Лилия Кузнецова
Химия жизни

© Лилия Кузнецова, 2024

© Интернациональный Союз писателей, 2024

Об авторе

Лилия Михайловна Кузнецова – потомственный педагог, дочь сельских учителей. Окончила Московский государственный университет. Педагогическую деятельность начала в Крыму в школе в качестве учителя химии и биологии. Затем продолжила преподавать химию в высшей школе, сначала в филиале Алма-Атинского политехнического института в городе Рудном, затем в Казанском химико-технологическом институте. Работая с первокурсниками, обнаружила, что студенты не понимают сущности химических процессов и показывают в основном формальные знания. Установила недостатки преподавания химии в школе, организовала его научно-методическое исследование. Министерство просвещения Татарстана в 1980 году выделило школы и коллектив учителей для проведения педагогического эксперимента. В результате была создана новая технология преподавания химии в школе на основе системно-деятельностного подхода. Впоследствии были созданы учебники для 8-11-х классов, выпущенные в издательстве «Мнемозина». Много лет они входили в федеральный список учебников.

В 1984 году защитила кандидатскую диссертацию под руководством членкора АПН СССР Л. А. Цветкова.

Автор монографии «Философские и психологические основы дидактики».

Глава 1. Моё военное детство

Младенчество

Трудно сказать, с какого возраста я себя помню. Во всяком случае, у меня в сознании остался день, когда мы отправлялись в эвакуацию, – 24 августа 1941 года. Накануне мне исполнилось четыре года.

Прасковья Максимовна и Григорий Фёдорович Бойко с племянницей Василисой (старшая) и приёмной дочерью Леной (младшая)

Но я помню и мирное время. Я жила у бабушки Василисы и дедушки Кузьмы Неезжалых, потому что мои родители учились в Нежинском пединституте, и я их видела редко. В доме жил Стасик – младший сын дедушки и бабушки, он же мой дядя, 1926 года рождения, то есть на одиннадцать лет старше меня. Он учился в школе. Мы с ним были одного статуса – дети.

Дом и надел земли Василиса получила от родных. Она жила не с матерью Евдокией и отцом Семёном Чикомазами, а с тёткой по матери, Прасковьей Максимовной, которая вышла замуж в Бахмач за волостного писаря Бойко Григория Фёдоровича.

Из свидетельства о рождении бабушки Василисы я узнала, что Семён не имел отчества. Видимо, его мама Мария родила сына вне брака. Вряд ли она была богачкой. Ничего о ней больше я не знаю, но очень сочувствую ей. Бабушка Василиса рассказывала, что у неё было уличное прозвище Мария-русочка. Может быть, она приехала из России и осела на Украине в Конотопском районе, селе Бондари. Там бабушка Василиса и родилась в 1891 году.

Поскольку супруги Бойко были бездетными, они выпросили для воспитания племянницу Василису. Родители моей бабушки Василисы – Семён и Евдокия Максимовна – были очень бедные, с трудом могли растить двух девочек, поэтому они и согласились отдать одну из дочерей благополучно живущей сестре. Так Василиса оказалась в Бахмаче. Семья Бойко была дружной и доброжелательной.

Позднее на крыльце волости Григорий Фёдорович нашёл подкидыша. Это оказалась девочка, которую назвали Леной. Он взял её к себе. Потом они удочерили ещё одну девочку – Лиду, а потом Надю. Так в семье оказалось четверо детей.

Василиса всю жизнь относилась к Лене и её потомкам как к родным. Поэтому внучку Лены Ярославу мы с Аллочкой всегда считали троюродной сестрой.

Брат Григория Фёдоровича был управляющим поместьем Кочубея, куда мою бабушку, а тогда девочку Василису отправляли на отдых. Она рассказывала, как ездила в поместье, как купалась в Сейме.

Григория Фёдоровича все очень почитали. Это был по-настоящему благородный человек. Девочки росли в достатке. Лена и Лида стали учительницами. Василиса от учёбы отлынивала, окончила только начальную церковноприходскую школу, что не помешало ей быть весьма начитанной и развитой.

Дружила она с Фионой Неезжалой, жившей неподалёку. По-моему, они были одногодками. У Фионы был старший брат Кузьма. Он учился в той же школе, но был старше Василисы, родился в 1883 году.

В него-то и влюбилась Василиса. Чернявый, брови вразлёт, умный, решительный – полюбился молодой девушке, хотя от недостатка женихов она не страдала. Один из её обожателей был инженером, которого направляли работать в Челябинск. Он звал её с собой, и Григорий Фёдорович рекомендовал, но строптивая Василиса не согласилась.

Василиса была очень обаятельной девушкой. В семье, где царит добро и уважение друг к другу, и дети растут такими же. Василиса и в старости обладала неизъяснимым обаянием, её все уважали. Вот и Кузьма полюбил Василису, и выдали её замуж за Кузьму. В приданое Григорий Фёдорович купил ей надел земли (не знаю, сколько, полагаю, соток сорок) и построил молодой семье дом.

Кузьма был из простой крестьянской семьи. О его родителях Луке и его жене Секлете Неезжалых знаю мало. Но сужу, что Лука не менее благороден по духу, чем Григорий Фёдорович. Он дал образование детям. Кузьма стал бухгалтером, Катерина – учительницей, а старший, Григорий, был первым секретарём райкома уже при Советах. Но на него поступил донос, видимо в 1937 году. Об этом ему сообщил друг – начальник районного НКВД. Чем в ту пору заканчивались доносы, известно. Григорий не хотел такой участи – пыток, заключения, смертной казни. Решил уйти из жизни самостоятельно. Они с женой ушли в лес, и он застрелил жену и себя.

Остались двое или трое деток. Их всех вырастил дед Лука. Василиса очень привечала своего племянника Василя – сына Григория. Он приезжал к нам в гости уже после войны.

Моя мамуся рассказывала ещё об одной родственнице – Виктории, которую она случайно встретила в Мариуполе. Та жила в доме на Комсомольском проспекте, там же, где и мама с папой, и Аллочка. Но я всего не запомнила из рассказа. Я поняла, что Виктория – это дочь Григория, то есть двоюродная сестра мамуси. Эта встреча состоялась незадолго до мамусиной смерти.

Кузьма и Василиса Неезжалые

Итак, Кузьма и Василиса обосновались в новом доме.

И пошли у них детки. В 1910 году родился первенец Александр, в 1912-м – Анатолий, потом были два Владимира, которые умерли в младенчестве: один от воспаления лёгких, другой от оспы. Бабушка Василиса с сожалением вспоминала, что не дала сделать младенцу прививку. В 1916 году появилась Анюта, моя мамуся, а через десять лет, в 1926 году – Стасик.

Наверное, я тоже родилась в этом доме. Не в студенческом же общежитии меня мама рожала.

Отец – Антон Иванович Нижний из Винницкой области, села Городище. Он учился заочно в Нежинском пединституте, там и увидел Анюту, нашу мамусю. Она была яркой и бросалась в глаза при всей её скромности. Её заметил руководитель хора, услышав, как она поёт на субботнике, отмывая окна в аудитории. Она стала солисткой хора. Её приглашали на местное радио петь по заявкам трудящихся. А трудящимся сразу полюбился голос Анюты Неезжалой, и они слали заявки именно на её исполнение. Так она подрабатывала в студенчестве.

Антон тоже был музыкальный: играл на разных инструментах и даже сочинял музыку. Видимо, на этой почве они и познакомились. Мамуся не рассказывала о подробностях их знакомства. Только сказала, что когда она уехала домой на каникулы, он приехал за ней следом. Мама Василиса сказала: раз приехал в дом к девушке, то обязан жениться. Так и состоялся их брак. Антон остался жить у тёщи и работать в местной школе, потому что его родители жили далеко. Не помню его подробно, только эпизод, когда он катал меня на велосипеде в предвечерье.

Было тепло, а в воздухе роились мошки и лезли в глаза. В эмоциональной памяти осталось, что отец меня очень любил.

В доме появлялись родственники – сёстры моего отца Надя и Наташа Нижние. Надя рисовала мне девочек в туфельках с застёжкой на пуговке. Помню Нину – жену Александра. Не знаю, почему она оказалась у нас без мужа, ведь он учился в Полтаве. Может, приезжала в гости.

Все жильцы звали бабушку Василису мамой. Вслед за ними я тоже звала её мамой. Так до самой её смерти в 1980 году и называла. Незадолго до смерти она благодарила меня за то, что я никогда не изменила ей и называла мамой до самого конца. Значит, для неё это было важно. Я очень любила её. Кстати, вслед за мной бабушку называла мамой и моя младшая сестричка Аллочка, которая родилась уже после начала войны – 3 июля 1941 года.

Когда мама Анюта приехала из Нежина, встал вопрос, как я её буду звать. Папа Антон предложил называть её мамусей. Так мы с Аллочкой и прозвали на всю её жизнь, так называем и в воспоминаниях.

Очень хорошо помню домик бабушки Василисы и дедушки Кузьмы. Крыльцо, небольшие сени, прямо – чулан, направо – входная дверь. Первая комната с русской печкой. Слева от неё полок. С него можно залезть на печь. Направо буфет, потом окно, у окна стол. Дальше другая комната. Налево вдоль стены, граничащей с печкой, стоит кровать. Напротив кровати между двух окон – комод. На комоде стоят мои любимые куклы Дуся и Алла. А за окном большой куст сирени. Почему-то считалось, что сирень мамусина. Видимо, она её сажала.

Я довоенная

Справа от двери ещё одно окно, перед ним стол. За этим столом в праздники собирались гости и пели песни. Почему-то мне не нравилось, когда пела бабушка. Украинские песни часто с грустинкой и философской подоплёкой (русские буквы «е», «и» по-украински звучат как «э», «ы»):

Стоiть гора високая,
Пonid горою гай.
Зелений гай, густесенъкий,
Неначе cnpaвdi рай!..

…До тебе, люба рiченько,
Ще вернешься весна.
А молодiстъ не вернешься,
Не вернеться вона.

Последние слова меня всегда печалили.

В углу, справа от стола, висел портрет Шевченко: в каракулевой шапке и кожухе, со свисающими усами. Чётко запомнился – видимо, я спала на кроватке напротив портрета, вот он и врезался в память. Шевченко на Украине очень почитали. Мама-бабушка научила меня читать его стихи:

Як бы мет черевики,
То пшла б я на музыки,
Горенько мое,
черевикiв немае.

Бабушка водила меня на праздничный концерт в школу, и там я выступала. Стихи читала, как водится, стоя на табуретке.

И дом, и двор я снова увидела пять десятилетий спустя, когда мне было пятьдесят четыре года. Ничего не изменилось, только теперешние жильцы перестроили крыльцо да срубили мамусину сирень. А сам домик и комнаты в нём оказались крошечными.

Из довоенного периода помню эпизод, который вызывает у меня самой удивление. Приехала из Нежина мамуся, привезла гостинец – мармелад. Такое лакомство я попробовала первый раз. Очень понравилось. Мне дали несколько мармеладок, остальное сложили в фаянсовый чайничек и поставили в верхнюю часть буфета на последнюю полку. Когда все разошлись по делам, а мама пошла пораться (управляться) со скотиной, я раскрыла дверцы буфета и по полкам, как по лесенке, добралась до верха. Взяла чайничек с мармеладом и благополучно спустилась вниз. Как это мне удалось – вызывает удивление. Не представляю, как спускалась, держа в одной руке чайничек со сладкой добычей. Мармелад я весь съела, хотя он предназначался Стасику.

Какая-то фантастика, можно не поверить. Но последующие события подтверждают реальность моей проделки. Пришёл Стасик из школы, пообедал, мама ему предложила угоститься мармеладом и указала, где он стоит. Но я-то не полезла второй раз наверх, чтобы вернуть посудинку на место. Я поставила его на полку нижней части буфета. Понятно, что Стасик наверху чайничка не нашёл. Тогда я указала, где он стоит, но уже пустой. На этом воспоминание обрывается, но уверена, что меня не наказали. Вообще не помню, чтобы меня наказывали.

Со мной обращались с большой любовью. Помню, как я ходила с котом в гости к прадедушке Луке и прабабушке Секлете. Кота я хватала за горло, так и тащила. Почему-то он не сопротивлялся. Мама Василиса отбирала его у меня и показывала, чтобы я сложила ручки и на них бы лежал кот. Я делала, как она велела, но, выйдя за калитку, снова хватала его за горло – так удобней. И за эти проделки мама меня не ругала, а только уговаривала.

Потом пришла война. Самого начала войны я не помню. Помню роддом, мы с папой Антоном стоим под окном, но это уже начало июля. Сверху из окна выглядывает мамуся со свёртком на руках – это была Аллочка. Я хотела, чтобы её назвали Дусей. Эту куклу я любила больше, но родители меня убедили, что лучше назвать дочку Аллой. Теперь Аллочка довольна, что моё предложение не было принято.

Прилетели немецкие самолёты и стали бомбить Бахмач. Бахмач является железнодорожным узлом. Через него проходит Московско-Киевская дорога и дорога на Гомель, в Белоруссию. Немцы такие узлы бомбили в первую очередь. Мы жили в селе Бахмач-1. Это достаточно далеко от железнодорожной станции. Помню, гудят немецкие самолёты: гу-гу-гу, как-то прерывисто. По этому гудению население отмечало, чей самолёт летит: наш или немецкий. Во время этого налёта Стасик был у своего деда Луки. Меня послали за ним. Я бегу через огород, добежала до дома деда, а он стоит в дверях клуни[1] и крестится, как в грозу, когда гром гремит. Таким я его и запомнила.

Все смотрят на небо, и я тоже. Вижу самолёт, и из него что-то падает. Говорю Стасику: «Сливы летят». За сливы я приняла бомбы. В память эта картина врезалась намертво.

Когда Аллочку забрали из роддома, то все были озабочены тем, чтобы она не испугалась гула самолётов и взрывов бомб. Эта озабоченность передалась и мне. Так и осталась в душе на всю жизнь. Всегда о ней беспокоюсь.

Во время налётов все прятались в убежище, которое наскоро соорудили, вырыв землянку, в которую набиралось множество народа – так мне казалось. Этой тесноты я боялась, поэтому зарывалась лицом в мамины колени. И когда раз или два уже во взрослом состоянии застревала в лифте и метро, эти страхи проснулись в виде клаустрофобии. Такое моё личное эхо войны.

Эвакуация

Не знаю, кто принял решение эвакуироваться. У большинства не было такого намерения. Сужу об этом по тому, что после возвращения по окончании войны мы застали всех соседей в добром здравии.

Видимо, решение принял дед Кузьма. Он был инициативный, деятельный и достаточно образованный для того времени, служил на железнодорожной станции бухгалтером, как тогда говорили – счетоводом. Видимо, ему было известно о положении дел больше, чем кому бы то ни было. Во всяком случае, восемь семей решились уезжать.

Дедушка понимал, что нашему семейству придётся лихо, если фашисты достигнут Бахмача. Средний сын Василисы и Кузьмы Анатолий служил начальником пограничной заставы. Он погиб в первые дни войны. А нам бы досталось от немцев, если бы мы остались на оккупированной территории. Так что нужно было уезжать подальше.

Бомбёжка железнодорожного узла не позволяла эвакуироваться на поезде. Дед Кузьма с другими главами семейств договорились о гужевом транспорте в колхозе. Это были кибитки, запряжённые лошадьми. Обоз выезжал из Бахмача двадцать четвёртого августа. Помню тот солнечный день: много народа, рассаживаемся по кибиткам, трогаемся. Сзади остаётся папа Антон, машет рукой. И я огорчаюсь, что он не едет с нами. Но мамуся объясняет, что папа должен остаться, он уходит на войну.

Сборы в дорогу сопровождались сильным беспокойством. Никто не знал, надолго ли уезжаем, далеко ли. Поэтому решали, что взять с собой, а без чего обойдёмся. Вещей оказалось на три чемодана. Дело к осени, значит, нужно подумать о холодах. Взрослых четверо: Кузьма, Василиса, мамуся и Стасик, двое крошек. Аллочке ещё нет двух месяцев. С нами была ещё тётя Граня – жена дяди Анатолия, начальника заставы. Это ещё одна трагедия в нашей семье.

Начальник Новоград-Волынской пограничной застаем Анатолий Кузьмич Неезжалый

Дядю Толю в район Новоград-Волынска перевели перед самой войной. До этого он служил начальником заставы на иранской границе в Средней Азии, воевал с басмачами. При переезде семья дяди Толи отправила вещи контейнером во Львов. В субботу двадцать первого июня тётя Граня поехала во Львов получать контейнер. Было лето, на ней было чёрное платьице и чёрные туфельки, при себе дамская сумочка. Так я её запомнила, когда она приехала к нам в Бахмач. Так и застала её война на перроне чужого города. Назад на заставу вернуться уже было невозможно. А на заставе остались муж и шестилетняя дочь Лида (почему-то её называли Лилей, как и меня). Сердце разрывается, когда представляю, что испытала тётя Граня. У неё оставался только один вариант – приехать к нам в Бахмач. Не помню, когда она отправилась к себе на родину, в Среднюю Азию. Ей предстояло ещё разыскать дочь.

