
меж прежним злом и новым,
мне первым делом было – мочь,
держаться – первым словом,

хоть сам не первый был из тех,
кто сделался железным,
срываясь на предельный бег
по полосе из лезвий.

Их кромка не брала меня
и шаг мой не кроила,
но языком другого дня
(где ни огня нет, ни меня),
со мною говорила.

И я расслышал кое-что,
что не сказать словами,
что сыплется сквозь решето
небес над головами.

Когда прогорклый громкий смог
то расцветал, то вянул,
я подписал Тебе письмо:
Твой стойкий-оловянный.

Истории не изменить,
пускай встряхнёт, зацепит…
Я стал звеном, что не звенит,
но сдерживает цепи.

Тонкий лирик, каторжник келейный,

Тонкий лирик, каторжник келейный,
семечко в распаханной весне!
Майским ливнем, снегом колыбельным
заметёт тебя —
и не заметит, нет,
ни один из пристальных и хищных
земледельцев – профилей в толпе —
твой побег, отрыв от корневища,
стебель песни, песни недопе…

Боюсь, что лязгнет шпингалет,

Боюсь, что лязгнет шпингалет,
неосторожной речи ливень
ударит в грудь, оставит след
внутри – и стану молчаливей,
и предпожарный уголёк
задышит в пережатых рёбрах,
и вспомню всех, кто в землю лёг.
В гортани – дёр, во взгляде – вёдра.

Не жалею, но вот завыть бы мне

Не жалею, но вот завыть бы мне,
как сквозняк завыть, на свечу
сентября, но в зобу забытие,
как жемчужину, я ращу
И свеча горит (вой же, дуй же, ну!),
дней зарёванный стеарин.
Мне отдать бы всё за жемчужину
незабытия, за помин
по всему, что давно разрушено,
по тому, кто дышал и шёл
через крошево, через кружево,
через стёжку, смертельный шов,
оступился – уже не выйти, нет,
и не выдернуть – пропадай!
Заплетается нить в за-бытие —
жемчуг-соль, горловая дань.
Не вития, из тела вытяну,
из надрывов его лепных,
неоправданные наития,
ясновидение слепых.

Везде разбросаешь

Везде разбросаешь
свои бескровные крестражи —
и нигде не станешь своим,
будешь бесперебойно
разбирать себя по частям,
не разберёшься в себе
и забьёшь,
раздражаясь от ожидания
на зебрах без светофора,
от собеседников,
их быстрой речи,
сиротства своего голоса —
речевой портрет
на фоне случайной стены,
неизвестный художник,
наше время.

Запутанный прискорбный опус

И, по причине умножения беззакония,

во многих охладеет любовь.

Мф. 24:12.

Запутанный прискорбный опус
о скудости тепла.
Синоптики уходят в отпуск,
передают дела
сокурснику – коллеге Ване,
а он возьмёт потом,
перелистает свод Еванглий —
другой откроет том…
Перепугается погода:
передадут дожди
(от наступающего года
Невы высокой жди),
займëтся плюс остервенелый,
сыграют на трубе.
Сход поступи обледенелой
к суду,
к судьбе,
к себе.

Лауреат II степени
Леонид Негматов

Родился 23 сентября 1989 года в Самарканде (Узбекистан). Живёт в Саратове. Публиковался в журналах «Шарк Юлдузи Звезда Востока» (Узбекистан), «Волга XXI век» и «Идель» (Россия), интернет-альманахах «45-я параллель» и «Сетевая словесность», интернет-журнале «Гостиная». Автор четырёх сборников поэзии.

Лауреат международной литературной премии им. В. С. Высоцкого (Новосибирск, 2024). Победитель Международного литературного конкурса им. Гавриила Каменева «Хижицы» (Казань, 2022), Всероссийского конкурса поэзии им. Салиха Гуртуева (Махачкала, 2022), Всероссийского поэтического конкурса «Голоса цветов» (Тольятти, 2023).

Рассветных птиц прося потише цокать

Рассветных птиц прося потише цокать
и прикрывая форточку с утра,
я каждый день твой пробую на локоть,
как воду в детской ванночке. Пера

и пуха у чертей всегда в избытке.
Твоя печаль размера оверсайз
всегда с тобой по принципу улитки,
и, если жизнь пролаяла: «Равняйсь!»,

ты ровненько сливаешься с природой,
но я тебя, к несчастью твоему,
всегда найду. Охотничьей породой —
нет, не горжусь. Я гавкаю во тьму,

распугивая звёзды и прохожих,
способных потревожить твой покой.
А ты во сне пасёшь коровок божьих
над васильковой смальтовой рекой.

Плотно закрытых окон фонендоскоп

Плотно закрытых окон фонендоскоп
глушит ночной систолический шум вокзала.
Мамочка-мама, ты всё-таки ошибалась:
я помолился Богу, но цел мой лоб.

Что говорит диспетчер – не разобрать,
так пономарь нерадивый бубнит каноны.
Мамочка-мама, ты видишь, я на перроне?
Собрана в хвостик рельсов седая прядь.

Здесь лотерейщик в кассе продаст билет,
путь обещая счастливый (свистит безбожно).
Мамочка-мама, ведь в жизни всё-всё возможно,
даже сердечные приступы в тридцать лет.

Плыл к семафору поезд, как сом к блесне,
туча гремела, полной луной поперхнувшись…
Мамочка-мама, калачиками свернувшись,
спят зубы мудрости в нижней моей десне.

Тебе, инглиз, напомнить даккский плач

Тебе, инглиз, напомнить даккский плач[1],
и крик, и стон над стороной бенгальской?
Пощады не просил искусный ткач —
лишь, зубы стиснув, резал себе пальцы.

Муслин инглизский грубый, как посконь,
не полотно – обтирочная ветошь.
А даккский будто тает – только тронь.
Он словно воздух горный – не заметишь.

Да, только тронь… Ты, бешеный верблюд,
своим копытом топчешь без разбору
и чистый ключ, где воду люди пьют,
и корни легендарной мандрагоры.

Тебе, инглиз, так нужен был муслин —
тончайший, хрупкий, невесомый, белый —
что ты, не выпуская карабин,
палил, подлец, не разбирая цели.

Гнев развевается хвостами белых чалм,
и снятся в Дакке сны ткачам беспалым,
что ты, инглиз, навеки замолчал
с муслином в глотке – тонким и линялым.

Сердце сжалось – слезами разжалось

Сердце сжалось – слезами разжалось.
Вечер ногу поставил на грудь.
Эта жалость – такая же малость,
как знакомой кассирше кивнуть.

Он им дарит свой город последний,
его бледный нерезкий рассвет.
Как Иосиф, прекрасный и бедный,
он отцом ослеплённым отпет.

Только в Питере нет фараона,
нет коров и стеблей тростника,
но над Невским сияет корона,
и Нева, словно Нил, глубока.

Он стоит в коммунальной передней,
будто Гаршин, уткнувшись в пролёт,
правда, снизу. Но гибель безвредней,
чем бессолнечный питерский гнёт.

Тлеет шпиль исполинской лучиной,
Исаакий глядит на салют.
Эта боль – всё ещё не кончина,
а причина. Фатальный дебют.

Видишь – облако в форме яблока

Видишь – облако в форме яблока
боком стукнулось о закат?
Не поспело… Ты помнишь Зяблика?
Тихий Зяблик – и вдруг комбат!

Он же, помнишь, сидел за партою
самой первой? Глаза в очках
удивлённые. Как он с картою?..
Там же мелко. Да плюс впотьмах.

У него же отец в чеченскую
где-то в Грозном… И мать одна —
по потере кормильца пенсия
да оклад. Да три пацана.

Мать сказала: он там с двадцатого.
Не решался, потом решил.
Фото видел его – бородатого,
бриться некогда: фронт – не тыл…

Мать всё больше молчит и пальцами
тишину, словно нить, сучит.
С хлебом рюмка мерцает глянцево,
луч косой, как плита, лежит.

…Орден Мужества. Карта Горловки.
Зяблик-сын с огневых высот
маме яблоки в форме облака
вечерами из Рая шлёт.

Поцелуями снег осыпает

Поцелуями снег осыпает
кружевную дорожку следов:
твой двойник неторопко ступает,
пропуская гудки поездов.

Он проходит знакомые двери,
но не видит за ними домов.
Если каждому дастся по вере —
этот точно уйдёт без штанов.

Снег пытается выловить бреднем
из безвременья город большой.
Время, кстати, смеётся последним —
и смеётся всегда хорошо.

Твой двойник ставит ногу неслышно
в войлок снега, как хан на ковёр.
Он сказал – ты там третий и лишний,
где метель ему строит шатёр.

Он сказал: «Я лопух и кулёма» —
и добавил, сливаясь с зимой,
что идти в направлении дома
не равно возвращаться домой.

На тебя льётся небо Китая

На тебя льётся небо Китая,
крепдешином заткав горизонт.
Промокая, но не покидая,
опустив развороченный зонт,
ты стоишь, как из бронзы литая,
грозовой игнорируя фронт.