На шестой заставе Новоград-Волынского направления шли жесточайшие бои, не менее жестокие, чем в Брестской крепости. Фашисты переправили по мосту через Западный Буг бронепоезд с дивизией. Пришлось сражаться с противником, в десять раз превосходящим состав погранзаставы, да ещё более вооружённым, чем пограничники. Тем не менее они ожесточённо сопротивлялись и сразу положили множество немцев. Сражались целый день, пока от вражеских снарядов не стали взрываться блокгаузы с запасом гранат и другого вооружения. При этом дядя Толя был ранен в голову, но продолжал командовать. Он был очень мужественный. Мужество было у него в генах: и дед Кузьма, и бабушка Василиса были бесстрашные и решительные. Его пример поддерживал пограничников. Через некоторое время он получил ранение в спину и руку. Истекающего кровью, бойцы перенесли в подземный переход своего командира. Он лежал на шинели (со слов Лили) и продолжал отдавать распоряжения бойцам. К ночи он умер.

Со слов взрослых и Лили я знаю, что солдаты погранзаставы по команде своего израненного начальника вынуждены были спуститься в подземные переходы. Но вскоре немцы стали запускать в подземелье отравляющий газ, и начальник, ещё живой, отдал команду выходить наверх. Он, умирающий, видимо, понимал, что сдача в плен хоть кому-то сохранит жизнь, в том числе и маленькой дочке. Лиля была не одна, с ней была домработница Шура.

В живых оставалось семеро бойцов. Все они попали в немецкий лагерь. Видимо, в начале войны немцы не сильно охраняли лагеря, и пограничникам удалось бежать. Одного из убежавших пограничников убили украинские оуновцы.

А гражданских немцы отпускали. Шура с Лилей вышли из лагеря и оказались на незанятой территории.

Тётя Граня рассказывала, что Шура сообщила ей, где они находятся (уже не на оккупированной территории), и там она нашла свою дочь. Из пограничников к концу войны осталось в живых четверо.

Всё это я пишу по воспоминаниям Грани и Лили, а также по многим газетным и журнальным статьям.

Теперь тётя Граня уходила с нами.

Чемоданы поставили в заднюю часть кибитки. Нас с Аллочкой поместили перед ними. Править лошадьми должна была Василиса. Остальные шли пешком.

Где-то уже в России наша кибитка перевернулась. Чемоданы накрыли нас с Аллочкой. Я выползла сама, а Аллочку достали. Но она, видимо, оказалась в нише между чемоданами и даже не проснулась. Она, к счастью, была на редкость спокойным ребёнком. То, что это было в России, я сужу по речи людей, которые кинулись на помощь. Одна бабушка сказала мне:

– Лапушка, не ушиблась?

Это слово – «лапушка» – меня поразило, и поэтому запомнился эпизод.

В семье часто повторяли название города Старый Оскол. Это название врезалось в память навсегда. Там нас посадили в товарный поезд. Отчётливо помню два яруса деревянных нар. Остались письменные воспоминания мамуси. Она пишет, что нары смастерили дед Кузьма со Стасиком. Помню печку, установленную в вагоне: уже была осень, становилось холодно. Оказывается, печку раздобыл у железнодорожников опять же наш дед Кузьма. Он был надёжным защитником семьи. К нему тянулись и другие эвакуированные, зная, что он умеет организовать более-менее сносные бытовые условия.

Мы с мамусей поместились на верхних нарах, а нижние заняли еврейские семьи. Мне казалось, что ехали мы долго. Во всяком случае, выгрузились на станции Шумиха Курганской области по снегу. Мамуся вспоминает, что ещё из дома с собой прихватили картошку, другие овощи, крупы. Поезд останавливался чаще всего в поле. Помню, как дед быстро выбегал и тут же разводил костёр, на котором варили картошку. К костру присоединялись и другие семьи.

В дороге болели и нередко умирали от кори дети. Это доходило до сознания со слов взрослых. Я тоже заболела. Помню только момент, когда мамуся стала искать в моей голове вшей. Их, паразитов, расплодилась уйма. Я заплакала от боли, не давая прикоснуться к голове, и пришла в себя. Умница Аллочка лежала рядом со мной и не заразилась. Это было большой удачей для семьи.

А вот у наших друзей – семьи Божко – девочка моего возраста умерла.

На станции Шумиха Курганской области нас выгрузили. Дальше повезли в прицепе грузовика. Это был большой ящик на полозьях. Как я упоминала, уже выпал снег. Ехали долго, останавливались в деревнях. Мама Василиса и другие женщины шли проситься на ночлег. Каждый раз мама удивлялась, как люди с готовностью принимали нас: четверых взрослых и двух детей. Как-то укладывали всех, не высказывая ни малейшего неудовольствия.

В деревне Заманилки Курганской области мы жили у одних людей довольно продолжительное время. Впервые за последние месяцы я попила молока. Потом мы поехали в Кислянку Усть-Уйского района Курганской области. Туда направили мамусю завучем в школу. С нами поехала мама Василиса и Стасик. Для деда Кузьмы в Кислянке работы не нашлось, а в Заманилках он сразу же устроился. Он просил, чтобы Василиса осталась с ним, но она не могла покинуть дочь с маленькими детьми. Мамусе же нужно было ходить на работу. А с кем оставить детей? Аллочке исполнилось всего полгода.

Так дед и прижился в Заманилках, изредка приезжал в Кислянку. Помню, как Аллочка плакала, видя деда в белом белье, когда он, ложась спать, раздевался. Когда ложился и укрывался одеялом, Аллочка замолкала, как будто предвидела его скорую кончину. В Заманилках он упал с высокого воза с сеном прямо на огромный крюк, предназначенный удерживать дополнительные панели воза. Распорол живот и вскоре умер.

Воспоминания об эвакуации вызвали размышления, волей-неволей приходится сравнить беспорядочный поток беженцев с востока в Европу. В Европу они попадают на утлых плавсредствах, часто тонут в Средиземном море, а затем испытывают массу трудностей в жизни на новом месте.

В СССР всё было по-другому. Был создан эвакуационный совет при правительстве. Поэтому потоки эвакуированных следовали в точно определённые места. Как я упоминала, мы должны были ехать в Казахстан. Обстоятельства изменились, и нас чётко переориентировали в Курганскую область на границу с Казахстаном. Все были трудоустроены и обеспечены жильём. С нами в Кислянке оказались и семья Божко, и еврейские семьи. Когда я пошла в первый класс, я сидела за одной партой с Юлей, еврейкой из эвакуированных. Их поселили на первом этаже единственного в деревне двухэтажного дома. Страну охватил хаос войны, мужское население было оторвано от рабочих мест, промышленность столкнулась с большим дефицитом работников, но спасение детей, женщин, стариков проводилось чётко и упорядочено.

Кислянка

Кислянку я вспоминаю с удовольствием и даже ностальгией. Ах, какое красивое детство у нас было! Деревня для детей – это хорошее воспитание и здоровье на всю жизнь. Вокруг сплошная красота лесостепной зоны – лес, река, болотца, перелески, дикие цветы, ягоды, грибы.

Зимой белый снег, блестящий наст на сугробах, тихий снегопад, ходьба на лыжах в тихую погоду, но иногда метель и завывающая вьюга. В метель и непогоду я всегда испытывала необыкновенный покой, чувствуя защиту стен дома.

Весной – таяние снега, ледоход на реке. На мост через речку сбегается ребятня, да и взрослые тянутся посмотреть, как вскрывается лёд, ломаются льдины, налезают одна на другую. Почему-то это зрелище повсеместно вызывает большой интерес и ажиотаж.

Манжетка удерживает наиболее крупные капли росы

А дальше появляется первая трава, предвкушение того, что скоро можно будет бегать по ней бо сиком. Это такое удовольствие. Ноги часто травмировались – ушибы, царапины, занозы. И всё же мы стремились поскорее снять обувь.

Весной с неба вдруг за звучит нежная песня журавлей, клином летящих с юга на родину. Осенью они снова полетят и будут курлыкать свою нежно-печальную песню.

Летом, ранним утром – росы, переливающиеся радужными блёстками, щебет птиц, запахи травы, цветов, радость от каждого вновь расцветшего цветка, и какая-то невероятная степень свободы.

А осень! Ах, эта осень-волшебница! Багрец и золото, тихий шелест падающих листьев, тёмно-синие холодеющие небеса, а потом низкие свинцовые тучи и ожидание белизны зимы.

Кислянка расположилась на левом берегу речки Чёрной, которая воробью по колено. Речка впадает в Уй, та в Тобол – приток Оби. И текут наши воды в могучий Северный Ледовитый океан.

Мы купались в речке летом. А на берегу среди берёз устанавливали качели. Молодёжь собиралась на гулянья и каталась на качелях. Качали и нас, малышню.

Наша малышовая компания состояла из Люды и Майи – дочерей директора школы, эвакуированных Шурейки и Гены Кулагиных, Славы и Люси Выползовых, Славы Калитина, племянника учительницы географии Анастасии Макаровны Кузнецовой. Были ещё Геля и Эрнст – племянники Гильды Христиановны – учительницы немецкого языка. Её брат – отец этих детей – был на фронте. Матери, видимо, у них не было.

Верховодили мальчики постарше: Шурка Улитин, сын школьного конюха, и его двоюродный брат Саша. У Саши был хороший голос, и он участвовал в художественной самодеятельности.

Собирались мы играть в войну, но чаще – в лапту. Я очень любила эту чудную русскую игру.

На правом берегу расположился посёлок ШКМ – школы колхозной молодёжи. Он состоял из деревянных домов школьных корпусов и квартир учителей. Самую большую постройку занимало главное здание школы. Там была учительская, несколько классных комнат и зал со сценой – главное место школьных развлечений.

Коллектив Кислянской школы. Анна Кузьминична Неезжалая – моя мамуся – сидит слева. В центре этого ряда в чёрном платье – директор школы Ольга Ивановна Полянская. Над ней наполовину закрытое лицо Антонины Михайловны Лой – моей учительницы. Рядом улыбающееся лицо Татьяны Ивановны. Стоят Анастасия Макаровна Кузнецова – жена старшего брата папы, Николая Гавриловича Кузнецова. В середине Мария Кондратьевна – художница. Справа Гильда Христиановна – учительница немецкого языка. Не всех учителей я помню, не все фамилии остались в моей памяти

Нам выделили маленький домик на краю посёлка. За ним – огороды учительских семей, большая поляна, дальше болотце и лес. Лес справа, по-над рекой, лес слева, лес сзади. Берёзы и осины, которые отсвечивали осенью золотом и багрецом, отчего посёлок ШКМ озарялся мягким, ласковым светом.

Сам домик – шедевр деревянного зодчества: небольшой пятистенок с террасой. Терраса ограждена резной балюстрадой, под крышей террасы и всего дома тоже резьба. Резные наличники на окнах. Мы с сестрой считаем, что наше эстетическое воспитание началось с дивной кислянской природы и нашего маленького домика.

Сначала было трудно. В деревне нужны запасы муки, картошки, других овощей. Нужна скотина, чтобы было молоко и молочные продукты. Нужны куры на мясо и для яиц. У нас, приехавших в зиму, ничего этого не было. По-моему, мы получали хлебный паёк на каждого члена семьи. Остальное приходилось покупать у людей. Я не помню, чтобы в Кислянке был продуктовый магазин. Жители с неохотой продавали продукты, ведь деньги им не были нужны – у каждого своё хозяйство. Мамуся стала вышивать и обвязывать кружевами носовые платочки – и обменивать на продукты. Украинок с детства учили вязать и вышивать, это искусство нас и кормило. Потом ей стали поступать заказы на вышивку блузок. Кормились кое-как первую зиму. Весной нам выделили огород. Мы посадили помидоры, огурцы, другие овощи, картошку, развели кур.

Но урожай оказался невелик, видимо, выделенная заброшенная земля было не очень плодородной. Мама каждое утро варила картошку, делала пюре, потом запекала в русской печке на большой сковороде. Это было очень вкусно. Ещё она варила затируху. Мне она тоже нравилась. Это заваренная на кипятке мука. После войны я просила маму сварить затируху. Она утверждала, что есть её я не буду. Но как-то всё же сварила, правда, на молоке. И я не стала есть это блюдо. Эта баланда только с голодухи казалась вкусной.

А вот чего я не любила – так это хлеб с рыжиком. Хлеб пекла мама в русской печке. К муке всегда добавлялось ещё что-нибудь. Когда чистили картошку, то не выбрасывали очистки, сушили, потом перетирали и добавляли в муку. Но такой хлеб был вполне терпимым. А вот с рыжиком мне совершенно не нравился. Мама ходила в поле, собирала зёрна рыжика. Это такое растение из семейства крестоцветных, как горчица, кольза[2], турнепс. Созревшие коробочки содержали мелкие рыжие зёрнышки. Вот их мама добавляла в муку. Я говорила: «Скорей бы кончилась война, чтобы не было хлеба с рыжиком».

Мамуся со мной и Аллочкой

Ещё одним промыслом мамы был сбор колосков. Осенью после уборки урожая на поле оставались колоски. Люди выходили в поле их собирать. Промысел этот был опасным. Кто придумал запрещать собирать колоски? Ведь они всё равно гнили под снегом. Но как бы то ни было, людей гоняли. Кого ловили, могли посадить. Люди всё равно ходили собирать колоски: какое-никакое, но подспорье в голод.

Когда завели кур, настал мой черёд вносить свою лепту в семейный труд. Моя обязанность была такая: стеречь цып лят. Постоянно приле тал коршун и норовил унести цып лёнка. Когда курочки подросли, появилась ещё одна обязанность: стеречь огурцы, чтобы они их не поклевали.

Однажды я заигралась, забыла про кур и огурцы. Куры обрадовались, поклевали огурцы. Мамуся пришла из школы и обнаружила потраву. Очень расстроилась и ударила меня по лицу. Не сильно, но как-то неловко, и из носа потекла кровь. Её можно было понять: огурцы – это еда, которой было не так много.

Этот эпизод я запомнила. Но ещё сильнее его помнила мамуся. Незадолго до смерти она призналась, что всю жизнь чувствует вину передо мной за тот случай. Мне и сейчас жалко её до слёз за это чувство вины.

Вот такие мы, матери. Воспитание детей – дело сложное, требует порой и наказания. Но как потом мать переживает – больше, чем наказанный ребёнок. Тогда я успокоила мою мамусеньку, сказала, что понимаю справедливость наказания и никогда не обижалась. Ведь мне семья дала поручение, а я его не выполнила. А было мне пять лет.

В мои обязанности входило следить за Аллочкой. Это воспитало во мне многие черты характера. Я считаю, что стала известным педагогом благодаря Аллочке. К лету она начала вставать на ножки, но ещё не ходила. Я брала её за ручки и водила по террасе, выговаривая ей, почему это она не может ходить сама. Вон Светочка у Выползовых уже ходит. Я не догадывалась, что Аллочка так мала, что не понимает моих нотаций. Ей не было и года.

Мы часто с ней оставались одни дома, особенно летом. Мама Василиса с мамусей уходили на далёкий огород прополоть, окучить картошку, потом выкопать и привезти. Бояться я не имела права. Если бы я забоялась, стала бы бояться и Аллочка. Чтобы её отвлечь, я придумывала разные игры. Мы собирали цветы, и я вязала из них плети, а потом мастерила украшения на головку, ручки, шейку. На чердаке нашего дома лежали старые исписанные школьные тетради. Видимо, те учителя, которые раньше здесь жили, складывали их для какой-то надобности. Я их использовала в других целях: вырывала сдвоенные листы, нарезала бахромой и делала юбочки, воротники, скалывая листы тонкими веточками. В них наряжала свою сестричку.

Помню, как однажды мы долго ждали маму и мамусю, и Аллочка стала беспокоиться. Тогда я взяла палочку, приложила к уху и стала «звонить»: «Алло, огород? Позовите мамусю…» И так сочиняла разговор, чтобы успокоить сестричку. Как оказалось, у телеги, на которой везли картошку, сломалось колесо. Бедные мои женщины, не представляю, как они вышли из положения.

Без мужчин тяжело в таких случаях, да ещё и страшно за маленьких детей. Стасик к тому времени уже был призван в армию.

Стасик после окончания седьмого класса работал в МТС[3] электриком. Руки у него были золотые. Он и на токарном станке умел, и на слесарном. У меня хранится скалка, которую он выточил для мамы, и молоток, который тоже смастерил сам.

Стасик – танкист

В 1943 году его призвали в армию и отправили в Курган в танковое училище. Учился он там целый год. Ездили к нему и мама, и мамуся. Дорога была нелёгкая.

Как добирались до Кургана, я не знаю. Обе рассказывали, что учился Стасик успешно. Его хотели оставить при училище инструктором. Начальник училища просил маму, чтобы она уговорила его остаться: толковых инструкторов не хватало. Но он рвался на фронт, мстить за брата Анатолия, которого боготворил. В Нижнем Тагиле он получил танк и отправился по назначению в Восточную Пруссию. Воевал недолго, но успел отличиться в боях. Написал заявление в партию, которое рассмотрели на комсомольском собрании и рекомендовали в партию. На заявлении стоит резолюция от 18 января 1945 года. А девятнадцатого января он погиб. Был убит командир его танка, Стасик его заменил, успел подбить вражеский танк. Но вражеский снаряд угодил в него самого. Теперь в музее Калининграда среди экспонатов выставлен его окровавленный комсомольский билет и заявление: «Прошу считать меня коммунистом».

Стасик в Восточной Пруссии

Боль моя, Стасик, боль моя на всю жизнь. Боль за маму. Как она убивалась, получив похоронку! Как билась головой об стенку. Это нельзя забыть.

В 1944 году я пошла в первый класс. Как-то тёплым летним днём я играла перед нашим домиком. Учительница первая моя Антонина Михайловна подошла ко мне и спросила, собираюсь ли я идти в школу. Я ответила утвердительно.

– Тогда я записываю тебя в первый класс, – сказала она.

Я обрадовалась. Ведь старшие мои подружки – Майя Полянская и Шурейка Кулагина – уже окончили первый класс. А мальчики Слава Выползов и Слава Калитин учились во втором классе. Я, Люда Полянская и Люся Выползова теперь были записаны в школу. Было ощущение, что начинается неведомая интересная жизнь, которую мы наблюдали со стороны, а теперь включались в неё.

Антонина Михайловна была строгой и спокойной. Я не помню, чтобы она усмиряла нас криком или раздражалась. Дисциплина как-то сама собой устанавливалась.

Она рассадила нас по партам. Меня на первую парту, как самую маленькую. Моей соседкой оказалась Юля, еврейская девочка, которая ехала в эвакуацию с нами и про которую я уже говорила. Она была тоже очень маленькой и, кажется, патологически неразвитой. Помню, как она говорила «а я напишу шышнадцать» в ответ на задание написать какую-либо букву. Писать она научиться не могла. У неё получались волнистые линии по диагонали. Антонина Михайловна никогда не журила её, была терпеливой. Видимо, понимала, что ей не поможешь, а девать эту девочку бедной матери некуда. В школе она была хоть как-то пристроена.

Юля жила только с мамой. Других родственников у них не было. Маме Юли, видимо, было чрезвычайно трудно. Она была какой-то очень неприспособленной. Я помню, как она ходила и собирала милостыню. На ней было чёрное пальто, а под пальто ничего. Она распахивала пальто и показывала наготу, вызывая жалость и неловкость.

В ту пору многим жилось трудно. Нищие были не редкостью. Ходили и дети, прося милостыню. Наверное, многим жилось ещё хуже, чем нам. Но тем не менее ни мамуся, ни мама никому не отказывали в куске хлеба. Сочувствие в народе было неизбывным.

Ольга Ивановна – директор школы – даже приютила нищую бабушку. Ольга Ивановна жила с двумя девочками. Люда была моей ровесницей, а Майя на год старше. Ольге Ивановне некому было помочь, как помогала мамусе мама. В каждой семье были бабушки. Вот Ольга Ивановна и пригласила к себе нищенку. Эта бабушка была полуслепой. Но слепоту её вылечила одна из школьных техничек, она умела языком вытаскивать из глаз соринки. У бабушки в глазу оказалась волосинка, техничка вытащила её, и бабушка прозрела. Она стала в семье Ольги Ивановны надёжной помощницей, а девочки обрели бабушку. Бабушка для детей – это всегда счастье.

Читать я умела с пяти лет. Чтением развлекала Аллочку, не осознавая, что она слишком мала, чтобы понимать то, что я ей читала. Моей любимой книжкой была «Что я видел» Бориса Житкова. Это мои ранние университеты.

А вот письмо мне давалось трудно. Ручки перьевые, с пера часто капали чернила. Чернильницы-непроливайки носили с собой. Я часто капала чернилами на тетрадь, и писание моё выглядело грязно. Да и себя я умудрялась испачкать чернилами. Аллочка вспоминает, что она жалела меня, когда я возвращалась из школы, измазанная чернилами: снова предстоят нотации.

Хорошо я успевала на пении. Неезжалые, то есть семейство прадеда Луки, было голосистым. Замечательные голоса были у Фионы, сестры деда Кузьмы, и её дочерей. Замечательным голосом обладала мамуся. У нас с Аллочкой голоса получились слабые, но приятные. Мамуся научила нас правильно петь. Она пела профессионально, ведь в Нежинском пединституте всех будущих учителей учили музыке. Вот и нас она научила правильно петь. Так, что уже во взрослом возрасте врач-отоларинголог определил, что у меня поставленный голос. Это стало для меня неожиданностью, как для Журдена тот факт, что он говорил прозой.

Мамуся руководила школьной художественной самодеятельностью. И хор был, и танцы разучивали. И концерты устраивали. А на Новый 1944 год устроили даже весёлый маскарад.

Самая потрясающая традиция в школе – это хороводы. Ежедневно на большой перемене все ученики от первого до седьмого класса собирались в зале и водили хороводы. Становились в круг, брались за руки, шли по кругу и пели песню по заказу того, кто стоял в круге. Потом стоящий в круге что-нибудь исполнял, чаще танец. Исполнив номер, выбирал следующего в круг. И снова новая песня. Песни народ умудрялся учить по радио слёту. Только появлялась новая песня, как она уже звучала в нашем хороводе. «Землянка», «Огонёк», «Тёмная ночь», «Ой, туманы», «Смуглянка», «Вечер на рейде»…

Мы, ученики школы, получали хорошее музыкальное образование на практике. Я мечтаю о том, чтобы в каждой школе было такое непроизвольное обучение музыке, тем более что сейчас техника позволяет легко это организовать. Музыка должна встречать школьников утром, звучать на переменах. Музыка укрепляет связь правого и левого полушарий мозга, способствуя развитию детей. Музыка возвышает душу.

Я с раннего детства любила петь. При поступлении в первый класс на школьном концерте я пела со сцены песню Блантера «Расшумелся ковыль». Исполняя песни, я мало вдумывалась в слова. Однажды напевала одну патриотическую песню, в которой были слова: «На врага, за Родину, вперёд!» У меня перепутались предлоги, и я выпевала: «За врага, на Родину, вперёд!» Мамуся услышала эти ужасные слова и сказала, что за такое её посадят в каталажку.

Летом наши учительницы трудились не меньше чем в учебном году. Нужно было заготовить дрова на зиму и отремонтировать школьные здания.

В лесу школе выделялась делянка. Наши хрупкие нежные учительницы валили деревья, вывозили их на подводе, запряжённой школьными лошадьми, пилили брёвна, а потом кололи на поленья. Сколько труда приходилось затратить, чтобы заготовить дрова на все классы на всю зиму. В школе мы никогда не мёрзли.

Когда в бардаке перестройки и распада СССР жители разных республик мёрзли, я удивлялась беспомощности людей, вспоминая свою тёплую школу. В войну, в трудное время, без мужчин, слабыми женскими силами в школе и домах сохранялось тепло.

Кроме заботы о тепле, была обязанность проводить ремонт. Все классные комнаты белили, а под потолком рисовали цветы. Учительница рисования изготовляла трафареты с узорами. По этим трафаретам рисовали цветы и листья, в каждом классе свои.

В войну школьные принадлежности были редкостью. Мы не имели цветных карандашей, красок, даже простой карандаш нечасто можно было найти. И цветы под потолком рисовали соком растений.

Наш народ непобедим. Никакой силой его не сломить. Он выживает в любых условиях, проявляя изобретательность, смекалку, силу духа.

Моя мамуся проявляла изобретательность и в педагогической деятельности. При проведении контрольных и самостоятельных работ нужно было дать каждому ученику отдельное задание. В мирное время билеты с заданиями можно писать на полосках бумаги. Я в своей практике печатала билеты на машинке, а позднее на принтере. Ничего этого мамуся не имела, даже бумаги. Выручали запасы макулатуры на чердаке. Из старых книг она нарезала полоски и поверх печатного шрифта писала чернилами задания.

Война сказывалась на всех сторонах жизни. Не хватало тканей. У мамуси не было одежды, кроме старенького довоенного костюмчика. Однажды в сельский магазин привезли ткань диагональ, грубую, напоминающую брезент. Другого материала не было, пришлось шить мамусе костюм из него. На одной из фотографий школьного коллектива она в этом костюме.

Подрастала Аллочка, ей тоже требовались платьица. Одно сшили из синей наволочки, другое посчастливилось купить на базаре. В это время в деревню должен был приехать фотограф, и все готовились фотографироваться. Аллочка беспокоилась, какое платье надеть: синее или белое. Гадала-гадала и решила: одно надену, а другое на руку повешу. Это её решение осталось в семье, как милый анекдот.

Трудно было с мылом. Помню, как к соседке приехал муж после ранения на несколько дней и привёз кусок мыла. Соседка затеяла стирку. Мамуся попросила её не вы ливать мыльную воду после стирки. В этой воде она перестирала и наши вещи.

У неё износились туфли. Новые взять было негде. Опять выручил чердак. Мамуся отыскала среди хлама старые башмаки, подошву и каблуки от которых использовала, чтобы смастерить себе обувь. Где-то нашла кусок бархата, порезала на полоски и как-то приладила к подошве, каблуки тоже обтянула бархатом. Получились босоножки, и даже очень милые.

Бабушка-мама тоже проявляла чудеса смекалки. Сахар в магазин не завозили, а углеводы нам были необходимы. Мама Василиса сеяла сахарную свёклу, вываривала её, получался сироп. На нём варила варенье из диких ягод, которые сама же и собирала, в основном клубнику, реже вишню. В лесу росло много костяники, но она не годилась для варенья. Мы её ели в свежем виде, с куста.

Отправлялись целыми компаниями в ягодные места. Обычно такой поход длился весь день. Мама Василиса возвращалась под вечер с полной корзинкой.

Вот так и выживал народ. Постепенно налаживалось и наше хозяйство. Купили тёлку Зину. Когда она отелилась, стало жить гораздо легче. Появилось молоко, творог, сметана, сливки. Из сливок сбивали масло. Я тоже участвовала в этом. Мама наливала сливки в большую бутыль, и надо было её трясти, пока не взобьётся масло.

А война продолжалась. Каждый день слушали по радио известия с фронта. Сначала отмечали по карте те города, которые сдавали фашистам. Вот в газетах напечатали порт рет Зои Космодемьянской с описанием её подвига. Вот сообщалось о двадцати восьми героях-панфиловцах, краснодонских молодогвардейцах.

Женщины вязали из овечьей шерсти носки и перчатки с отдельным указательным пальцем. Собирали посылки и отсылали на фронт, чтобы солдаты не замерзали. Солдаты в ответ писали письма с благодарностями. Получала такие письма и мамуся.

Постепенно стали приходить другие известия. Фашистов остановили на подступах к Москве. Жестокая битва за Сталинград закончилась пленением гитлеровской армии. Битва на Курской дуге – опять победа. Война откатывалась обратно на запад.

Мы не получали известий о своих воинах. Не писал Стасик, не писал мой отец Антон. Где-то в середине войны получили известие о дяде Толе. Но и так было ясно, что пограничники, первыми принявшие бои с фашистами, не могли уцелеть.

А тут похоронка на Стасика. Перечитывая её снова, уже теперь, испытываю от неё ту же боль, которая со временем не улеглась, осталась, как и в те далёкие дни. Шёл уже 1945-й – последние месяцы войны. Восточная Пруссия в то время была заграницей. Вот там и погиб наш Стасик. Теперь новые враги предлагают отдать Калининград, бывший Кёнигсберг, вернуть его Германии. Эту дурь повторяет и мой племянник, забывая, что Восточная Пруссия полита кровью и нашего Стасика. Земли Восточной Пруссии – это небольшая плата за те руины, что оставили немцы после себя на нашей земле. К тому же некогда эта земля находилась во владении России, а генерал-губернатором служил отец нашего прославленного полководца – Василий Суворов.

Наша армия воевала уже не на нашей земле, освобождая страны Восточной Европы.

И вот настал день Великой Победы, такой долгожданной, такой выстраданной. Рано утром, когда ещё радиорубка не работала и репродукторы молчали, один из работников МТС, механик Бендельников, имевший радиоприёмник, пришёл в школу и объявил, что подписан документ о полной капитуляции фашистской Германии. Какое было ликование! Само это утро ликовало, сияло солнце, воздух был необыкновенно вкусный, так легко дышалось.

И я побежала домой сообщить эту весть маме Василисе, но, не добежав, разрыдалась. Я вдруг поняла, что это не только счастье, но и горе. Ведь победа пришла, но не вернётся Стасик, не приедет к своей матери дядя Толя. А было мне семь лет. И в таком возрасте я осознала то, о чём пелось много лет спустя: это праздник со слезами на глазах.

Папа

В Кислянку стали возвращаться уцелевшие солдаты. Вернулись три Михаила – Кузнецов, Тихих и Когут. И однажды вечером в наш дом пришёл Михаил Кузнецов. Красивый, невероятно обаятельный, интересный. Много рассказывал, уж и не помню о чём. Я сидела где-то в уголочке и млела от удовольствия. И думала: вот бы этот дядя и завтра пришёл.

Михаил Гаврилович Кузнецов

А он пришёл и завтра, и на следующий день, и на следующий, и каждый день. Он приносил с собой аккордеон и играл на нём. Когда он в первый раз стал играть, я была поражена его умению. С тех пор я обожаю аккордеон.

Инструмент Михаил привёз с войны как трофей. Оказалось также, что он с детства играл на балалайке, аккомпанировал девкам на вечеринках. Играл виртуозно. Голоса не имел, но вместо него использовал балалайку. Мог не только играть известные мелодии, но и аранжировать их. До сих пор в моей музыкальной памяти хранится его аранжировка песни «Что стоишь, качаясь, тонкая рябина».

Позднее он рассказывал о встрече с нашей мамусей. Первым делом по приезде пошёл в школу. Ведь он был учителем. Его взяли преподавать в начальные классы.

Когда он вошёл в учительскую, то был сражён красотой мамуси. Она стояла у окна в накинутой на плечи белой шали из овечьей шерсти. Открытое, яркое, но печальное лицо поразило Михаила. А ведь все считали, что он будет женихом для Татьяны Михайловны – учительницы русского языка. Но он прямо приклеился к нашей красавице-мамусе. Об этом перешёптывались с осуждением в коллективе. Мать Михаила, бабушка Мария, плакалась по деревне, что сын ухаживает за «хохлушкой», да ещё с двумя детьми. Плелись интриги.

Однако любовь была настолько сильна, что разорвать союз сердец Анюты и Михаила никто не был в состоянии. Так у нас появился папа.

Классный руководитель Михаил Кузнецов (справа от аккордеониста) со своим классом, Михаил Когут с аккордеоном, слева от него Валя Галисиевич – пионервожатая школы. Ниже Кузнецова сидит Майя Полянская, а слева от неё Шурейка Кулагина – мои подружки

Я помнила, что у нас есть свой отец. О нём ничего не было известно. Говорили, что он попал в плен. И когда мамуся у меня спросила, хотела бы я, чтобы у нас был отцом Михаил Гаврилович, я возразила, что у нас есть свой, несмотря на то, что этот солдат мне очень понравился.

Конечно, меня никто слушать не стал. Так наша семья стала полной. Не сразу мы стали называть Михаила папой, но он так любил детей, что трудно было не подпасть под его обаяние. Семья оказалась под защитой и заботой мужественного младшего сержанта Михаила Гавриловича Кузнецова, много повидавшего, много перенёсшего, хотя в 1946 году ему исполнилось всего двадцать шесть.

Был он трудолюбив, смекалист, инициативен. Он взял в свои твёрдые и уверенные руки руководство семьёй.

Вырастили кабанчика. Помню утро, в которое нужно было заколоть его. Конечно, это должен был сделать папа. Но наш воин, прошедший войну, не мог зарезать живое существо. Пришлось ему брать винтовку в военном кабинете школы и стрелять в кабана.

Во всяком случае, он всегда помогал по хозяйству своей тёще, которую называл мамашей.

Летом по вечерам он катал нас с Аллочкой на велосипеде по очереди с условием, чтобы мы пели ему песни. Сколько времени поёшь, столько длится поездка. Потом папа стал учить нас петь частушки «Подружка моя», а он аккомпанировал на аккордеоне. Он знал множество частушек. Вот мы и распевали не только дома, но потом и на сцене.