Ты смеёшься над ливнем, что княжит, —
все князья получают ярлык.
Тучи кто-то заставил бродяжить,
мол, смывайте и шёпот, и крик;
мол, молчание многое скажет —
тишина украшает язык.

Метастазом огня прорастает
ветка молнии в юго-восток —
освещает тебя. Ты, взлетая,
не взяла ни ушиб, ни ожог,
и кометы на небе Китая —
головастики у твоих ног…
У твоих вечно мёрзнущих ног.

Шкаф открыл – и что выпало, то надел

Шкаф открыл – и что выпало, то надел.
Мятый рванник в кармане – на опохмел.
В храм зашёл – златопошлость и новодел,
но какого-то лешего тянет.

За соседской халупой ЖК торчит,
закрывает от солнца и портит вид.
Наложением рук лечат суицид
у психолога в бывшей бане.

Мятый рванник ушёл на еду коту.
Встретил женщину, славную, да не ту.
Поднял голову – вишни стоят в цвету
и поёт соловей на дубе.

Снова у аналоя ладонь в ладонь,
шепчет – вот я весь твой, а её не тронь.
И старушка-свечница, задув огонь,
скажет певчему: пьёт – знать, любит.

Пятница

«Где двое вас – там Я меж вами», —
так Он сказал ученикам.
Под яблоневыми снегами
не жги свечей по пустякам:
светло без них. Конец подходит
посту – великому, как скорбь.
Одет апрель не по погоде,
но мы и не готовим торб

и не готовимся к застолью,
не выпекаем куличи —
с тобой в беззвучном богомолье
мы смотрим в небо и молчим.

И будет ночь. И будет Пасха.
И мы без них,
за них,
для них
идём вдвоём, молясь, к Дамаску.
И след в пустыне – от троих.

Прощание с родиной

Торчат, скалу раздваивая дерзко,
корявые трахеи миндаля —
закат ему макушку рядит в феску;
гудит шамол, гранит в муку меля.

Пора идти. Упруга и спокойна
мощь лошадиной шеи под рукой.
Звучат карнаи жалобно, нестройно,
нас провожая в путь – на перекрой.
Присядем на дорожку? Пусть со скрипом
с неё потом вставать, и зад в пыли…
…Мы встретимся потом, под старой липой,
где ангелы хлопочут, как шмели.

Все поезда уходят в Самарканд

Все поезда уходят в Самарканд,
все птицы улетают к Зеравшану,
где из архитектурных доминант
одни золотоносные барханы —

неверные, нестойкие, ничьи.
Поёт мальчишка – ищет подаяний.
Неслышный запах цвета алычи
с годами невозможней и обманней,

чем в детской оживавший гобелен.
Гудки звучат далёко и надрывно,
как будто умирающий олень
прощается с надеждой. Смоет ливнем

мазутной лужи чёрную дыру,
и нет уже ни лязганья, ни стука.
Нет, я не умираю – отомру
и отпаду, как шелуха от лука.

Лишь тепловозный дым, как фимиам,
над беспризорной горечью платформы
курится ввысь. Теперь похож на храм
вокзал и содержанием, и формой.

Все поезда уходят в Самарканд.
Сам Бог не знает, есть ли этот город.
А мальчика надломленный дискант,
как чай вокзальный, холоден и горек.

Вот сыплет! Уж который день подряд

Вот сыплет! Уж который день подряд.
Как будто под проверку минлегпрома
на небе поголовье туч доят
крылатые чины рай-исполкома.

Зима в России – больше, чем сезон,
мартышкин труд, сизифова работа.
Сугробы выше крыш – укрепрайон
запойных войск. Сквозь тишину икота
летит в командировку до Федота

и далее по списку – до меня.
Как серафиму, мне бы рук три пары —
под три лопаты. Я бы, не стоня,
почёл снегоборьбу глотком нектара.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Сноски

1

Согласно источникам, производство даккского муслина было одним из поводов, привлёкших Британскую империю на индийские земли. Они хотели захватить рынок, и легенда гласит, что ткачи даккского муслина отрезали себе большие пальцы рук, чтобы не иметь возможности больше ткать. Сомнительно, что это полная прав да, но сегодня повторить эту ткань невозможно. Её производили из определённо го сорта хлопка, который рос только на участке земли вдоль реки Мегхна, и только примерно у восьми процентов собранного хлопка волокно было достаточно тонким, чтобы его можно было превратить в муслин, и только ткач с самым лёгким и деликатным прикосновением мог это сделать.

Вернуться