Вдруг получили письмо от дяди Саши – старшего сына Василисы и Кузьмы. Ему на войне не повезло. Он окончил институт в Полтаве и работал директором школы. В 1939 году его призвали в армию. Поскольку он был учителем математики, то его определили на учёбу в Смоленское артиллерийское училище. Он его окончил в 1940 году. Вой ну встретил младшим лейтенантом. Воевал на Брянском направлении, очень скоро в брянском котле попал в плен и всю войну провёл в плену. У него остались рубцы на спине от побоев и шишка на правом виске от горячей смолы, которую ему плеснул в лицо немец. Освободили его американские войска в Австрии.

Саша писал, что женился. Её звали Нина. Мама Василиса её немного знала. Договорились, что Саша продаст наш дом в Бахмаче и переедет с женой к нам.

И вот они приехали. Это была большая радость. Хоть один сын вернулся с войны к матери.

Поскольку он был в плену, то его не брали учителем. Ему предоставили работу агронома в соседней деревне за семь километров от Кислянки. Она называлась Кременовка – деревенька на берегу озера. В озере водилась рыба, её ловили сетями, а сети плели сами. С тех пор я знаю технологию плетения сетей.

Тётя Нина получила среднее медицинское образование, была по специальности хирургической сестрой, имела хороший опыт. Поэтому работала она в Кременовке фельдшером и заведовала медпунктом. Она была хорошим медиком, многим помогала. Люди ей были благодарны. Когда Аллочка заболела дифтеритом, тётя Нина спасла её, вылечила в домашних условиях, хотя при такой болезни полагалось ребёнка отправить в больницу.

Тем временем папу взяли работать учителем младших классов. Но его невероятная энергия и инициатива не позволяли оставаться на низкой должности под руководством женщин. И он решил поискать место под солнцем в другом месте. Они с мамусей уехали в Копейск. Там папа устроился на хлебозавод, а мамуся не работала.

Мы остались с мамой Василисой. Я продолжала учиться в третьем классе, Аллочка, в свой черёд, подрастала. Помню, что мы стали жить как на отшибе, никому не нужные и не интересные. Проявилась элементарная женская зависть по отношению к мамусе. Мужчин в деревне было мало, а женщины в самом соку. Каждой хотелось иметь мужа. Тут появляется единственный мужчина в коллективе, но достаётся приезжей хохлушке. А вот Гильда Христиановна, немка, воспитывающая двоих детей своего брата, таких чувств не испытывала. Она приходила к нам проведать нас, читала нам с Аллочкой сказки Андерсена.

У дяди Саши в Кременовке

Но однажды пришла директор школы Ольга Ивановна. Она сказала, что нам надо выселиться, потому что жильё служебное, а в школе никто из семьи не работает. Нам пришлось переезжать к дяде Саше в Кременовку. Там я пошла в школу совсем другого рода.

Тётя Нина и дядя Саша с детьми Светой, Толиком и Люсей

Кременовка – деревня небольшая, детей мало, и школа была малокомплектная и только начальная. В ней было две большие классные комнаты и две учительницы. В каждой комнате одновременно учились по два класса: в одной – первый и третий, в другой – второй и четвёртый.

С позиций моих теперешних педагогических знаний я осознаю, что было много полезного в такой учёбе. Наша учительница занималась в основном первым классом, а мы работали самостоятельно, что и помогало в учёбе.

У дяди Саши и тёти Нины я научилась тому, что мне потом пригодилось в МГУ. Я помогала дяде Саше определять всхожесть семян. Мы с ним на большом блюде по влажной материи раскладывали зёрна пшеницы, проращивали, а потом подсчитывали, сколько проросло. А тёте Нине я помогала сворачивать конвертики. Она получала порошки, и их надо было разложить на кусочках кальки, а затем свернуть особым образом. Таким же образом нужно было потом сворачивать конверты для образцов почвы, пожнивных и корневых остатков, когда я делала курсовые и дипломную работы на почвенном факультете.

Тётя Нина забеременела, и зимой ей пришло время рожать. Помню, как у неё болел живот, и она прижималась им к стене печки. Может быть, не надо было этого делать, не знаю, только роды оказались тяжёлыми.

Вызвали из Кислянки акушерку, но она не смогла ей помочь. Решили везти её в Усть-Уйку в районную больницу. Родилась девочка. Я попросила назвать её Валей. Через некоторое время дядя Саша поехал забирать мать с ребёнком. Усть-Уйка неблизко, километров пятьдесят. На улице лютый мороз. Ребёнок маленький, долго ли до беды. Наша Валечка надышалась морозного воздуха и заболела воспалением лёгких. Совсем неокрепший организм не выдержал, и Валечка умерла. Тяжело вспоминать её смерть, беспомощность и обречённость родителей, их слёзы. К счастью, молодой организм тёти Нины справился с бедой, и она не потеряла способности к рождению детей. Позднее она родила Свету, Люсю и Толика.

Мы с Аллочкой очень скучали по родителям, и однажды они позвонили в сельсовет. Только там был единственный на всю деревню телефон. Мама Василиса и мы пришли в сельсовет, дождались звонка и поговорили с мамусей. Какая это была радость! Вскоре мамуся с папой приехали в Кременовку, решили вернуться.

В это время мамусе пришло письмо из Воркуты. Оказалось, отец Антон сидел в лагере за то, что попал в плен. Он написал о себе мамусе, а отдельно мне. Потом я всегда помнила, что он сидит в холодном краю, представляла себе холодные вьюги. Поэтому выбегала на мороз раздетая из солидарности с отцом, как будто этим могла ему помочь. Те же чувства я испытала, когда читала Солженицына, его рассказ «Один день Ивана Денисовича».

Папа пошёл в Кислянку устраиваться заново в школу. Вскоре мы снова вернулись в наш маленький уютный домик, а я – в свою школу уже в четвёртый класс. Аллочка тоже очень хотела в школу, хотя ей было только шесть лет. Я уже научила её читать, и было решено отдать её в первый класс. Несколько дней она проучилась. Помню день, когда к нам пришла завуч с тем, чтобы Аллочку в школу не принимать. Она беседовала с Аллочкой, объясняла, почему это не разрешается, но та сильно огорчалась и даже плакала. Фактически советский закон был совершенно справедлив. Теперь я знаю, что ещё швейцарский психолог Жан Пиаже доказал, что у детей в семилетнем возрасте меняется стиль мышления. Вот тогда и нужно начинать обучение.

Мой сыночек до школы хорошо развивался. Он брал книжки в детский сад и там читал.

Детский сад, в который его отдали, был передовым. В нём детей учили по программе Даниила Эльконина. Да и я сама учила сына. Оказывали на него влияние и мои родители. Так что он оперировал в уме двух- и трёхзначными числами, поэтому я хотела отдать его в школу с шести лет. Но одна знакомая из роно сказала мне:

– Он у вас очень здоров? Не лишайте его детства, пусть физически и психологически окрепнет.

Я до сих пор благодарна этой женщине за совет, который остановил меня. Позднее в педагогической практике я встречала детей, которые учились не по возрасту рано. Преждевременная учебная нагрузка не лучшим образом сказывается на здоровье и академических успехах ребёнка. Так что спасибо завучу, которая не пустила Аллочку в школу. Не надо срывать яблочко, пока оно не созрело.

Недолго на этот раз мы прожили в Кислянке. В 1948 году мы выехали на родину, на Украину.

Глава 2. Дорога домой

Возвращение

Опять прицеп на полозьях – едем на станцию Шумиха, теперь в обратную сторону. В Шумихе погрузились в поезд, но уже не в товарный, а в пассажирский. Ехали долго, может быть, неделю. Помню, как проезжали Харьков. Вокруг руины и колонны пленных, как и на других станциях. Украина освобождена, но разрушена! Пленных немцев использовали на отстройке городов и селений.

Приехали в Бахмач. С нами вернулось и семейство Божко, но без маленького сына. Осталась у них только дочь. Сын был моложе нашего Стасика, на фронт его не забрали. Но война его всё равно достала. Прогуливался с друзьями по полям, нашли неразорвавшуюся мину. Любопытно стало, что-то с ней начали делать, и она взорвалась. Подросток погиб. Таких случаев на территориях, которые побывали под немцами, было много.

Наш дом был занят, поэтому мы жили у сестры деда Кузьмы, пока родители устраивались на работу. У них семья большая, но нас приютили. С бабушкой Фионой жили двое дочерей. Надежда незамужняя, а Манюська (так называли Марию) была замужем за Алексеем. У них были две маленькие дочери. Кроме них, у Фионы жила внучка Майя – дочь старшей из её дочерей Натальи. Сама Наталья уехала искать счастья в Сибирь. Я её никогда не видела. Только знаю, что судьба её сложилась несчастливо. Майя была старше меня на пару лет. Она отлично училась и очень хорошо пела.

В доме было всего две комнаты. На Украине в селе строили дома по одному образцу. В общем пространстве дома отделялось хозяйственное помещение (кладовка), остальное пространство – жилое. Оно делилось на две части русской печкой с перекатом. Перекат – это длинная стена, шедшая от печки, отделяющая нары – ложе за перекатом от «хаты» – основной комнаты. Спали на печке и за перекатом на нарах. В передней комнате стояла кровать. Вот такие спальные места. Как мы там помещались вместе с хозяевами – загадка. По пословице: «В тесноте, да не в обиде». Тогда народ радовался друг другу и делил хлеб и кров с удовольствием. Радовались, что пережили войну, что остались живы, радовались, что снова встретились, общению друг с другом.

Мы с мамой Василисой стали навещать старых знакомых и соседей. У кого-то осели какие-то наши пожитки, такие как посуда, кое-что из мебели (венские стулья), наши довоенные фотографии. Люди, которые знали меня маленькой девочкой, разочарованно произносили: «Это Лиля?» Мама рассказывала, что я была очень красивым ребёнком, а теперь стала гадким утёнком в свои десять лет. Эти замечания оставили впечатление на всю мою жизнь, поэтому я всегда считала себя некрасивой, особенно по сравнению с Аллочкой. Видимо, и это сказалось на моей судьбе.

Тем временем мамуся с папой отправились в роно и получили направление в Плиски. Вот туда мы и поехали.

Плиски

Это большое село с большой средней школой. Главный корпус построен в 1913 году. В нашу школу поступали ученики из окрестных сёл, в которых были только семилетки. Поэтому в восьмых – десятых классах было много учеников, по два класса в параллели.

Субботник по очистке ставка. На противоположном берегу два корпуса школы и дом, в котором жили мы в последние годы в Плисках (белый)

На окраине села в сосновом парке находился санаторий для больных костным туберкулёзом. Черниговская область в отношении туберкулёза была неблагополучным местом. Заведовал санаторием толстый доктор по фамилии Кисель. Его дочка на год младше меня выросла в первую красавицу школы.

В селе был парк, его называли сад Конецького. Видимо, до революции селом владел польский пан. Сохранился панский дом. Теперь в нём располагалась больница. В саду Конецького был ещё один большой дом. В нём располагался колхозный Дом культуры. Папа получил в нём должность заведующего. Пользовалась я этим от души: бесплатно смотрела все кинофильмы. Тогда демонстрировали много трофейных европейских и американских фильмов.

По воскресеньям в саду были гулянья. По длинной главной аллее сада над прудом молодёжь ходила «в проходки». Выстраивались в колонну, как на демонстрации, и шли так из конца в конец с песнями. Украинский народ очень музыкальный и певучий. Пели украинские песни и новые советские. Они лились над селом прекрасными мелодиями. Советских песен в ту пору было очень много, и все они были прекрасны. Как и в Кислянке, новые песни выучивали по радио.

Колонна была праздничной. Все наряженные, иногда в украинских костюмах. Прямо выставка невест и женихов. Мы, малышня, пристраивались сбоку и наблюдали: кто с кем, кто в чём. Позднее подросли и сами влились в нарядную колонну.

После проходок с песнями начинались танцы. Гармонисты растягивали гармошки, играли вальсы, краковяк, кадриль, тустеп (называли его карапет) и другие. Это было не только зрелищное, но и волнующее празднество. Соединялись пары, возникала любовь, а по осени играли свадьбы.

Мы с Аллочкой на эстраде Конецького сада

Часто были концерты. Мы с Аллочкой всегда принимали участие. Нашими коронными номерами были две песни, которые мы пели на два голоса, как принято на Украине, «На опушке леса» и «Пшеница золотая»:

На опушке леса старый дуб стоит,
А под тем под дубом партизан лежит!
Он лежит не дышит и как будто спит,
Золотые кудри ветер шевелит.

Перед ним старушка-мать его сидит,
Слёзы проливает, сыну говорит:
«Я тебя растила, я ль не берегла,
А теперь могила стала мать твоя».

Когда мы стали матерями, воспроизвести эту песню не могли от слёз.

Вторая песня Матвея Блантера о сияющей послевоенной жизни на стихи Михаила Исаковского. И звучала она очень красиво:

Мне хорошо, колосья раздвигая,
Сюда ходить вечернею порой.
Стеной стоит пшеница золотая
По сторонам дорожки полевой.

Село делилось на две части речушкой, через которую возведён мост. Речку запрудили и получился ставок – небольшой пруд. Он весь зарастал травой и водорослями. Уткам было раздолье, а для купания ставок не годился, но на лодках по нему плавали.

В селе было несколько больших улиц: Власовка, Бойкивка, Пидгаи, Большая и Малая Гаценковка. Большая Гаценковка вела к станции. Ещё был Оверкиев хутор. Он находился за железнодорожной станцией. На каждой улице был свой колхоз. Всего в Плисках было пять колхозов. Позднее их объединили и стало два колхоза. Колхозы выращивали сахарную свёклу, пшеницу, рожь, в меньшей степени – другие культуры. Школьники летом ходили на прополку сахарной свёклы, осенью помогали собирать картошку, свёклу, кукурузу. И я, конечно, во всём принимала участие.

Прогулка по ставку с одноклассниками. Сзади правит веслом Григорий Иванович – любимый учитель физкультуры

Станция у нас была примечательная. Она знавала художника Николая Ге, Льва Толстого, Илью Репина. Недалеко от нашего села Николай Ге купил усадьбу на хуторе. Этот хутор так и назывался – хутор Ге. К нему приезжали в гости Толстой и Репин. Они выходили на станции, а до хутора их вёз кучер Клим. Клим был ещё и портным. У него Толстой заказывал кафтан.

Когда мы приехали в Плиски, Клим был совершенно седым, но ещё крепким стариком. В нём угадывалось некое благородство, что отличало его от других крестьян. Папа дружил с ним и много беседовал. Он подарил папе фотографию Толстого с автографом. Дед Клим получил её от самого писателя за ловко сшитый кафтан. Эта фотография теперь хранится в музее Нежинского пединститута.

Военные воспоминания папы

Длинные зимние вечера освещались светом керосиновой лампы. Только в 1952 году в селе появился электрический свет. Но керосиновая лампа создавала особый уют. Мамуся с папой обычно составляли поурочные планы на следующий учебный день, а дальше начинались вечерние посиделки. Папа был выдумщик на разные игры. Он также любил почитать нам стихи. Особенно часто читал Маяковского и нам привил любовь к этому поэту. А теперь, с высоты своего опыта, я ещё больше ценю поэзию Маяковского. В студенческие годы мне пришлось соприкоснуться с его личностью ближе через человека, который знал его лично. Но об этом речь позднее. А сейчас – о папиных военных рассказах.

Папу призвали в армию в 1939 году. Служил он в артиллерии на западной границе Украины. Он участвовал в присоединении Бессарабии и Буковины. Противно слушать теперешнее верещание об оккупации Советским Союзом этих областей. Не было боёв, чтобы называть это оккупацией. Население встречало Советскую армию с радостью. Никто ни на кого не нападал. Просто те части России, которые по Брестскому миру отошли другим государствам, вернулись домой.

Первый день войны был большой неожиданностью для частей Красной амии, которые располагались рядом с границей. Начался артиллерийский обстрел. Папу поразила картина, когда разорвался снаряд и одному бойцу оторвало голову. Мы теперь знаем, как силён был напавший враг. Нашим войскам пришлось отступать с боями. Сопротивление наших солдат не могло остановить фашистов. Так враги дошли до Киева. На этой территории воинские части, где служил и наш папа, попали в окружение. Окружение заняло огромную территорию, которую потом назвали Киевским котлом. Вот в этом котле оказался и папа.

Он рассказывал, что они залегли с оружием, готовые к обстрелу, ожидая фрицев. И вдруг сзади себя услышали «Хенде хох!» Оказывается, они уже находились в окружении. Папа вспоминал это мгновение как одно из самых тяжёлых: сдаваться – хуже смерти, застрелиться – рука не поднимается. И до конца жизни он колебался: правильно ли он поступил, сдавшись в плен. Но дальнейшие события показали, что он был прав. Пока жив – можешь действовать, можешь найти выход.

Колонну пленных красноармейцев фашисты погнали, видимо, вглубь занятой территории. Нельзя было споткнуться и упасть, сделать лишнего движения, высунуться из колонны – стреляют наповал. Есть не давали, отдыхать не давали. На ночь загнали в бывший свинарник. На полу лежали доски, видимо, свиней держали культурно, а между досками – упавшие зёрна кукурузы. Эти зёрна бойцы доставали и ели, чтобы хоть бы как-то утолить голод. Когда я это слышала, сердце сжималось не только от жалости, но и от уязвлённой гордости: в каком униженном положении оказались папа и другие бойцы.

Папа всегда был наблюдательным. И тогда тоже это качество ему помогло. Однажды на привале он заметил, что часть красноармейцев лежат отдельно, и их охраняют меньше. Оказалось, что немцы отделили больных. Инфекций они сильно боялись.

Среди поляны стоит котёл с водой. С одной стороны поляны – здоровые пленные, а с другой больные. Между этими группами ходит часовой. Папа увидел, в какой момент часовой поворачивается к ним спиной. Он улучил момент, шмыгнул от одной группы к другой и лёг рядом с больными лицом вниз. С папой побежал ещё один пленный – молодой чувашский поэт Иванов, но он задержался на старте. Его заметил часовой, когда он бежал мимо котла, и застрелил.

Так папа оказался в менее охраняемой группе. Колонну пригнали в Кременчуг и поместили в лагерь, огороженный высоким забором. Здоровых поместили в большое здание, а больных – во флигель. Папа и вправду заболел дизентерией. Во флигель немцы не заглядывали, боясь заразиться. Вместе с пленными там находилась старушка-еврейка. Она в консервной банке кипятила воду и давала папе в качестве лекарства.

Каким-то образом папа установил контакт с местной женщиной. Она приходила, видимо, на работу к немцам. Папа переговорил с ней, узнал, где она живёт. У него зрел план, как вырваться из плена.

Шёл ноябрь – самые тёмные ночи. Он сговорился с двумя пленными бежать. Разузнали, как постовые охраняют флигель: они ходили от главного корпуса к флигелю и обратно. И однажды отчаянные парни решились на побег. Когда часовой отошёл от флигеля и пошёл к главному корпусу, они выскочили и побежали к забору. Двое были ростом выше и физически крепче папы, поэтому они подсадили папу, он оказался на заборе. И тут часовой, судя по шагам, повернул в их сторону. Они притихли, а папа повис животом на заборе и застыл, притаился. Когда часовой повернул от флигеля, папа соскочил на другую сторону забора. Он не знает, последовали ли за ним те двое.

Папа пошёл в темноту. Нигде ни огонька, никто и ничто не шевелится – комендантский час. Сколько шёл – он не помнит. В такой темноте и время кажется бесконечным и опасным: если его обнаружат в солдатской форме, будет лихо. Вдруг в глубине двора мелькнул огонёк. Папа пошёл на него. Подошёл к небольшому домику. Свет просачивался сквозь щели в ставнях. Тут открылась дверь, и на крыльцо по нужде вышла старушка. После повернулась было обратно к двери. Тут папа с ней заговорил и вошёл в дом.

На столе горела керосиновая лампа, за столом сидела женщина. И каково же было удивление, когда он увидел ту самую женщину, с которой договаривался. Та вскрикнула: «Как ты меня нашёл?» Женщины приютили молодого бойца, переодели, и он через некоторое время отправился в путь на восток, к линии фронта.

Путь был неблизкий. Шёл по Украине, заходил в хаты, его кормили, укрывали. Со своей дизентерией он совсем разболелся. После голода нельзя было наедаться, но щедрые украинцы от души делились миской борща в первом же доме, в который папа заходил. В последний дом деревни он снова просился, и его снова кормили. Наконец дальше идти не мог. В одном доме старик со старухой просили его остаться у них, пока наши не вернутся. Но папа рвался вперёд.

Наконец он перешёл линию фронта и, конечно, попал на проверку в Смерш – орган борьбы со шпионами. Не знаю, как его проверяли, он рассказывал об этом только мамусе. Наконец, повели к тому месту, где подозреваемых в шпионаже расстреливали. Папа затылком чувствовал пулю, которую в него выпустят, и норовил повернуться виском. Он сам не знал, почему не хотел получить пулю в затылок. Когда дошли до места, особист сказал: «Всё, Кузнецов, проверку ты прошёл, свободен».

Дальше он опять попал на фронт. Теперь его определили в разведку. Он всегда производил впечатление на людей: умный, сдержанный, трезвомыслящий, интеллигентный, прекрасно владевший русским языком. Видимо, поэтому попал в разведку. Ему дали подразделение, которым он и командовал.

Наши всё отступали. Переправились через Хортицу, Медведицу, Дон. И остановились под Сталинградом. Их части подошли к уже окружённому городу, то есть замыкали кольцо.

Подробностей папа как-то не рассказывал, кроме одной. Немцы то ли сами сдавались в плен, то ли их ловко захватывали. Пришлось и папе конвоировать одного. Враги уже давно испытывали всяческие тяготы окружения: холод, голод, лишения. Вызывали уже не ненависть, а жалость. Папа, видимо, зная, что такое плен, посочувствовал конвоируемому, отдал свою пайку хлеба. Тот жадно съел. Потом сел на обочину дороги, снял сапог и вынул карманные часы. Отдал папе в знак благодарности. Они у нас долго хранились, хотя уже и не шли.

Дальнейший путь воина – знаменитая Прохоровка на Курской дуге. Под Прохоровкой были самые страшные танковые бои. Но и тут папу Бог хранил. Танковыми частями руководил знаменитый гитлеровский генерал Гудериан. Он получил отличное военное образование… у нас, в СССР: окончил Казанское танковое училище. Так что сопротивление было мощное. Но, как известно, и здесь наша армия одержала победу.

Через некоторое время части, где служил папа, попали в Псковскую область – исконную русскую землю, которой через много десятилетий руководил мой сын Михаил Кузнецов, внук моего отца Кузнецова Михаила. По одному эпизоду сужу, что военные пути солдата шли через Невель.

Закончил войну папа в Прибалтике. Здесь она шла и после объявленной победы. После плена самых высоких наград он не получал, хотя солдаты его подразделения награждались больше. Папа же получил Орден Красной Звезды и ряд медалей.

На берегу Балтийского моря он нашёл том Пушкина в коленкоровом переплёте. Книга долго хранилась у нас. Я её любила читать, начиная с третьего класса. Как и фотография Толстого, эта книга также хранится в Нежинском пединституте.

Наши учителя

Итак, мы обосновались в Плисках. Мамуся преподавала физику и математику. Папе дали полставки учителя русского языка, так как в школе уже были две учительницы и один учитель русского языка и литературы. Настя Кузьмовна была старой интеллигентной учительницей с гимназическим дореволюционным образованием.

Другая тоже Настя, только Антоновна, начитанная и весьма грамотная. Она очень любила показать свою эрудицию и часто заводила споры с папой. Но папа, хотя имел за плечами всего только педтехникум, знал русский язык лучше и всегда оказывался прав. В этом спорщики убеждались, подняв и перелистав все имеющиеся словари.

Папа – учитель русского языка и литературы

Ещё один учитель русского языка, Павел Антонович Сыплывый, был завучем. Через некоторое время директора Марию Павловну Новик сняли с должности, якобы за то, что она во время войны находилась на оккупированной территории. И Павел Антонович стал директором. Он был на фронте и имел преимущества.

Павел Антонович и папа на берегу ставка

Будучи директором, он преподавал в нашем классе. Это было, когда я уже училась в девятом классе. Раньше русский язык и литературу преподавал папа. Он заложил нам хорошую основу. Но поскольку папа не имел высшего образования, то он преподавал только в средних классах.

Павел Антонович страдал русским недугом – пил. Поэтому часто уроки мы проводили сами. Он давал задание кому-нибудь читать вслух литературные произведения. Обычно читал Костя Ильяшенко. Мне тоже доставалось. Возможно, эти читки не отвратили нас от литературы, а пристрастили к ней.

Раньше читал папа. Он был великолепным чтецом. Помню, как-то он читал «Тараса Бульбу». Класс слушал в звенящей тишине, с трудом сдерживая слёзы.

Украинский язык и литературу преподавала Надия Андреевна. У неё болели почки и на пояснице росло что-то вроде горба. Из-за этого она была маленького роста, но лицом красивая. Все наши учительницы были весьма привлекательны.

Украинский и русский языки по грамматике и синтаксису практически одинаковы. Это опровергает современные взгляды, которые выражены в лозунге «Украина – не Россия». Такое родство ярко свидетельствует о том, что русские и украинцы почти один народ, во всяком случае одного корня. Ведь и наши языки имеют один корень – древнерусский.

Украинский язык более красочный и точный. Например, «Straight on along» на английском; «идти прямо» по-русски; «прямувати» по-украински.

Я иногда до сих пор затрудняюсь с применением некоторых русских слов: в памяти всплывают украинские.

Украинский язык выражает характер украинцев. Это народ, любящий иносказание, юмор, острые шутки, метафоры, в то же время он очень романтичен. Об этом ярко свидетельствуют украинские песни, необыкновенно лиричные, мелодичные.

Мамуся и папау нашего дома

Надия Андреевна стала нашим классным руководителем, сменив Галину Иосифовну. Мы её любили. Была она сильным учителем и хорошей классной. Я рада, что мне довелось изучать украинский язык и литературу.

Мне пришлось учиться и у мамуси, и у папы. Папа до войны окончил педагогический техникум. Видимо, педагоги техникума были весьма квалифицированными. Папа получил отличное среднее педагогическое образование. Но учителю нужно было высшее образование, поэтому папа поступил в Нежинский пединститут на заочное отделение. Зимой и летом он ездил на сессию, сдавал экзамены. Из Нежина он всегда привозил нам с Аллочкой подарки. Привозил и ёлочные игрушки. Я до сих пор храню некоторые из них. До этого мы украшали ёлку самоделками.

Географию преподавал очень высокий ростом Иван Павлович. Он был замечательным учителем, любил географию, и мы её любили. Да и все остальные учителя были настоящими профессионалами. В нашей школе работали замечательные математики. Возглавлял их завуч школы Степан Омельянович Власенко.

Ольга Прокофьевна преподавала биологию и химию. Помню, как она показывала интересные опыты. К сожалению, она рано умерла.

Аллочка первоклассница, а я окончила пятый класс

Историю преподавала Мария Павловна Новик. На редкость яркая, эрудированная и интересная учительница. Другая учительница истории, Галина Иосифовна, была нашим классным руководителем до седьмого класса. Как она рассказывала мифы Древней Греции – заслушаешься.

В нашем классе учился её сын Владик. Мы с ним родились почти одновременно, в один год и месяц: я двадцать третьего, а он двадцать четвёртого августа. Мы были самыми маленькими среди рослых одноклассников. Во всё время учёбы он ревниво относился к моим успехам. Если я получала оценки невысокие, он радовался. Если я получала хорошую оценку, то он злился. Это не то чтобы задевало меня, но тяготило. С тех пор я ненавижу всякое соревнование, всякую конкуренцию.

Ученица

Школа была украинская, а мы привыкли разговаривать по-русски. Пришлось учиться и на украинском языке. Мама Василиса всегда говорила по-украински, поэтому переходить на родную мову было легко.

Если в начальной школе я была тихой и скромной девочкой, то в средних и старших классах слишком вертлявой и непоседливой. На уроках не могла удержаться от общения с соседкой по парте и другими учениками. Но новый материал успевала схватывать. Как-то Иван Павлович сравнил меня с Юлием Цезарем, который одновременно мог делать несколько дел. Он вызывал меня отвечать, когда я особенно вертелась. Я вставала и отвечала правильно. Вот он и сказал:

– Ти, Лiля, як Юлiй Цезарь, i крутишься, i розмовляэшь, а визовешь – всё знаэшь.

В средних классах я училась на одних способностях: схватывала быстро, запоминала хорошо. Другое дело Аллочка. Она пошла в первый класс и сразу стала учиться с особым прилежанием. Учительницу свою Надию Михайловну обожала и считала, что нужно её слушаться беспрекословно. Эта черта характера – всё делать как можно лучше – у неё осталась на всю жизнь. На редкость добросовестной была не только на работе, но и дома. Остаётся такой и будучи уже на пенсии. Ничего не делает вполоборота, всё на полную катушку.

Когда она окончила второй класс, а я шестой, нас отправили в пионерский лагерь. В лагере у неё вдруг заболела голова. Эту боль невозможно было унять. Я давала ей пирамидон, аспирин – ничего не помогало. Я и сейчас переживаю, вспоминая её боль. Я просила окружающих не шуметь, чтобы не беспокоить Аллочку.

Так начались её мигрени.

Аллочка

В пятом классе у неё заболели суставы и сердце. Черниговская область имеет особый микроклимат. Отмечалось, что эта местность является очагом ревматизма и туберкулёза. В ту пору в Плиски приехал киевский врач-кардиолог Пётр Петрович. Он стал лечить Аллочку. Ей прописаны были порошки салициловой кислоты. Они вызывали у Аллочки рвоту, настолько противными были, и она просила солёный огурец, чтобы заесть их. Бедная, как она преодолевала эту процедуру – проглотить порошок. Что за судьба! Почему столько бед с её здоровьем? Но всё равно, нужно благодарить Бога, что он ей посылает длинную жизнь. Аллочке уже семьдесят шесть, а ведь врачи прочили не более шестидесяти. Будем надеяться, что проживёт и за восемьдесят.

Но несмотря на болезни, Аллочка не теряла бодрости духа, участвовала в самодеятельности, танцевала, пела. На каждом концерте в школе или клубе мы с ней пели дуэтом.

Аллочка кормит курочек

На нас лежали домашние обязанности. Ежедневно убирали в квартире, по субботам мыли полы. Полы были деревянными, некрашеными. Мыть их следовало с песком и голиком (такой веник из веток). Посыпаешь мокрый пол песочком и начинаешь натирать голиком. Чистота! Выполняли работу добросовестно. Это имело большое воспитательное значение. Я счастлива, что детство провела в селе в трудах и заботах. В них выработался характер: не бояться никакой работы, быть в жизни уверенной и трудолюбивой, не пасовать ни перед какими сложностями.

Каждое лето у нас с Аллочкой была обязанность ежедневно готовить корм для кабанчика – рвать зiлля (по-русски точно не скажешь, это не простая трава, а съедобная, для животных), чистить под насестом у кур, помогать маме Василисе в прополке огорода, в окучивании картошки, осенью – в её уборке. Помимо этого, я летом каждый день в предвечерье поливала огурцы и помидоры. Вёдрами носила воду из ставка или колодца, а из репродуктора, установленного на площади, в это время лилась музыка. По радио передавали концерты по заявкам. Звучала и классическая, и эстрадная музыка. С тех пор я люблю время летнего заката.

Сельская жизнь нелегка. Много работы по хозяйству: огород, скотина, домашняя работа. Ни тебе пылесоса, ни тебе стиральной машины. Стирка – это целая эпопея. Три или четыре постели, полотенца, личные вещи каждого из пятерых членов семейства. Что-то подстирывали по мелочам; когда подросли, стали и мы заниматься этим. Но была и большая стирка. Сначала замочить, потом перестирать в корыте, потом прополоскать. Многие выходили полоскать на ставок, а мама с мамусей всегда полоскали в корыте.

Мамуся в санатории в Ирпени

Мамуся всегда отличалась слабым здоровьем. А тут стало совсем плохо. Пошла на приём к Киселю. Он сказал: «Та ситименно, пройдёт». Его так и звали: «ситименно» – «так сказать именно». А у мамуси уже вовсю полыхал туберкулёз. И если бы не папа… Он повёз её в районную больницу. И каждый год доставал для неё путёвки в санатории. Так папа и спас её. Каждое лето она ездила лечиться. А мы каждое лето ждали, когда она вернётся. Очень скучали.

Моя учёба

Но вот учёба… Приходя из школы домой, я долго слонялась из угла в угол, не могла сесть за домашние задания. Только и слышала: «Лиля, садись за уроки». Сяду выполнять задания, а сама не могу сосредоточиться. Смотрю в окно, а там вдали железная дорога. Поезда часто проходят. Ведь это Московско-Киевская дорога, поездов много: Москва – Киев, Москва – Кишинёв, Москва – Львов, Москва – Одесса, Москва – Ужгород, Москва – Чоп (приграничная станция). И обратные поезда. Интересно как! Воображаешь дальние края, неизвестные города.

Кроме того, ждут меня и интересные книги: «Судьба барабанщика», «Школа», «Три мушкетёра», «Овод», «Дети капитана Гранта», «Хижина дяди Тома», «Великое противостояние», «Два капитана» и другие. Читать я очень любила. А тут – уроки. Как-нибудь выполню и – за интересные дела.

Папа, мамуся, учительница рукоделия, Степан Иванович

Однажды мамуся задала на дом по геометрии доказать теорему другим путём, не так, как было доказано на уроке. Надо сказать, геометрию я любила за чёткость, стройность доказательств, логику. Красивая наука. Но я даже подумать не могла, что теорему можно доказывать по-другому. И вот я хожу, бегаю, занимаюсь чем-то по дому, но время от времени мысленно обращаюсь к доказательству теоремы. И вдруг меня осенило. Нашла! Нашла другое доказательство. Радость была так велика, что я на всю жизнь запомнила даже место, где меня осенило.

Вот эту радость я положила в основу своей методики, когда стала учёным-педагогом. Нужно создавать такую ситуацию на уроке, чтобы ученик мог сделать для себя маленькое открытие. Нет ничего более занимательного, чем приключение мысли.

Кроме учёбы, меня привлекали различные кружки, вплоть до вождения тракторов. Его учредили, когда в школе вводили политехническое образование. Правда, такой кружок в самом начале сошёл на нет.

Очень популярным был литературный кружок. Вела его Аллочкина учительница украинского языка и литературы Приська Михайловна. Они с матерью приехали из Белоруссии. Приська Михайловна не учила меня, но на её кружок я ходила с удовольствием. Мы изучали биографию Тараса Шевченко, по очереди читали дома отдельные главы, потом рассказывали на кружке. Было не то чтобы занимательно, но интересно и весело.

Кроме литературного кружка в школе был хор. Это не только интерес, но и необходимость. Ежегодно в Бахмаче проводилась районная олимпиада художественной самодеятельности. На ней каждое селение показывало самодеятельное мастерство. Открывал олимпиаду сводный хор. Значит, нужно было выучить обязательные песни, в том числе на стихи Шевченко: «Реве та стогне», «Заповит», «Тополя». В хоровом исполнении они так красиво звучали!

Сначала хором руководила мамуся, потом Степан Иванович Харевич. Он не был учителем, работал на железной дороге, но играл на скрипке, был музыкальным. Он даже создал оркестр народных инструментов. В оркестр отбирали тех, кто умел на чём-либо играть. Поскольку я не владела инструментами, то в оркестр не записывалась.

Был такой курьёзный случай. Пришёл мальчик из младших классов. Его спрашивают:

– На каком инструменте умеешь играть?

Отвечает:

– На балалайке, правда я ещё не пробовал.

Наш школьный хор. В предпоследнем ряду мамуся и Степан Иванович, рядом с ним Оля Гаценко – солистка нашего хора

В нашем клубе работал художник Николай Иванович Копылов. В школе он вёл кружок рисования. Я – тут как тут, в первых рядах пошла записываться. Таланта не проявила никакого, зато овладела разными шрифтами. Тоже польза.

А вот где я была завсегдатаем, так это на танцевальном кружке. Кружком руководила замечательная женщина – балерина, окончившая Вагановское училище, Антонина Михайловна Лейбина. Видимо, война, блокада Ленинграда, другие обстоятельства занесли её к нам – на нашу радость. Она была замужем за фронтовиком, потерявшим на войне зрение. Дмитрий Сидорович Ходыч преподавал нам биологию.

Аллочка тоже ходила в этот кружок. Мы потом танцевали и пели на концертах в нашем клубе. Аллочке Антонина Михайловна поставила цыганский танец. Маленькая, упругая как мячик, она так легко носилась по сцене. Загляденье. Теперь так же удивительно легко и гармонично танцует её внучка Стеллочка, выгодно выделяясь среди других танцующих.

Антонина Михайловна считала, что у меня большой талант и я могу идти учиться в балет. В самом деле, я об этом мечтала, особенно после того, как в кино увидела отрывки из балета «Маруся Богуславка». Но моя любимая учительница отговаривала меня – только не балет. Она сама протанцевала всего одну партию из балета «Тщетная предосторожность». Потом поскользнулась на улице, растянула лодыжку, и из балета пришлось уйти.

Вот этот кружок и привёл меня в конце концов в педагогику. Но об этом позже.

Гриша Мищенко

Кстати, учитель физкультуры Григорий Иванович тоже отмечал у меня большие способности, но уже к гимнастике. Это был замечательный педагог и человек. Он не только хорошо нас тренировал на уроках, но и создал секцию лёгкой атлетики. Наши спортсмены не раз занимали призовые места на олимпиадах различного уровня. Меня он не брал ни в какую секцию, но давал наказ: когда поступлю в МГУ, чтобы сразу шла в гимнастическую секцию. Забегая вперёд, скажу, что я с упоением посещала спортивную гимнастику и даже выступала на открытии и закрытии Всемирного молодёжного фестиваля в 1957 году.

Замечу, что всё село знало, что я поступлю в МГУ.

Влюблённость

Я с подружками Олей и Лидой

Первая лёгкая влюблённость меня посетила в седьмом классе на зимних каникулах. Ежедневно мы встречались с подружками Лидой и Олей. У Оли был старший брат Гриша. Он много шутил. Шуток я почти не помню, но это было смешно. Особенно я смеялась над выражением «ведро мокрой воды». От смеха я получала удовольствие и, видимо, перенесла это удовольствие и на Гришу.

Однажды мы были на дне рождения у Валика Сыплывого. Гриша сидел рядом со мной и в какой-то момент положил руку мне на талию. Я замерла от неожиданности, от того, какое удивительное чувство я испытала.

После седьмого класса Гриша уехал в Киев в училище прикладного искусства (он имел художественный талант), и с его отъездом первое чувство остыло.

Вторая влюблённость меня настигла в девятом классе. В памяти остался момент «остолбенения». На переменах парни собирались у торца школьного здания, а девушки прогуливались мимо них. И вдруг в глаза бросился пояс с пряжкой, перетягивавший фигуру невысокого, но ладного паренька. Пути любви неисповедимы. Почему именно пояс покорил моё сердце?

Биологи пишут, что глаза схватывают в партнёре генетику. Видимо, какие-то детали и выдают подходящий тебе тип. Уже будучи взрослой, я заметила, что в мужчинах меня привлекают мощные руки, как у моего накачанного сына и у моего любимого мужа Рифката. Я всё же нашла такого.

Анатолий Шкура

Итак, среди сверстников я углядела генетику Анатолия Шкуры. Оказывается, он меня заметил ещё в пятом классе. А я его совсем не помнила, он ведь учился в параллельном классе. Мы стали дружить, так это тогда называлось. Он играл на гармошке и поэтому участвовал в танцевальном кружке в качестве музыканта. Там мы и виделись. Вторым местом встреч были шахматы по воскресеньям. Здесь я получала двойное удовольствие: и от шахмат, и от присутствия Толика. А третьим местом стал кинозал нашего клуба. Сидели мы вместе и держались за руки. Это доставляло такое удовольствие.

На летних каникулах начинались ежедневные коллективные свидания. Я дружила с одноклассницами Олей Мищенко (сестрой Гриши), Лидой Фенько и Олей Деревянко. Все они жили рядом друг с другом. Мы собирались на их улице. Я присоединялась к ним после того, как полью огурцы и помидоры. И вот к нам неожиданно стали приходить трое парней, среди них и Анатолий. Они приходили с другого конца села. Не помню, как мы проводили время, главное, что вместе.

Вот и вся любовь. Она закончилась, когда я уехала в Москву. Провожали меня одноклассники, в их толпе был и Толик. Мама Василиса рассказывала, что, когда поезд тронулся, увозя меня в далёкую Москву, Анатолий пошёл по рельсам за поездом. Как будто знал, что наша романтическая история закончилась. Как в песне «Сиреневый туман»:

Быть может, навсегда ты друга потеряешь —
Ещё один звонок, и уезжаю я.

Мечта о Москве

Когда я была уже в восьмом классе, в прессе стали появляться сообщения о строительстве нового здания Московского государственного университета. Печатали и фотографии будущего здания, видимо, макета. Папа стал говорить, что я должна учиться в МГУ. Не знаю, было ли это отцовское тщеславие, или в самом деле он видел мой интеллектуальный потенциал. Я ведь училась не так чтобы достойно. Это у нас Аллочка была отличницей.

Но я достаточно хорошо знала алгебру, геометрию. В них я чувствовала себя знатоком.

И вот казус в седьмом классе. Пишем контрольную по алгебре. Я быстренько решила задание, сдала работу в полной уверенности, что всё выполнила правильно. Алгебру преподавала у нас Анна Кузьминична, моя мамуся. Я была так уверена в успехе, что дома не спросила её, какая у меня оценка. На следующем уроке учительница объявляет оценки: «Лиля – два». Я в большом недоумении. Ну, ладно, бывает. Исправлю.

На следующей контрольной история повторилась: снова я уверена, что всё решила правильно, и снова тот же результат – два. Тогда я спросила мамусю дома:

– Почему два?

И получила ответ:

– Значит, не знаешь.

Медалистка Лиля Кузнецова на доске почёта в Плисецкой школе

До сих пор восхищаюсь воспитательным ходом мамуси. Никаких нотаций, ругани – наоборот, молчала, как будто её это не волновало. Дождалась, пока я сама завела разговор. И дала совет:

– Хочешь исправить положение, возьми за правило каждый вечер решать лишний пример или задачу.

Пришлось внять совету и взяться за дело. В результате я выработала характер: усидчивость, силу воли, настойчивость, ответственность. И в следующем классе стала учиться лучше. Восьмой класс окончила без троек, девятый на одни пятёрки.

И вот последний, выпускной класс. Папа всё время твердил, что мне нужно окончить школу с медалью и поступать в МГУ. Я поначалу отмахивалась: как можно из сельской школы – да в лучший вуз страны. Об этом и мечтать не следует. Но папа капал и капал на мозги, пока я не превратила эту идею в цель.

В десятом классе я не поднималась со стула. А в том году праздновали трёхсотлетие воссоединения Украины с Россией. Это уже когда подошли выпускные экзамены. Гулянье в саду Конецького было знатное. А я только выйду за дом на высокий берег ставка, послушаю песни, и опять за книжку.

Сдавали мы экзамены каждый год начиная с четвёртого класса. Они очень помогали учёбе: в конце года всё повторишь и в следующий класс идёшь с приличным багажом знаний. Дальше можно усваивать новые знания.

В выпускном классе было чуть не десяток экзаменов. Сдала всё на пятёрки, кроме украинского сочинения. Надия Андреевна посчитала, что я сделала стилистическую ошибку: не указала, что Иван Франко не дописал повесть «Борислав смiеться». И получила я за сочинение четвёрку. Мне полагалась серебряная медаль. Это была вторая в школе медаль. Первую получила Катя Фенько из предыдущего выпуска.

Вот с этой медалью повёз меня папа в Москву. Но сначала он выбрал мне специальность. Девочка из села, значит, факультет надо выбирать соответствующий – биофак. Перебрали специальности, остановились на почвоведении.

В Москву, в Москву…

И вот Москва! Добрались до Моховой, сдали документы, было назначено собеседование через несколько дней в зоологическом музее биофака на улице Герцена. Папа уговорил комиссию поставить мне собеседование в первый день, потому что ему нужно было уезжать на сессию в пединститут. Такое могло быть под силу только моему обаятельному и убедительному папе.

И вот день собеседования. Девушки и парни из разных уголков страны. С некоторыми познакомились. Настала и моя очередь. Комиссия сильно меня не мучала. Спросили, какие сельскохозяйственные работы я выполняла, отличу ли ячмень от пшеницы. Как не отличить, конечно, отличу. На том и закончилось собеседование.

Папе нужно было уезжать, у него начиналась сессия в институте, а я осталась дожидаться результата. Меня приняли. Конечно, выручило то, что я из села, и то, что это был первый день собеседования. На собеседовании были такие умные ребята и девушки. Я среди них была серой мышкой. Многих из них приняли: Риму Тюрину, Нину Астину, Наташу Близнюк, Валеру Лихоманова. Мы все потом встретились на факультете.

Глава 3. Дворец науки МГУ

Студентка

Обошла Дворец Науки вокруг. Как в тебя, избушка, войти и как выйти? Конец лета, у студентов каникулы, у педагогов отпуска. Даже не спросишь ни у кого. Не помню, как нашла бюро пропусков, но добралась до своей зоны Д, в которой мне предстояло прожить пять лет. Получила ордер на комнату 123. Оказалась комната-пенал. Вдоль стены диван и секретер. У другой стены стол обеденный, а у окна – письменный. Шкаф встроенный. В него помещалась одежда и постель, которую стелили на диван. Получила у завхоза коврик, графин со стаканами красного хрусталя, настольную лампу с зелёным абажуром, под ней буду набираться знаний. Обустроилась.

За стеной такая же комнатка, с моей объединена в блок. В эту комнату поселили девочку из Астрахани. Красивая, очень модная, развитая. У неё всё время толпятся парни.

Будем жить и учиться. Утро первого сентября – первый учебный день. В ауди тории 01 установочные лекции.

Моя комната

Как разумно был устроен первый учебный день! Три лекции: профессор Уранов читает лекцию по геобота нике, профессор Славин – по общей геологии; академик Ковда, наш главный почвовед страны, – лекцию по специальности, почвоведению. Все три лекции сразу дали общее представление о нашей планете Земля: биосфере, геологической составляющей и объединяющем их почвенном покрове. Незабываемое впечатление! Сразу понятно, как интересна наша специальность.

В самом деле, почвоведение – дисциплина на стыке многих естественных наук. Об этом свидетельствует перечень кафедр: почвоведения, агрохимии, микробиологии почв, географии почв, физики почв, земледелия. Нам пришлось изучать комплекс химических, геологических, биологических, географических наук. Больше всего было химии, меньше физики, и совсем мало математики. Был ещё цикл общественных наук: история КПСС, политэкономия, философия. Мне нравилась философия и политэкономия. С удовольствием изучала первоисточники, классиков. Таким образом, мы получили лучшее в мире образование.

Итак, начались учебные будни.

В библиотеке нам выдали книги, причём список учебников уже был составлен, выдавали сразу комплект. Вся учебная работа была организована так удобно – учись только.

Первокурсница

Как-то и по дому я не очень скучала. Новые заботы, дни насыщенные. Не сразу сообразишь, что делать с самостоятельностью. В школе было понятно: после уроков домашние задания, а здесь не указывают конкретные параграфы и задания. Постепенно входим в ритм: подготовка к семинарам, составление конспектов, сдача теории перед лабораторными работами.

Готовлюсь к химии. Читаю учебник Глинки. Дохожу до закона Авогадро, вспоминаю школьную учительницу химии, по ассоциации родителей, бабушку, Аллочку – и в слёзы. Поревела, но нужно учить. Читаю снова, дохожу до закона Авогадро, история повторяется. А казалось, не скучаю по дому.

Через пару месяцев приехал папа. Каким образом он выхлопотал командировку из далёкого села в Москву? Это мог только папа. Заказала ему гостиницу (в МГУ предусмотрены и комнаты для приезжих), провела его по центральному зданию, показала наши красоты и удобства. В общежитии чистота, ковровые дорожки, пульт с телефонами, дежурная на пульте. Папа порадовался и отправился домой. Провожала я его на Киевском вокзале. И вдруг уже на перроне повисла на его шее и заревела на всю округу. И отпустить никак не могла. Проводницы пытались меня успокоить, но не тут-то было. По-моему, так отчаянно я больше никогда не плакала.

Папа был так потрясён, что, приехав домой, стал мне писать письма каждый день.

Училась я не хуже других, сдавала коллоквиумы, лабораторки, отвечала на семинарах. Но однажды наткнулась на глухое непонимание преподавательницы химии. Нужно было сдать тему по водородному показателю. То ли недоучила, то ли чего-то не поняла, только не приняла у меня эту тему старая преподавательница. Пришлось снова учить. Тема лёгкая, логичная. Сдаю снова – и снова неудача. Не могу понять, что же я не так отвечаю. Снова учу. Да что тут не понять, всё понятно. Снова иду к преподавательнице. Но не успеваю открыть рот, как опять вызываю неудовольствие. Спрашивает:

– Как вы поступили в МГУ?

Отвечаю:

– С медалью.

– Как же вам медаль дали? – удивляется.

Вижу у неё такое предубеждение против меня, что я никогда не сдам тему. Забылось, как я потом сдавала все остальные темы, по-моему, другой преподавательнице.

Второкурсница

Но эту старуху запомнила на всю жизнь.

Сессии я сдавала всегда успешно. Не круглая отличница, но без троек. Наш курс был сильным. Многие учились на одни пятёрки. Тройки были редки. Глядя друг на друга, тянулись все к добросовестной учёбе. Двойки были чрезвычайным событием. Моя соседка Ирочка не была столь усердной. Сессию она завалила, и её отчислили. В деканате разговор был короток. Больше я её не встречала.

Лекции читали нам интересные. Лекции профессора Уранова мы сопровождали аплодисментами. Не знаю, кто придумал так провожать профессора, но все дружно поддерживали.

На втором курсе так же дружно мы любили органическую химию, которую читал профессор Олег Александрович Реутов. Высокий стройный красавец, руки как крылья. Он их складывал на кафедре и неожиданно высоким голосом начинал лекцию:

– Друзья мои!

Читал он всему курсу, а нас было триста человек. Большая химическая аудитория всегда была полна. До сих пор помню, что лекции были по средам. Одну я пропустила, о чём сожалела. Ко мне приехала на несколько дней мамуся – вот такая радостная причина.

Из лекций по специальности наиболее интересными были лекции по химии почв Евгения Петровича Троицкого. Пожилой, полный, не вполне здоровый, необыкновенно эрудированный. Он сопровождал учебный материал разными примерами из жизненных ситуаций. Например, с буферным раствором почв он связал растворимость углекислого газа в крови человека и объяснил, как влияет нарушение химического равновесия буфера крови при изменении погоды на настроение человека; окислитель сравнивал с грабителем, который отнял электроны у восстановителя, отчего у того настроение стало кислым, а сам восстановил своё электронное хозяйство. Я этот приём использую в своей педагогической практике.

Кроме лекций были большие практикумы. Много часов занимала аналитическая химия. Сначала проводили небольшие качественные реакции, а потом каждый получал образец, в котором нужно было открыть все ионы. Это была зачётная работа. Она подготовила к большому восьмичасовому практикуму по химии почв. Там уже получали образец почвы и требовалось провести полный валовый анализ. Эта работа занимала целый семестр.

Это только цветочки. На четвёртом курсе полагалось выполнить курсовую работу. До этого на практике на биостанции студенты проводили полевой эксперимент, а в течение двух семестров выполняли всяческие анализы почвы, пожнивных и корневых остатков. То же надо было выполнить и в дипломной работе. Курсовые и дипломную работу делали уже на выбранной кафедре. Я почему-то выбрала кафедру земледелия, хотя колебалась: мне была интересна и кафедра агрохимии.

Кафедрой земледелия заведовал профессор Василий Тимофеевич Макаров. Моя судьба не раз переплеталась с его судьбой. Он настойчиво предлагал устроить меня преподавателем в техникум. Как он разглядел во мне педагогические наклонности – вызывает удивление и остаётся для меня загадкой. Хотелось узнать от него самого, но, когда я попала на кафедру вновь, его уже не было на свете. Полагаю, что мои доклады на заседании научного кружка, курсовые и дипломная работы для него были знаковыми в оценке моей личности. Когда я написала первую курсовую, то сама осталась довольна. Неожиданно обнаружила у себя способность точно и логично излагать мысли.

Кроме учебных лекций изредка слушали лекции знаменитостей. Запомнилась встреча с Ольгой Лепешинской, которая была знакома с Лениным. На нашем факультете работала её дочь, тоже Ольга. Третья Ольга – внучка – танцевала в Большом театре. Мне удалось посмотреть её в балете «Дон Кихот». Великолепный балет и великолепное исполнение.

А Ольга-бабушка несла какую-то чепуху.

Другая встреча – с академиком Лысенко, оказавшим пагубное влияние на развитие генетики в нашей стране. Его лекция запомнилась больше, наверное, потому что её содержание было уж очень одиозным. Он рассказывал о перерождении одних биологических видов в другие. Доказывал, что из птенцов получаются кукушата, если кормить птенцов мохнатыми гусеницами, которые являются кормом кукушек (другие птицы их не едят). В доказательство перерождения приводил собственные опыты.

– Высеваю на опытной делянке пшеницу, – вещал он. – Тщательно отбираю семена. И обязательно вырастает несколько стеблей ржи.

А я слушаю и недоумеваю: а может, семена ржи были уже в почве, а может, птичка пролетела и уронила зёрнышко.

Из-за Лысенко на нашем курсе прошло знаменательное комсомольское собрание, описанное Даниилом Граниным в романе «Зубр». Студенты-генетики сочинили частушки про Лысенко и исполнили на костре в честь окончания практики в Звенигороде. Дело в том, что на нашем курсе учились Лёва Киселёв и сёстры Наташа и Ляля Ляпуновы – дочери академика Ляпунова (его в честь названа улица в Москве). В их доме собиралось интересное общество, в том числе и генетики, в частности знаменитый Дубинин, которого лишили работы генетиком и сослали сажать защитные лесополосы. Так что наши сокурсники знали истинную цену работам Лысенко.

И вот прошло комсомольское собрание с целью исключить «виновников» из комсомола. Большая биологическая аудитория была переполнена, сидели даже на ступеньках, стояли у стен. Пришли представители других факультетов, особенно физики и геологи.

Говорили страстно. Яркую обличительную речь произнёс Володя Лукьяненко. Выступали и в защиту. Попытались выступить геологи. Но когда декан обнаружил, что в аудитории чужие, он их выставил под предлогом, что личные дела разбираются на закрытых собраниях. Я не думаю, что все посторонние покинули аудиторию.

Я сейчас уже соображаю, что должны были чувствовать Ляпуновы и Киселёв. Но держались они твёрдо. В конце концов Киселёв стал всемирно известным учёным, участвовал в расшифровке генома человека, да и Ляпуновы стали докторами биологических наук.

После перерыва принимаем решение. Мы, почвоведы, договорились голосовать против исключения их из комсомола. А нас немало – сто человек, то есть треть курса. Поэтому исключение не состоялось. А ведь дело могло повернуться так, что последовало бы исключение из университета.

Свободное время

Не учёбой единой жив студент. Для культурного отдыха тоже все условия. И, конечно же, для танцев. У меня было несколько постоянных партнёров: Володя Хлопков, Боря Абатуров и немец Бурхард (фамилию не помню). Я танцевала легко, чутко улавливала движения партнёра. Поэтому и партнёры были лучшими танцорами. Это танцы в нашей зоне.

А вот на общих танцах в клубе или в больших гостиных других зон я успехом не пользовалась. Одета я была не по моде. Тогда наряжались красиво. Во-первых, юбки-клёш с белыми блузками, платья тоже с расклёшенными юбками и тонкой талией. Во-вторых, платья с зауживающейся книзу юбкой. Такая юбка подчёркивала тонкую талию девушек. С моей стипендией и минимальной суммой из дома купить что-нибудь приличное я не могла. Сэкономила только на юбочку-карандаш и маленькую кофточку, чёрную в белую крапинку. Выглядела я в них бедненько. А вот на втором курсе к новому 1956 году моя подруга Галка Слепнёва предложила свои услуги – сшить платье из какого-нибудь материала. Купить ткань гораздо дешевле, чем готовое платье. Мне попался голубой китайский шёлк. Нельзя сказать, что платье было сильно модным, но цвет! Он так красил меня. В этом платье парни сразу стали меня замечать. Но всё равно танцоров лучше, чем мои постоянные, не было. Позднее я шила платья себе сама. Даже смастерила выпускное из зелёной тафты с лиловым переливом.

По праздникам собирались компаниями на вечеринки. На втором курсе я жила с Таей Мещеряковой из Махачкалы. Дагестан прислал в МГУ много студентов. На нашем курсе немало училось молодёжи из этой республики. Видимо, школы в Дагестане были высокого уровня.

У Таи была подруга Лена Жаданова. Она училась в пищевом институте, так как не поступила на журналистику в МГУ. Очень талантливая, остроумная, общительная девушка, знала многих студентов из других институтов. Так она привела к нам компанию парней из института стали, и они начали приходить к нам в гости. В МГУ пройти было непросто, требовалось гостям заказывать пропуск. Он действовал до двадцати трёх часов. Мы жили на первом этаже и впускали визитёров через окно. В конце концов Тая вышла замуж за Славу Ознобкина. На пятом курсе мне пришлось везти её в роддом, так как Слава уже работал в Обнинске. Родилась у нас Алёна, которая впоследствии окончила философский факультет МГУ, стала талантливым философом.

Когда Лена привела к нам «стальных мальчиков», мне приглянулся Слава – высокий блондин, интересный собеседник, с прекрасным голосом. Он брал уроки вокала. Мы с ним не раз вальсировали. Со стороны было видно, со слов подружек, мою влюблённость. Но Слава сразу и навсегда «запал» на Таю. Тая была не просто привлекательна, она была хороша глубинной женской красотой, мимо которой парни равнодушно не могли пройти. Красота такая, что Хитяева отдыхает. Я не могла тягаться с ней и тихо, грустя и страдая, отошла в сторонку. Лена по этому поводу написала стихи «Апрельский снег»:

Лица у прохожих непреклонно строги,
А такая новость – в апреле снег идёт.
И стоит девчонка посреди дороги
И от тех снежинок глаз не отведёт.
Если все троллейбусы станут вдруг влюблёнными,
То они девчонку эту повезут прямо к этим зданиям
С мрачными колоннами, где её не знают и её не ждут.
В этом сером здании, если б люди знали,
Нет, один лишь юноша, что средь них сидит, —
Вот стоит девчонка с синими глазами,
Словно ждёт кого-то и на снег глядит.
Милая, несмелая, что же делать ей
С этой необъятною правдою своей?
Где найти ответного света и тепла,
Погасить огонь тот, что любовь зажгла.

Второе образование

Кроме танцев часто посещали кино. Его демонстрировали в аудитории 01. Много показывали французских фильмов. Красавица Даниель Дарьё, великолепная Симона Синьоре, молоденькая Ани Жирардо, Дани Робен (мамуся считала, что я на неё похожа), могучий Жан Габен, мужественный Жан Маре, красавец Жерар Филип – какое созвездие актёров! А какие фильмы великолепные! Не менее славился и итальянский кинематограф. Прославленные режиссёры Антониони, Феллини, де Сика, красавицы-актрисы Софи Лорен, Джина Лоллобриджида, Сильвана Пампанини. А мужчины! Один Марчелло Мастроянни всех затмевал.

Неореализм – новое направление в кинематографе – изобретение итальянских кинематографистов. Фильмы незабываемые, потому что темы серьёзные, глубокие, касающиеся каждого. Без страшилок, бессмысленных убийств, запредельной жестокости, которые столь популярны сейчас с подачи зажравшегося Голливуда.

Кроме кино в нашем актовом зале проходили великолепные концерты. У нас выступали певцы Зара Долуханова, Гоар Гаспарян, Алла Соленкова, Марк Рейзен, Михаил Александрович, Владимир Трошин, много других; пианисты и скрипачи Мария Гринберг, Нелли Школьникова. Приезжал и симфонический оркестр. И такой прорыв – концерт Ива Монтана.

Две подружки-первокурсницы: я и Лора

Как мы с Лорой прорывались на этот концерт – отдельная история. Лариса Кремнева была комсоргом нашей группы. Когда приехал в нашу страну Ив Монтан со своей Симоной Синьоре, страна встала на уши. Песни Ива Монтана звучали из каждого утюга. Это было событие! Совершенно другие песни, другие интонации, иная манера исполнения. Это действительно было необычно. И вдруг он приехал в нашу страну, дал концерт в зале Чайковского, потом захотел встретиться со студентами МГУ. Билеты не продавались, а распределялись по группам через комсоргов. Так нам с подружкой достались билеты. Мы не стали бросать жребий в группе, просто нагло присвоили их себе.

В день концерта задолго до него поместились в фойе актового зала между колоннами. Монтан долго не ехал. Постепенно публика начала стягиваться. Мы заняли вахту у самых дверей актового зала. Наконец, когда певец прибыл, публика ринулась ко входу и толпа внесла нас в зал. Живьём увидеть и услышать Монтана – большая удача. Это стоило затраченных усилий.

Мы с Лорой устроили себе ещё одно мероприятие. В 1956 году в Пушкинском музее проводилась выставка картин из Дрезденской галереи. Как известно, американцы и англичане в войну старались занять как можно большую часть Германии. Видя, что советские войска быстро теснят гитлеровцев, они зверски бомбили Дрезден. От него остались одни руины. Советские офицеры спасли сокровища Дрезденской галереи и вывезли в Советский Союз. И вот теперь советское правительство возвращало спасённые картины Дрездену, а сначала решило показать народу. Опять на группу давали билеты комсоргу. Мы по ним и сходили на ту незабываемую выставку.

Много мероприятий проводилось в доме культуры МГУ. Особенно ценны встречи с разными знаменитостями. Писатель Лев Кассиль, актёр-пародист Эмиль Каминка, сатирик Виктор Ардов, знаменитый своими рассказами следователь Лев Шейнин. И много иностранных представителей культуры: турецкий поэт Назым Хикмет, чилиец Пабло Неруда, умерший во время прихода к власти Пиночета, кубинец Николас Гильен, французский поэт Луи Арагон (муж Эльзы Триоле, сестры Лили Брик). А однажды приехали Будённый и Анка-пулемётчица.

Запомнилась встреча с молодёжью Большого театра. Особенно впечатлила Катя Максимова. Замечательно пели молодые певцы Николай Тимченко, Юрий Якушев, Тамара Милашкина.

Но была и своя самодеятельность на нашем факультете: композиторы, драматурги и поэты. Среди них Дмитрий Сухарев и Ген Шангин-Березовский, автор знаменитой «Несмеяны». Писали пьесы и ставили спектакли. Один спектакль-капустник «Все свои», а другой – о практике в Звенигороде «Комарики». Получались остроумные представления, не хуже профессиональных. Например, сцена, когда группа студентов приезжает раньше времени на практику на биостанцию, а завхоз их не пускает. Они решают притвориться иностранцами (к иностранцам отношение более почтительное), но языка не знают. Тогда начинают говорить что попало: «Анна унд Марта баден, фенолфталеин, Ив Монтан, метилоранж», а кто-то повторял «О, хорошоу, хорошоу», потому что не знал ни единого иностранного слова. Первая фраза была известна всему Советскому Союзу, так как с неё начиналось изучение немецкого языка. И в этом был юмор: студенты в знании иностранных языков дальше первой фразы в учебнике пятого класса не продвинулись.

В МГУ были оперная и драматическая студии – студенческий театр. Ставили оперы «Евгений Онегин» и «Травиату». Моя подружка Рая Александрович, с которой мы жили в одном блоке два последних курса, обладала хорошим голосом и участвовала в операх. Она водила меня на репетиции. Я видела закулисье спектакля.

Студенческим театром руководили настоящие режиссёры, например, Ролан Быков. Был поставлен спектакль «Они знали Маяковского». Маяковского играл Юрий Овчинников. Он учился на химфаке. Юра в самом деле обладал фактурой Маяковского. Недаром Лиля Брик, посетившая спектакль, признала, что Юра напомнил ей Володю. Этот спектакль ставил БДТ в Ленинграде. Там Маяковского играл Николай Черкасов. Однажды произошёл обмен актёрами. Черкасов и Бруно Фрейндлих приехали к нам, а Юра уехал в Ленинград. Я и на этом спектакле побывала. Юра Овчинников, как мне показалось, играл лучше. Черкасов был слишком знаменит, чтобы воспринимать его в отрыве от личности.

Этим наша культурная жизнь не ограничивалась. В Москве много музеев и театров. Первым делом мы посещали Третьяковку, дальше консерватория, зал Чайковского, МХАТ, Малый театр, театр Вахтангова, театр Ленинского Комсомола. Замечательные актёры, великолепные спектакли. А вершина всего – Большой театр. Я переслушала почти все оперы и пересмотрела почти все балеты. Живьём слушала знаменитых Александра Пирогова, Ивана Петрова, Павла Лисициана, Алексея Кривченю, Юрия Мазурока, Георгия Нэлеппа, Веру Давыдову, Киру Леонову, Веру Фирсову, многих других. И в балетах видела Ольгу Лепешинскую, Майю Плисецкую, Раису Стручкову, Софью Головкину, Римму Карельскую, Юрия Жданова, Александра Лапаури, Сергея Кореня.

В Большой билеты всегда было достать не то что трудно, а просто невозможно. Моей старшей подруге Галке, как культоргу всей зоны, в театральной кассе выдавали билеты на разные спектакли, изредка попадались и в Большой. Однажды мы с ней смотрели «Лебединое озеро» с Карельской в главной партии. На этом спектакле были Никита Хрущёв и Мао Цзедун. Они демократично сидели не в правительственной ложе, а в партере, как раз напротив наших мест в ложе четвёртого яруса. Зал их приветствовал аплодисментами и выкриками. А мы с Галкой аплодировали и пищали: «Карельская, Карельская!» Так мы показали сами себе независимость от властей.

Галка и я на ВДНХ

Как-то Галка получила два билета на балет «Каменный цветок» на двадцать четвёртое апреля. Вот уж и день заветный приближается, и вдруг она обнаруживает, что билеты куда-то исчезли. Искали, искали, вычисляли, куда могли пропасть, – без толку. Билеты пропали. Прошёл год. Следующей весной Галка стала делать в комнате генеральную уборку и под клеёнкой на маленьком столике обнаружила билеты целыми и невредимыми. Она предложила нам с Лорой попробовать пройти по ним в театр. Сначала идея показалась дикой, а потом мы согласились. Билетёры в толпе зрителей не сильно присматривались к году, им достаточно было увидеть дату. Давали «Раймонду» Александра Глазунова с Головкиной в главной роли. На указанные места мы претендовать не могли, поэтому взобрались на галёрку. Сверху балет виднее. Так мы получили редкую возможность увидеть великую балерину, она уже сходила со сцены и преподавала в балетном училище.

Вся эта культурная программа дала как будто второе образование.

Галка и Гена

На первом курсе меня почему-то избрали культоргом этажа. Галка была культурным руководителем всей зоны. Так мы познакомились. Она была необычайно эрудированной по всем вопросам, настоящий культурный вожак. Очень любила классическую музыку, часто посещала консерваторию, была знатоком литературы, как русской, так и зарубежной, часто цитировала классиков, посещала кружок художественного чтения и прекрасно читала наизусть прозу и стихи. «Я был тогда молод, и будущее, это далёкое будущее, казалось мне беспредельным», – слышу я до сих пор её голос, читающий Тургенева.

На этой почве мы и сблизились. Она москвичка, поле её познаний было шире моего, поэтому она для меня сама стала университетом.

Я приехала из провинции, мало того – из села, но сильно не отставала от москвичей. Моё поколение по всей стране культурно образовывалось с помощью радио. Там шли отборные передачи в прямом и переносном смысле. Звучали и спектакли, и оперы, и концерты классической музыки, эстрадные концерты, литературные передачи и учебные передачи: «Клуб знаменитых капитанов», «КОАПП» и другие. Мы знали актёров, певцов, композиторов, дирижёров, скрипачей и пианистов. Я вела тетрадь, в которой записывала фамилии исполнителей ролей в разных спектаклях, оперных и эстрадных певцов, дирижёров, пианистов, скрипачей. Особенно значительное музыкальное образование мы получили в дни прощания со Сталиным. Целую неделю по радио звучала только классическая музыка: Людвига ван Бетховена, Петра Чайковского, Роберта Шумана, Франца Шуберта, Александра Бородина, Николая Мясковского, Пабло де Сарасате и других. Так что мировая классика всегда была «в ушах». Таким образом, в Москву я приехала с солидным багажом культурных знаний и впечатлений.

Тем не менее было чему и поучиться. Я не знала многих иностранных писателей. И тут я получила от Галки направление развития, стала восполнять пробелы в иностранной литературе, поэзии.

Галка была москвичкой, но жила в общежитии. По её рассказам, после смерти отца, который наказывал ей обязательно учиться, мать заняла иную позицию. Была ещё история со старшим сыном отца от первого брака. Мать Галки не очень его привечала, мягко говоря, но Галка с братом была очень дружна и заняла его сторону. Так она противопоставила себя матери. Поэтому ушла в общежитие, когда поступила в МГУ. Не знаю, насколько она была права, но свою жизнь очень усложнила, а за отказ от матери расплатились её дети. Галка потеряла московскую прописку, стала провинциалкой. Её дочь Лена с детьми до сих пор не имеет прописки в Москве и десятилетиями скитается по съёмным квартирам.

Галку обстоятельства научили, как жить в тяжёлых условиях, трудиться не покладая рук, находить выход из сложных ситуаций. Мне она казалась самым мудрым человеком в моём окружении. Я всегда черпала у неё бескорыстную и мудрую поддержку.

Галка руководила культоргами всех этажей зоны «Д», но самыми близкими ей были я – культорг первого этажа – и Гена Захаров – культорг второго. Гена – очень спокойный, доброжелательный, надёжный молодой человек. Он приехал из Коврова, что во Владимирской области. Мы часто собирались втроём, нам было интересно друг с другом. На практику после четвёртого курса он уехал в Астрахань, писал оттуда письма. Был очень доволен, только жаловался на обилие солнца: глаза болят. Я купила тёмные очки и послала ему. Как оказалось, он был поражён моей заботой о его глазах.

Я и Гена

Позднее, при переходе с курса на курс, у меня сложилась своя компания из однокурсников, но дружба с Галкой и Геной продолжалась неизменно. Мы встречались и после окончания МГУ. Галка поехала в Сибирь, позднее переехала в Свердловск, затем на Воронежскую овощную  станцию. Она всю жизнь занималась выведением сортов томатов. Я у неё бывала и в Свердловске, и под Воронежем.

А Гена сам ко мне приезжал в Никитский ботанический сад. Он был ихтиологом, первое время рабо тал в Мурманском ПИНРО (институт рыбного хозяйства и океанографии). Где Мурманск, а где Ялта. Конечно, интересно было приехать на юг. Правда, год был неурожайный, но мне всё-таки удалось его накормить фруктами. Впоследствии я поехала в Калининград, посетить могилу нашего Стасика. К тому времени Гена с семьёй переехал в такой же институт рыбоводства в Калининграде. Мы списались, договорились, что остановлюсь у них. Первый день было всё хорошо. Его жена выглядела милой женщиной, но это оказалось только показухой.

Гена пытался увековечить мои глаза

Начались скандалы. Тут-то Гена и признался, что в Крым приезжал не просто так, а жениться на мне, но не раскрыл своих замыслов, увидел, что я отношусь к нему как к верному другу, не более. Вот такая упущенная история. Жена знала обо мне. Видимо, Гена не просто так был гостеприимен. Так оно и должно быть: нас связывала верная дружба, которую мы пронесли через всю жизнь.

Это отступление. Рассказ о студенческой жизни продолжается.

Мы с Галкой устраивали в наших гостиных встречи с разными известными людьми. К нам приезжали поэт Лев Ошанин и композитор Аркадий Островский. Они показывали свои новые произведения. Песню «А у нас во дворе» они впервые демонстрировали именно нам.

Свои стихи читал Роберт Рождественский. Интересно, что он заикался, но читал стихи без заикания. Он производил впечатление скромного и застенчивого человека.

Рая Жеребцова познакомилась с актрисой Натальей Медведевой и предложила пригласить её к нам в гостиную. Для этого мы с Раей ездили к ней домой. Она любезно согласилась. В ту пору вышел фильм «Василий Бортников» по книге Галины Николаевой «Жатва» с Натальей Медведевой в главной роли. Она рассказывала о съёмках этого фильма и прокате не только в стране, но и за границей, о своих поездках за рубеж.

Однажды к нам в гостиную приезжал хоккеист, член нашей команды, которая получила золотую медаль на зимней Олимпиаде в Кортина-д`Ампеццо, состоявшейся в 1956 году. Я не помню его фамилии, но в памяти остался образ.

Когда я училась на третьем курсе, мне дали новое общественное поручение от комсомола – принимать участие в работе литературного музея. Литературной частью музея заведовал Артемий Григорьевич Бромберг. В его распоряжение я и поступила. Моё участие заключалось в привлечении публики на вечера в литературном музее.

Артемий Григорьевич был человеком очень приветливым. Мы подружились, и он приглашал меня к себе домой, познакомиться с его семьёй, дочерью – моей ровесницей.

В гостиной его квартиры висел портрет писателя Александра Грина, исполненный В. В. Маяковским. Как известно, И. Е. Репин высоко оценивал Маяковского как художника.

Как оказалось, Артемий Григорьевич лично знал В. В. Маяковского. Он был единственным, кто помогал Маяковскому в организации выставки «20 лет работы». Портрет Грина Маяковский лично подарил Артемию Григорьевичу.

Практика

Большое значение для получения специальности имела практика. Поэтому после каждого курса мы проходили практику на биостанцих, в экспедициях. После первого курса на биостанции в Чашникове практика по геоботанике, затем в Красновидове по картированию, по геологии – смотрели геологические обнажения Подмосковья.

Рая Жеребцова и я в Чашникове

В Чашникове изучали лес: травяной покров, подрост, процент голубого неба. В Красновидове на географической станции учились пользоваться геодезическими приборами: нивелиром, теодолитом, кипрегелем, мензулой. Мы разделились на бригады. Наша бригада включала Лору, Галю Девяткину, Алю Мелкозёрову. Рано утром тащили рейки, вешки и приборы на реперные точки, высота которых над уровнем моря была точно установлена. Студентов много: и географы, и геологи, и мы – почвоведы, успевай с утра занимать точку, иначе день пропал.

В перерывах между съёмками окунались в речку, хотя она два метра в ширину и полметра в глубину. По дну можно ходить на руках – не потонешь. Мне это было на руку, так как плавать я не умела. Лора принялась меня обучать брассу. Этот стиль я освоила и всю жизнь им пользовалась, вспоминая Лорочку.

А вечером танцы. Танго, фокстроты, пьянящие мелодии. На нашем факультете парней мало, а на геологическом и географическом достаточно. Хорошее общество. Как-то заприметила одного геолога. Красивое лицо с высокими скулами, статный, волнистые чёрные волосы. Он скромно сидел у костра, в танцах не принимал участия. Очень серьёзный, в нём чувствовалось большое достоинство. Все те черты, которые могли привлечь моё внимание. Но я заинтересовать его не могла и не умела. Всегда стеснялась обнаружить свои чувства к противоположному полу.

Последней практикой была геологическая. С Татьяной Ивановной Евдокимовой просмотрели подмосковные обрывы, на которых видны геологические обнажения. С тех пор все обнажения, которые попадаются мне в путешествиях, с интересом рассматриваю: породы, синклинали, антисинклинали (направленность пластов).

Самая интересная практика была после второго курса. Это была маршрутная практика. Мы проехали на машинах все природные зоны страны и все почвы от Москвы до Крыма. Практикой руководил Борис Георгиевич Розанов.

Каждой группе выделялся грузовик. Кузов загружали продуктами, которые долго хранятся: консервами, колбасой, макаронами. Поверх ящиков с продуктами укладывались доски, сверху матрасы, а уж на них мы валетиками, все двадцать два человека. В каждой группе был свой руководитель, в нашей – Дмитрий Сергеевич Орлов, красавец, присуха студенток. Особенно на него запали наши красавицы Тая Мещерякова и Рая Жеребцова.

Наша группа с Орловым (внизу в центре). Рядом справа – Рая. Тая – слева с краю. Над Орловым Лорочка в тёмных очках. Слева в верхнем ряду – Рипсимэ Карповна

Переезды были достаточно длинные. Во время движения машин мы распевали песни: популярные советские, свои студенческие. Настоящей певицей была Рая Александрович. Лорочка окончила музыкальную школу, была весьма музыкальна и знала много песен. Рина Савицкая пела высоким голосом. Подтягивали и другие подружки. Я привыкла к многоголосию, по крайней мере двухголосию. Так пели в нашем селе. А мои подружки пели одним голосом, поэтому мне приходилось вторить, хотя мой голос подходит для первой партии.

Путь наш пролегал через Серпуховской биосферный заповедник. Здесь первая остановка и первое дежурство: готовили пищу сами, на костре. Пришлось и мне варить суп с консервами. На этой остановке впервые посмотрели подзолистые почвы и растительный покров, в заповеднике наблюдали зубров.

Далее были Тульские засеки. В эпоху набегов монголотатар, этих степных разбойников, наши предки давали отпор не только силой, но и смекалкой: валили вековечный лес. Огромные брёвна, поваленные друг на друга, создавали непреодолимое препятствие для конницы степняков. Такие засеки русы делали в три кольца. Кольца были настолько мощные, что их следы остались до нашего времени.

Моё дежурство в Тульских засеках

Здесь тоже смотрели почвы, уже другие – серые лесные.

Тульская область хранит дорогое русскому сердцу место – Ясную Поляну. И конечно, нас повели на экскурсию по усадьбе Льва Толстого и к могиле писателя.

В Курской области свои достопримечательности: заповедные казацкая и стрелецкая степи. Этот заповедник организован одним из зачинателей научного почвоведения – Докучаевым. Он обнаружил, что эти степи никогда не знали человеческого вмешательства, и решил сохранить их. Так и существуют они до нашего времени нетронутыми. Здесь уже начинались чернозёмы – самые плодородные почвы, которыми так богаты Россия и Украина.

Проезжая по Орловской области, мы посетили усадьбу Тургенева в Спасском-Лутовинове. Великолепный парк с аллеями, образующими римскую цифру XIX в честь девятнадцатого столетия. Воочию мы увидели пруд Савиной, запечатлённый на полотне Крамского.

В Харькове прошёл первый день отдыха. Осмотрели город, удивлялись, как много здесь красивых людей, и мужчин, и женщин. Мои сокурсники отмечали доброту народа на Украине. Удивлялись вывескам: «Перукарня – это пекарня?» – спрашивали они о парикмахерской. «А что такое шкарпетки?» – указывая на вывеску продажи носков.

В Голосиевском лесу под Харьковом посмотрели украинские чернозёмы. И отправились в Днепропетровскую область на опытную станцию Синельниково. Здесь уже каштановые почвы. Заехали в Асканию-Нову – ещё один заповедник. В нём содержатся животные, нехарактерные для нашей страны. Здесь на свободе бродят антилопы гну, зебры, бизоны, верблюды, страусы, павлины, венценосные журавли и многие другие.

Описываю почву

Далее смотрим солончаки Геническа. Как только наши машины остановились, со всех сторон бегут украинские бабы: «Дiвчата, а капусти не треба?», «Може зеленоi цибулi?», «Картоплi вiзьмiть». Каждая жалела нас. Видимо, выглядели мы уже дикарями, поэтому каждой хотелось нас чем-либо поддержать.

После Геническа отправляемся в последний пункт нашего романтического путешествия – Крым.

На всём пути мы выполняли нашу главную учебно-практическую работу: смотрели почвы и биоценоз. В каждой зоне требовалось выкопать почвенный разрез для описания почвы. Это такая траншея длиной метра полтора и шириной сантиметров шестьдесят. С одной стороны оставляли ступеньки, потому что глубина достаточно большая, зависящая от глубины залегания материнской породы, то есть той, из которой возникает почва. Копали парни и самые сильные девушки. Парней в нашей группе двое: Саша Оглезнев и Женя Бобиков. Из девушек самыми сильными были Римма Тюрина и Тоня Дзалба, некоторые другие.

Я всегда выглядела маленькой, хрупкой, тощенькой, и меня до копки не допускали. Описывать разрез мне разрешали, а от копки меня просто прогоняли, как курёнка. Мои товарищи не верили, что на самом деле я сильная и выносливая. Мне поручался сбор гербария.

Растительный мир мы изучали с Рипсимэ Карповной. Она вела геоботаническую практику. Рипсимэ Карповна была очень доброй, вежливой и тактичной. В конце практики мы должны были сдать ей гербарий. Я девушка деревенская, каждую травинку знала. Мне нравилась геоботаника, я неплохо в ней разбиралась. Латинские названия закреплялись в моей памяти с первого раза. Гербарий я собирала с удовольствием. Это целая наука. Каждое растение нужно выкопать с корнями, корни промыть, подсушить, затем растение расправить и поместить между листами бумаги, высушивать в специальной сетке, каждый день перекладывать бумагу, чтобы растение не загнило. Собирать нужно не любые растения, а наиболее характерные для каждой зоны.

Кроме гербария мы описывали разрезы почв. Описать разрез почвы – это значит определить и замерить три горизонта: верхний А, плодородный, средний В, нижний С – материнская порода. Определялась структура, механический состав (песчаный, супесь, суглинок, глинистый), отмечался цвет.

В конце практики мы сдавали зачёт. Это уже было в Крыму, в Никитском ботаническом саду.

Крым – это незабываемо! Мы проехали Крымский перешеек, Сиваш, Джанкой, степной Крым и въехали в Крымские горы. Поднялись на Ай-Петринскую яйлу. Там смотрели горные коричневые почвы. Почва каменистая, разрезы неглубокие. Пока их копали, мимо нас, вернее – по нам, ещё точнее – сквозь нас, проплывали облака.

Выполнив всё, что полагалось при знакомстве с горными почвами на яйле, стали спускаться на Южный берег Крыма по извилистой горной дороге.

В какой-то момент внизу увидели ярко-голубое пятно водоёма среди густой зелени. Позднее узнали, что это небольшой бассейн в партере перед административным зданием Никитского ботанического сада. С высокогорной дороги мы увидели Чёрное море. Вряд ли кто-нибудь из нас раньше его видел.

Познакомились с богатейшей коллекцией деревьев, кустарников, трав и цветов Никитского ботанического сада. Ботанический сад имеет три парка: верхний, средний и приморский. Из приморского парка мы вышли к морю. Позавидовали местному населению, живущему в такой красоте.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Сноски

1

Клуня – постройка для хранения сена и соломы.

Вернуться

2

Колъза – народное название рапса, который возделывается как масличная культура.

Вернуться

3

МТС – машинно-тракторная станция

Вернуться